XX

Даниэль вернулся в Мексику, как он и намеревался с того момента, когда услышал о военном перевороте. Эмилия взялась распродать то немногое, что они скопили, упаковала в коробки все книги доктора Куэнки, заплатила последний раз арендную плату и вернула ключ от дома. Потом она уехала в Чикаго с мыслями об университете и о будущем, где больше не будет мыслей о войне.

В десять часов одним хмурым утром она приехала в город, зажатый в тиски зимы. Шел снег, и ветер с озера дул в лица прохожих. Эмилия даже не могла себе представить, что холод может так ранить. Она ругала серое небо, падавшее на нее сверху, пока пыталась сделать первые в ее жизни шаги по снегу. И из-за того, что смотрела куда угодно, только не под ноги, она поскользнулась на льду. Под грузом своего багажа и своей ярости она еще несколько секунд выделывала невероятные пируэты, чтобы сохранить равновесие, но у нее было слишком много чемоданов и слишком много мыслей, чтобы удержаться. Так что, не успев даже подставить руки, она свалилась лицом в снег. Вся мокрая, покрываясь коркой льда, она подумала, что так ей и надо за то, что отрицала очевидное, за то, что убегала от своей судьбы, за то, что слишком много хотела. Что делала она, родившаяся в тропической стране, лежа в луже грязного снега, уставшая от всего и такая одинокая, какой далее не могла себя вообразить? Чего ей еще было нужно, если под звездами родины у нее осталось самое теплое и желанное место на свете? Стать врачом?

Она хотела заплакать, но мысль, что слезы начнут замерзать, ее испугала. Поэтому она проглотила целую кучу ругательств и встала. Это было неподходящее место, чтобы предаваться ненужным рассуждениям и ностальгии. У нее в сумочке был адрес пансиона, и она решила добраться до него и не выходить, пока не прекратятся метели.

Два месяца спустя все еще шел снег. Но Эмилия научилась ходить по льду, записалась вольным слушателем в университет и работала в лаборатории Хогана, друга отца, с которым они чудесно поладили с первых минут знакомства. Хоган интересовался лекарственными растениями так же истово, как Саури, и заключил Эмилию в приют своих пузырьков и бесприютность своего недавнего вдовства с нежностью, сочетавшей в себе отцовскую волю и юношескую страсть. Он освободил ее от всех бюрократических проблем, с которыми она могла бы столкнуться как иностранка с туристической визой в паспорте, если бы искала работу где-нибудь еще. Это был простой и мудрый человек. Рядом с ним Эмилию будоражили два противоречивых чувства: она как никогда скучала по энергии и ариям своего отца, но как нигде заряжалась душевным пылом Хогана. Утром она ходила в университет, а после обеда помогала Хогану в его аптеке где-то около Гайд-парка. Эмилия была занята с рассвета и до поздней ночи, заканчивая дела гораздо позже, чем весь город погружался в раннюю темноту своей долгой зимы. Ее внутренний пейзаж полностью соответствовал пейзажу города. Иногда его освещали уверенность в своей правоте и ирония как средство от тоски и сомнений, но большую часть времени его омрачали новости из Мексики. Любая катастрофа, случившаяся где-то далеко, имела тенденцию увеличиваться в размерах с приходом темноты. Эмилия заполняла звуками весь свой день, после ужина она развлекала хозяйку дома и других постояльцев, играя на виолончели с неистовством венгерского музыканта, но когда она оставалась одна и включала свет в своей спальне, чернота, как опухоль, расползалась по всему ее телу. Она скучала по дому и родителям, Милагрос, Савальсе, и, словно ей недостаточно было обид, половину ее существа занимал самый худший из вопросов: жив ли Даниэль?

Эмилия засыпала только под утро и просыпалось несколько часов спустя. Тогда она одним махом выпрыгивала из кровати, даже если было воскресенье, и бралась за какую-нибудь работу. Она училась так, что поражала своих учителей. Они не совсем понимали, что делать со студенткой без документов, удостоверявших, что она столько-то лет уже изучала медицину, со студенткой, которая разбиралась в некоторых болезнях и их симптомах как выпускница университета. Доктору Хогану больше всего хотелось пролить бальзам на ее душевные раны и по мановению волшебной палочки утолить печали, пожиравшие ее изнутри. Поэтому он пригласил ее на практику в больницу вместе со студентами последнего курса и был очарован ее манерой двигаться, прикасаться к больным и особенно ее умением расспрашивать больных об их переживаниях и прослеживать связь между их словами и болезнями.

Эмилию особенно привлекала его теория о том, что соматические болезни имеют что-то общее с душевными, его по тем временам безумная идея, что безумие можно лечить лекарственными смесями, а тоску предупреждать фармацевтическими средствами. Эмилия знала от отца и по собственному опыту, что некоторые травы были способны поднять упавший дух. После долгих поисков, при помощи Хогана и благодаря бесконечной переписке с Диего Саури, она сумела приготовить зелье, возвращавшее улыбку меланхоликам и смягчавшее боль измученной души.

Хоган начал использовать такого рода смеси сначала в безнадежных случаях, уже после того, как были использованы все возможные средства и сохранялась опасность, что больной умрет. Но позднее применял их и при легких заболеваниях, причем некоторые больные излечивались как по волшебству. Он открыл в Эмилии способность лечить не только ее зельями, но и терпением, с которым она часами выслушивала жалобы пациентов. Не важно, что поток их слов был бессвязным, повторяющимся или просто безумным, не важно, что они могли не умолкать до полуночи, Эмилия никогда не показывала им своей усталости и, вслушиваясь в бесконечную путаницу горьких мыслей, могла помочь хозяину мотка найти кончик нити и с него начать плести свое выздоровление. Хоган сделал ее своей ассистенткой во всех случаях, когда речь шла о душевных болезнях и нарушениях работы сердца. Обо всем остальном: различной активности нервных клеток, сердечных ритмах и фортелях, которые они выкидывают, о том, какой ученый пытается найти такое-то антисептическое средство, за что доктор Алексис Каррель получил Нобелевскую премию, кто открыл способ диагностики дифтерии или по какой причине хороший врач должен знать Шекспира и греческую мифологию, – все это он ей втолковывал понемногу, когда рассказывал о каком-нибудь тяжелом заболевании, о последних исследованиях либо о сомнительном случае, казавшемся неизлечимым. Иногда посреди урока, который добряк Хоган преподносил в своей категоричной саксонской манере, Эмилия прерывала его, чтобы вспомнить какой-нибудь афоризм своего первого учителя: «Куэнка говорил, что нет безнадежных случаев, есть только неумелые врачи».

Хоган был высоким энергичным мужчиной с характером нежным и мягким, как пончик, и лицом цвета розы, который Эмилия могла довести до пурпурного, насмешив его. Ему хотелось бы познакомиться с Саури, Милагрос, поэтом Риваденейрой, с Савальсой и, разумеется, с Даниэлем Куэнкой. За короткое время он столько всего слышал о них, что ему казалось, он сможет узнать их, встретив случайно на улице. Ему так понравились их традиции, что он стал устраивать у себя дома воскресные вечера, похожие на те, которые Эмилия описывала как главные воспоминания своего детства. Хоган был поэтом-неудачником, но чем больше он тосковал по своей покойной жене, тем более плодовитым становился. Поэтому он взялся открывать воскресные встречи чтением своих стихов, потом Полина Аткинсон, давняя приятельница Хогана, великая повариха, потомок греческих эмигрантов, играла на фортепьяно своими маленькими точными руками, составляя дуэт с Эмилией и ее виолончелью.

Страстью доктора Хогана было наблюдать за звездами. Он установил телескоп на крыше дома и знал названия, цвет и траектории передвижения солнц, комет, аэролитов и лун, чей свет погас много веков назад, но продолжал освещать мечты людей. Поэтому ночью он заставлял своих гостей подниматься на крышу и совершать бессчетное число замеров и подсчетов, уже проделанных кем-то не менее увлеченным, но на более научной основе. Всегда приходила уйма гостей, привлекаемых каждое воскресенье каким-нибудь новым хобби, спектаклем или развлечением. На воскресеньях у Хогана Эмилия познакомилась со множеством интересных людей, начиная с фотографа, известного не только своим мастерством, но и обилием бесценных знаний о зарождении фотографии в экспериментах одного итальянского гения XVI века, и кончая Хелен Шелл, племянницей известного предпринимателя и гомеопата, друга Хогана, рыжей и очаровательной студенткой факультета философии, только что освободившейся от оков своего статуса ньюйоркской богачки, воспитанной в полной праздности. Философия Уильяма Джеймса была одной из главных ее страстей, другой – было влюбляться два раза в неделю в нового мужчину. Ее дружба с Эмилией подпитывалась тем, что по воскресеньям они обстоятельно рассказывали друг другу, что с ними произошло за неделю. Пока бельгийский ученый подробно описывал загадки атома, или некий историк торжественно задавался вопросом, почему же китайцы не открыли Европу, или некий математик скромно уточнял, что его наука является не только инструментом, но и методом самодисциплины, или некий экономист разглагольствовал о существовании бумажных денег на Востоке за три века до того, как в 1640 году на Западе отпечатали первые банкноты, о чем существует историческое свидетельство, Эмилия и Хелен плавали в омуте менее важных историй и более неотложных фантазий. Хоган, слыша, как они шепчутся, пока какой-нибудь ученый документально подтверждает свои выводы или рассуждает о многочисленных авторах открытий, о которых никто не знает, не мог понять, как Эмилии удается все запоминать, чтобы потом обсуждать с ним концепции времени или удивляться, что идея печатать в книгах оглавление получила распространение только к XVIII веку, хотя на первый взгляд эта девушка совсем не прислушивается к происходящему в гостиной.

На вопрос, как она может участвовать в двух беседах одновременно, Эмилия ответила, что подобная практика генетически заложена в женщинах ее семьи и что некоторые, как, например, ее тетушка Милагрос, способны усваивать темы четырех бесед одновременно. Может, этот феномен обусловлен страной, в которой они жили, ведь в Мексике происходило столько всего одновременно, что если человек не мог следить за несколькими событиями параллельно, то не поспевал уяснить себе самые важные из них. Можно было взять в качестве примера мексиканскую революцию, заставившую весь мексиканский народ буквально ползать на четвереньках. Убив Мадеро, Викториано Уэрта – по словам Диего Саури, величайший предатель в истории Мексики – захватил президентскую власть в республике и еще до конца 1913 года распустил Конгресс, заткнул рот прессе, посадил в тюрьму несколько членов парламента и уничтожил самого выдающегося из них. Избавившись таким образом от публичной критики, он наделил себя чрезвычайными полномочиями и предложил провести выборы… никогда. То, что произошло потом, не смог бы пересказать даже человек, способный видеть и осмыслять одновременно. На юге продолжалось восстание Сапаты. В штатах Сонора, Коауила и Чиуауа взялись за оружие все, начиная от губернатора-мадериста и кончая Панчо Вильей, бывшим преступником, воспитанным на мудрости пастухов с окрестных гор. Диего Саури писал в одном из своих длинных писем, которые Эмилия по многу раз перечитывала: «Страна, похоронившая Мадеро как правителя, возродила его как символ своей надежды». Сил контрреволюции оказалось достаточно, чтобы нанести удар по хрупкой демократии Мадеро, но недостаточно, чтобы восстановить национальный договор. По всей стране за эти жестокие и долгие полтора года поднялись против узурпатора, – объединенные ненавистью к нему, а не соглашением о том, что нужно делать после захвата власти, – самые разные группировки, представлявшие самые разные интересы. Они сумели уничтожить армию Порфирио Диаса, чего не смог сделать при жизни Мадеро, и добились того, что Уэрта подал в отставку и отправился в изгнание, как любой воин, потерпевший поражение, но свободный и живой, чего сам он не позволил проделать свергнутому им президенту. Повстанческие армии вошли в Мехико, единые в стремлении к победе, но разделенные в своих целях. Одни из них представляли светский и промышленный Север, образованный и деловой, равнодушный и амбициозный, другие защищали индейское и колониальное наследие, хотели справедливого раздела земли, чтобы избавиться от нищеты и несчастий, преследующих их всю жизнь. Час триумфа, писал аптекарь, стал часом разлада и конфликта.

Закрыв вопрос о прошлом, мексиканцы стали драться за будущее. И снова началась война. Даниэль ездил от одних к другим, но сердцем он был со сторонниками Вильи и Сапаты, как ни убеждал его рассудок, что невежество и жестокость этих вождей не помощники в управлении такой сложной страной, которую они захватили. Он восхищался ими, не закрывая глаза на их бестолковость и бесчинства. По крайней мере, так казалось Эмилии после многократного прочтения его статей, публикуемых газетой Говарда Гарднера.

Письма от Саури приходили редко и с большим опозданием, наверное, больше половины листочков, на которых Хосефа и Диего передавали своей дочери мельчайшие подробности всего, что они видели или о чем мечтали за эти годы, все еще лежат в каком-нибудь углу, из тех, где хоронят неисполнимые желания. Приходили и письма от Милагрос, которая, хотя и спрашивала возмущенно, какая дурь занесла так далеко ее племянницу, лучше всех понимала, что это была за дурь. Сюрпризом с легким ароматом детства явились письма от Соль, плавно перешедшей от медового месяца к одной беременности за другой. В ее посланиях сквозила скука пополам со страхом, хотя она считала, что умело это скрывает, благоразумная и хорошо воспитанная, как всегда. Самыми верными и точными были письма от Савальсы, а те, что так и не пришли никогда, были письма от Даниэля. Эмилия привыкла жить с его молчанием, словно оно было немым укором за то, что она с самого начала решила плакать по нему как по тем покойникам, которые покидают нас, хотя мы еще полностью не выполнили свой долг по отношению к ним. Даниэль, сказала она себе, состоял из двух разных людей: один из них качался с ней на роге молодого месяца и заполнял собою все ее сны, потому что ни один сон не мог сравниться с явью, когда он был рядом и утолял все ее желания. Другой был предатель, сидящий верхом на коне революции, чтобы идти созидать родину, словно родина могла быть где-то еще, кроме их общей постели.

– Сначала весь мир разлагался и начинал плохо пахнуть, когда его не было. Сейчас запах уже не так силен, но я спокойно дышу и без этого воздуха, – призналась она на одном из философских воскресений своей подруге Хелен Шелл, вызвав у той снисходительную улыбку. Словно, несмотря на неприхотливую и игривую безмятежность в ее душе, она завидовала аромату этой страсти, которую не могла понять даже с помощью знаний своих самых почитаемых философов. Думать все время об одном и том же мужчине, с детства желать только его, тосковать по нему, как в первый день, и уже два года не иметь ни с кем близких отношений – все это казалось ей возмутительной выдумкой и более противозаконной и аморальной линией поведения, чем любая из тех, что могут прийти на извращенный ум протестантскому пастору, под чьи проповеди, перечисляя свои грехи, она выросла.

С Хелен Шелл и ее тягой к приключениям Эмилия отправлялась в театр, когда чувствовала, что окружающий мир готов взять ее в осаду. С Хелен они читали одни и те же книги, обожали новые романы, странные стихи, разговоры до рассвета. С Хелен они иногда ездили в Нью-Йорк. Там Эмилия позволяла изумлять себя мостам и прочим чудесам этого города, который понемногу и навсегда покорил ее.

Однажды утром, когда Хелен заехала за ней по дороге на вокзал, откуда они собирались отправиться в путешествие, запланированное уже несколько месяцев назад, из Мексики пришла срочная телеграмма. Эмилия собралась было открыть ее, когда Хелен, фанатка запрограммированного будущего, стала умолять ее не разрушать его и не читать новостей, которые могли бы сломать их планы. Эмилия после нескольких минут колебаний послушалась подругу, уверенная, что ничего хорошего не могло быть внутри конверта с пометкой «срочно», принесенного из мира, охваченного войной. Она даже не осмелилась прочитать адрес отправителя, предполагая, от кого могла быть телеграмма, но не желая знать, от кого именно. Еще ей не хватило мужества оставить ее на столе в спальне. Она положила ее на самое дно сумки и взяла с собой.

В течение дня несколько раз, когда Эмилия искала что-нибудь в сумке, она находила ее, чтобы убедиться, что она еще там. Вечером она вошла в танцзал одного развратного отеля в восточной части Нью-Йорка, где впервые играли фокстрот, полная решимости танцевать с тем, от кого поступит самое заманчивое предложение. Хелен Шелл познакомилась в университете с мужчиной, о котором в эти дни мечтала по вечерам, но который не заставил ее потерять голову, потому что имел в наличии очень большие ноги. Однако в тот вечер, когда они отправились танцевать фокстрот, она прошла испытание огнем, поскольку, несмотря на огромные ботинки, надетые на ноги клоуна, он сжал в объятиях тело Хелен и лицом к лицу кружил ее с таким изяществом, что зажег по линии ее талии такой огонь, который до него не смог зажечь ни один кавалер.

Эмилия смотрела, как они в полутьме скользят по площадке, не испытывая никакой зависти, а лишь тоску по Даниэлю и восхищение старшей сестры. Хелен была старше ее на два года, но Эмилия смотрела на нее снисходительно, как смотрят рано повзрослевшие люди. Жить среди умирающих, хранить как самое яркое воспоминание грохот войны и потерять любовь всей своей жизни – все это неотвратимо делало ее взрослее подруги. Прошло немногим меньше двух лет с того утра, когда она рассталась с Даниэлем. Она знала от знакомых и из репортажей, которые Гарднер посылал ей, одновременно публикуя их в газете, что Даниэль все это время ездил по стране, переодетый женщиной, гринго, разбойником, священником, северянином – когда ездил по северным штатам, или в пончо – когда жил на юге. Милагрос ей сообщила, что он шесть раз был проездом в Пуэбле, надеясь застать ее там, и все эти шесть раз уезжал из города, поклявшись больше не возвращаться. В тот вечер, пока Хелен танцевала фокстрот, Эмилия старалась не закрывать глаза, смотреть, как та смеется, напевать игривый мотивчик, в ритме которого она двигалась, и даже не моргать, потому что боялась утонуть в воспоминаниях о боях, погонях, ужасах, заполнявших все заметки Даниэля. Но когда она уже позволила себе расслабиться под тихие звуки музыки, ее тело оказалось во власти слов, написанных Даниэлем на прошлой неделе: «Судя по состоянию дел, здесь уже неважно, какая из враждующих сторон храбрее и разумнее. Разум-то мы как раз давно уже потеряли, а трусы – только те, кто сбежал отсюда со всеми своими идеалами».

Рука, появившаяся перед ее глазами, прервала ее тяжелые мысли, и она пошла вслед за ней танцевать фокстрот, как идут на войну. Ее забавляли собственные ноги и энергия объятия, увлекавшего ее то в одну, то в другую сторону, смесь испанского и шотландского, на которой партнер спрашивал о ее жизни, и ее улыбка, когда она говорила о себе словно о какой-то другой женщине.

Только когда замолчала музыка и они вышли из зала под небо последней февральской ночи, Эмилия, все еще опиравшаяся на руку восторженного блондина, с которым она танцевала, почувствовала, что ее решение не открывать конверт окончательно ослабело. Она нетерпеливо стала рыться в сумочке и, когда он оказался в ее руках, остановилась посреди улицы, чтобы прочитать написанное. Одна секунда понадобилась ей, чтобы услышать голос своей тетушки Милагрос, порывистый и сухой: Даниэль погиб. Они не знали где. Последняя деревня, из которой он написал, была на севере Мексики.

– Что случилось? – спросила Хелен.

В ночном воздухе уже ощущалось дыхание близкой весны, но Эмилия не представляла себе, как она сможет остаться здесь до ее прихода. Поддерживаемая за талию своим партнером по танцам, она попыталась сказать хоть слово, но тут ей взбрело в голову расплакаться так, словно у нее было специальное задание – затопить этот мир. На следующий день Эмилия выяснила, как быстрее всего можно вернуться в Мексику. В Чикаго она не поехала. Она написала Хогану длинное письмо, полное благодарностей и объяснений, и села на корабль, заходивший в небольшой порт вблизи мексиканской границы. Хелен проводила ее до пирса, мужественная и шутливая, без единой жалобы, хотя ей было грустно, что ее покидают. Она принесла ей такое количество подарков и всяких нужных вещей – в том числе чемоданчик с медицинскими инструментами, две шляпы и несколько бутылочек с питьем, на ее взгляд совершенно необходимых в путешествии, – что багаж, с которым Эмилия приехала в Нью-Йорк, сразу стал втрое больше. Прежде чем обнять на прощание, она обещала переслать все ее вещи в дом ее родителей и поклялась на фотографии своего нового жениха, что скоро приедет к ней в гости.

Загрузка...