Мамочка из 21-го бокса

Глава I Патология

Эта зима выдалась на редкость холодной. Казалось, что произнесенное слово тут же замерзнет в напряженном воздухе и разобьется о земь, разлетевшись на тысячи мелких осколков.

Я стояла на остановке и ждала своего троллейбуса. Его все не было. Припрыгивая то на одной, то на другой ноге, не переставала думать: «А может, мне пешком пойти… Сколько ж можно ждать-то?..»

– Машка! Куда ж ты попрёшься на вокзал с таким животом? Восьмой месяц не шутка! – быстро оборвала меня моя любимая подруга Юлька.

– Дак так-то я беременная, а не больная. Если что, мне еще месяц ходить. Так что это совсем ничего! В это время к нам подрулил 47-ой. «Господи! И откуда ж вас столько там взялось!» – переполненный транспорт остановился у нашего педа. В заиндевевших окнах троллейбуса угадывались чьи-то распластанные физиономии, спины, руки. В общем, я сразу решила для себя, что никуда не еду. Мороз обжигал мои щеки, пальцы на ногах свернулись, как когти у птиц, которые только что схватили свою добычу и несут ее в норку, но, несмотря на все это, я все-таки шла пешком. Куртка не грела, сапоги тоже, варежки. Да, кстати, а где мои варежки? В сумке? О-о-о. постоянно их теряю! Пока я искала свои рукогрейки, мне позвонил телефон. На дисплее высветилось короткое слово, состоящее из трех букв: «МУЖ».

– Алё, Машунь, ты только не пугайся, я в Вологде.

– Что ты здесь делаешь?

– Я на рынке, сейчас поеду в Москву за товаром, буду торговать одеждой.

– На какие шиши?

– Ой, Маш, это долго рассказывать, все потом. Пока.

– Нет уж. Говори немедленно – откуда денег взял?

– Кредит…

– Ты с ума сошел?! Три года вместе живем, мог бы и посоветоваться! Какой кредит? Ты чем отдавать собираешься? В Москву он поехал!!! Господи! У меня слов нет! Я на сессию еле наскребла, всем миром собирали, а он – кредит. в Москву!

Но абонент меня уже не слушал. Трубка молчала. Муж тоже. Я шла по заснеженной улице, и по белому лицу катились черные, соленые горошины. Черт, тушь потекла. Настолько было обидно, что я плакала в глаза всем прохожим. Некоторые пытались заглядывать в лицо, создавая вид, будто им интересно, что со мной происходит. Я шла вперед. Маленькая, толстенькая, с сумкой на боку и с длинной, русой косой, торчащей из-под шапки, которая так и вихлялась из стороны в сторону.

«Господи! Почему со мной!» – кричала я про себя. Вышла замуж, вроде, по любви. Как говорит моя мама, «никто не толкал». А вот ведь! Работать – не хочет, дома делать чего-либо – тоже. Все-то ему в тягость! А сам два метра ростом, широкоплечий, красивый. Что тут скажешь – фактурный! Но это я так скажу, ну еще Юлька. А вот мама моя скажет по-другому: «Велика Федора, да дура! – и, помолчав, дополнит. – А ведь я же тебе говорила». И там разговор затянется часа на три. Мне припомнят о том, что все-таки меня предупреждали, что мужа надо искать образованного, богатого и вообще – прежде, чем рожать, надо университет закончить! Конечно-конечно! Только тут вот еще что нужно учесть – деньги идут к деньгам, и никогда парень из богатой семьи не будет строить свою жизнь с девушкой, пусть и из образованной, но бедной семьи – это раз, а два – время— то идет, образование я уже второе получаю, и детей тоже хочется. Но есть, конечно, тут и слово «три». Оно относится к моей свекрови, которая в своё время звонила мне каждый день и так неназойливо спрашивала: «Ну, как? Не беременна? А? Что? Не можешь что ли? Не получается, да?»

Я, конечно, ее переубеждала, что все я могу, только пока не до этого… Но вот когда муж начал говорить ее словами, что, мол у нас и семья – не семья, мне пришлось сдаться. Мою головушку также стали посещать мысли о материнстве, и в один весенний денек я все-таки взяла и забеременела!

Осознание того, что с этим я поторопилась, пришло намного позже.

Сильный холодный ветер хлестал мою спину и швырял в неё клубами снега. Пурга, разыгравшаяся под вечер, так и подгоняла меня вперёд. Огромные торговые центры, в которых копошатся люди; бесконечные остановки; парковки, уставленные машинами, где сидят влюбленные пары и милуются друг с другом; заледенелые скамейки, одинокие киоски и красные ягоды рябины на голом дереве – всё это вызывало во мне чувство тоски и одиночества. Мне хотелось рыдать. Холод пробрал меня до костей, и так и сковывал всё тело. Насупившись и, прижав к себе сумку, я бежала по улицам. Все лицо обветрилось и болело, губы потрескались. Я подняла голову и наконец-то увидела… автовокзал!

О, Боги! Какое счастье, что люди придумали автобусы! Тепло. хорошо. Жаль, что это так только с мороза кажется. Села я на тринадцатое место – ничего не поделаешь, билетик попался, как говорится, счастливый! Повезло, называется! «Но-очь подходит к концу-у, я-а ничего не скажу.» – запел мой мобильник. Я не стала смотреть, кто звонит, ответила сразу.

– Да!

– Ма-аш, не ругайся, я еду домой, – будто хотел меня обрадовать Вадим.

– Вадик! А как же твоя Москва? Торговля? – язвила я.

– Потом расскажу. Купи мне билет до дома. – упрашивал он.

– Какой билет? Я уже из города выехала, домой мчусь! – смотрела я в окно автобуса.

– Тогда я на такси поеду! – с вызовом ответил муж.

– Конечно! Езжай! У тебя денег куры не клюют! Вперед!

Я бросила трубку, а потом и вовсе – отключила телефон.

Воздух в салоне становился все тяжелее, и дышать приходилось с большим трудом. Автобус дрожал и вибрировал. Ребенок в моем животе поднялся к самому верху, и я уже не могла сидеть, дышать, двигаться. Мне не хватало воздуха, места, и… терпения. Не переставая наглаживать живот, я смотрела по сторонам и ждала, когда же, наконец, покажутся знакомые места. И вот! И вот! Ур-р-ра! Доехала! Остановка! Прощай, душный автобус! Здравствуй, холодная, но любимая улица!

Из транспорта я еле вышла и сразу ощутила скользкую поверхность дороги. Мои ноги разъезжались в разные стороны, как у коровы из советских мультфильмов. Ребенок продолжал бушевать в животе, и я, успокаивая сама себя, ползла по темным улицам. Приехала-то на последнем, а фонари горят далеко не везде.

Вот и мамин дом показался. Благоустроенный. Я здесь всю жизнь прожила – до девятнадцати! Потом замуж вышла – жили на съемных. А недавно бабушка умерла, продали ее квартиру в деревне, и мне купили в нашем городке. Только у бабушки была трехкомнатная, со всеми удобствами. А у меня – в деревянном доме, с соседями-алкоголиками-зэками, с двумя огромными печками-столбянками и с окнами «сорок сантиметров до земли». В общем, вот такая у меня хибара. Общей площадью 31 квадратный метр! Завидовать, конечно, нечему! Но это лучше, чем платить какому-то дяденьке за аренду или и вовсе жить с родителями. Ах, да. Еще я забыла сказать, что я никогда не искала легких путей. А, если б и искала – не нашла! Вот как-то так.

Мамин дом я прошла – нечего мне там делать. Я уже давно отрезанный ломоть, хоть иногда и хожу к ним «на обед». Иду. Страшно. Темно. Мужик еще какой-то сзади тащится. Скользина-а-а! Как и дойти, не знаю.

Дошла. Захожу в дом. В подъезде все бревенчатые стены в инее. Блестят. Стены блестят, а света нет. Это дверей в подъезде нет – так за счет луны у нас освещение. Нащупала замок. Нашла ключ. Открыла. Запёрлась в квартиру, включила свет. Замерла. Стояла долго. Молчала. Выпучивала глаза. Открывала рот. Потом ревела навзрыд. В воздухе стоял пар. Пар не от печей столбовых, а от речей горевых. Рот откроешь, а оттуда – дымок. Дома холодина, поморозня! На стенах иней. На полу бутылки. На кровати – окурки. Все в каких-то крошках, склянках, консервных банках… Такое ощущение, что Мамай тут не только прошелся, но и ночевал пару тройку раз. Я на сессии – у Вадима разгул! Хорошо же ты жену ждешь! Каких, наверно, алкашей тут только не было – представляю! Колоритные персонажи!

Ком подкатился к горлу, и от обиды мне хотелось кричать. Не зная, что делать, я схватила сумку и понеслась к маме. Только она мне поможет и не откажет. Ведь не буду ж я ночевать на восьмом месяце беременности в холодной избе, на ледяной постели. Дорога к отчему дому показалась наикратчайшей. Переполненная эмоциями я вмиг домчалась до мамы. Но как войти? Как постучать? Снова выслушивать ее язвительные речи?.. Ну что ж. Придется.

Дверь открыла сестра. «Танька, – сказала я тихим, подавленным голосом, – я заночую у вас.»

– А что? Опять твой муженек где-то шляется? Сколько раз говорили тебе.

– Хватит. Я устала, а эти темы мы обсуждали уже тысячу раз! Как будто уже и говорить не о чем! – бормотала я, сидя у двери на мягоньком пуфике. Вышла мама.

– Машенька. Почему ты не дома? Вадик где?

Слёзы непроизвольно хлынули из моих глазах. Поверженная я встала с пуфа, снова натянула сапоги, хлопнула дверью и убежала из дома. На улице шел снег. Хлопьями. Я ловила его ладонями и размазывала по лицу. «Господи, ну почему я? Почему столько несправедливости? Почему я должна краснеть за своего мужа и тянуть лямку в гордом одиночестве?» – эти вопросы мучили меня всю дорогу. Я шла по мрачной улице, но мне не было страшно. Горечь обиды затмила все.

Незаметно для себя я добрела до дома. Иней по-прежнему блестел при свете луны на стенах общего коридора. Захлебываясь от слез, я пыталась найти ключ, который зачем-то еще тогда сунула под коврик. Ключа не было. Замок висел. Хм. Может, он всё-таки приехал… Включаю телефон. Звоню. Абонент не доступен. Начинаю нервничать еще больше. Ребенок пинается в животе с такой силой, что я с легкостью могу определить рукой или ногой он это сделал. Оборачиваюсь – в дверном проеме еле видна улица – кромешная тьма. Выткни глаз, называется. Домой не попасть, к маме – стыдно. Что делать – ума не приложу. Поплелась обратно.

У мамы всё так же горел свет – во всех окнах, как на корабле. Эх, была – не была. «Ма-ма-а», – не выдержала я и рухнула к ней в объятия. «Не переживай, Машенька, – вытирала мне слезы мать. – Перемелется – мука будет. Успокойся. Уж я-то всегда буду с тобой. Пойдем, я тебя накормлю да спать уложу».

Я за стол села, а кусок в горло не лезет – не спокойно что-то на душе. Думаю всё – приехал, не приехал?.. Вот уже и постель мне разложили, надо раздеваться, да укладываться. А я все думаю, думаю.

Мама не выдержала: «Иди еще раз туда сходи. Танька с тобой пойдет. Не могу смотреть на тебя! Это ж надо за такого козла так переживать! Он вон о тебе не сильно-то беспокоится»!

По густой темноте мы с сестрой добрели до дома. Свет горел в моих окнах, и на дверях уже не было замка. Интересно. Приоткрыв дверь, я увидела сидящего на корточках мужа, который жадно курил сигарету. Тут я уже не могла сдержаться:

– Где ты был?

– Здесь.

– Как здесь? Я приходила! Тебя не было! Зачем ты врешь?

– Я напугался, что ты будешь ругать меня, а, когда услышал, что подходишь к дому, спрятался за углом, выждал, когда уйдешь, а потом пришел сюда.

– Господи! Да как у тебя хватает наглости говорить мне об этом! Я с таким животом должна таскаться по ночной, холодной улице, когда у меня есть своя собственная квартира! Да как тебе не стыдно?! Чтоб завтра же тебя здесь не было! Зачем мне нужен такой муж?! Ты ничтожество! Ты никто! И звать тебя никак! А что ты устроил в моей квартире? Что за сабантуи тут проходили? Так ты ждешь свою беременную жену?! – держась за свой огромный живот, кричала я.

– Машенька, Машуня… Успокойся. Прости меня… Пожалуйста (он встал на колени и зарыдал). Я сейчас все приберу. Ты видишь – я уже затопил обе печи. Я все приберу. Будет тепло и чисто. Не надо. Разреши мне остаться. Милая, пожалуйста. Я виноват. Очень. Я исправлюсь, – умолял он меня, жалобно скуля.

– Сколько можно тебя прощать? Ты каждый раз говоришь, что исправишься! И каждый раз у тебя последний. Ты постоянно винишь себя в произошедшем, но никогда не изменишься. Вадик, пойми, отношение порождает отношение. Как ты ко мне относишься, так и я буду. Мне тяжело. Я езжу на сессию, денег мало, иногда приходится голодать. Вечные переезды, трудные экзамены. И еще ты со своими выкидонами! А ведь я беременна! Как ты можешь так себя вести?! Это не позволительно! Как ты можешь?! – начинали слезиться мои глаза.

Когда я кричу, он обычно молчит. Так было и в этот раз. Сначала он сидел с поникшим видом, а потом – просил прощения: говорил добрые слова, смотрел виноватыми глазами на меня и снова просил прощения.

Вдруг неожиданно взялся за приборку: помыл полы и посуду, вынес помойные вёдра и даже приготовил поесть. На часах было три утра. Я простила.

Несмотря на то, что я так поздно легла спать, проснулась в одиннадцать. Окинула взором комнату – на окнах был узор. Значит, на улице мороз…

Встали. За стеклом светило солнце, а муж уже топил печь. Вроде, все устаканилось. Мы с Вадиком вместе. День хороший. Все сделано – приготовлено. Все живы-здоровы, но все равно, что-то не то. А что? Никак не разберу. Может, кажется просто?

– Вадь, что-то у меня предчувствие нехорошее какое-то.

– Какое?

– Будто что-то произойдет…

– Да перестань! Что может случиться?

– Ну не знаю. А вдруг я рожу сегодня?

– Смеешься? Тебе еще месяц ходить. Вот у меня так, кажется, температура.

Дала ему градусник, измерили – и точно 38 и 5.

– Ладно, сиди дома, топи печи. Я в аптеку сгоняю.

– Хорошо, любимая. Ты потихонечку.

На улице подмораживало. Я надела теплые рейтузы под штаны, вязаный джемпер поверх старой водолазки, а на ножки – носки из собачьей шерсти. Теперь не замерзну!

У выхода у меня затянуло живот и будто что-то вылилось из меня. «О, Господи. Что это? Неужели уже недержание.» – подумала я. «Вадя, у меня, кажется, воды отходят», – сказала я мужу. «Да что ты выдумываешь?! Какие воды? Восьмой месяц! Успокойся! Показалось, наверно.» – успокаивал он меня. «Думаешь?.. Ну, раз так – я пошла», – хлопнув дверью, ответила своему благоверному и выбежала на улицу.

Снег хрустел под ногами, а мои зрачки расширялись от страха и удивления. Из меня текла вода. «Нет-нет-нет. Только не сейчас. У меня завтра последний экзамен. Нет-нет-нет. Мне кажется. Сейчас все пройдет», – успокаивала я себя. Большими шагами пошпарила к маме. Влетаю в прихожую и говорю: «Мам, или у меня с головой не в порядке, или я рожаю!»

– А что случилось? С чего ты взяла? – её затрясло от волнения.

– Как с чего? Воды отошли! Вот с чего!

– Танька, беги с Машей в больницу! – быстро скомандовала мать.

Мы с сестрой шли по городу. Я помню, было 19-е декабря. На главной площади уже стояла ёлка. Люди спешили кто куда, а мы неслись в роддом.

«Вот, привела вам!» – сказала Танюха медсестре, вышедшей к нам навстречу. Меня потряхивало от страха – я всегда боялась неизвестности. «Проходи, не бойся», – встретила меня акушерка. «Болит что-нибудь?» – спрашивала она у меня.

– Нет, ничего… Абсолютно ничего, – отвечала я.

– Ну, подожди, скоро начнется. – успокаивала меня акушерка.

Мне выдали большой, дырявый халат, который по идее должен быть с поясом, но предыдущая роженица его потеряла, и поэтому мне приходилось все время его запахивать. На ноги надели тапки сорок последнего размера, когда у меня тридцать шестой. Как в армии прямо!..

Помню, мама учила, когда воды отойдут – не садись, ходи, быстрее родишь. Так больше и не присела. Маленькая стрелка часов остановилась на тройке, а большая пробежала ещё две цифры. Медики в своих документах записали: «Поступила в 15.25». В коридоре за столиком сидела акушерка, которая в это время осталась на смене одна. Хотя нет, еще санитарка была. Но она не в счет – весьма тугоухая и нерасторопная женщина. Я ходила взад и вперед, взад и вперед по коридору, каждый раз натыкаясь на свою акушерку Людмилу Владимировну, пока та не сказала: «Да посиди, ты, наконец!»

– А можно? – удивившись, поинтересовалась я.

– Конечно, можно! У тебя даже еще схваток нет. Хотя странно. Сейчас мы что-нибудь придумаем… – она порхнула в кабинет в своем белом халате.

Мне сделали несколько стимулирующих уколов, и процесс, как говорится, пошёл. Все заныло, заболело, но, видимо, у моего организма есть защитная реакция – смех! Мне больно, а я смеюсь, песни пою. Схватка начнется – постою, подышу, прошла – снова смешно. Санитарка, проходя мимо меня с эмалированным ведром, обернулась: «Ну, эта еще долго не родит! Всё-т смешно, вот, погоди, скоро не до смеху будет!.»

И, правда, скоро стало совсем не до смеху.

На протяжении схваток меня периодически приходил проверять мой врач-гинеколог. Мужчина невысокого роста, с сильными руками и черными, как уголь, глазами. Его на приеме всегда хвалили. Мол, внимательный такой, добрый, учтивый. А я все равно стеснялась, всегда думала: «Господи, хоть бы не у мужика рожать! Со стыда ведь сгорю! И вот на тебе – пожалуйста! Владимир Анатольевич! Собственной персоной! Ну что, Маруся? Стыдно? Нет? Не до этого? Не до этого!»

– Посмотрите, Владимир Анатольевич, как там? – завидев его в дверях своей палаты, попросила я.

Он уложил меня на кушетку и запихнул пальцы туда… Я почувствовала боль, а он сухо констатировал: «Все идет по плану». А потом обратился к акушерке: «Вызовете меня часа через два».

В моей голове даже не промелькнула мысль: «Почему именно через два?»

Я продолжала балансировать по коридору и считать половицы. Замечала, что в некоторых местах они расходятся, а многие доски так и вообще прохудились и не мешало бы их заменить.

Схватки шли за схваткой и всё учащались и учащались. Теперь у меня появилось новое занятие – я должна была засекать время между ними, а также их продолжительность и об этом сообщать Людмиле Владимировне. Это разнообразие внесло в мою жизнь оживление. И причём не только в мою, но и в жизнь медицинского персонала.

В перерыве, когда я могла дышать спокойно, умудрялась говорить по мобильнику, обзванивая всех родных и близких мне людей. Сразу скажу, что муж мне не поверил, что я в роддоме, и решил, что я, как обычно, прикалываюсь, сказав при этом, что на мои шутки «больше не ведётся», пока ему не позвонила моя мама и не сообщила об этом в другой форме, на что он испуганно ответил: «А что делать мне?»

Мама предложила ему короткий план действий, который уместился в одном слове: «Ждать»! Он же названивал мне и пытался как-то подбодрить и успокоить. Схватки учащались. Я выключила телефон.

– Людмила Владимировна, я в туалет хочу! Ой-ё-ёй, как хочу! – проговорила я скрепя зубами от боли.

– Сильно хочешь, говоришь?.. Да? – подошла она ко мне.

– Да! Очень сильно хочу! – держалась я за металлическую спинку кровати.

«Зинаида!» – крикнула санитарку Людмила. «Зинаида-а— а», – позвала ее снова она. Та, как обычно, ничего не слышала. «Зинаида!» – со злостью в голосе прокричала в третий раз акушерка. «Ну, наконец-то! Где ты ходишь?!» – высказала откуда-то появившейся Зинке Людмила Владимировна.

– Простите, я не слышала, – оправдывалась та перед нами.

– Не до твоих объяснений. Готовь роженицу! – кинула ей акушерка.

Зинка притащила мне синие бахилы на ноги, такого же цвета сорочку и шапку. По кой леший мне ваша шапка?! У меня волосы и так в косу убраны…

– На чем рожать будешь? На кровати или на кресле? – приподнимала брови Людмила.

– На кресле. На нём ведь легче? – с надеждой в голосе проговорила я.

– Наверно, легче. Попробуй, – раздвигая его, соглашалась со мной акушерка.

И вот картина маслом. Лежу я на этом кресле. Зинка мне чулки какие-то натягивает, Людмила ногу держит, да приговаривает: «Тужься-тужься». А я и не понимаю: «Неужели сейчас всё начнётся.» Я как на это кресло забралась, мною такое спокойствие овладело, будто ничего мне больше и делать не надо. Все. Баста. Лежу – помалкиваю. От схваток устала уже. А акушерка опять за свое: «Тужься, Маша. Пробуй!» Санитарка мне под голову положила свою руку. Костлявую. Тонкую. Мне неудобно – жуть! А сказать ничего не могу и пошевелиться тоже не могу – боль дикая!

Влетает мой любимый гинеколог! Мужчина! О, как я тебя ждала! Оказывается, я тебя ждала.

– Почему не позвонили?! Я как чувствовал, что раньше начнется! Как чувствовал! Так, Маша, теперь ты поступаешь в мое распоряжение! Приказы здесь отдаю я, твоя задача – их четко выполнять! Если будешь что-то делать не так – буду орать, ругаться и топать ногами.

– Орите, мне-то что. Я к этому привычная, у меня мама такая же… – как будто само собой разумеющееся приняла я его слова.

Гинеколог оттолкнул капарукую санитарку, обхватил меня где-то под руками и подтащил наверх. «О, Господи, спасибо, что ты послал мне на роды мужчину! Сильного! Уверенного! Его уверенность передалась и мне!» – именно так я думала в тот момент.

«Маша, Маша. Отдышись! Отдышись и начинай сначала!» – говорили мне мои родильные помощники. А я запыхалась вся. Ведь и знаю, что вверх тужиться нельзя, а разве, когда выбьешься из сил, сможешь делать так, как надо? Вот и я не смогла. Лежу, и кажется, что голова сейчас лопнет, а глаза так и вылезут из орбит. Ну, думаю, и видок, наверно, у меня сейчас. Я взяла да и глазоньки-то свои прикрыла. А они такие горячие, что веки жжет!

«Маша! Машенька! Машуня!» – кричал меня врач. Напугался. Видно, подумал, что сознание потеряла. А я глаза открыла, да и спрашиваю нагловатым тоном: «Ну, чего? И глаза уж нельзя закрыть?!» «Ф-фу, – выдохнул гинеколог. – Ты и здесь в своем репертуаре. Маша, ты без шуточек вообще можешь? Давай тужься, недолго уже осталось». Тужиться-то я тужусь, а вот дыхания-то мне не хватает. Знаю, что носом нужно дышать, а ртом-то удобнее!

«Не дыши ртом! – заорал на меня врач. – Не дыши! Кому говорю, не дыши!» Закрыл он мой рот своей огромной пятерней и не отпускал, пока головка не показалась…

«Давай, Машуня, брюнетку родишь! Давай-давай! Ты сможешь!» – говорил мне врач. На мгновение мне показалось, что не смогу. Нет сил. Закончились. Но всё-таки я взяла себя в руки и решила сделать последний рывок – порвусь, так порвусь! Будь что будет! Мои ноги держали врачи и тянули их в разные стороны. Но моей силы было больше! Непроизвольно ноги притягивались друг к другу, и акушерка выпалила мне: «Ну и сильная же ты, Маруся»! «Так ведь я ж не специально», – поникла я. «Ещё бы ты делала это специально», – со смехом выпалила Людмила.

«Э-э-э-э!» – только и вырвалось из моей груди. Я поняла, что все-таки без разрывов не обойдется, и выдохнула так, как только хватило сил. Что-то большое прошло через меня и выплыло дельфином наружу. Родила. Но что же? Почему она молчит? Малышку унесли на другой стол. Он был подальше от меня.

«Дыши, дыши! Ну, малютка!» – хлопала новорожденную по попке и ножкам Людмила Владимировна. Сердце стучит, а не дышит! У меня всё как в тумане. Только слышу голоса: «Ну что ж ты! Ну, давай!» Зинка стояла в полуобморочном состоянии: такое ощущение, что она видит новорожденного в первый раз. Я молчала. Смотрела на акушерку, пытающуюся что-то сделать с моим ребенком, и молчала. Я выбилась из сил. Гинеколог вспомнил про меня и спросил настороженным голосом: «Укол делали?»

– Какой? – еле слышно произнесла я.

– Всё с тобой понятно.

«Зинаида, неси укол! Зинаида! Зинаида! Ё-пэ-рэ-сэ-тэ! Ты долго будешь стоять?» – кричал на санитарку мой любимый врач. Та метнулась за лекарством. «Держи жгут! Держи жгут! Я сказал, жгут держи!» – снова говорил он Зинаиде. Владимир Анатольевич ввел мне лекарство для сокращения матки. «Отпускай! Отпускай! Господи! Что за дурра?! Жгут отпускай! – слышала я сквозь пелену, стоящую перед глазами. – Ну, всё. Теперь синяк будет!»

Гинеколог снова убежал к моей девочке. Она все не дышала. Какой-то трубочкой он прослушал ее сердце – оно четко отбивало такт.

– Странно… Почему она не дышит?..

Малышке моей процедуры какие-то делают восстанавливающие, а я лежу на столе, трясусь как осиновый лист то ли от перенапряжения, то ли от избытка нервов – не знаю.

«Несите дыхательный аппарат! – слышу я. – Чёрт! Розетка не подходит!» После этих слов у меня онемели руки. Откуда-то прибежало много-много врачей, или мне так показалось в тот момент, что их было очень много. Мою малютку унесли в другой кабинет, я осталась наедине со своими мыслями и чувствами. Я дрожала от каждого шороха, прислушивалась к шагам, которые неслись из коридора, боялась, когда открывались двери в мою палату. И тишины я тоже боялась. Я не знала ни одной молитвы, и молилась своими словами. Я просила Бога, чтобы моя девочка выжила. И тут вспомнила – утром по телевизору показывали сюжет о Николае Чудотворце, будто б сегодня, 19 декабря, у него день памяти!

«Николай Чудотворец, помоги! Спаси! Прошу тебя!» – кричала я без слов. Хотите – верьте, хотите – нет – совпадение это, мастерство врачей или промысел божий, но девочка закричала! В палату вошла акушерка и сказала: «Маша, девочка дышит самостоятельно, двигается, глазки открыла, но ничего обещать не могу». Было такое ощущение, что после этих слов я и сама ожила, правда, въелось в сознание это зловещее «ничего обещать не могу». «А реанимацию вызвали?!» – спохватилась я. «Конечно, вызвали! Едут уже!» – таков был ответ на мой вопрос.

В родовую, где я до сих пор лежала с растопыренными ногами и льдом на животе, вошла тугоухая санитарка.

– Зинаида. Зинаида. Зинаида!!! – пыталась я до неё докричаться.

– А? Что? – полоротая женщина посмотрела на меня.

– Подайте мне, пожалуйста, мой мобильный телефон, – тихо попросила я её.

– Что? – не понимала она.

– Подайте, говорю, телефон! – с раздражением сказала я.

– А! Телефон! Вот… возьмите, – она протянула мне его.

Я включила свой мобильник – мне сразу наприходила куча непринятых вызовов, и я выбирала из списка контактов, кому позвонить. В это время зашел Владимир Анатольевич, и спросил добрым голосом: «Ну, кого радуем?»

– Радуем? Да разве радуем?.. Она же не дышит. – лежа на медицинском кресле, всхлипывала я.

– Как это не дышит? Она вон розовенькая у тебя вся лежит, сама дышит, ручками-ножками двигает! Ты, что, Машуня?! Всё будет хорошо. Дай-ка я тебя посмотрю, а то с этой беготней все про тебя и забыли, – подошёл он ко мне.

– О-о-о, да тут придётся зашивать. – нахмурив брови, произнёс гинеколог.

– Что? Правда? – с видом испуганного ребенка спросила я.

– Что ж я тебя обманывать, что ли, буду? Сказал «надо», значит – надо!

– Ну, раз надо, штопайте! – пыталась я шутить.

Он провёл мне антисептиком по ране. Я вскрикнула.

– Что ж ты кричишь-то? Рожала – ни звука не проронила, а тут что?

– Так щиплет очень. Больно же. – жаловалась я.

Я слышала, как скрипела иголка, прокалывая мою кожу, но было не больно. Было терпимо. Врач ушел.

– Але, мама! Ма-ма! – сдавленным голосом произносила я.

– Ну, как ты, доченька? Я звоню – у тебя все выключено. Что с тобой? Родила? Ну, не молчи! – встревожено твердила мать.

– Да, мама, родила. Только она не дышит. То есть не дышала сначала, – проглатывая ком горечи, отвечала я.

– А сейчас дышит? Сейчас дышит? Ну?! Не молчи! Ма-ша! Не молчи!

– Дышит, мама, дышит. Только врачи ничего не обещают. Говорят, что это ненадолго. Мама. – плакала я.

– Так! Не переживай! Все будет хорошо! Сама говоришь – дышит! Это самое главное. Сколько вес? Рост?

– Мама! Какой вес? Какой рост? Её еле откачали! – бросила я трубку. Очень хотелось заплакать, но я не могла себе этого позволить. За мной пришла Людмила Владимировна и перевела в послеродовое отделение. На улице была ночь. В палате стоял сумрак. Где-то в углу горела тусклая лампа, и ее свет падал на темно-зеленые стены палаты. В этом помещении я была не одна. Там лежала женщина с ребенком. Меня бросало в дрожь оттого, что рядом с ней в малюсенькой кроватке находился младенчик, а рядом с моей кроватью стояла… пустая люлька.

Как только я присела на кровать, почувствовала, что она сейчас же сломается. Медные пружины отпустили меня почти до пола, а потом подкинули вверх. «Ёпт!» – вырвалось из моих уст. «Машка, ты что ли?» – послышалось с другой кровати.

– Я. А ты кто? – вглядывалась я в туманную видимость.

– Ты что? Не узнала меня что ли? – выглянула она на свет.

– Ф-фу-ты! Аля?! Ты? Ну, ничего себе – встреча. А ты чего здесь делаешь?

– Я вчера родила! Второго! – улыбаясь во весь рот, рассказывала она.

– Здорово! Поздравляю! Ау меня видишь как. – укладывалась поудобнее на узенькой кроватке я.

– Что случилось? Я всю ночь не сплю. Слушаю. слушаю. А все тишина. Ни тебя, ни ребенка не слышно. Ты даже не кричала? – подсела она ко мне.

– А чего кричать-то? Зачем? – смотрела я снизу вверх.

– Ну не знаю, тут одна дак так орала!.. Я думала, у нее перепонки лопнут, – отвлекала меня Аля.

– Нет, я не из таких. Всё вытерпела. Теперь вот опять терпеть надо – ждать, что будет дальше, – озирала я зелёную палату.

– Успокойся. Все будет хорошо. Не волнуйся. Там, наверно, реанимация уже едет. Не переживай, – Алька заглядывала в окно рядом с моей кроваткой.

– Да. не переживай. – по инерции повторилось у меня.

Я ждала реанимацию. Минуты тянулись как часы. Вдруг по коридору промчались люди. Я поняла, что это приехали врачи из областной больницы. Через некоторое время ко мне подошла женщина-врач и спросила странным тихим голосом: «Встать можете?» Во мне все опустилось, и сдавленным голосом я сказала: «Могу». Я шла за ней по коридору и не знала, чего ожидать. Меня бросало из стороны в сторону и подташнивало от нервов.

За кучей разбросанных по столу бумаг восседала худенькая медсестра: «Разрешение на транспортировку ребенка и дальнейшее обследование подпишете?» «Ф-ф-фу! Слава Богу!» – вздохнула с облегчением я, взяв шариковую ручку из какого-то стеклянного стакана, приспособленного для этих нужд, и сделав пару закорючек в документе.

«Можете посмотреть на малышку», – предложила мне медицинская сестра. Я вошла в кабинет, в котором находилась моя доченька. Я видела ее в первый раз. Большие черные глаза, маленький носик, сама, как пуговка – такая маленькая-маленькая. «Ой, а моего и нет ничего. Вся в отца», – пронеслось у меня в голове. Она же лежала в каких-то проводках, которые были подсоединены к датчикам, измеряющим ее пульс, давление…

За мной снова пришли, чтобы я заполнила остальные документы. «Графа „Ф.И.О. пациента» – м-да, только родилась, а уже пациент, и вес у пациента „соответствует» новому званию», – подумала я. «Пациент» – два с половиной килограмма! Нарекла Варварой, не знаю почему, но мне казалось, что это имя сильного человека.

Когда молодые врачи из Вологды увозили Варюшку с собой, помню, я сказала: «Девочки, ради Бога довезите! Только довезите!»

Три дня Варя провела в областной реанимации, а я – в районной больнице. Я почти не спала. Меня предупредили, что узнавать о состоянии ребенка, я могу только один раз в день. Но мое сердце не выдерживало, и я звонила намного чаще. В ответ слышала одно и то же: «Состояние стабильное, дыхание пуэрильное, пульс в норме…» Тогда я спрашивала: «Так ей лучше? Уже можно не волноваться? Все будет хорошо?» И так хотелось, чтоб сказали: «Да, конечно, все будет хорошо»! Но, видимо, врачи или медсестры не вправе давать надежду, и как-то раз мне ответили грубо: «Женщина, у вас ребенок в реанимации! Какое хорошо?! О чём Вы говорите!»

Я положила трубку и уткнулась в подушку. Слезы катились горошинами, и белая наволочка быстро впитывала в себя мою горечь.

«Маша, к тебе мама пришла, выйди», – попросила меня молодая медсестра. Я встала, посмотрела в окно – глубокие сугробы белели пуще прежнего, голубые ели стояли все в снегу. Я вздохнула и пошла в коридор.

«Иди ко мне, моя девочка, – прошептала мама, обняв меня своими теплыми руками. – Всё будет хорошо. Варюшка теперь в области. Там врачи. Там аппаратура. Ее спасут. Учебу позже закончишь. Возьмешь академический и закончишь. Об этом дак даже и не думай».

– Мария! Обед! – позвала меня Людмила Владимировна.

– Иди, поешь. Чего еде пропадать? – сказала мама. – Я тебя подожду здесь.

Я поплелась в столовую. Она находилась рядом с выходом, да к тому же двери были приоткрыты, что позволяло мне слышать все, что происходит в том месте. В столовой стоял телевизор, по которому в момент моего прихода показывали передачу про детей – инвалидов. Один мальчик рисовал ногами, другой еле двигался, но решал наитруднейшие математические задачи… Меня переклинило. Есть не хочу – какая еда?! У меня ребенок в реанимации. Вдруг слышу, к маме подошла Людмила и говорит ей: «Ни-на, у девочки-то, наверно, кровоизлияние в мозг. Как бы дурой не была. Велика вероятность». В это время я отхлебнула из стакана глоток компота. Проглотить его уже не смогла. Выплюнула в цветок. Слезы градом высыпали на мое лицо. Я раскраснелась, но не проронила ни звука. Стояла в столовой и слушала дальнейший разговор.

– Да что ты такое говоришь-то, Люда? Все у нашей малышки будет хорошо. Я слышала, что в этот период у детей огромные компенсаторные возможности. Она выкарабкается, – повышала тон моя мать.

– Да хорошо бы, конечно. Но я ничего обещать не могу, – запиналась та.

– Да тебя ни о чем и не просят! – отрезала мама.

Я вытерла слёзы и, сделав вид, как ни в чём не бывало, вышла к маме. Та сидела раскрасневшаяся и пышущая жаром. Людмила ушла. Кто-то позвонил в звонок родовой. Я открыла. Стоял мужчина с цветами. «Я на выписку. К Кате!» – произнёс он. «Сейчас позову», – ответила я.

Мамочку с ребенком вывела Людмила. Радостный муж встречал жену с сыном, а мы с мамой, глотая ком обиды, по-прежнему сидели на лавочке и завидовали молодым.

«Почему у меня все не так? За что мне это»? – жалела себя я. Жаль, ответа дать никто не мог. Я вернулась в палату.

Потом был полдник. Меня снова позвали. На этот раз я пошла с Алей. В это время поступила еще одна роженица. Не знаю, как ее звали. Мне было не интересно. Знаю одно – она перехаживала свой срок и никак не могла разродиться. Грубым, мужиковатым голосом она спросила у Али: «Где твой ребёнок?» «Да вон, в кроватке лежит», – ответила та, указывая рукой в сторону нашей палаты. «А твой?» – спросил меня противный, прокуренный голос. «А мой на гастролях. катается!» – ответила я. «Как это?» – докопалась она до меня. «А вот так, не твое дело!» – одернула ее Аля.

Я не ела уже три дня, только пила напитки; вымоталась и устала, но меня всё-т не выписывали. Я ждала. На третий день мне сказали сдавать анализы. Сдала – плохие. Несмотря на это, я всё равно выпрашивала, чтобы меня выписали немедленно, так как более находиться вдали от ребенка просто не могла, тем более что завтра ее переводили на отделение. Название, конечно, страшное – «Патология новорожденных», но это лучше, чем «Реанимация»…

«Вот пересдашь анализы и поедешь», – ответили мне.

Ко мне пришёл муж, принёс подарков, сладостей – и всё бы ничего. Только смотрю на него, а он чужой-пречужой, будто и не мой вовсе. Он ездил сегодня в Вологду. Только что приехал. Оказывается, его даже в реанимацию пустили: «Маша! Во-от такая. (он сделал из ладоней лодочку) Маленькая-маленькая! Лежит в этом коробе клубочком. Голенькая. Мне ее так жалко! Так жалко! Такая хорошенькая! Я с врачом говорил».

– Ну?! И что врач сказал? – теребила я его.

– Так нет у нее никакого кровоизлияния в мозг! И намека даже не было. Мне так врач и сказал. Мы, говорит, ее всю от и до проверили! Все нормально. Только ишемийка небольшая. Капельницы поделают, и она пройдет. А не дышала, потому что быстро прошла родовые пути, и не поняла, что оказалась в другой атмосфере. У нас здоровый ребенок! – радовался он.

– Слава Богу! Он услышал мои молитвы, – шептала я.

У Вадика запершило в горле, и он кашлянул. Людмила услышала: «Так. Это кто здесь бациллы разносит?! А ну – руки в ноги и отсюда! Будете мне тут еще мамочек заражать!» Он не противоречил. Быстро встал, окинул меня взглядом и удалился. Я степенными шагами, как раба, пошла в свою комнату. Долго стояла у окна и смотрела на летящий с неба снег. Я молилась, не зная слов. Просто. просила Бога сохранить для меня мою девочку, оставить ее в живых.

Я пересдала анализы, но ничего хорошего из этого не вышло.

Результат остался неизменным, но, несмотря на это, меня выписали, назначив курс лечения. Был вечер. За мной пришла мама. Мы собрали все мои кули с одеждой и едой, и я, наконец-то, смогла переодеться из халата в нормальную одежду. Но что это? Мои штаны и джемпер болтались на мне, как на вешалке. Мама прослезилась: «Бедная моя девочка, тебя всю извело»… «Ничего, мама, все будет хорошо!» – ответила я.

«И этот козёл опять где-то шляется. Маша, брось ты его! Зачем он тебе нужен?!» – дополнила мать. Мы шли по заснеженным улицам, в небе ярко светили звезды, и месяц освещал нам путь. Мне хотелось бежать быстро-быстро, чтоб, как можно скорей удалиться от этой злополучной больницы. О муже думать вообще не хотелось. Он в это время гулял в кабаке – у него ж дочка родилась! Мы пошли к маме. Там меня встретила сестра с ее гражданским мужем и дочкой, да и кот еще. Родные стены помогают. Мне захотелось жить. Я понимала, что это последний спокойный вечер. Завтра все изменится. Я легла на свою любимую кроватку и долго лежала, не закрывая глаза. Какое счастье спать в родительском доме! Неописуемое! Как и прежде, можно было высунуть голову из-под одеяла и смотреть в большое окно, в которое падал луч от фонаря и где виднелись ветви качающейся на ветру берёзы. Рядом со мной спала мама. И так от этого было тепло. Я уснула.

По утру начались сборы, после которых должна была случиться поездка в Вологду. Меня все-таки провожал муж. Он довез свою женушку до места и оставил в больнице. Нажал на кнопку «Вызов медперсонала», помог зайти на второй этаж и, вручив мои кули с одеждой, исчез.

Первой, кто меня встретил, была молочная медсестра Людмила Александровна. Я шла за ней по коридору, а она, как экскурсовод, твердила: «Вот кухня, здесь санитарная, там ординаторская, далее процедурная…» Я даже не помню, что она говорила, как будто сквозь сон слышу: в своем блоке мыть полы два раза в день, смотреть за капельницами.

Наконец, по большому коридору мы дошли до блока № 21. Захожу. Лежит моя Варенька в кроватке с подогревом, головушка обрита, а в ней иголка от капельницы торчит. Из носу какая-то трубочка видна.

– Что это? – спросила я, еле сдерживая слезы.

– Это зонд, она ест через него. Вот так кормить будете – Людмила Александровна взяла шприц, налила туда смеси, присоединила его к трубочке и подняла все вверх. Шприц быстро опустел. «Ну, вот и все! Она сыта!» – дополнила медсестра. А у меня сердце разрывалось, глядя на эту картину. Она ушла, и я осталась наедине с ребенком.

Варя лежала неподвижно и не открывала глаз. Она не улыбалась и не строила мордочки, как этого следовало ожидать. Она была настолько слаба, что не могла приподнять веки. Туго запеленатая она лежала в своей люльке, а я сидела напротив и пребывала в состоянии шока. Ко мне пришла молоденькая медсестра, которая представилась Аленой. «Пойдемте, я покажу Вам, как правильно пеленать Варюшу», – предложила мне девушка в белом халате.

Она положила малышку на медицинский стол, распеленала ее, и я в первый раз увидела ее голой. «Господи! До чего ж она мала!» – воскликнула я. «Конечно, она ж еще на 200 грамм похудела», – добавила медсестра. Но куда худеть, когда ее вес и так не отличался какой-то тяжестью – 2509 грамм. «Господи, помоги мне», – просила я.

Малюсенькие ножки и ручки, животик, как у лягушки – все подергивалось от недостатка тепла, и это несмотря на то, что в боксе было довольно жарко – целая стена грела, как печка. Я увидела, что стопы ребёнка имели фиолетовый оттенок. Господи! Да у нее ножки обморожены! Что за медперсонал?! Неужели было не одеть ей носочки?! Я скорее натянула ей маленькие шерстяные носки. На ней они смотрелись, как валенки. Укутала ее как можно теплее и попыталась накормить. Все тем же методом. Сцеживала свое молоко в стерилизованную бутылочку, а потом переливала его в шприц, прикрепленный к зонду моей малышки. Поднимала всё вверх – и процесс шёл, как по накатанной. Варюшку передергивало, она шевелила носом и губами, потом успокаивалась. Господи! Неужели она инвалид? Неужели это на всю жизнь? Питаться через зонд… Лежать… О таком ли я мечтала, пытаясь забеременеть. Мне стало страшно. Я пробовала отгонять от себя плохие мысли, но они все больше посещали мою головушку, я не могла от них избавиться.

В нашей палате было два окна. Одно выходило на другой корпус больницы, а так как мы жили на третьем этаже, мне было видно лишь крышу соседнего здания – своеобразный карцер, только без решетки, а второе – в коридор, по которому ходил медицинский персонал и мы, мамочки. От эмоционального перенапряжения я сильно устала, прилегла отдохнуть и уснула. Уснула до самого утра. Это была единственная безмятежная ночь в больнице.

Утром я открыла глаза и не сразу поняла, где нахожусь. Желтые стены палаты, белые рамы, все помещение в окнах для просмотра… О, я в больнице. Варя лежала, чуть приоткрыв глаза. «Слава Богу», – пронеслось в моей голове, у нее прибывают силы. На часах было шесть утра. За окном – свет фонаря и темное пространство. Я встала с жёсткой кровати, накинула халат и пошла на пост за стерилизованной бутылочкой. Десять сосок советских времён лежали на столе – на выбор, так сказать. В общем коридоре горел свет, а медсестричка спокойно спала на стуле. Я взяла всё необходимое и побрела в 21-й бокс. Варя все так же спокойно лежала в своей маленькой кроватке. Я подложила пелёнку под одну грудь, а из второй сцеживала молоко в бутылку. Процесс затянулся. Грудь горела и на ощупь была, как камень. Кое-как, через слёзы и боль, я наполнила сосуд молоком. Потом подошла к Варюшке, взяла в руки шприц, который вёл к её зонду, и налила в него молочка. Как я и ожидала, шприц быстро опустел, и ребёнка всего передёрнуло. «Теперь наелась», – пронеслось у меня в голове.

Головушка моей дочки была заклеена липким лейкопластырем, на щеке запеклась капля крови, вытекшая из того самого места, куда вставляется иголка капельницы. Я взяла малышку на руки и не выпускала ее ни на секунду. Прижимала к себе мою ягодку и шептала: «Ты моя земляничка. Мама рядом. Мама всегда будет рядом с тобой и никогда не бросит. Ты моя радость. Моя Варенька… Ты самая красивая! Самая любимая! Самая здоровая! Мы победим! Держись, моя звёздочка!» Она уснула.

Я легла в свою постель и не могла отключиться. Моя грудь ныла и горела. Что это? Не дожидаясь обхода, я побежала к медсестре. Она безмятежно спала на посту. «Алёна! Алёна! Ты посмотри, что у меня с грудью!» – умоляла я её полусонную. Она приоткрыла свои очи, взяла меня за руку и куда-то повела по коридору. Завела в кабинет, усадила за стол и сказала: «Вот. Это электрический молокоотсос. Сюда вот этот колпачок вставляешь, сюда – эти штучки, на грудь надеваешь колпачок, нажимаешь на кнопку и процесс пошел». Молока было настолько много, что набралось две приличные чашки. Жаль, использовать его было нельзя. Не стерильно. А на вкус я всё-таки попробовала. Сладкое-сладкое. Правда, больше одного глотка я себе не позволила выпить. Не то что бы противно или стыдно, а просто – зачем?

Пробило девять. Пришел врач. Осмотрел ребенка – послушал, проверил горло, посмотрел, нет ли опрелостей. И назначил капельницы и уколы. Ушел. Точнее ушла – это была тетя-врач. Ольга Петровна Левагина. Работает здесь уже более десяти лет. Причем успешно – вылечила сотни младенцев. И нам поможет. Снова пришла медсестра Алена, она решила узнать, как у нас идут дела.

– Да все хорошо. Я ее только что подмыла, – давала я отчёт.

– Молодец. Получилось? – по-доброму спрашивала она.

– Ну, а куда денешься? Своя же. Алена, давай уберем зонд, я попробую ее покормить сама, – просила я молоденькую девчонку.

– Слаба еще она, не возьмет, – сомневалась та.

– Так думать, дак она вообще всю жизнь с зондом проходит, – скрестив руки на груди, я встала в позу.

– Хорошо. Давай попробуем, если что – обратно все поставим. Только корми не грудью, а сцеживай в бутылочку, и пусть пьет из соски, – согласилась всё-таки она.

Так и сделали. Струйки попадали ровно в горлышко бутылочки – я сцеживалась. Грудь болела, соски потрескались, но я должна была выкормить мою девочку. Из целой бутылки молока она выпивала по 15–20 грамм, но и их я считала своей победой. Когда я подносила соску ко рту моей девочки, она еле могла ее брать, а тут ведь еще и сосать надо! Приходилось работать на рефлексе – я терла соской небо, и малышка рефлекторно сосала соску и сглатывала жидкость. Так продолжались мучительные полтора часа, за которые она выпивала по нескольку капель. У меня не оставалось сил, мои эмоции хлестали через край, мне нужно было их куда-то деть… Я пела: «Ты заболеешь, я приду, боль разведу рука-ами… Все я сумею, все смогу, сердце мое не ка-амень!» Песни меня всегда успокаивали. И тут помогли.