Любовь и нигилизм

С легкой руки г. Тургенева в нашей литературе начали появляться так называемые нигилисты. Тип этот — совершенно новое явление, мало знакомое обществу, так что оно было бы вправе усомнится в действительном существовании Базаровых, если бы воспроизведение этой личности не принадлежало такому заслуженному литератору, как И. С. Тургенев. Благодаря авторитету его, общество поверило ему на слово в том, что Базаровы действительно существуют, и. та часть общества, которая, по своему нравственному складу, не могла отнестись симпатично к новому явлению, с желчью и злобой опрокинулась на него, опираясь на безусловном доверии к автору; другие, которые нашли в характере Базарова хорошие основания и силу, способную двигать общество вперед, напротив, отнеслись к этой личности с необыкновенным сочувствием, оправдывая внешними явлениями недостатки Базарова. Это сочувствие с одной стороны и антипатия с другой доказывают несомненность одного лишь факта, что общество сильно заинтересовано новым явлением своей жизни и предчувствует в ней новое направление нашей умственной деятельности. Старые боги сходят с своих пьедесталов и уступают место другим богам... Общество еще не видит новых богов и с напряженным вниманием следит за всяким новым типом, какой только представит ей наша бедная литература.

Но что такое нигилизм и откуда он явился в русской жизни? Вот вопрос, о котором не мешает сказать несколько слов. Сама русская жизнь не могла его выработать, потому что он в сущности есть плод глубокого умственного процесса, подкрепленного выводами естествознания, которое, как известно, не процветает в России и никогда не процветало. Литература наша так же молчала и молчит обо всем, что касается этого предмета. Нигилизм и реализм в русской литературе и в русской жизни пользуются такими же правами, как например, встречающиеся довольно часто на петербургских улицах, два индивидуума, связанные веревочкой и сопровождаемые неумолимым стражем города в какое-либо карцерообразное учреждение. А между тем г. Тургенев находит этот тип уже воплощенным в жизнь, и рисует его образ. Но где же мы видим Базаровых, и кто из нас может указать на них в действительной жизни? Две или три черты, рисующие физиономию Базарова и разбросанные в нашей жизни, еще не составляют цельного типа. Пока у нас сложились и сжились с нами Печорины, Рудины, Кирсановы, с которыми мы давно уже знакомы, а Базаров еще находится в эмбрионе. Очевидно, г. Тургенев поспешил воспроизведением своего героя; он взял его не из русского общества, а привез из Германии, откуда ему не в первый раз приходится брать свои художественные типы. Действительно, в Германии этот тип имеет свое законное основание; там представляется им большинство лучшего молодого поколения; там он связывается с преобладающими идеями в науке, в политике и в искусстве, а у нас он пока остается привозной контрабандой. И за всем тем общество заинтересовано этим типом, может быть, именно потому, что оно знает его больше по наслышке, чем в действительности. Иначе нельзя было бы ничем объяснить, например, того обстоятельства, что комедия в роде поставленной в заглавии нашей статьи, обратила на себя некоторое внимание публики. Совершенно так же были встречены пьесы Львова, когда вопрос о чиновниках живо интересовал общественное внимание. Если бы кто вздумал говорить о художественном значении пьес г. Львова, о его таланте, — это было бы более чем странно; точно так же было бы странно говорить и о недостатках пьесы г. Устрялова «Слово и дело»; она, как литературное произведение, ниже всякой критики; даже как сентенция не может остановить, на себе ничьего внимания, по недостатку в ней простого логического смысла; но так как автору вздумалось вытолкнуть на сцену нигилиста, и притом такого нигилиста, который опровергает себя, одним словом — сам «отрицается от сатаны», и именно в вопросе о любви, играющем самую видную роль в жизни, — то мы не считаем лишним обратить внимание наших читателей на этот предмет, гораздо более, чем требует того комедия г. Устрялова.

Вертяев, герой этой комедии, с приклеенным от автора ярлыком — нигилист, приезжает из Тамбовской губернии, где он управлял мыловаренным заводом, в Петербург, и является к одному из своих университетских товарищей, молодому чиновнику Иавинскому, которого сочинил г. Устрялов для контраста Вертяеву. Они садятся завтракать и оба говорят сущий вздор. Впрочем это и неудивительно: умные люди не выводятся в комедиях. Из этого разговора публика должна была узнать, что Вертяев — нигилист, а Лавинский — идеалист. Рассуждая о женитьбе, Вертяев выражает следующий образ мыслей:

Потом Вертяев говорит, что он никогда не женится, потому что не надеется встретить женщины, которая отвечала бы его требованиям и которая могла бы понравиться ему. Возможности влюбиться, конечно, он также не допускает, говоря, что влюбляются только школьники да институтки, что рассудок и чувство исключают друг друга, и что при нормальной деятельности ума, чувство не может существовать.

Приведенное место из разговора Вертяева с его товарищем вполне объясняет характер героя; затем еще встречаются «разы, из которых видно, что Вертяев, как подобает устряловскому нигилисту, недоверчив к людям, не верит в возможность, чтобы кто нибудь мог быть счастливым, что он не понимает музыки, потому что не создан для подобных впечатлений.

Вообще Вертяев резонер и часто противоречит себе на словах, хотя автор хотел, чтобы противоречие это являлось только между словом и делом. Иногда он признает за женщиной гораздо большее значение, чем сколько можно было ожидать вообще при его принципах. Чтобы дополнить нравственный характер Вертяева, приведем еще несколько строк из его разговора:

За этой реторической тирадой следует рассказ Вертяева о его воспитании. Видно, что за первые побуждения к просвещению и труду он обязан литературе, и в том числе сочинениям Пушкина и Гоголя. И это также в устах нигилиста отзывается каким-то сумбуром. Как образчик ума Вертяева приводим провозглашенный им тост у невесты Лавинского, когда тот только-что получил согласие на свое предложение.

У автора, в скобках, подле этих строк образцового красноречия, сказано: все молчат в удивлении. Эту заметку для актеров действительно необходимо было сделать, потому что без такого предупреждения они могли бы расхохотаться.

Не желая более удивляться сами и удивлять наших читателей недостатком умственного развития героя новой комедии, мы переходим к важнейшему вопросу нигилизма, именно к любви.

Подобно тому, как тургеневскому Базарову нравилось тело Одинцовой, и Вертяев, упорно доказывающий неуместность чувства любви, влюбился в невесту своего друга, уже убитого на дуэли, как и следовало идеалисту; она тоже нечто в роде марионетки, готова была полюбить нигилиста; но, увы! пустой резонер и здесь остался резонером, и притом крайним идеалистом и дидактиком. Отказываясь от Наденьки, он говорит ей: «Что́ я такое? простой рабочий, труженик, у которого есть силы, есть способность... и больше ничего. Вы не войдете в мою сферу, Наденька! вы задохнетесь в ней от суровой жизни! Вы не так воспитаны, вы привыкли ж иному образу жизни! Что́ вы будете делать? С утра до поздней ночи ваш муж будет работать, — работать не из за денег — нет! но потому, что без работы он умрет, как рыба уснет без воды... Да и что я буду, если не стану трудиться! А вы? целый день одна, перенесенная в чуждый вам мир... И вот настанет минута, когда незаметно подкрадется вам в душу сожаление! Сожаление! есть ли что-нибудь ужаснее! А тогда все кончено, все пропало!» — Что́ же мне остается? спрашивает Наденька. «Сознание!.. сознание, говорит Вертяев, что вы дали мне счастье, которого ничто не может сломить! Вы обновили меня, осветили, вдохнули мне новую душу! Разве этого мало? Вы заставили меня испытать в жизни то, что я никогда не испытал, чувство... святое, неугасаемое, вечно молодое, радостное чувство! Вы заставили меня жить и полюбить жизнь! Я вас благословляю... Расстанемся... дайте мне руку... ее жмет рука честного человека!»

Если автор сочинил своего героя только для того, чтобы показать противоречие жизни с теорией пустоголового школьника, то труд его не сто́ил хлопот, а тем менее постановки на сцену; если же он, увлекаясь примером Тургенева, хотел воспроизвести возникающий в жизни новый тип, то надобно было во первых — самому подняться до уразумения того, что он хотел повидимому порицать или представить несостоятельным, и во вторых — создать личность с убеждениями, твердо сформированными, выражающими собой известную идею. Видя у себя перед глазами мальчика, непонимающего того, что говорит, неимеющего даже достаточно логики и развития, чтобы не противоречить самому себе, выражая свои воззрения на окружающие предметы, читатель вправе будет заметить автору его собственную несостоятельность в понимании предмета, о котором он взялся говорить. От людей неразвитых, слабоумных, как Вертяев, можно ожидать всякого противоречия между словом и делом, и это вовсе не представляет такого социального и нравственного интереса, чтобы можно было подобные личности выставлять героями сценических произведений с претензией на серьезность их содержания.

Базаров искажен автором с целью поразить не принципы его, а приложение их к жизни. В Вертяеве наоборот, мы видим какой-то сумбур в его убеждениях и воззрениях. Чтобы показать несостоятельность этого сумбура и противоречие его жизни, не стоило брать такую задачу для комедии, потому что всякому и так ясно, что действительные и разумные требования жизни всегда станут в противоречие с невыработавшимися убеждениями человека, подобного Вертяеву, далекого и от жизни, и от науки. Ничего нет странного, что такой человек, при всяком удобном случае, будет менять свой образ мыслей, как это сделал Вертяев после встречи с Наденькой, отрекаясь от прежних убеждений, в своей плоской и пошлой тираде, которой оканчивается комедия:

В заключение комедии Вертяев и Настенька расстались.

Таким образом, когда он говорил, что не может любить, он полюбил; а когда уже сказал, что любит — признал за благо расстаться с предметом любви. Во всем этом виден школьник без характера, без энергии и даже с испорченными инстинктами, несмотря на свою молодость.

Судя по тому, что автор комедии является перед публикой в первый раз, и что по его приемам вообще в нем виден менее поэт и художник, чем дидактик, можно смело заключить, что он писал свою комедию вовсе и не думая об искусстве, а просто с целью поразить нигилизм и нигилистов. Мы не будем говорить о том, в какой степени он достиг своей цели, но считаем себя обязанными сказать собственно о приеме, употребленном автором для нанесения удара. И. С. Тургенев изобразил своего героя умным, с сильным характером, и уже от себя сказал слово, опровергающее убеждения и принципы, во имя которых жил Базаров; это было совершенно рыцарски; а г. Устрялов, желая стать в ряды анти-нигилистов, поступил совершенно иначе: он сочинил своего героя лишенным всякого содержания, пустого фразера и на последней странице своей комедии заставил его самого отречься от всех своих слов, как бы доказывая, что он с этой минуты делается разумнее. Видеть человека, который сам себя бьет по щекам, весьма неприятно; к нему теряется всякое уважение. Именно этого и хотел г. Устрялов. Но в какой степени позволителен подобный прием, и нельзя ли его сравнить с бросанием камня из за угла, — это вопрос, который мы предоставляем каждому разрешить по своему.

Общество заинтересовано нигилизмом, как мы уже и заметили выше; это факт, побуждающий нас выделить из общего понятия о нигилизме любовь, как предмет наиболее доступный пониманию и чувству каждого, и более зависящий от индивидуальной воли, чем от общественных условий, потому что, например, труд, энергия, и т. п. зависят от общественных условий, и никакой нигилист не может быть в этих отправлениях настолько индивидуален, сколько это возможно в любви. Кроме того нигилизм относится по преимуществу к молодому поколению, а оно только и признается способным к любви; следовательно вопрос о том, может ли любить нигилист, как любить, во имя какого принципа? — является в высшей степени вопросом социальным и притом весьма важным для молодого поколения женского пола, еще не успевшего ознакомиться ни с нигилистами, которые встречаются весьма редко, ни с сущностью самого нигилизма.

Из того, что Базарову нравилась Одинцова, а Вертяев влюбился в Наденьку можно вывести заключение, что и нигилисты любят; но в то же время никто не решится предположить, чтобы из породы нигилистов могли являться новейшие Ромео, Вертеры, и т. п.; предполагая известную границу любви нигилистов, необходимо объяснить и ее свойства и отличительные качества. Но как любовь явилась гораздо прежде нигилизма и присуща всем векам и народам, то необходимо сказать о ней несколько слов вообще. О любви было высказано столько различных мнений и определений, и преимущественно людьми с таким авторитетом, что наше мнение, не имеющее, как впрочем и следует, никакого авторитета, могло бы, пожалуй, сделаться предметом сомнений и даже злых насмешек институток, только-что окончивших свои курсы; поэтому мы решились выбрать мнение чужое, мнение возведенное в перл метафизики — творцом его, немецким философом Шопенгауером, весьма известным своим сочинением «Die Welt als Wille und Vorstellung», в котором, между прочим, находится рассуждение о любви, переведенное на все европейские языки. Конечно, Шопенгауер не имел в виду нигилистов, и потому все, что им говорится о любви, относится одинаково ко всем людям, не исключая даже католических монахов,

Любовь изображали нам всегда преимущественно поэты чувством всесильным, всепоглощающим непреодолимым, и несдерживаемым никакими рассуждениями. Не только восторженные песни поэтов, но и уголовные хроники доказывают, что любовь действительно такое чувство: убийств, самоубийств, отравлений и т. п., случается не мало каждогодно. Даже случаются формы убийств ничем необъяснимые, например: — бывает, что счастливые любовники убивают друг друга от избытка наслаждения. Поэзия, далекая от реального определения трудно-объяснимых предметов, называет любовь чувством божественным, небесным и т. п.

Шопенгауер, как философ, делает определение, основанное на глубоком анализе жизненных явлений, соглашаясь с поэзией лишь в том, что любовь действительно чувство, стоящее выше всяких рассуждений и непокорное воле человека. Разумеется, он рассуждает не об отдельных явлениях любви, большинство которых бывает не более как легкой склонностью, вполне управляемой волей человека, а берет натуру чувства вообще.

Чувство любви, как бы ни было оно эфирно и невинно, по мнению Шопенгауера, есть побуждение родотворного инстинкта, действующего в людях помимо их сознания. Инстинкт этот есть элемент и действующая причина продолжения рода; по отношению к человеку инстинкт этот стоит наравне с любовью к жизни и неразделен с ней как причина и следствие.

Играя столь важную роль в природе, любовь получает и в жизни человека столь же важное значение, вполне соответствующее той энергии, с которой преследуется человеком, как самая серьезная цель в его жизни, как самая важная жизненная задача. В любви одного поколения лежит начало и состав будущего, существование которого зависит непосредственно от любовных сближений предшествовавшего. Не только существование этих будущих существ зависит от живущего поколения, но и сущность их находится в зависимости от того или другого выбора, который делается индивидуумом, для удовлетворения своего родотворного инстинкта. Различия и оттенки чувства любви зависят от соответствия Физических и нравственных свойств между сближающимися мужчиной и женщиной. Уяснение этого различия объяснит нам и природу чувства.

Если таким образом любовные отправления живущего поколения суть как бы предчувствие состава всех будущих, то следовательно любовь и нельзя рассматривать как личное наслаждение каждого индивидуума; здесь воля отдельного человека превращается в агенцию рода; поэтому воля эта достигает до тех высших проявлений силы и энергии, которые мы видим именно в любви, и которых примеров не имеем в других интересах жизни человека. Родотворное побуждение, являющееся в сознании человека в виде желания, есть проявление жизненной силы, но она является неопределенно, и каждый легко может понять, что в этом побуждении нисколько не участвует личная воля человека; когда же это побуждение, этот инстинкт направляются на ту или другую личность, т. е. инстинкт мужчины — на женщину и наоборот, то жизненная сила или побуждение, стоявшее вне индивидуальной воли, переходит в личное сознание индивидуума, и оставаясь в сущности субъективным, становится как бы выражением наших личных восторгов и наслаждений; но это не более как обман сознания. Это доказывается между прочим и тем, что конечная цель любви, как известно, заключается вовсе не в одном лишь достижении взаимности чувства, а в физическом сближении с любимым предметом. Процесс этот влечет за собою возрождение нового существа и часто предпочитается нравственному чувству любви. Следовательно во всяком любовном сближении мы прежде всего видим цель и стремление дать жизнь новому существу, природа которого уже заранее определена в нас самих при первом же возрождении страстного желания. Да и с точки зрения простого здравого смысла, не разумнее ли определять значение любви великой целью поддержания рода? чем давать ей смысл неопределенного чувства или простого эпикуреизма, существующего для удовлетворения свободной индивидуальной прихоти человека. В нашей жизни мы не знаем ни одного из главных процессов, которые существовали бы не как потребности природы; а процесс любви есть самый совершеннейший из всех процессов; тем более ему нельзя придавать значения, не соответствующего его важности.

Возрастающая страсть двух любящих индивидуумов выражает собою жажду жизни нового существа, уже явившегося в идее, стремящейся, как и всякая идея, к воплощению в жизнь. Стремление это служит выражением степени чувства любви. Чем более мужчина и женщина способны удовлетворить обоюдным нуждам и потребностям, тем любовь их сильнее; но высочайшая степень, до которой она может достигать, равняется полной соответственности двух индивидуальностей. Каждая из них ищет в другой пополнение того, чего в ней самой недостает.

Хотя встречи между собою существ, которые вполне бы соответствовали один другому, и редко возможны, но тем не менее всякий индивидуум, сознавая возможность подобной встречи, непременно испытывает на себе потребность в ней, и если находить, то ощущает высшее наслаждение. Условия соответствия одного другому заключаются в том, чтобы в одном индивидууме были те физические и нравственные совершенства, которых нет в другом, или каждый из них отличался бы недостатками совершенно противоположными, так чтобы общие их недостатки являлись нейтрализованными одни другим; например: малорослый мужчина любит женщин большого роста; брюнету нравятся блондинки и наоборот и т. п. Эти условия также служат для поддержания родового типа и красоты. Инстинктивное стремление к красоте придает ей в любви весьма важное значение.

Животное и человек одинаково обязаны природой действовать для блага своего рода; это мы видим в той прихотливой разборчивости и осторожности, с которой человек делает выбор для удовлетворения своей любовной потребности, и в той заботливости, с которой животное и насекомое отыскивают себе удобное гнездо для своего потомства. Природа так устроила, что каждое существо действует в интересах рода, с помощью иллюзии, которая внушает ему убеждение, что он действует для собственного блага. Эта иллюзия и есть инстинкт родопродолжения, служащий источником любви. Доказательством того, что любовь непосредственно зависит от этого инстинкта, служит также и тот факт, что в мужчине является естественным непостоянство в любви, а в женщине наоборот; мужчина охлаждается к женщине после обладания ею, а женщина напротив, чувствует более привязанности, и это вполне объяснимо: мужчина чувствует физическую возможность сделаться виновником жизни весьма многих новых индивидуумов, хоть например в течение 9 месяцев, а женщина в этот период времени может произвести на свет только один раз. Следовательно, исполняя волю природы, постоянно стремящейся к поддержанию и продолжению рода, мужчина может отдаваться очарованью многих женщин одной за другой, а женщина, достигнув цели, требуемой природой, ищет защиты и участия в одном мужчине, и именно в том, кого выбрал ее родотворный инстинкт. Таким образом верность в любви мужчины является с его стороны актом воли, условия, а в женщине она естественна.

Под влиянием всех этих условий или, лучше сказать, законов, равно действующих и равно сильных по отношению к людям всех возможных убеждений, будут ли они нигилисты, реалисты, спиритуалисты и проч., совершаются сближения, возникают чувства, одним словом, под влиянием всех этих законов природы слагается жизнь целых поколений, помимо всякого антагонизма и борьбы, беспрерывно возникающих в каждом человеческом обществе во имя новых идей и новых стремлений. Между тем произведения нашей литературе в роде «Отцов и Детей» и «Слова и Дела» клевещут на целое молодое поколение русского общества, выставляя его столь исключительным, что с точки зрения авторов этих произведений, оно представляется какой-то социальной язвой, какими-то общественными паразитами, непокоряющимися требованиям и законам природы. Ни в каком другом обществе подобная клевета невозможна, и мы не знаем ни в одной европейской литературе произведений, которые бы так уродовали современные типы; между тем типы, о которых мы говорим, возникли вовсе не на нашей почве, и завезены к нам как контрабанда. Молодое поколение перестает думать так, как думали предки; вместо пустых преданий оно ищет объяснения вещей в науке; вместо апатии, лени и безделья, оно вооружается энергией и трудом; вместо каких нибудь внешних, посторонних внушений об исполнении долга, обязанностей, оно развивает в себе самом чувство долга; вместо химер оно признает разум; отживающее барство со всеми его атрибутами оно заменяет сознанием в себе самом и в других общечеловеческих прав и обязанностей, — и все это принято за нравственное уродство; не стройное, робкое начало общественного обновления принято за радикальную испорченность; воплощение в жизнь идеи разума и науки представлено чудовищем. «В них нет сердца, они не могут любить!» доказывает старческая светобоязнь, и благодаря доверчивости общества, несет во все концы его свою пропаганду, под прикрытием полинялого герольдического щита с мимическими изображениями законности, преданий и святости старого догма!

Но почему именно у нигилиста нет сердца и почему не может любить общественный отщепенец — представитель нового типа? это вопрос, требующий некоторого развития. Он не удовольствуется грубым, нравственным насилием над женщиной, заменяющим у нас в большинстве союзов, нравственное соответствие; он не станет обманывать женщину сладкими речами о небесном чувстве его любви; не будет расточаться в клятвах, в верности и любви до гроба, не будет становиться на ходули и надевать личину для прикрытия своих недостатков, а поищет сближения свободного, покажет себя именно таким, каков он есть в действительности, не продаст себя из расчета, не побоится ни трудовой жизни, ни обязанностей, которые на себя захочет принять, исполнит все, за что возьмется, — и если найдет женщину, отвечающую его требованиям, то полюбит ее гораздо сильнее и честнее, нежели всякий идеалист. Разум не портит чувства, а напротив, бережет его от разврата и растления. Человек с реальным взглядом на вещи способен оценить все наслаждения, которые дает природа, и сумеет ими воспользоваться никак не хуже того, кто ничего не понимает. Следовательно, по какому поводу реалист будет отвергать любовь, отказывать себе в том наслаждении, которое она дает всякому смертному? Сущность ее и причину, может быть, он будет понимать иначе, нежели понимает экзальтированная, ничего—незнающая и неспособная ничего понимать светская барыня, считающая себя за ангела, слетавшего с небес; но чувствовать он естественно будет то же самое, что вложено и в него всесильной природой. В том беда, что выбор при подобных убеждениях труднее, нежели при рутинных мечтательных воззрениях; но здесь уже виноват не тот, кто поставлен в необходимость быть разборчивым. Природная восприимчивость женщины и тонкость ее умственного инстинкта ручаются за то, что новая струя жизни скоро коснется и круга воззрений русской женщины, воспитавшейся в четырех стенах семейства, этой общественной цитадели, куда плохо проникает все, что совершается за ее стенами. Тогда будет более соответствия и гармонии между новым поколением мужчин и новым поколением женщин. Без этого соответствия невозможно то обоюдное благополучие, которого требует сама природа. Нельзя же предположить, чтобы из за рутинного убеждения юное поколение женщин обратилось к человеческим развалинам за осуществлением своих молодых идеалов. Несмотря ни на какое предубеждение, не трудно взвесить и оценить жизненное значение возникающего и отживающего начала. В одном есть активная сила перерождения, с помощию отрицания всего того, что составляет лишний балласт; в другом пассивная сила стойкости, объясняемая одним лишь инстинктом самосохранения. С одной стороны — сила и энергия, с другой — старческая немощь, сопровождаемая всеми недостатками слабости: хитростью, наклонностью к обману, маккиавелизму, и проч.

Чтобы провести наиболее резкую параллель между тем, что мы сказали и тем, что говорит сама русская жизнь, совершающая свое течение по торной привычной дороге, мы пользуемся случаем передать содержание повой драмы А. Н. Островского, «Грех да беда на кого не живет», поставленной на сцену здесь в Петербурге, 23 января. Наш талантливый драматург проник в самую коренную ячейку русской жизни — в быт семейства, и благодаря своему таланту и тонкому изучению быта, поднимает перед нами последнюю кулису, показывая самые интимные житейские отправления, и ту едва заметную паутину, которой опутываются главные и побочные личности, составляющие волей или неволей среду семейства. Из этой ячейки исходит весь трагизм нашей жизни. В новом произведении Островского концептированы в высшей степени все главные и активные ее элементы, так что представление драмы можно с достоверностью принимать за представление самой действительной жизни.

В драме г. Островского развертывается перед нами скромная картина уездного городка; действие происходит в тесном семейном кружке, в среде людей, остающихся верными своим бытовым преданиям и стоящих вне всякого умственного движения. На образованных слоях русского общества более или менее уже отразилась и отражается цивилизация и неразлучное с ней движение идей, представляя во многом какую-то странную противоестественную смесь индивидуального развития человеческой личности с остатками патриархального быта, представляющего полное поглощение индивидуума семейством и обществом; но в низших слоях русского общества семейное начало свирепствует во всей своей первобытности; особенно класс торговый не только в губерниях и уездах, но даже и в столицах, служит представителем азиатской неподвижности древне-русского обычая. Мы думаем, что эта исключительная черта и обратила на себя творческую деятельность Островского, в произведениях которого изображается преимущественно быт купечества разных гильдий и разных местностей.

Содержание новой драмы Островского следующее:

Молодой лавочник Краснов женат на дочери отставного приказного, первой красавице города. Он страстно любит ее, но она, под влиянием убеждения, что муж ее не более как мужик, не знает благородного обхождения и т. п., чувствует к нему отвращение, хотя в сущности Краснов имеет в себе все нравственные достоинства, какие только могли сформироваться при условиях его жизни. Он молод, с самым любящим сердцем, с женой постоянно ласков, снисходителен, угодлив, ни в чем ее не стесняет и даже в мысли не допускает возможности бить жену за то, что она не всегда покорна, хотя родственники Краснова, закоренелые в своих патриархальных убеждениях и оскорбленные женой Краснова, непризнающей над собой их влияния, наущают его, чтобы он вступил в своя права мужа, т. е. окончательно поработил бы жену. Здесь надо заметить, что причиной антипатии жены к мужу служит более всего убеждение ее в своем сословном преимуществе. Она дочь уездного приказного, считающая себя благородной и потому образованной, муж простой лавочник; вышла, же она за него замуж по крайней бедности, в которой жила до замужства. В этом браке и в тех, чисто-социальных причинах, под влиянием которых он совершился, и которые служат главной причиной разъединения между женой и мужем, уже кроется начало драмы, разыгравшейся в конце пьесы.

Проездом останавливается в городе на несколько дней молодой помещик Бабаев, у матери которого часто бывали в деревне обе дочери приказного Жмигулина, и та, которая теперь жена Краснова, и другая — старая дева, сплетница и посредница из любви ко всем молодым мужчинам. Помещик Бабаев, находящийся на службе в Петербурге, как водится, ловелас и любитель интрижек. Живя в уездной гостинице, он только о том и помышляет, как бы свести интрижку. Старая дева Жмигулина, как скоро узнала о приезде Бабаева, тотчас же явилась к нему, «чтобы показать в городе, какие у нее есть знакомые», и напомнить Бабаеву о себе и о своей сестре Таничке, которую Бабаев, когда бывал в деревне у матери, очень усердно ласкал. Понятно, что Бабаев пожелал тотчас увидеть Таничку и возобновить с ней, от скуки, свои прежние отношения. Он ласкает ее, целует, обнимает, говорит ей о своей любви; она, как женщина несколько-романтического свойства, и действительно любящая Бабаева, отдается первым впечатлениям любви, предупреждая впрочем его, что кроме поцелуев он ничего от нее не дождется, потому что она замужем и должна быть верной мужу. Таничка вообще слабохарактерна, находится под влиянием своей сестры, вовсе неразделяющей ее понятий об отношениях к мужу, и с помощию уговоров сестры, которая со всем усердием выставляет преимущества Бабаева, как мужчины с благородным обращением и т. п., — изменяет себе, уступая с другой стороны и настойчивости Бабаева; причем он уговаривает Таничку вовсе разойдись с мужем и уехать с ним в деревню. Обольщение было слишком велико для Танички, потому что она любила Бабаева, и вообще, как женщина молодая, с свежими инстинктами, не находила в своем уме никакого противоречия для исполнения предложения Бабаева. Ей была невыносимо тяжела жизнь с мужем, которого она, почему бы то ни было, но нисколько не любила, и свое замужество вообще считала ошибкой, в которую вовлекла ее крайняя безысходная бедность. Виной своего несчастия она ставила нужду, обстоятельства, и, естественно, как скоро видела возможность изменить эти обстоятельства, сознавала себя свободной располагать и своей жизнью, и своими чувствами. Она отдалась своему любовнику, ушла тихонько от мужа и возвратилась домой поздно. Но всему этому предшествовали следующие сцены:

Таничка и ее сестра, ожидая посещения Бабаева, приготовляют чай; является муж с своими родственниками; Таничка и в особенности ее сестра, естественно, недовольны этим посещением; родственники обижаются обращением Танички и оскорбляют ее в присутствии мужа намеками на ее отношения к Бабаеву; он горячо вступается за честь любимой жены и выгоняет от себя родственников; но ревность и подозрение запали в сердце Краснова. Наконец приходит Бабаев; Краснов встречает его сухо, так что тот вскоре уходит, успев шепнуть на ухо Таничке, чтобы она пришла к нему. Краснов заметил этот шепот. Когда Таня отправляется к Бабаеву, как к старинному знакомому, муж колеблется, отпустить или не отпустить ее, и, не решаясь прибегнуть к своей власти над женою, право которой однако за собой признает, отпускает ее с тем, чтобы она ровно чрез полчаса непременно возвратилась домой. Ревность и сомнение, естественно, разжигают сердце мужа, тем более, что он знает, что жена его не любит так, как он ее любит. Таничка, конечно, опаздывает к великому прискорбию мужа, но это оканчивается едва заметным неудовольствием с его стороны и скрываемой грустью. Ожидая, что ревность мужа может усилиться, и чувствуя невольный страх, Таня желает помириться с мужем и советуется об этом с своей сестрой. Та находит самым лучшим средством обманывать мужа, т. е. уверять его в том, что жена его любит и потому советует ей ласкать мужа, притворяться пред ним, угождать ему. Слабохарактерная и неопытная Таня совет сестры приводит в исполнение. Муж, не замечая обмана, верить своему счастию, раскаивается в своих подозрениях и сомнениях о поведении жены и ее любви к нему, и насилу может расстаться с женой для то-то, чтобы идти куда-то в город по делам, не долее как на один час. Едва он ушел, как Таня ту же минуту отправилась к Бабаеву и возвратилась домой после мужа, который, когда вернулся домой, нашел там своих родственников, оскорбленных когда-то Таней и собравшихся теперь уличить ее перед мужем в том, что она была сейчас у Бабаева, где ее видели некоторые из них и даже подсмотрели ее прощанье с Бабаевым и подслушали их разговор. Муж сначала ничему не верить, находясь под влиянием предшествовавшей сцены, когда жена, назад тому час, так искренно и так нежно ласкала его и уверяла в своей любви, но потом он обращается к ней с вопросами; она во всем сознается, говоря ему, что она его никогда не любила и не может любить, вышла за него замуж по бедности, и теперь просит, чтобы он от пустил ее от себя, уверяя, что им обоим будет лучше, если они разойдутся. Оскорбленное чувство любви, унижение перед родственниками и боязнь стыда, что теперь в городе все будут смеяться, доводят Краснова до экстаза; но он все-таки не решается ничего другого сделать с виновной женой, как отослать ее на кухню, превратив из хозяйки в работницу; и только потом, когда его чувства, подстрекаемые родственниками, усилились до ожесточения, до ярости, он убивает Таню.

При всей своей гуманности и любви к жене, Краснов было убежден, что он полный ее властелин и повелитель. Готовя ей ту или другую карательную меру, он действовал по убеждению и, если не считал себя вправе убить ее, то, без сомнения, находил вполне справедливым замучить ее нравственными унижениями и оскорблениями и, еслибы захотелось, то и побоями. По крайней мере из слов его видно, что он себя одного считал ее судьей.

Кроме главных действующих лиц драмы, о которых мы упомянули, есть еще второстепенные личности; но все они без различия суть образцы и вместе с тем жертвы своих патриархальных убеждений, привившихся к ним не как нечто сознательное, а как обычай, как непреложный закон, по которому сложилось и существует все окружающее их, вся среда, или лучше сказать, весь омут, в котором они живут.

И петербургский чиновник Бабаев действовал совершенно бессознательно, обольщая Таничку на несколько дней своего пребывания в городе; руководил им не более как мелкий разврат и мелкий эгоизм. И сестра Танички подслуживалась Бабаеву тоже не более как из чувства мелкого тщеславия угодить петербургскому чиновнику и помещику, и в то же время выразить свое родовое, сословное пренебрежение к купцу, к мужику Бабаеву. И Афоня, болезненный мальчик, и зять Краснова, мучник Курицын, женатый на его сестре, и жена его, т. е. сестра Краснова, все они преследовали Таню за то, что она не достаточно уважала мужнину родню и часто напоминала, что она благородная; все эти люди действовали не во имя какого-либо убеждения, а просто по своим личным инстинктам, без всякой разумной и практической цели, без всякой пользы для себя, опираясь лишь на предание, льстившее их мелким страстишкам. Обычай требует, чтобы муж внушал жене страх и уважение не только к себе, но и ко всей своей родне; особенно, если жена молодая, то она должна кланяться в ноги всем родственникам мужа и старшим и младшим по возрасту, всем угождать, всем отдавать почтение без всякого разбора их нравственных качеств; а если она была бедная девушка, то всякий из этих родственников считает себя вправе попрекнуть ей каждым куском, напомнить о благодеянии, которое сделал ей муж, женившись на ней. И во имя этого обычая гибнет жизнь, свобода и развитие целых поколений. Все, что отрицает эту суровую, бесчеловечную закваску, — клеймится нигилизмом, злонамеренностью, общественной язвой.

Но посмотрим пристальнее, каким бы исходом окончилась только-что переданная нами драма, если бы главными действующими лицами ее были так называемые нигилисты. Мы ведь доказали уже, что и нигилисты, подобно людям всех убеждений, подчиняются одним и тем же законам любви, указываемым природой; следовательно и нигилист может жениться, и так же может сделать ошибочный выбор, обманувшись во взаимной любви женщины, или она может разлюбить нигилиста во время замужства. Все порицатели нигилизма согласны, что нигилисты во всем действуют по убеждению; следовательно какие бы то ни было порывы ярости, или безотчетные антипатии к окружающим, немыслимы в нигилисте. Если бы муж-нигилист заметил в жене недостаток сочувствия к нему, то, конечно, прибегнул бы к нравственному влиянию, и если бы оно оказалось безуспешным, никаких принудительных мер, а тем более — мести, принято не было бы; никакая бедность не заставила бы нигилиста жениться из расчета; надеясь на свою способность к труду и ограничению своих потребностей, нигилист не может бояться бедности; желание жены разойтись с мужем также ни в каком случае не встретили бы препятствия со стороны нигилиста, и оба нашли бы себя, в случае несогласия, гораздо более удовлетворенными и нравственно и фактически, нежели это бывает между людьми, действующими, подобно Краснову, под влиянием патриархального сознания своих прав. Об убийстве или о чем нибудь подобном, конечно, не может быть и речи. В посторонней роди, в роде родственников Краснова, никакой нигилист не дал бы себе ни малейшего труда действовать во вред той или другой стороне; может быть он высказал бы свое мнение о предмете, отрицающее понятие Краснова о его правах над женою, но активного участия, повторяем, никакой умный нигилист принять был не в состоянии.

Драма Островского, как и большая часть его произведений, представляет собою полный идеал порядка, защищаемого анти-нигилистами. Порядок этот существует, и мы вправе отнестись к нему как к факту, со всей положительностью указаний на его темные стороны, что́ мы отчасти уже и сделали настоящей параллелью. Пусть кто укажет хоть сколько нибудь осязательно на светлые стороны этого порядка (может быть, не замеченные нами) и мы будем очень рады видеть новый аргумент, требующий изучения и анализа. Идеалы нигилизма, если можно назвать идеалами те или другие отдельные цели и стремления, еще не определились и определять их теоретически можно только отрицательно, т. е. находить к в поражении того, что не оправдывается ни разумом, ни опытом жизни, ни осязательной пользой; положительное же качество нового типа русской жизни, выводимого в последнее время в литературе, покуда, заключается лишь в отсутствии зла, т. е. в нежелании и даже неспособности к нему, вследствие разумного убеждения, а не в силу каких-либо бессознательных инстинктов, руководящих обыкновенно людьми хотя и добрыми но природе, но действующими бессознательно.

Затем мы находим задачу настоящей нашей статьи исполненной, и считаем себя обязанными здесь кстати высказать наше мнение о художественной стороне новой драмы Островского. Она изображает ту же среду, как и большая часть его произведений; действующие лица и даже некоторые положения в новой драме напоминают лучшее из его произведений «Грозу». Даже сюжет драмы однороден с сюжетом «Грозы»; разница лишь та, что в «Грозе» выставлены семейные отношения сына к матери и вообще матери к семейству; а в новой драме семейные отношения мужа и жены. Сюжет новой драмы мы находим серьезнее; выполнена она с наибольшей концепцией, нежели «Гроза», где впрочем так широко захвачена нравственная и гражданская жизнь не отдельных личностей, а целых слоев общества, что едва представляется это возможным для сценического произведения. Характеры главных действующих лиц новой драмы созданы так ярко и так художественно-полно, что зритель проникается невольно самым живым впечатлением; действие драмы вполне естественно, так что вы видите в нем логическую последовательность самой жизни. Автору удались в особенности те сцены, где он передает непритворное чувство любви все-таки простых и способных для всякого естественного чувства героев его драм и комедий. Сцены эти свежи и художественно-верны. «Гроза» имеет перед новой драмой то преимущество, что там есть более данных для игры актеров и для сценического эффекта, который усиливает впечатление художественного произведения. Новая драма требует от зрителя, чтобы он сам вдумывался во внутреннее значение драматического действия, совершающегося перед его глазами, и тогда уже он испытывает впечатление драмы, в «Грозе» же само впечатление наводит, подсказывает мысль.

Драма оканчивается словами старика, деда Краснова; эта личность довольно нова. Старик, который в молодости изведал жизнь и вдоль и поперек, теперь в глубокой старости относится ко всей окружающей его жизни равнодушно, индифферентно: он занят постоянно религиозным созерцанием и участие его в семейной размолвке молодого Краснова с его женой миротворное; эта отжившая мумия как бы перестает верить в обычай, во имя которого еще живет все, что его окружает, и когда Краснов убил жену, этот старик один разразился укором на убийцу, сказав истину старую как мир, но не действующую на убеждение человека.

Эта последняя сцена произвела на нас сильное впечатление: человек убил, через несколько минут, конечно, будет горько в этом раскаиваться; но он никогда и ни от кого еще не слышал слова убеждения, которое бы могло подействовать на его разум, что он карал без вины и без права. И потом, ни где не скажут этому человеку, что он не был вправе требовать от всякого другого человека какого-либо отчета в его чувствах; а без этого убеждения убийца никогда не получит полного раскаяния. Может быть, шагая в кандалах по торной Владимирской дороге, он сам додумается до этого убеждения...