Людены, или Великая Октябрьская Социалистическая Контрреволюция

От еды к рабам – «Аргх! Угх?! Бум!» (право силы)

Первый переход произошел от первобытнообщинного к рабовладельческому строю. При первобытнообщинном строе способы производства были простые – охота и собирательство. Да и орудия для этого были, прямо скажем, не слишком развитые – много ли добычи набьешь примитивным копьем или рогатиной? О собирательстве и говорить не приходится. Любое мало-мальски крупное племя выедало весь пригодный «подножный корм» очень и очень быстро, а потому было вынуждено мигрировать.

Одним словом, производительность труда была очень низкая – еды получалось только-только чтоб самому выжить и, если повезет, детей накормить. Это если крупно повезет, а если не повезет, то и самому можно было ноги протянуть. Против этого была, правда, у некоторых методика использования бегающего рядом не очень полезного, но питательного белка в форме членов соседних племен или, в крайнем случае, соплеменников. По крайней мере на голодное время.

Шутки шутками, а делиться попросту говоря было нечем. Отбирая даже немного еды у человека можно было ожидать, что он просто умрет с голоду. А лишних людей в племени и так не держали, так что систематически отбирать просто не получалось. Объединение в племя имело достаточно мало отношения к переделу еды, и в основном требовалось для совместной защиты и охоты, поскольку соседние племена не дремали, каждый чужак представлял из себя источник белка (см. выше), да и мамонта явно более реалистично было забивать толпой.

В этих условиях неравенство было минимальным – только в пределах разной физической конституции, навыков и умений отдельных индивидов. Самый «богатый», т.е. обладающий большим количеством еды, член племени был тот, кто сильнее, ловчее, лучший охотник. Это продолжалось столько времени, что въелось аж в наши гены. Ведь именно эти качества интуитивно оцениваются, когда речь идет о мужской красоте – рельефные мускулы, высокий рост, отсутствие лишнего жира, крепкое телосложение, словом этакий Шварцнегер. Замечу, что нельзя сказать будто эти признаки стали вредными, просто они перестали быть исчерпывающими.

Но вот технологии немного усовершенствовались. Появились металлы и более совершенные орудия охоты. Появились собаки, помогающие в охоте. А потом и другие животные, уже не как помощники, а как еда. Начало развиваться животноводство. Другие племена научились сеять зерно и овощи, и получать урожай, пусть даже поначалу и на выжженных делянках (двуполье и трехполье развились позже.)

Что же случилось? Человек стал производить больше еды, чем ему было необходимо. Т.е. появилась возможность регулярно и систематически отбирать какую-то часть произведенного продукта у человека, и он продолжал жить, работать, и производить новый продукт, который можно было снова отбирать. Маркс называл это появлением избыточного продукта. Термин этот не означал, что продукт этот лишний – лишнего, как известно, не бывает – а просто то, что он был сверх того, что необходимо для выживания и продолжения рода.

Какое логичное заключение должен был сделать древний человек в такой ситуации? Правильно, чтобы иметь больше еды, надо иметь постоянно под рукой несколько других человек, которые работали бы, а затем отбирать у них излишки в свою пользу. Вопрос только откуда взять таких людей?

Скорее всего первыми рабами обычно были военнопленные. С появлением избыточного продукта стало выгодно превращать их в рабов, а не непосредственно в еду, либо обменивая его за выкуп у соплеменников, либо еще более простым методом. Пленный член чужого племени – не человек, никто за него не заступится. Наоборот, если попытается взбунтоваться – все племя его поможет укоротить.

Но это то, что происходило обычно, разные народы вероятно приходили к понятию рабов разными способами. Где-то стали обращать в рабов признанных виновными на разборках внутри племени. Где-то это оказались неудачники. Где-то просто слабые, одинокие и неспособные себя защитить. Во многих случаях возможно даже имело место сочетание этих разных способов. Суть же одна, начали появляться люди, единственная цель которых в социуме была производить прибавочный продукт для других. Другие стали рабовладельцами, а эти люди – рабами.

Одновременно появилось и структурное социальное неравенство. «Структурное» потому, что оно было вызвано уже структурой общества, а не личными достоинствами или недостатками индивидуума. Изменилось также и понятие богатства. Если раньше это была просто и без причуд еда, наличие которое определялось на глазок по внешнему виду, то теперь куда больше еды оказалось у того, кто имел больше рабов. Не то, чтобы образ Шварцнегера стал неактуальным, на ранней стадии слабого рабовладельца быстро сделали бы рабом или просто пришибли бы его собственные рабы, да и закодированный в женских генах образ идеального мужчины никуда не делся. Просто богатство стало измеряться иначе.

Так произошел первый фундаментальный переход от одного общественного строя к другому, от первобытнообщинного к рабовладельческому, от силы и еды к количеству рабов.

Давайте теперь освежим память кратким описанием данного перехода:

первобытнообщинный. Старый строй:

рабовладельческий. Новый строй:

сила и непосредственно еда. Старый критерий богатства:

Новый критерий богатства: количество рабов.

улучшились орудия охоты, изобретены новые способы производства еды – животноводство и земледелие. Что изменилось:

появился избыточный продукт, который можно присваивать. Критическое изменение:

собственность на человека (раба). Появился способ непосредственного подчинения одного человека другому, с отьемом избыточного продукта в пользу первого. Критическое социальное изменение:

теплые плодородные зоны, где труд раба давал достаточно продукта, чтобы оправдать его использование. Эффективный ареал влияния критического изменения:

От рабов к земле – «Но у меня есть палка, и я вам всем отец!» (право земли)

Заметим, что далеко не все народы мира перешли к рабовладельческому строю. Для того чтобы сделать это нужно было, чтобы раб производил избыточный продукт. Однако производительность земли в разных местах разная, одно дело в долине Нила, Греции, или Индии, где палку в землю воткни и собирай с нее бананы (это шутка, если кто не понял), и совсем другое где-нибудь в Северной или Северо-Восточной Европе. Так что там, где рабов иметь было выгодно, образовался рабовладельческий строй, а там – где нет, так и продолжали жить племенами, пусть даже и с немного лучшими орудиями труда.

Можно даже примерно прикинуть границу рентабельности рабовладельческого строя. Раб по определению ничем не владеет, более того, сам является собственностью. Так что, чтобы он не сбежал и ничего не сломал нужно за ним внимательно следить. К тому же его нужно направлять, управлять его деятельностью, поскольку собственного интереса в работе у него нет. Известно, что человек может эффективно управлять группой из 5—7 человек. Это подтверждается как практикой (вы когда-нибудь пробовали управлять напрямую хотя бы дюжиной людей?), так и биологическими особенностями работы человеческого мозга, в частности механизмом работы памяти и мышления. Стало быть, чтобы рабовладельчество было рентабельным, 5—7 рабов должны быть способны прокормить одного неработающего плюс что-то должно еще оставаться сверху, чтобы имело смысл вообще возиться. А если мы говорим о , а не патриархальном рабовладении, то этот освобожденный человек к тому же является не хозяином, а надсмотрщиком, поскольку иначе не объединить достаточное количество рабов, а значит невозможно и накопление «богатства», равно как и мало-мальски значимые проекты. 6 строе

Конечно, «рассчитать» такое достаточно сложно, но можно подойти к вопросу и проще, сравнив контуры древних рабовладельческих государств с картой изотерм. Тогда получается, что рабовладение приобретает смысл при средней годовой температуре не ниже примерно +3—4°С. Это, конечно, не точная оценка, поскольку кроме температуры есть еще много других факторов как, например, доступность пресной воды, пропорция осадков и солнечных дней, доступность плодородной почвы (скалистый островок не очень подходит для земледелия даже в идеальных погодных условиях). Но если взглянуть на карту изотерм среднегодовой температуры, то видно что большинство древних рабовладельческих государств лежит внутри изотермы +10°С, но вне изотермы 0°С, причем к нулю даже близко не приближаясь. Скажем, северные провинции Рима вроде северной Италии, Франции, Венгрии, Румынии, Британии и Германии (современные названия этих территорий), где по сути рабства уже не было, часто лежат также вне изотермы 0°С – они теплее России, но недостаточно, чтобы рабство имело смысл. 7

Что же происходило вне изотермы +3°С? Там рабовладение не развилось, в крайнем случае получило патриархальный характер, когда семья владеет очень небольшим количеством рабов, который рассматриваются как часть семьи, а потому заинтересованы в своей работе. Что-то вроде патриархального рабства описанного в Библии (культура животноводства в местах, плохо пригодных для земледелия резко передвигает границу рабовладения чуть ли не к 10°С.) Почему бы вы думали, римские вольноотпущенники часто брали имя бывшего хозяина? Или вспомните батраков на зажиточных финских, прибалтийских, белорусских, и украинских землях. Почитайте «Эмиля из Леннеберга» Астрид Линдгрен и обратите внимание на отношения семьи со своими работниками – Линой и Альфредом, чтобы представить себе как это выглядело. А как насчет мест, где было еще холоднее, типа северной России? Там рабовладение вообще не возникло. И правда, зачем нужен раб, который сожрет больше, чем сделает?

Но прогресс продолжал развиваться. Еще более улучшились орудия труда. Появился классический плуг, позволяющий распахивать более тяжелые чем в Средиземноморье земли Западной и Восточной Европы. Позже в X – XII веках (рождение и расцвет Киевской Руси, между прочим) появилась трехпольная система земледелия. Словом появился избыточный продукт в достаточном количестве, чтобы заинтересовать экспроприаторов и эксплуататоров. 8 9

Кстати, о разнице между последними. Экспроприатор – это просто бандит, который пришел и отобрал. Таким были собственно первые князья да феодальные короли. Все эти кнеси, риксы, вожди были просто главами бандитских групп, «доивших» определенные территории. Но когда регулярные «экспроприации», а проще говоря набеги, стали выгодны, таких умных развелось много, и они стали мешать друг другу. Закончилось это, как и следовало ожидать, разделом территории – «ты грабишь до этой реки, а я после нее». Не то, чтобы границы строго соблюдались, но некоторое подобие порядка это создало. А как только территория стала ограниченной, пищевая база сократилась, и следовательно главный бандит (князь, рикс, конунг) стал заинтересован в том, чтобы не грабить под чистую, а оставлять немного на развод, чтобы было где грабить и на следующий год. Так грабеж земледельцев был поставлен на систематическую основу, а наш бандит стал из экспроприатора эксплуататором. А проще говоря, феодалом.

Постойте, скажем внимательный читатель, а чего же он не стал рабовладельцем? Избыточный-то продукт появился в достаточном количестве, так? Так, да не так. Избыточный продукт действительно появился, но за счет способности человека обрабатывать значительно большую площадь под посевы. Помните про изобретение плуга? Так что концентрация населения все равно была низкой. И одно дело – сотня рабов на поле, которое можно окинуть взглядом, а совсем другое сотня землепашцев на территории, которую без коня и не объехать в разумное время. Присматривать за такими рабами просто физически невозможно – разбегутся и ищи свищи. Поэтому вместо принудительной работы под контролем, крестьянам пришлось дать наращивать жирок на основе собственного интереса, а избыточный продукт изымать в ходе «инспекторских поездок» в форме дани или оброка.

Очевидно, общественные отношения не замедлили оформиться в соответствующие правовые нормы. Попросту говоря, бандиты (пардон, феодалы), привыкнув грабить крестьян, стали считать, что имеют на это право, и, соответственно, это право оформили в соответствующих законах.

Обратите внимание, что если в Европе нужно было десяток крестьян для прокорма и экипировки одного рыцаря, то в России уже нужна была «деревенька в сотню душ», что и наложило отпечаток на национальные формы феодализма в разных странах. Десятку плебеев можно и навешать, особенно если они безоружные, а ты – на коне и весь обвешан разными опасными железками, как любитель ролевых игр. А против сотни мрачных мужиков уже без автомата не попрешь. Так что в Европе строй опирался на рыцарей, которые в общем-то были не очень зависимы от сюзерена, а в России на княжеские дружины – своего рода отряды быстрого реагирования, чтобы раздавать восставшим холопам по заслугам. Кстати, в России феодалы даже имели несомненную полезную функцию – защиту от набегов из степи. Очевидно, что по отношению к внешним «экспроприаторам», интересы крестьян и князей полностью совпадали, и даже оформились в законодательные и этические нормы обязанностей сюзерена к своим подданным. Впрочем, национальные особенности феодализма уже не относятся к теме данной книги. Так что, считайте это лирическим отступлением.

А что случилось с критерием богатства? Рабов больше нет, чем же его мерить? Да сферой влияния, попросту – землей. Землей с крестьянами, конечно, но первичным все равно стала земля. Крестьянин владел всеми средствами производства, кроме главного – земли. Землей владел феодал, что ему и давало право взимать оброк с живущих на них крестьян.

Остался еще один интересный вопрос – а что же с рабовладельческими государствами? Почему они стали феодальными? У них-то ведь ничего вроде не изменилось? Во-первых, они не так быстро стали феодальными. В некоторых из них элементы рабовладения в разных формах сохранялись очень долго, иногда вплоть до конца девятнадцатого века. Хотя надо признать, что в основном они все-таки стали именно феодальными. Почему? Многие из них были просто завоеваны феодальными племенами варваров, которые принесли с собой свои привычные формы взаимоотношений. Кроме того, крестьянин работает сам по себе и сам же приносит тебе оброк, да еще и рад, что ты к нему сам не пришел. Нельзя не согласиться, что это куда более удобная форма эксплуатации нежели раб, за которым нужен глаз да глаз. Так можно контролировать значительно больше людей, даже и в теплых странах. Да и зачем содержать сотню надсмотрщиков, если вместо них можно иметь лишь десяток воинов, которые полезны еще и во многих других отношениях? Словом, куда ни кинь – сплошная удобность и полезность.

Надо заметить, что традиционный феодальный строй имел один большой недостаток. Из-за неустойчивости земледелия (вынуждавшего иметь ресурсы «с запасом»), равно как и возможности контролировать много людей малыми силами, с едой (и прочими благами) у феодалов было неплохо. А что делает феодал или любой другой хищник, попав в ареал с большим количеством еды? Он начинает плодиться, причем там быстро, что еды вскоре перестает хватать. Поэтому избыток феодалов вынужден искать новые источники еды на уже проторенной тропе дедов и прадедов. Этим и объясняется высокая агрессивность феодальных обществ, будь то готы и гунны, Чингиз-Хан, крестовые походы, или средневековые Испания и Англия.

Эта же причина привела к феодальной раздробленности Германии и Руси. Однако, если в Германии благодаря однородности окружения и хорошему климату растаскивание государства феодалам сошло с рук, что привело к нескольким векам жизни под властью мелких и постоянно воюющих друг с другом княжеств, то в России природные условия, экономика и окружение уже тогда к раздробленности не располагали, и Русь была быстро «объединена» внешним фактором – ханом Батыем. Природа и экономика они такие, с ними шутить как рядовому с сержантом, можно, но только на свою глупую голову. Принцип простой и тот же самый – «не можешь – научим, не хочешь – заставим». Это к теме нынешних процессов в России.

Итак, что же произошло вкратце?

первобытнообщинный или рабовладельческий. Старый строй:

феодальный. Новый строй:

сила и непосредственно еда, или количество рабов Старый критерий богатства:

земля, территория с крестьянами. Новый критерий богатства:

улучшились орудия труда, улучшенная система земледелия, изобретен классический колесный плуг. Что изменилось:

новые территории, ранее непригодные для эксплуатации человека человеком Критическое изменение:

Собственность на землю, право на эксплуатацию живущих на вашей земле. Найден способ присваивать избыточный продукт населения рассредоточенного на значительной площади, способ эксплуатации без непосредственного постоянного контроля. Критическое социальное изменение:

теплые и умеренные климатические зоны, где вооруженный человек или отряд мог контролировать территорию, достаточную для своего поддержания. Эффективный ареал влияния критического изменения:

От земли к деньгам – «Люди гибнут за металл!» (право денег)

Феодализм – это очень стабильный строй. Не очень хороший, но стабильный. В Китае он держался тысячелетиями. Разделение общества на хорошо вооруженное и тренированное убивать привилегированное меньшинство и бессильное малообразованное быдло позволяло сохранить этот строй в самых разных условиях от технического регресса Средних Веков до конца девятнадцатого-середины двадцатого века с их всепроникающим агрессивным капитализмом.

Переход от феодализма к капитализму является главным прототипом, на изучении которого по сути и был построен марксизм начала двадцатого века. Поэтому этот переход очень хорошо изучен. По крайней мере в Европе и Америке. По давней европейской традиции теоретики марксизма не удосужились рассмотреть весь остальной мир, что несколько отразилось на качестве полученной теории, хотя и не помешало выявить базовые закономерности.

Итак, главным примером развития капитализма были европейские страны. Если рассматривать только социальную сторону перехода к капитализму в этих странах, то между ними видно не так уж и много общего:

Нидерланды – земли мало, так что и крестьян мало. Зато много путешествующих купцов и ремесленников. Да тут еще испанская инквизиция насела… Поневоле взбунтуешься.

Англия – лорды бросились сгонять крестьян с земли и выращивать овец на шерсть. Согнанных с земли крестьян казнили на перекрестках за бродяжничество. Одновременно появилось много купцов и владельцев мануфактур, которых доставала воротившая нос знать, поскольку они сами хотели воротить нос. В общем, опять же, поневоле взбунтуешься.

Франция – король разорил страну, так что крестьянам стало совсем плохо. Да еще лавочники в Париже недовольны «благородными» хамами, которые могут любую лавку привести в запустение. Да еще налоги страны на годы запроданы откупщикам да банкирам (финансовой буржуазии), от чего крестьянам еще хуже… Словом опять, поневоле взбунтуешься.

Германия – тут все было совсем по-другому. Во-первых, у аккуратных немцев с самого начала были мухи отдельно, а компот отдельно. Сельские местности под правлением всяких курфюрстов и более-менее вольные города с ремеслами и купцами еще со времен Ганзейского союза. Опять же, революцию тоже непонятно как и вести, пока всех королей, королят, и королюшечек германских переказнишь – на это же никакого времени не хватит. Т.е. бунты время от времени и там были, но мелкие, местного масштаба и на революцию явно не тянущие. А откуда взяться национальному масштабу, если вся страна уже давно разбита на множество мелких княжеств да королевств? Так что революцию пришлось устраивать сверху путем объединения страны, чем и занимался небезызвестный Отто фон Бисмарк. Для объединительных, а затем завоевательных войн потребовалось конкурентоспособное вооружение, так что буржуазию отнесли к полезным элементам и дали ей развиваться. А уж потом, в ходе и в результате поражения в Первой Мировой произошло изменение системы правления. 10

Австро-Венгрию объединять было не нужно. Хотя бардак там тоже имел место, и не меньший чем у западных немцев. В результате Первой Мировой Войны она развалилась на части, одновременно со сменой системы правления.

Словом, сравнивая внешние проявления перехода к капитализму в Европе, не так просто вывести общую картину. Кстати, сам Маркс базировался в основном на Англии, что и понятно – он там долго жил, да и фабрика принадлежавшая Фридриху Энгельсу была основным источником существования их обоих. Так что об эксплуатации он знал, можно сказать, из первых рук.

Но все же, давайте попробуем разобраться, что же послужило причиной перехода к капитализму?

Простой ответ – орудия труда, положившие начало промышленному производству. Первым, по распространенному мнению, был изобретенный в Англии ткацкий станок. Это был не примитивный домашний станок, известный еще в средние века, а сильно усовершенствованная модель, работавшая от внешнего привода (не ручная) и со значительно более высокой производительностью труда. Критической новой частью ее, также принципиально повлиявшим на производительность труда, был челнок, но для нас это не так важно. Важны же два фактора:

Во-первых, станок требовал больше места, чем доступно в обычном доме. Один внешний привод чего стоит! Мельницу или плотину ведь возле каждого дома не поставишь. Да и паровые машины, когда были изобретены, тоже немало места занимали. Кроме того, такой станок был слишком дорог для домашнего хозяйства. Так что пришлось ткачих и ткачей собирать вместе в большом специально сделанном для этого здании – фабрике, или как тогда называли – мануфактуре. Как вы уже догадались, и фабрика, и станки на ней принадлежали не ткачам, а другому человеку. Соответственно, вместо производства ткани на своем оборудовании из своего материала на свой риск, а затем продажи его, ткачи работали за плату в помещении и на оборудовании фабриканта, производя продукт из сырья фабриканта, которому принадлежала продукция, и который ее и продавал. Как читатель уже, возможно, догадался, так появились новые классы – рабочих и капиталистов.

Во-вторых, полученная качественная, доступная и дешевая ткань продавалась в больших количествах как в самой Англии, так и во многих других странах. Что это означало? Это означало, что каждый, кто хотел покупать эту ткань, должен был иметь деньги. А чтобы иметь деньги, он должен был либо что-то производить и продавать, либо что-то с выгодой перепродавать, либо финансировать под проценты первые две категории. Так, кстати, появилось три основных категории капиталов – промышленный, торговый и финансовый. Но главное, это то, что, капитализм стал проникать в остальные страны Европы и вообще всюду, куда проникал английский купец.

Теперь вернемся к рабочим и капиталистам. Рабочий разительно отличался от крестьянина в своем отношении к средствам производства. Крестьянин владел своими средствами производства, кроме главного – земли. Рабочий не имел ничего. Крестьянин владел продуктом своего труда, рабочий – нет. Доход крестьянина был в произведенном продукте минус то, что пришлось отдать на покрытие затрат и поборы, в первую очередь феодалу. Доход рабочего – это зарплата, плата которую капиталист платит рабочему за его работу на него.

Так же отличались и капиталист от феодала. Феодал, по сути, владеет лишь землей, капиталист владеет всеми используемыми на его фабрике средствами производства, кроме рабочего. Он же владеет также сырьем и конечным продуктом, а феодал – нет, он только получал часть продукта в качестве платы за пользование землей. Феодал был богат землей, на которой жили крестьяне. Капиталист был богат деньгами и овеществленными деньгами – средствами производства.

Читатель, наверное, уже заметил, что рабочий по своему положению оказался значительно ближе к рабу, чем к крестьянину. Почему? Помните, почему крестьяне сменили рабов? Большие территории, которые трудно постоянно контролировать. А какие территории на фабриках? Да никаких, все рядом под бдительным оком. Так что никакой причины для автономности работника нет и быть не может. Более того, действия рабочего на фабрике жестко координированы с действиями других рабочих, и эта координация требует известной квалификации. Так что даже при желании, рабочему XVIII – XIX века самостоятельности в его деятельности было не предоставить.

Но почему же тогда не восстановилось рабство? Ведь условия стали вроде бы те же? Те же, да не совсем. Если брать раба и его орудия труда, то основная стоимость приходилась на раба, а орудия труда – палка, мотыга, корзина для переноса тяжестей – по сравнению с рабом стоили недорого. В случае капитализма картина как раз обратная. Фабрика со станками стоит много, а рабочих на улице – пруд пруди. Скажем, если у вас есть золото и куча навоза, в чем вы будете мерить ваше богатство? В золоте, верно? Вот и тут такая же логика.

Но все же, даже если рабочие и недороги, почему бы все-таки не сделать их рабами или не привязать к фабрикам, как раньше к земле. Пробовали, не получается. Рабы и крестьяне имеют тенденцию размножаться, причем появившиеся новые рабы и крестьяне так же принадлежат тому же хозяину. Этих новых рабов надо кормить, даже если они тебе и не нужны. А до того как они вырастут и смогут быть использованы в производстве, они хозяину в общем-то не нужны. Продавать их тоже хлопотно. Заметьте, что простои могут происходить и по другим причинам – сокращение сбыта и производства, например. В этих условиях раба кормить все равно надо, а рабочего можно просто выставить на улицу. Содержать раба на самом деле дороже чем платить зарплату, особенно если предложение труда большое. Раба надо содержать так, чтобы он и завтра и послезавтра работал, а рабочий, если от истощения заболеет и помрет, за воротами еще сотни таких дожидаются. А если вдруг спрос большой и нужно фабрику расширять? Где столько новых рабов накупить? Словом, куда ни кинь, а наемный рабочий удобнее раба, с которым одни хлопоты да головная боль. Да и в целом для общества куда полезнее рабочие, которые свободно мигрируют вслед за капиталом и рабочими местами. Собственно, если заметить, то рабочие не так уж сильно в остальном и отличаются от рабов – просто они торгуют собой сами, и не оптом, а в розницу.

Есть у наемного рабочего и еще одно огромное преимущество. Для начала, раб по природе своей необразован. Вы, конечно, читали, что в Риме рабы использовались и как преподаватели, и как управляющие, но такие рабы были скорее исключением. Масса же рабов была неграмотна и даже искусство счета у них часто не выходило за рамки бытовых операций с деньгами. А еще, что важно, раб не был заинтересован в результатах своего труда. Даже если господин и одарит его монеткой, большого смысла прятать эту монетку на черный день у него нету, поскольку монетка эта ему все равно не принадлежит, ее из него запросто могут вытрясти как только у хозяина сменится настроение. Нет у него и стимула беречь орудия труда – если сломается эта штуковина, к которой он прикован, чтобы крутить, у него просто будет немного отдыха, пока ее не починят. У рабочего картина совсем другая. Во-первых, если его станок сломается, то и зарплаты он не получит. Во-вторых, если ему дать чуть больше денег, чем абсолютно необходимо, то он их спрячет дома в подушку на черный день, а то и в банк отнесет, и, заметьте, будет этим фактом чрезвычайно доволен. Поскольку эту денежку у него никто напрямую уже не отнимет, и он это знает. Так что и в следующий раз он будет стремиться ее получить. Собственно, за то и работает. Так что простимулировать его куда как легче. Наконец, он просто образованнее раба. Собаке на привязи не нужна математика, ей нужно только уметь выполнять команды «лечь», «встать», «служить», да гавкать на посторонних. А рабочий конкурирует с другими рабочими, он совсем дураком быть не может – поскольку тогда наймут не его. А в промышленном производстве дураки вредны, причем не только в менеджменте. Рабочий, по сравнению с рабом, должен уметь и понимать значительно больше, хотя бы чтобы не угробиться самому и не поломать оборудование.

Теперь вернемся к вопросу, чем же меряют богатство при капитализме? Рассуждения выше позволяют предположить, что капиталоемкими средствами производства. Т.е. человек, у которого сто мотыг, богатым не является, по крайней мере если они не используются на плантации в какой-нибудь отсталой стране, а вот человек с фабрикой – несомненно является. Однако этот критерий очень неудобный. Да и не совсем точный. А корабль – это средство производства? Ведь ничего нового корабль не производит, он только позволяет доставлять товар в другое место, где этот же товар может быть дороже. А деньги – это средство производства? Ведь сами деньги ничего не производят. Но и фабрику, и корабль, и деньги можно использовать для одного и того же – чтобы получить еще больше денег. Путем производства нового продукта, перепродажи уже созданного продукта, либо финансирования первых двух способов. Собственно, мы только что рассмотрели три главных вида капитала – промышленный (производственный), торговый и финансовый. Вот эта способность делать деньги и определяет богатство человека при капитализме. И поскольку все три вида приводимы к одному общему – деньгам, то и меряется богатство при капитализме именно в них.

Кстати, если вы заметили, не всякие деньги – это капитал (то бишь, богатство). Зарплата, которую вы получаете – это не капитал, а так, заборные купоны на долю в общественном продукте. Капиталом они могут стать только тогда, когда они использованы (или хотя бы предназначены) на что-то, что позволит вам делать деньги. Но это опять же напрямую к теме данной книги отношения не имеет.

Старый строй: феодальный.

буржуазно-капиталистический. Новый строй:

земля, территория с крестьянами. Старый критерий богатства:

Новый критерий богатства: деньги

появились орудия труда, позволяющие производить эквиваленты еды («товары широкого потребления» – сукно) в больших количествах и относительно дешево, но требующие ощутимых начальных затрат капитала и концентрации рабочей силы. Что изменилось:

удорожание основных средств производства, территориальная концентрация рабочей силы. Критическое изменение:

Наемный труд при частной собственности на средства производства. Критическое социальное изменение:

везде, где можно производить товар, который можно реально где-нибудь с выгодой продать. Эффективный ареал влияния критического изменения:

Примечание: «реально» означает что товар этот можно туда доставить, а затем действительно продать окупив производство, доставку и прочие накладные расходы.

От денег к праву и леву? – «Я – начальник, ты – дурак!» (право сети)

Ну и наконец, мы пришли к интересному вопросу, а что же последует за капитализмом? Для Маркса этот вопрос был из области прикладной футурологии, для нас же это – история. Причем история, как будем показано дальше, в значительной степени пропущенная и ошибочно интерпретированная.

Что думал об этом Маркс?

Как и раньше в этой книге, я возьму на себя смелость несколько упростить изложение мыслей классика. Хотя бы потому, что если кому охота продираться через запутанный ход мысли оного персонажа и безлично-наукообразный стиль его произведений – искать недолго. Das Kapital доступен в переводах на все языки мира и проблемы прочитать его, кроме времени и занудности текста, нет никакой. Здесь же мы ограничимся сутью учения.

Во-первых, Маркс изложил совершенно верную идею, хорошо известную и до него. Основу капитализма составляет прибавочный продукт. Что это такое? Оборудовал капиталист фабрику, нанял рабочих, купил сырье, на все это потратил X денег. Рабочие произвели товар, капиталист продал его и получил Y денег. Вот этот вот X-Y и есть примерно прибавочная стоимость. Почему «примерно»? Потому что Маркс вдается в тонкие материи различий между «объективной потребительской стоимостью» и ценой. Скажем, если конкурент сгорел и цены подскочили, то потребитель получает тот же самый товар, что и год назад, когда конкурент был на месте, а вот цену платит совсем другую. И наоборот, если появилось много конкурентов, то цена наоборот упадет. Опять же, если продавать купцу, который повезет товар куда-то продавать, то придется и с купцом доходами поделиться, так что опять же цена будет ниже. Но вот чего точно не сделать, это не продать товар по цене, которая превышает некоторый разумный объективный порог. Скажем, никто не будет покупать пылесос, если дешевле нанять горничную для уборки. Вот такой разумный порог Маркс и называет «потребительской стоимостью», в отличие от просто «стоимости», т.е. того, что затрачено на производство и транспортировку товара. А разницу между потребительской стоимостью и стоимостью и называют «прибавочной стоимостью»

Маркс изучает разницу между «прибавочной стоимостью» и прибылью долго и в деталях, но для нас эта разница не так существенна. Да, в зависимости от рынка прибыль может колебаться, но она напрямую связана потребительской стоимостью, поскольку это единственный систематический фактор, который позволяет всей системе в целом работать.

Возвращаясь к нашим баранам, идея состоит в том, что с развитием капитализма производство все более и более концентрируется, просто потому что это экономически выгодно. Ну, стремятся капиталисты к прибыли – чего тут удивительного? Было бы удивительно, если бы не стремились. А прибыль больше при массовом производстве. Таким образом, все население быстро скатывается в одну из двух категорий – эксплуатируемое большинство и эксплуатирующее меньшинство. Причем в силу этой самой концентрации производства и капитала, большинство становится все больше, и меньшинство – все меньше. При этом меньшинство все более зверски эксплуатирует большинство.

Здесь следует сделать паузу и отметить, что на самом деле тут имеет место некоторый психологический трюк, поскольку технически эксплуатация – это всего лишь процент прибавочного продукта, который хозяин средств производства отбирает у работника. А важно для человека вовсе не то, что отбирают, а то что оставляют. Если гипотетически предположить, что я произвожу разных благ на 10 миллионов долларов в год, а платят мне из них «всего» полмиллиона, то несмотря на зверскую эксплуатацию в виде 95% произведенного продукта, мне все равно очень хорошо, и никаких революций от меня никто не дождется. Наоборот, я первый пойду любому революционеру морду бить, чтобы не портил кормушку. А вот если (опять же гипотетически) все что я произвожу – это двадцать долларов (или там шестьсот рублей) в месяц, то даже если их все мне отдать, кому-то мало не покажется. Для примера, Советское государство скрытно отбирало вроде бы более 90% произведенного продукта, а чего мы требовали в перестройку? Еды?

Так что под эксплуатацией часто подразумевалось не столько процент присвоенного прибавочного продукта, сколько то, что мастер может дать в морду, касса задержать зарплату, а владелец фабрики тебя и за человека-то не считает. И эти два значения незаметно подменяли друг друга в зависимости от того, нужно было «сделать умное лицо» или же «зажечь народные массы классовым негодованием».

У Маркса же на такую двоякую природу был свой ответ. Труд, говорил он, не совсем такой же товар как и остальное. На него, конечно, действуют законы спроса и потребления. Но когда капиталист покупает труд, он старается его купить подешевле. А поскольку и полиция, и армия, и суды в капиталистическом обществе служат капиталистам, то рабочий оказывается в не очень выгодном положении при такой торговле. То есть по сути, наемный работник всегда в капиталистическом обществе будет полуголодным. Таким образом получается «эксплуатация» во втором смысле. Ну, а в первом она неизбежна просто потому, что ни один капиталист не будет вкладывать капитал без прибыли, а прибыль невозможна без присвоения прибавочной стоимости. Так что, обирать рабочих будут неизбежно, откуда следует «эксплуатиция» номер один.

В любом случае, независимо от значения термина «эксплуатация», главная идея была проста и стара как мир: если НАС так много, а ИХ так мало, то рано или поздно, МЫ возьмемся за руки и набьем ИМ морды. Собственно, история этот вывод и не отвергала. Еще в древнем Египте именно так временами происходили смены династий фараонов. Новым, с точки зрения Маркса, было то, что набив морды капиталистам вовсе необязательно выбирать новых фараонов и начинать все сначала. С его точки зрения, корнем проблемы было то, что капиталисты отбирают прибавочный продукт за счет того, что владеют средствами производства. А стало быть если в ходе мордобития средства производства отобрать и сделать общими, то и прибавочный продукт отбирать будет некому. Следовательно доставаться он будет рабочим, и тут-то и наступит всеобщее изобилие, счастье, и полные штаны мирового братства народов.

Надо признать, что изменение в производительных силах – концентрация производства – действительно имела место. Правда, с полными штанами мирового братства, как мы уже знаем, как-то не сложилось. Так что прошу обратить внимание, что так думал Маркс, а не автор данной книги. Мы же, обладая историческими знаниями, что же именно произошло, можем сделать немного другие выводы. В конце концов, как хорошо известно, интерпретировать уже произошедшие события значительно легче, чем предсказывать будущие.

Что же произошло (на примере СССР)

Известный американский политолог Наум Хомский в своей книге «Чего действительно хочет дядя Сэм» говорит следующее: 11

Можно спорить о значении слова «социализм», но если оно и значит что-нибудь, то оно означает контроль производства самими рабочими, а не владельцами или , которые правят ими и контролируют все решения… управленцами 12

Вот в этом – «управленцами» и зарыта изрядная собака. Если определять социализм именно так, то да, социализма не было никогда и нигде, если не считать первобытнообщинный строй, когда каждый владел своим каменным топором. Вот только Маркс никогда не говорил этого «или чиновнику». У него все было просто, «принадлежат не капиталисту, а всему обществу!» А как, извините, это общество будет осуществлять свое право собственности он совсем не говорил.

Так как же? Всенародным референдумом решать какого размера делать гайку на каждом унитазе? Немного дороговато, даже с современным состоянием информационных технологий. Выбрать депутата? Уже теплее. Только если на каждую гайку по депутату выбрать, то кто ж работать будет? Значит как? Правильно, выбрать депутата, который назначит чиновника. А почему?

Маркс был совершенно прав насчет концентрации производства. Оно действительно происходит. А куда деться-то? Массовое производство действительно значительно дешевле чем мелкокустарное или даже классическое фабричное с полуручным трудом и небольшими партиями производимого товара. А это означает что? Очень много народа, который должен работать синхронно.

Вспомним, что было при рабовладении, когда нужно было задействовать одновременно очень много народа. Например, при строительстве пирамид. А происходило то, чего следовало ожидать. Один начальник не справлялся с управлением тысячами людей. На эту проблему человечество давно нашло решение – опосредованное управление. Это когда конкретный раб подчиняется не фараону или там главному архитектору пирамиды, а своему десятнику (или там дюжиннику или восьмушкину, не важно), те в свою очередь подчиняются сотнику, сотники, если требуется – тысячнику, ну и так далее до главного архитектора на самом верху.

Другой пример, когда нужно управлять одновременно большим количеством людей – это армия. Ну, тут даже и комментировать не надо, опосредованное управление в чистом и натуральном виде.

Однако строившие пирамиды рабы составляли незначительную часть рабов всего Египта и не представляли собой систематического фактора в экономике. А уж их десятники и сотники и подавно. Армия, конечно, представляла из себя очень серьезный фактор в обществе, в частности именно потому, что эта была единственная серьезно организованная сила, однако в производственных отношениях армия не участвовала, так что к отношениям производительных сил и производственных отношений имела достаточно посредственное отношение. В основном если требовалось подавить какой-нибудь бунт или когда армии поставлялись товары. Так что оба примера больших организованных масс людей до конца девятнадцатого века заметного влияния на производительные силы не имели.

Когда в конце девятнадцатого века концентрация рабочих выросла более критической величины, стандартная система управления заводами при помощи господина Владельца, господина Инженера, и господина Мастера цеха перестала работать. Просто потому что рабочих стало слишком много. Да и «капиталист» уже не мог столь эффективно осуществлять прямой контроль над производством как в былые дни, когда он ходил по фабрике и собственноручно увольнял нерадивых работников.

Теперь видите, что изменилось в производительных силах? Система управления! Что бы вы ни думали, глядя на своего менеджера, он – часть производительных сил, а именно ее системы управления. Без менеджеров, контролирующих и направляющих работу организации в современном обществе не может функционировать ни одна сколько-нибудь заметная организация.

Внедрение менеджмента происходило еще по одной причине – глобальной специализации работников. Все в мире стало сложнее, каждый работник был вынужден учиться, прежде чем мог быть использован в производстве. Наиболее сложные работы требовали соответственно большего времени обучения. Так университеты (институты, колледжи, и т.д.) из заповедников, производящих экзотическу внеклассовую прослойку – интеллигенцию – превратились в поставщиков высокоспециализированных работников – инженеров и менеджеров.

Очень быстро выяснилось, что специализированный обученный работник делает свою работу значительно лучше, быстрее, и эффективнее, чем неспециализированный и необразованный, если тот вообще способен справиться с такой работой. Вскоре после этого выяснилось, что управление рабочими, а также кучей других вещей вплоть до торговых операций и инвестиций, также является работой, где обученный специализированный работник лучше. Капиталисты, пытавшиеся делать все по старинке сами, постепенно обнаружили, что конкурируя со специалистами они потихоньку перестают быть капиталистами.

Такой естественный отбор привел к тому, что управление оказалось в руках специалистов по управлению – менеджеров. Вначале незаметно, а затем все более и более очевидно менеджмент стал контролировать производство, торговлю, финансы, т.е. все, что раньше контролировал капитал.

Теперь давайте внимательно посмотрим, что произошло в России в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Концентрация производства, как справедливо заметили классики, в России имела место в полной мере. Конечно, чтобы удовлетворить производственные нужды, фабрики и заводы вводили некоторую степень опосредованного управления, но только в пределах необходимых для непосредственного производства. Они может и делали бы иначе, но менеджмент не был еще изобретен, ну что тут поделать? В конце концов наши предки долго сидели без огня пока не догадались его использовать. Вот это потеря. А менеджмент… Неужто так-таки без него и не прожить было?

Рассмотрим два примера, чтобы понять в чем проблема с этим вопросом. Представьте себе горное ущелье, перегороженное плотиной. С одной стороны – озеро, с другой стороны – долина. Теперь представьте себе дырку в плотине. А теперь задайте себе вопрос, что долина не может прожить без наводнения? Может, и очень даже хорошо. Но свято место пусто не бывает, и если не заделать дырку в плотине или не спустить воду из озера каким-нибудь способом, то долину зальет. Другой пример, еще более подходящий к ситуации. Допустим вы оказались в доме полном тараканов. Что вы, прожить не можете без тараканов? Можете, и очень даже хорошо. Но вы роняете крошки и прочую еду. Выбор у вас в результате очень простой – или вы прибираете крошки и прочий мусор сами, или найдутся экспроприаторы на ваш мусор, и уберут его без вас. Просто кто-то должен убирать мусор – это пустая экологическая ниша, которая «пуста не бывает». Заметим, что если дом многоэтажный и многоквартирный, то проблема усугубляется, поскольку все, повторяю – все жильцы должны убирать мусор, или все будут наслаждаться обществом тараканов.

Теперь к чему мы эти примеры рассматриваем? А вот к чему. Согласно «отцу американского менеджмента» Питеру Дрюкеру любой менеджмент имеет три функции или измерения: 13

– Миссия – необходимо знать, чем же этот бизнес собственно говоря занимается, и ответить на этот вопрос может только менеджмент.

– Эффективное управление ресурсами, в том числе и работниками.

– Социальная функция – предвидение социального эффекта данного бизнеса на общество и управление этими последствиями во избежание фатальных последствий для бизнеса.

Как видите, в российском производстве начала двадцатого века присутствовало только функция номер 2, а остальные, особенно третья, были незамечены. А функции эти – это социальные «экологические» ниши, которые или вы заполняете сами (например, вынося мусор) или заполняются самозваными помощниками (например, тараканами.) Российское производство игнорировало социальную функцию менеджмента и уделяло недостаточно внимания вопросу прав и жизненного уровня рабочих, уже являвшихся важнейшей частью производительных сил. Вы уже догадались, что за тараканы завелись в российской экономике конца девятнадцатого-начала двадцатого века? Правильно, социал-демократы, эсеры и прочие защитники рабочего класса. Ниша оказалась такой сытной, что среди тараканов даже разгорелась война за ресурсы, в которой победила партия большевиков. Ну, и что случилось дальше, мы знаем. Победив, они присвоили себе все три функции менеджмента – определение миссии, управление ресурсами и управление социальными процессами.

Кстати, интересной гипотезой является то, что революция семнадцатого года и последующая Гражданская Война, а в некоторой мере и революция 5-го года тоже, являлись вовсе не сменой общественного строя, который уже и так становился в терминах классиков марксизма «пролетарским», а войной уже упомянутых тараканов за право заполнения ниши менеджмента и управления ресурсами страны. Нет, конечно, была, скажем, партия монархистов. Ну и что? Думаете, много бы изменилось, если бы вместо генерального секретаря сидел царь, и не в Москве, а в Питере? Собственно наверняка изменилось бы, и скорее всего было бы несколько получше, но не в плане общественного строя, который уже все равно становился «пролетарским» безо всяких революций. У меня нет точных цифр и фактов на руках, чтобы доказать или опровергнуть эту гипотезу, но сама по себе она выглядит любопытно.

Теперь, давайте для проверки выясним, а удовлетворяют ли пролетариат и большевистская партия определениям классов, как классов производственных отношений?

Прежде всего, и те, и другие несомненно отличались от пролетариев и капиталистов в буржуазно-капиталистическом обществе. Пролетарии формально владели всей страной. «Формально», конечно, не радует, ну да такая уж судьба, похоже, у любой общественной собственности. Да и возможность на что-то влиять у них была, а это основной признак собственности. Так что владели, а у капиталистического пролетария не было тогда ничего, кроме своих цепей, по крайней мере если говорить о средствах производства. Управленцы, иначе называемые «номенклатура» в свою очередь не владели напрямую и единолично ничем, они были такие же «сособственники» всей страны как и пролетарии. Так что капиталистами они, очевидно, не являлись. Словом, налицо была действительно смена социального строя и появление новых классов, что в общем-то и так очевидно.

Обратим внимание на интересную особенность, новая элита формально ничем не отличалась от управляемого класса. Так же формально владела коллективно всем, так же лично не владели ничем, по крайней мере из средств производства, точно так же являлись наемными работниками… Вот только жила лучше, что явно указывает на некое перераспределение прибавочного продукта.

Ну, то, что номенклатура явно съедала ощутимую долю прибавочного продукта и уж, во всяком случае, контролировала его распределение, у кого-нибудь есть сомнения? Вспомним хотя бы, те у кого есть что вспомнить, как жили всякие завмаги, красные директора, партийные бонзы… Давайте так, если сомневающихся окажется так много, что меня именно за это маленькое допущение завалят гнилыми бананами, то я эти бананы продам, на полученные деньги возьму отпуск, и займусь исследованием вопроса сколько же номенклатура себе присваивала. Чтобы иметь факты и ссылки на документы для Фом Неверующих. А пока что я подозреваю, что этот факт ни у кого, кто в своем уме, больших сомнений в любом случае не вызовет. Так что и не будем отвлекаться.

Итак, в СССР было два класса – трудовой народ (нерушимый союз рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции) и номенклатура она же бюрократия она же правящая элита она же руководство любимой партии и государства, и т. д. Список можно продолжать как на объявлении в розыск закоренелого рецидивиста, но главное тут, что вы поняли о ком я говорю. Как и при остальных социальных устройствах, народ работал, а власть присваивала прибавочный продукт.

Как она присваивала этот продукт? Что в производственных отношениях это позволяло? Они не владели другими людьми как рабами, по крайней мере официально. Они не владели землей, опять же, по крайней мере официально. Они не владели ни капиталом, ни производством, тоже по крайней мере официально. Зато они распоряжались людьми, землей, капиталами и производством. Они были специализированные наемные работники, функцией которых было распоряжаться людьми, землей, капиталом, производствами и другими ресурсами. Это была их работа. Неудивительно, что за такую работу была некоторая конкуренция, равно как и то, что делающие ее распоряжались оными ресурсами немного в свою пользу. А часто и не так уж немного. Что было их богатством? Размеры ресурсов, им доверенных, положение в иерархии, и малозаметный тогда, но очень важный ресурс – сетевое влияние. Сетевое влияние – это знакомства, связи, люди у власти, которые могут тебе помочь, выручить, приподнять. Так уж оказалось, что новая мировая система менеджмента базируется на сетевых связях элиты, этакий человеческий Интернет. А вы думали, почему большинство президентов США второй половины двадцатого века – выпускники или Йеля или Гарварда, См. «», кстати, эти данные интересны еще и по другим причинам. Впрочем, мы забежали вперед, пока что мы говорим о безоговорочно социалистическом СССР.

Ну-с, дорогой читатель, что же мы презрительно пожимаем плечом? А? Не верите? Нелогично, да? А, ну-ка, ну-ка, о чем вы там говорили на коммунальных кухнях в 70-х? Déjà vu? Это уже лучше. Когда память начинает восстанавливаться – это первый признак выздоровления. В тот-то дело, что «нутром» мы всегда чувствовали, что нас обирают. Вот только сказать, да доказать это научно не могли. Так уж вышло, что единственная наука, которая могла это объяснить и доказать – тот самый марксизм – была настолько дискредитирована мощнейшей поддержкой власти, что ее просто никто не воспринимал всерьез. Неглупо, очень неглупо со стороны властей, не правда ли?

Что-то еще? Все равно не кажется убедительным? И правда, чтобы власть нас, таких умных, да так надула? Как младенцев. Хуже, как марионеток. В это действительно трудно поверить. Я вас обрадую, дальше будет хуже. Когда вы прочитаете кто, и как, и почему устроил перестройку, вы будете себя чувствовать точно так же, как я, когда понял это первый раз. То есть, полными идиотами. Это ничего, это пройдет. Главное – что вы это поймете, а многие – нет. Хорошо смеется тот, кто смеется последним, а у нас надежда еще не пропала. эта

От себя должен еще добавить, что звучит это так, будто я плохо отношусь к Советскому Союзу и жизни в нем. Это не так. Просто, если любишь свой дом, нужно быть способным видеть мусор на полу. Иначе его не выбросить. А чтобы его чинить, нужно знать как он устроен. Даже если в устройстве и есть конструктивные недостатки. И последние три параграфа лирических отступлений предназначены для того, чтобы дать вам время это устройство переварить в уме, сравнить два и два, сложить, проверить что получается четыре…

Мы вернемся к этому интереснейшему общественному строю еще много раз дальше в этой книге, а пока что давайте просуммируем его основные черты, как мы уже делали раньше:

буржуазно-капиталистический. Старый строй:

социалистический. Новый строй:

Старый критерий богатства: деньги.

управляющая позиция внутри производительных сил, контроль над ресурсами, сетевое влияние. Новый критерий богатства:

сверхконцентрация капитала и производства сделала невозможными старые методы управления. Что изменилось:

новые способы управления производством, самоуправляемое с точки зрения владельца капитала производство, торговля, и капитал. Критическое изменение: