Любовь, смех, лич

5

— Я просто не думаю, что это здоровая динамика рабочих отношений, — заявляет Джанис из отдела кадров за обедом. Мы устроились за столиком в кафетерии напротив друг друга. — В смысле, раздавать дрожь? А что, если в следующий раз ему понадобится литр пота или выдернуть все твои ресницы с левого глаза? Столько бумажной волокиты, да еще и с профсоюзом возиться, — продолжает она, размахивая вилкой с салатом и раскидывая в процессе винегрет.

— Это была всего лишь дрожь, — я пожимаю плечами, словно это разовое явление, которое я с тех пор кардинально не эскалировала. — К тому же, я не вхожу в профсоюз.

— Что ж, тогда это уже другая проблема, не так ли? — Джанис закатывает глаза, пережевывая очередную порцию. — Боги, именно поэтому охрана на нижних этажах такая серьезная. Раньше к нам постоянно ломились всякие чудаки, чтобы пасть ниц перед своим Темным Владыкой, это случалось как минимум раз в неделю, когда Лич только захватил власть. Это тормозило все процессы, поэтому нам пришлось перейти на аутсорсинг через агентства.

Я не знала этого. Почему-то это незнание заставляет меня чувствовать себя невероятно глупой и наивной. Я судорожно пытаюсь сохранить самообладание, пока что-то вроде ревности и отчаяния поднимается в горле и рвется наружу. Я несколько раз сглатываю, плотно сжав губы.

— И теперь мы должны отсеивать убийц, которые проникли в агентства и профсоюзы, и прочее, — усмехаюсь я, но в словах проскальзывает слишком много эмоций. Мне нужно взять себя в руки, иначе она наверняка спросит, почему меня так волнует «всего лишь дрожь».

Но Джанис, кажется, не замечает, принимая мое негодование за раздражение из-за того, что мой стол был испепелен из-за тех самых убийц.

Последние несколько дней меня все сильнее гнетет от мысли, что я сама оказалась той самой чудачкой, что пала ниц перед своим Темным Владыкой и предложила ему свое тело.

Мысль о том, чтобы предложить ему еще и свое сердце, не покидает меня, как бы я ни пыталась отодвинуть ее в сторону или похоронить под вожделением в груди, будто это поможет растворить и те чувства в простой похоти.

Я хочу, чтобы он знал, но еще больше я хочу, чтобы он ответил взаимностью. Но если я признаюсь ему в чувствах, а он не сможет или не захочет быть со мной, я не знаю, смогу ли продолжать здесь работать. Возможно, станет невыносимо неловко или слишком больно ежедневно видеть его.

А мне очень нравится работать здесь. Дело не только в медицинской страховке. Я чувствую себя нужной и значимой. Не думаю, что где-то еще я получу такое же удовлетворение. Полагаю, это одна из ловушек работы в зловещем господстве, здесь больше просто негде работать.

И все же эта мысль занимает меня почти весь день. Каждый раз, когда мне приходится заходить в Святилище Совена, что-то сжимается в сердце, когда я смотрю на него, и мне кажется, что нужно выскользнуть оттуда, чтобы избежать этого чувства.

Я вхожу в Святилище, быстро подхожу к его столу, чтобы оставить стопку внутренних отчетов, и разворачиваюсь на каблуках в тот же миг, как папки касаются поверхности. Я не хочу давать ему времени завязать разговор или сказать что-то, не относящееся к работе.

— Лили, не могла бы ты… — начинает он, но когда я оглядываюсь, мое выражение лица останавливает его.

Я чувствую, что смесь паники и дискомфорта явственно читается на моем лице.

— Это срочно? — спрашиваю я, выдавая свой лучший взгляд «я-сейчас-крайне-занята». Мне кажется, если я попытаюсь объяснить, как все мои чувства кружатся в животе, словно неудачно приготовленный смузи, я просто вывалю ему всю душу… образно, буквально или и то, и другое сразу.

Совен качает головой и возвращает взгляд к столу.

— Неважно.

А что, если я слишком многое надумала, решив, что та легкость, что возникла между нами, равносильна романтическим чувствам? Что, если я явно переоцениваю себя, полагая, что смертная может что-то значить для всемогущего Лича?

К тому времени, как мне наконец удается загнать переживания поглубже с помощью работы, трудовой день уже давно закончен. Не хочу думать, сколько времени я потратила, терзаясь чувствами.

Я быстро заканчиваю схему рассадки для следующего офисного собрания, над которой работала, оставаясь последним человеком в офисе. Столы пусты и безмолвны. Самое время перетащить свои вещи обратно в приемную.

Недавно приемная была зашпаклевана, покрашена и заново обставлена, так что я заблаговременно перетаскиваю свои вещи к своему новенькому столу, опустошая шкафчик в поисках всех скрепок и перьев, что могу унести.

В офисе царили такая тишина и пустота, что я удивилась, увидев Совена у кулера с водой во время третьего похода туда-сюда. Я даже вздрогнула немного, ведь на нем по-прежнему не было плаща, а я никогда не видела его в офисе без него.

Я бросаю на него скептический взгляд, оглядывая пустые кабинки, потемневшие окна, но все же подхожу к нему. Я едва сдерживаю вопрос: «Как ты вообще прошел в дверь?»

— Что происходит?

— Я всегда хотел это сделать, — говорит он, и я смотрю на него в недоумении.

— В каком смысле?

Совен слегка встряхивается, пожимая плечами. Я вижу, что он лишь притворяется, что опирается о кулер, на самом деле он не переносит на него свой вес. Он вытаскивает два маленьких бумажных стаканчика из диспенсера и протягивает один мне. Я наполняю свой холодной водой.

— Усердно работаешь или едва работаешь?

Он щелкает пальцами и указывает когтем на пустую кабинку, притворяясь, что подмигивает невидимому коллеге. Настолько нелепо представлять его работающим в одной из этих тесных кабинок, что я не могу сдержать смех.

— Ты такой чудак, — говорю я, прикрывая рот рукой. — Никто так на самом деле не говорит.

— Хочешь, я выпущу корпоративный документ и сделаю это слово официальным, как будто это что-то важное? Рядом с «синергией» и «стимулированием»?

Я смеюсь и кашляю в свой бумажный стаканчик.

— Хватит, хватит, — умоляю я, поднимая руки в знак капитуляции. — Мне сейчас вода в нос попадет!

Смех между нами затихает, приятная усталость от улыбки запечатлевается на моих щеках, я вздыхаю и подавляю еще один смешок. Затем наступает долгая тишина, и внезапно мне не хочется, чтобы этот маленький момент между нами заканчивался. Он так отличается от тех, когда мы в темном святилище, с телами, покрытыми потом и семенем, все еще трущимися друг о друга в поисках еще одной разрядки. Почему-то я думала, что у нас больше не будет таких милых, забавных мгновений. Сейчас так тихо и мягко, и вдруг вся моя грудь переполняется чувствами, которые я хочу ему открыть.

Я кашляю, прочищаю горло и выбираю другую тактику.

— Так… что вообще побудило тебя начать всю эту историю со зловещей империей?

— Это не было именно моим планом, — пожимает он плечами. — Быть Личем… характеризуется ненасытной жадностью. Жить, постоянно поглощать день за днем жизни, все, что с ними связано, и никогда не быть готовым отказаться ни от чего. Это становится… одиноким, накопительным существованием.

— То есть ты просто вечно собираешь вещи? А было ли что-то, от чего тебе пришлось отказаться? — спрашиваю я, и вопрос звучит неуклюже, даже когда я его произношу. Все равно что спросить: «А способен ли ты вообще принять мою любовь?»

Он слегка пожимает плечами, и хотя я вижу, как вопрос почти крутит шестеренки в его голове, он, кажется, погружается в свои мысли. Видимо, вопрос и впрямь был сложным.

Мы снова погружаемся в долгое молчание, и мне приходится гадать, почувствовал ли он тот вопрос, витавший на моих губах, даже не заданный.

— Что ж, э-э, у меня кое-что есть для тебя, — говорит он, прочищая горло и выпрямляясь, когда поворачивается ко мне. Я смотрю на него с удивлением и чувствую легкое трепетание возбуждения где-то внутри, кажется, в районе печени. На мгновение я вспоминаю цветы, которые он оставил на моем столе. Кажется, я не осознавала, как сильно хотела какого-то маленького, непринужденного романтического жеста от Совена до этого самого момента. Чего-то, что ясно демонстрировало бы чувства или намерения.

Я вижу, как он сдерживает улыбку или нечто максимально близкое к улыбке, учитывая строение его челюстей.

— Ты уже довольно долго работаешь с нами, так что я хотел бы вручить тебе подарок за пять лет службы, — говорит он, извлекая довольно стандартного вида ожерелье с подвеской, на одной стороне которой вытеснена эмблема Зловещего Господства, а на другой красный камень.

Я замираю, моргая.

Совен счел это подходящим моментом, чтобы надеть ожерелье мне на шею.

— Я думала, мне полагается выбрать что-то из каталога компании, — выдавливаю я, и это единственная мысль в голове, не связанная с громоподобным разочарованием. Я едва решаюсь признаться себе, из-за чего разочарована, на что так надеялась. На что-то искреннее. Что-то вроде тех цветов, но без открытки, которая превращала их из романтического жеста в неловкое извинение.

— Это подарок на юбилей, — он пожимает плечами и выглядит таким довольным собой, вручив мне этот поздравительный юбилейный подарок.

Затем он, кажется, замечает мою не слишком-то восторженную реакцию.

— Тебе… не нравится?

— Оно прекрасно, — быстро говорю я. — Я, э-э, буду хранить его вечно.

Он снова растягивает губы в подобии улыбки вокруг клыков, и мое сердце слегка сбивается с ритма. Я не могу продолжать возлагать на него надежды.