Патриция Гэфни Любить и беречь

1

Лорда д’Обрэ было трудно любить. Даже на смертном ложе.

«Господи, дай мне терпения и смирения», – молил преподобный Кристиан Моррелл, работа которого как раз в том и заключалась, чтобы любить вещи, для любви непригодные. Склонившись над кроватью, но не касаясь ее – старый виконт, хотя и был тяжко болен, по-прежнему приходил в ярость, когда кто-нибудь кроме врача подходил к нему слишком близко, – Кристи спросил, не угодно ли его светлости причаститься.

– Что? Прямым ходом на небеса? Как, по-твоему, викарий, попаду я на небеса? А? Думаешь, я… – Тут он задохнулся; его пергаментно-желтое лицо посинело, из горла вырвался булькающий свист. Он был уже слишком слаб, чтобы кашлять и только судорожно глотал воздух, пока спазм не прошел. Затем, обессиленный, замер, безвольно уронив руки на впалую грудь.

Кристи снова откинулся на высокую спинку стула, который придвинул к кровати так близко, как только позволил старик. Масляная лампа сбоку от ложа не могла рассеять сумрак этой огромной спартанского вида спальни; его глаза чересчур напрягались, когда он пытался читать свой молитвенник. Снаружи, за тяжелыми шторами, сияло полуденное солнце. Девонширская весна шествовала во всем своем блеске и великолепии. Но даже сама мысль о мире живой жизни казалась здесь чем-то фривольным, плодом разыгравшегося воображения. Быть может, за окнами сейчас пели жаворонки, жужжали насекомые, цокали белки в побегах плюща… Здесь же, в спальне больного виконта, Кристи слышал лишь тиканье часов в своем собственном кармане.

«Здесь бы должен сейчас сидеть доктор Гесселиус», – не удержался он от досадливой мысли.

– Пошлите за мной, если я вдруг понадоблюсь, хотя это довольно сомнительно, – заявил ему доктор два часа назад в этой самой комнате. – Никаких болей у него сейчас нет – в этом возрасте люди обычно уже ничего не чувствуют. Он навряд ли протянет до завтра; старина Эдуард теперь полностью в ваших руках, преподобный.

Кристи только кивнул в ответ, хладнокровно, степенно – как если бы эта перспектива совсем не пугала его. В мечтах он видел себя рассудительным, внушающим уважение священником, который всегда помнит, что он еще новичок на этой стезе, и поэтому его главными качествами должны быть упорство и целеустремленная серьезность. Но, сталкиваясь с реальностью жизни, он совершал массу ошибок, которые странным образом множились и накладывались одна на другую, если дело выходило за рамки обыденного. Вот и сейчас Эдуард Верлен, казалось, бросал ему вызов, а Кристи с отчаянием сознавал, что не готов принять его, как подобает.

Воспоминания назойливо вторгались в его молитвы, как ни старался он сосредоточиться на высоком. В этой лишенной каких-либо украшений комнате просто приковывал внимание устрашающей величины темный портрет, писанный маслом, который нависал над камином своей массивной золоченой рамой. На нем был запечатлен дед лорда д’Обрэ. Прямо под надменным носом прародителя выделялось странного вида сероватое пятно. Оно-то и вызвало у Кристи невольную улыбку, совершенно сейчас неуместную. Он неожиданно вспомнил, как в один прекрасный день – лет эдак двадцать тому назад – они с Джеффри, его лучшим другом, пробрались тайком в эту комнату, нервно хихикая и подзадоривая друг друга. Кристи поверить не мог, что Джеффри решится на то, что он все-таки сделал: влез на стул и куском угля пририсовал усы на хмурой физиономии своего прадеда. Следы былого преступления сохранились и поныне: уголь весьма успешно сопротивлялся многочисленным попыткам вернуть картине первозданный вид. Кристи спрашивал себя, остались ли еще на теле Джеффри следы той порки, к которой тогда приговорил его отец и которая, естественно, была осуществлена руками слуги. В ярости, как и во всем остальном, Эдуард Верлен всенепременно соблюдал дистанцию.

Слова на страницах молитвенника вдруг стали сливаться в сплошное пятно. Кристи подвигал затекшими плечами, борясь с накатившей дремотой. Он встал, подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и поглядел на запущенный двор Линтон-Грейт-холла. За ним виднелся черный шпиль церкви Всех Святых, а еще в полумиле отсюда – деревня Уикерли, где он родился и вырос. Стоял апрель; отлогие холмы, поросшие дубами, радовали глаз зеленью и желтизной, а Уик, обычно спокойная, несмотря на крутые берега, речушка, сейчас пенилась и бурлила, устремляя свои воды со стороны Дартмура с силой настоящего потока. В этой реке они с Джеффри когда-то ловили рыбу круглый год, исследовали каждую тропку по ее берегам, катаясь на пони, не раз оставляли друг другу секретные послания в условленных тайниках под серыми глыбами камня на перекрестках. Да, они были, что называется, не разлей вода все первые шестнадцать лет своей жизни, пока Джеффри не покинул дом. Следующие двенадцать лет Кристи не имел от него ни единой весточки.

Но вот шесть дней назад пришла записка. «Дай мне знать, когда ублюдок сдохнет», – нацарапал Джеффри на обратной стороне счета от портного – да и то лишь после того, как Кристи вторично написал ему на лондонский адрес, который едва сумел вытянуть из стряпчего лорда д’Обрэ. «И как ты, черт возьми, поживаешь? – гласили каракули в постскриптуме. – Что за шутки? Ты – священник?!»

Кристи нимало не удивился тому, что его новое поприще представляется Джеффри лишь шуткой. Достаточно было вспомнить, какими насмешками в детстве они осыпали кроткого и набожного отца Кристи. Жители деревни и поныне называли Магнуса Моррелла «старым викарием», хотя тот вот уже четыре года как скончался. А Кристи с неизбежностью стал «новым викарием».

Давнее соперничество мешало ему равнодушно выслушивать рассказы о буйной и распутной жизни в Лондоне, которой предавался Джеффри вместе с другими богатыми светскими бездельниками, а также и вовсе неправдоподобные слухи о том, что его друг стал наемником, готовым взять в руки оружие во имя чего угодно – лишь бы плата была достаточно высока. С течением времени Кристи перестал скучать по нему – постепенно затягиваются даже самые глубокие раны, – но интерес к тому, каким стал теперь Джеффри, так и не угас в нем.

– Как он? – раздался взволнованный шепот. От неожиданности он резко вздрогнул и отвернулся от окна. В дверном проеме возникла миссис Фрут. Ее доброе морщинистое лицо было омрачено беспокойством. Кристи подошел к ней, ободряюще кивая. Она служила домоправительницей в Линтон-Грейт-холле больше лет, чем ему было от роду, и вот теперь стала дряхлой, хворой и почти совершенно оглохла. Он взял ее руку и, стараясь шевелить губами как можно более выразительно, мягко сказал:

– Никаких изменений. Он спит.

Из-за его плеча она посмотрела на неподвижную фигуру на кровати, и слезы покатились из ее серых увядших глаз. Кристи знаком предложил ей подойти поближе. Она проковыляла несколько футов и остановилась – не из страха, а из уважения к хозяину, которому прослужила так долго.

Единственным признаком того, что Эдуард Верлен еще не умер, было лихорадочное движение его желтых высохших, похожих на птичьи когти пальцев, беспрерывно теребивших покрывало. Раздутый живот выпирал под одеялом, как у беременной женщины; ноги и руки, напротив, усохли до детских размеров. Голова на подушке уже напоминала череп мертвеца, и тем кошмарнее было видеть, что он еще дышит. Миссис Фрут издала горестный вздох, спрятала лицо в ладонях и разрыдалась.

Кристи обнял ее за плечи, чувствуя свое полное бессилие и бессмысленность любых утешений, ибо, если бы даже ему вдруг и пришли в голову самые лучшие слова, она все равно ничего бы не смогла разобрать. В последнее время приходилось кричать ей во все горло и в самое ухо, чтобы она расслышала.

Наконец она немного успокоилась и даже спросила, не подать ли ему чаю или стакан вина. Он поблагодарил и отказался. Тогда она удалилась; ему было слышно, как она сморкается за дверью, а потом медленно, осторожно ступает по лестнице.

Минутой позже он подумал, что надо было попросить ее остаться. Миссис Фрут была единственным существом на земле, действительно любившим старого д’Обрэ, и, по-видимому, ей одной во всем мире и будет его не хватать.

Звук, раздавшийся со стороны кровати, вывел его из задумчивости. Виконт повернул на подушке свое желтое лицо и уставился на Кристи. Послышалось осуждающее каркающее ворчание:

– Ты… Тебя мне не надо. Где твой отец?

– Мой отец умер, сэр, – отвечал Кристи, наклонясь над кроватью.

Гнев зажегся в черных глазах старика, но вдруг по-настоящему страшная улыбка тронула углы его губ.

– Значит, я скоро с ним встречусь, не так ли?

Кристи повертел в руках свой молитвенник и безнадежно отложил его в сторону. Он сейчас ненавидел себя за те муки, которые сам же испытывал, за беспомощность и за все те тривиальные, заезженные фразы, что так и лезли ему на язык. Он опять чувствовал себя малым ребенком – мальчишкой, охваченным ужасом при виде этой развалины, когда-то бывшей человеком, которого он ненавидел из принципа, из солидарности с Джеффри. Ведь Джеффри был его лучшим другом.

Он придвинулся ближе, чтобы попасть в поле зрения старика.

– Не хотите ли помолиться?

По привычке глаза виконта презрительно сузились. Прошло несколько секунд. Он отвернулся.

– Сам молись, – еле выдохнул он. Кристи открыл книгу Псалмов Давидовых.

– «Господь – Пастырь мой, – начал он самым прозаическим тоном. – Я ни в чем не буду нуждаться: Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою…»

– Нет, не этот. Тот, что перед ним…

– Двадцать…

– Двадцать первый. – Глаза виконта закрылись в изнеможении, но губы по-прежнему кривила сардоническая ухмылка. – Читай, читай, пастор, – раздраженно проскрипел он, когда Кристи замешкался.

Он отыскал этот редко читаемый псалом.

– «Боже мой! Боже мой! Для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего, – читал он тихим голосом, и ничто не могло смягчить безнадежного отчаяния этих слов. – … К Тебе взывали они, и были спасаемы; на Тебя уповали, и не оставались в стыде. Я же червь, а не человек, поношение у людей и презрение в народе. Все, видящие меня, ругаются надо мною…»

Неожиданный звук прервал молитву, и Кристи обернулся.

Глаза Эдуарда были закрыты, челюсти сжаты так, что лицо исказилось гримасой; но, несмотря на все его усилия, слезы катились из-под морщинистых век. Постепенно его плач слился в одну бессильную неутешную жалобу. Кристи коснулся его руки и сжал ее. Запястье виконта слабо дернулось, Кристи с трудом удалось разобрать его невнятные взволнованные слова.

– Ну же, давай, – бормотал старик, – давай, чтоб тебя…

– Я не… – Кристи был совершенно сбит с толку.

– Отпусти мне грехи!..

Пальцы старика свирепо, по-паучьи впились в его руку. Кристи поспешно приступил к молитве:

– Господь Всемогущий, который не желает погибели грешника, но хочет, чтобы тот отвратился от всякого зла и покаялся, даровал власть слугам Своим объявлять и провозглашать отпущение грехов, рабам Его. Эдуард, воистину ли и искренне ли раскаиваешься ты в прегрешениях своих?

– Воистину, – закрыв глаза, процедил старик сквозь зубы.

– Любишь ли ты своих ближних и милостив ли ты с ними?

– Да, да.

– Готов ли ты отныне начать новую жизнь, следуя заповедям Господним и впредь не сходить со святых путей Его?

– Да!

– Ступай с миром. Грехи твои прощены.

Виконт уставился на него с испугом и недоверием.

– Они прощены, – настойчиво повторил Кристи. – Бог, твой создатель, любит тебя. Верь этому.

– Если б я мог…

– Ты можешь. Прими это в сердце свое и пребудь в мире.

– Мир… – Рука старика бессильно упала, но глаза по-прежнему с мольбой были устремлены на Кристи. Все его надежды и чаяния свелись к одной мысли: он любим и прощен. Наставники учили Кристи, что в конце каждый надеется только на это.

– Милорд, – спросил он, – не желаете ли вы причаститься?

Не меньше минуты прошло, прежде чем старик кивнул.

Кристи быстро приготовил хлеб и вино, используя столик рядом с кроватью в качестве алтаря. Слова ритуала он произносил достаточно громко, чтобы Эдуард их слышал. Тот был так слаб, что смог проглотить лишь крохотный кусочек гостии и едва омочил губы в вине. Потом он замер в полной неподвижности, и только слабое трепетание тонкого кружева на воротнике ночной рубашки указывало на то, что он все еще дышит.

Тишина, вновь воцарившаяся в комнате, представлялась Кристи не тишиною покоя, но безмолвием безнадежности. Он немного помолился, затем опустился на стул, отдыхая. Стыд от сознания того, какой он плохой, неумелый священник, с новой силой напал на него; он возблагодарил Бога за это причастие: если бы не оно, его присутствие здесь стало бы полной бессмыслицей. Если бы он только сумел избавиться от постоянных мыслей о себе, перестал бы все время думать о том, хорошо ли он делает свою работу, и вообще забыл бы про то, что имеет дело с чужой болезнью и смертью, но сосредоточился бы на любви и искреннем сострадании больным и умирающим, – другими словами, думал он устало, если бы он был больше похож на своего отца… «Господи, дай мне силы сойти вместе с мертвыми во мрак, – молил он. – И помоги мне простить себя, если я не смогу».

Он наугад открыл свой молитвенник. Досада и смущение не покидали его – ведь даже в этот ужасный час его мысли всецело были обращены к своей собственной персоне, а вовсе не к душе умирающего, которую он явился приготовить в последний путь. Увы, сколько ни взывал он к Господу о поддержке и наставлении, уверенности нисколько не прибавлялось.

Время тянулось мучительно долго в этой душной темной комнате; фитиль лампы прогорел, и огонек в ней уже едва трепетал, грозя потухнуть. Кристи встал, чтобы прибавить света. Вдруг глухой звук со стороны кровати заставил его обернуться. Эдуард пытался приподняться на локтях.

– Помоги мне… помоги… о Боже… Я боюсь этой тьмы…

Кристи просунул руку под худые плечи старика и усадил его прямо.

– Джеффри? – Он уставился перед собой, не мигая. – Джеффри?

– Да, – Кристи солгал, не колеблясь, – да, отец, это Джеффри.

– Мой мальчик… – Он улыбался восторженно и даже горделиво. – Я знал, ты придешь.

Его голова дернулась и упала на левое плечо; долгий прерывистый вздох хрипло исторгся из его груди, и он умер.

Некоторое время Кристи держал невесомое тело в объятиях, затем опустил на кровать и осторожно закрыл мертвецу глаза.

– Ступай с миром, – прошептал он, – ибо Бог отпустил все грехи твои.

Тело виконта уже начало деревенеть, безошибочно указывая на то, что душа его отлетела. Кристи в последний раз причастил его и помазал тело маслом. В мрачной торжественности ритуала он наконец обрел меланхолическое успокоение. Закончив, он опустился на колени рядом с кроватью и стал молиться, сложив руки и прижавшись лбом к краю матраца.

В этой позе Джеффри его и застал.

Загрузка...