Маньяк

Домой Лобекидзе возвратился поздно вечером, усталый и запыленный. Не лучше выглядела и машина, которую он загнал в гараж.

— С возвращением к родным пенатам, Иван Зурабович, — Фрейман открыл дверь, широким жестом приглашая войти. — Я тут похозяйничал во время вашего отсутствия, не взыщите.

— Да, вижу, освоились, — Лобекидзе печально улыбнулся. — Нет больше моих хозяюшек…

— Ну полно, Иван Зурабович, что толку мучить себя.

— Но ведь гадина эта до сих пор землю поганит! Будто провалился — нет как нет.

— Неужели не нашли?

— Вы же, Майкл, здесь уже три дня.

— Виноват, но к сыщицким секретам доступа не имею.

— Какие секреты! Зацепили какую-то мелочь, а преступления сыплются одно за другим. Не надо и допуска — об этом болтает все Баланцево.

— Лучшее средство от депрессии — заняться каким-нибудь делом. Кстати, что слышно в Польше? Сейчас, когда туда устремилось столько путешественников из Союза, им весьма не помешали бы услуги по страхованию. И, как показывает опыт деятельности туристов-коммерсантов, многим, очевидно, понадобится улаживать дела с наследством.

— Да, в Варшаве это тоже неплохо знают. Приняли меня, как мы и ожидали, с пониманием. Если кто и удивился, так это таможенники по обе стороны границы. Я, наверное, единственный автотурист за последние несколько лет, не забивший машину товаром. Если бы не служебное удостоверение, боюсь, разобрали бы «жигули» по винтикам. Уж, не знаю, что там сейчас в моде: ртуть взять или золотые слитки, никель или алмазные инструменты…

— Мини-контрабанда?

— Не такая уж, Майкл, и «мини». В целом образуются такие суммы… Хотя, конечно, что ущерб, когда человеческие жизни…

— Ну вот, Иван, вы опять за свое. Надо найти силы и делать дело. Если, а в этом уже можно быть уверенным, будет создана компания…

— Майкл, зачем мне все это? Я с удовольствием вам помогу, и доставить бумаги в Польшу мне не составило труда. Хоть загранпаспорт использовал — с прошлого года пылится в шкафу. Деньги? Я и раньше за ними не особенно гнался, а сейчас — куда мне их девать? Какое-то проклятье: Таня за этими проклятыми деньгами потянулась, «выбрала свободу», а потом — одно к одному, одно к одному…

— Но мы же все-таки живы, Иван. Есть дело, оно нужно живым, и в этом смысл. Одному мне его не потянуть. Самое трудное — вначале, потом, когда раскачаешься, само покатится. Кстати, наверное, придется мне в гостиницу перебираться.

— Но, Майкл!..

— Никаких «но». Мне необходимо официальное местопребывание. Так полагается. И не будем это обсуждать. Я, кстати, уже был в гостинице. Места, представляете, нынче даже в Баланцево на месяц вперед бронируются. Это же надо! Даже «зеленые» не помогают. Сплошные господа командировочные. Мимо администраторши потоком катят мальчики по маршруту «вокзал гостиница — рынок». Такие, знаете ли, с лица необщим выраженьем. Я у одного даже лимон купил. Колоритная личность, держится, как абиссинский негус.

— Может, оно и к лучшему? А с администрацией гостиницы дело ясное. Ваши разовые пять-десять долларов их не интересуют. Кому нужна головная боль — капризный постоялец из Штатов. Вот торгаш — клиент надежный, никогда не забудет отстегнуть. У нас каждая койка в гостинице должна кормить не абстрактное гостиничное хозяйство, а конкретных тружеников. Но все это несущественно, Майкл. Уж я найду способ договориться с ними. Слегка потесним земляков, как бы они там ни окопались…

Короткие утренние совещания начальник райотдела собирал прежде изредка. Но, помимо обязательных, предусмотренных графиком, все чаще к этому вынуждали чрезвычайные события, сыпавшиеся на Баланцево, как из рога изобилия. Тупая жестокость преступлений будоражила общественное мнение и заставляла баланцевских сыщиков предпринимать судорожные усилия. Однако подполковник не скрывал недовольства.

— Вы что, думаете, я высыпаюсь? Или вижу семью? Да я забыл, с чем его едят, свободное время это. Ведь до чего дошло! Люди и днем боятся на улицу выйти… Комментариев, думаю, не требуется? А что я скажу людям? Куда подевался, в конце концов, этот Абуталибов? Я не могу пока окончательно судить, но это, пожалуй, наш главный прокол. А еще беремся за гуж… Куда он мог кинуться? Человек приметный, все ходы блокированы… Есть какие-либо соображения?

Встал Лобекидзе, мрачный, с сухо блестящими глазами.

— Дом Абуталибова обыскан скрупулезно: спрятаться там негде. Вокзалы и трассы — ясно, перекрыты. В добросовестности автоинспекции сомневаться пока оснований не было. Свояченица Абуталибова задержана, но прокурор с такими уликами санкцию на арест не даст.

— И прав будет, Иван Зурабович. Дело тяжелое, моментального признания ждать не приходится, нахрапом не возьмешь, поэтому надо продолжать работать. Вся надежда на тебя.

— Проблема мне ясна, может быть, лучше, чем кому-либо другому. Я сам с Кавказа, и знаю, что такое землячество, со всеми его хорошими и дурными сторонами. Это структура чрезвычайно прочная, особенно при наличии больших денег. Кстати, о деньгах. До сих пор неясно, откуда у Абуталибова такие крупные средства. На подношения пациентов, даже и высокопоставленных, так не размахнешься. А профессионал он действительно блестящий. Эта операция по изменению пола своему бывшему «сыну», — я верно выражаюсь?.. Впрочем, я и сейчас не уверен в его отцовстве, зато уверен, что Сашу в данном случае никто не спрашивал…

— Позвольте мне? — Брайнин поднялся. — Этого подростка, в прошлом мальчика, сейчас совершенно определенно можно именовать женщиной. Установлено, что она довольно долго жила регулярной половой жизнью, в том числе и в извращенных формах. Виртуозная операция была проведена лет восемь назад, примерно в семилетнем возрасте. При наружном осмотре Саши, скажем, школьным врачом, следы такой операции обнаружить практически невозможно. Они выявляются только при вскрытии.

— Да, вскрытие, к счастью, дело нечастое в пятнадцатилетнем возрасте.

— Подожди, Иван Зурабович, дай я закончу. Так вот, в принципе, никто не стремится поскорее оказаться на секционном столе. Это от возраста не зависит. Однако я этого избежал только чудом. Специальными терминами я вас утруждать не стану, отмечу только, что яд использовался редкий для наших мест, практически не описанный в литературе. Собственно, его и ядом не назовешь — высококультивированные штаммы бактерий — возбудители редкой у нас, не частой и на Кавказе — их родине, болезни. Заболевание протекает быстро, тяжело, приступами, после инфицирования часто возникают глубокие обмороки. Исход, если сразу не начать интенсивную терапию, как правило, летальный, а при внутривенном введении препарата смерть наступает почти мгновенно. При попадании бактерий с пищей в кишечный тракт недомогание тоже протекает тяжело. Только чудом, из-за спешки, я не притронулся в столовой к чаю, который принес Абуталибов, а о термосе вообще забыл в ходе вскрытия. Тут расчет был простой, не надо быть семи пядей во лбу…

— Лев Вольфович! — Лобекидзе нетерпеливо поглядывал на часы.

— Погодите, погодите. Совершенно ясно, что Абуталибов шел на убийство. Глотни я из термоса, немедленно почувствовал бы себя плохо, а через какое-то время отправился бы к праотцам. Экспертизу все-таки надо довести до конца. Кто под рукой? Конечно же, сам Абуталибов. Небось в Москву бы не кинулись, когда рядом специалист.

Хирург, патологоанатом — все в одном лице, к тому же блестящая репутация. А старый Брайнин похворал бы, похворал, да и дал дуба. Никто бы не удивился — старость, и не вспомнил бы, что месяц назад с теми же симптомами скончался один неприметный гражданин, некто Буров. Повторное вскрытие здесь просто необходимо.

— Буров, говорите? — Тищенко саркастически ухмыльнулся. — О вскрытии придется забыть. На сегодняшний день — ни трупа, ни свидетелей. Некого даже расспросить о течении болезни. Жена его практически не видела в те дни, а любовница Бурова, заставшая начало болезни, исчезла. Эту Зинаиду Жихорскую так и не удается найти.

Подполковник, начиная накаляться, пристукнул ладонью по столу, отодвинул пачку сводок, словно их строки раздражали его.

— Давайте по делу. Прошу высказываться.

Однако высказываться желающих больше не нашлось.

Расходились с совещания, обмениваясь на ходу короткими и негромкими фразами, рассчитанными только на слух собеседника. Лишнего не следовало знать и своим. Шиповатов шел рядом с Лобекидзе, ловя каждое слово.

— Абуталибов у нас в розыске, дом — под наблюдением. Не дурак — не сунется. Если прячется у земляков — найдем. Они стеной, пока за них всерьез не взялись. А если базарным торгашам фальшивые справки перекрыть?.. Что смотришь? Знаю, что МВД Азербайджана, да и прочие тоже на запросы не отвечают. Им наши запросы — конфетка! Повод для лишней взятки. Ничего, я их прижму по-своему, отдадут они нам светило, не потерпят, чтобы товар гнил. Правда, бывает, отдадут только тело, но этого как раз и нельзя допустить. Кстати, не верю я, что Абуталибов вот так, налегке, далеко успел убежать. Розыск начался почти сразу, так что скорее всего где-то он здесь затаился.

— А жена с сестрой? — вставил Шиповатов.

— И это тоже. Но Роза Мамедова пока у нас. Задержана, но, думаю, до ареста дело не дойдет: я-то понимаю, что она врет, путается в датах, а вот доказать… Ничего не могу, это и прокурор понимает. Славный, кстати, парень, этот Бережной, и не трус. Короче — придется Розу выпускать, больше толку будет.

— А если улики уничтожит, Иван Зурабович?

— Какие улики, Максим? Дом перерыли по миллиметру, искать там нечего. Мамедова шумит: «Отпускайте, на ферме нутрии дохнут!». Впрочем, я и на ферме побывал, поглядел, как ее сестра там управляется: ничего не скажешь, не хуже, чем в ЖЭКе. Давай, проходи в кабинет…

— Да мне ехать пора, Иван Зурабович…

— Вот мы как раз и согласуем действия. Сегодня любая накладка может дорого обойтись. На ферме ничего для себя нового я не увидел. С Алией мы давно знакомы, а с Наликом вообще были приятелями… Ей-богу, не могу никак поверить… Может, вообще все это какое-то чудовищное стечение случайностей? Вот объявится он, и все разъяснится само собой… В общем, спрятаться на ферме негде. Все на виду, смрад стоит. Возможно, Алия была со мной откровенна. Да и Роза… Одно дело рассуждать вообще, но я-то их семью не первый год знаю. Посмотрел сегодня на Розу — не могу понять…

— Так вы и к Мамедовой успели?

— Был. Толку — ноль. Плачет, уверяет, что действительно костюм купила на рынке, ни о чем знать не знает.

— А о дочке Абуталибовых? Неужели Мамедова не знала, что Саша — как это… бывший мальчик?

— Понимаешь, Саша — ребенок Налика от первого брака. В принципе сестры могли ни о чем не догадываться: операция по изменению пола была сделана примерно за год до свадьбы Налика с Алией. Роза уверяет, что в ту пору они с Наликом были в чрезвычайно натянутых отношениях. Только позже, когда переехали в Подмосковье и поселились в одном доме, немного потеплели друг к другу. Сестры, кстати, обе в молодости имели отношение к медицине. Роза, в частности, работала хирургической сестрой. Однако, как видишь, предпочла пациентов американским грызунам, с утра до ночи пропадала на ферме…

— Значит, Роза с сестрой…

— У них слишком разная жизнь, не было и близких отношений.

Телефонный звонок прервал разговор. Лобекидзе снял трубку, хмыкнул, сказал «жду» и нажал рычаг.

— Это, между прочим, Максим, тебя. Мамедова пожелала дать показания. Просит следователя, но мне дает отвод по личным мотивам. Мол, старый знакомый. Это и отлично. Тебе, молодому, душевному, всегда готовому войти в положение — и карты в руки. Тактика чередования «плохого» и «хорошего» следователей всем, конечно, известна, но плоды по-прежнему дает. Что ж, будем двигаться в изолятор временного содержания!

Пруд свой колхоз «Заря коммунизма» обнес изгородью на средства, предназначенные для благоустройства села. У шлагбаума неусыпно, в три смены, дежурили сторожа, и сюда, как на важнейший объект, даже провели телефон. Жители деревни посмеивались, но диспетчер названивал в сторожку в любое время дня и ночи, проверяя, все ли в порядке. Зеркальные карпы предназначались вовсе не для местных любителей ужения, а водоем был самым близким к Баланцево. Беспрепятственно пропускалось сюда только худосочное колхозное стадо — на водопой, причем сторожа с подозрением оглядывали брезентовый плащ старого пастуха — нет ли под полой сетки или иной браконьерской снасти.

Не посещали уже этот райский, но запретный уголок и шумные компании, если не считать редких наездов самого председателя с высоким районным начальством. Время пышных чиновничьих пикников миновало. Получив самостоятельность, колхозный председатель власть держал крепко, жилось здесь сытнее, чем в соседних хозяйствах.

К шлагбауму подкатили обыкновенные светлые «жигули». На заднем сиденье располагался темноволосый худощавый юноша, за рулем — румяный увалень. Кто-то еще был внутри. Скрипнули тормоза, и увалень, оказавшийся на диво поворотливым, моментально очутился рядом со сторожевой будкой. Сторож реагировал спокойно, во всяком случае к трубке не потянулся, наоборот — скроил на темном, морщинистом лице подобие улыбки.

— Ты, Толя, никак отдохнуть здесь решил? Нельзя же, меня председатель с потрохами съест…

— Спокойно, Филиппыч, — упитанный Толя выставил короткопалую пятерню. — Рыба вся цела будет. И с председателем все улажено. По рюмочке с друзьями не грех опрокинуть на лове, как говорится. Потолковать надо, парни дальние. А тут у тебя тихо, зелень. Держи! — крепыш точным движением переправил старику бутылку. — Чтобы «на сухую» не сидеть. Забыл, поди, как она и пахнет… — И, не дожидаясь ответа Филиппыча, снова унырнул в «жигули», тут же скользнувшие за шлагбаум, к нетронутым луговинкам, обрамлявшим пруд.

Спрятав, покряхтывая, «Столичную», сторож остался в будке наедине с разболтанной берданкой и тягучими мыслями. Однако уединение его длилось недолго. Еще одна машина подрулила к шлагбауму. «Эка! — подумал Филиппыч, почесывая за ухом. — По нашему грейдеру, да на таком корабле! Сразу видать, не начальство». Тридцать лет оттрубив механизатором, Филиппыч в машинах толк понимал, однако такого видеть ему не случалось. Дверца серебристого «мерседеса» распахнулась резким рывком. Небритый горбоносый человек, появившийся из затененного нутра машины, был откровенно разъярен. Его светло-карие, навыкате, глаза буквально метали молнии, рука то судорожно ныряла в оттопыренный карман куртки, то выныривала, сжимаясь в кулак. Филиппыч, тертый калач, отодвинул ногой берданку в дальний угол и поднялся навстречу. Стало не по себе.

Приезжий презрительно процедил что-то по-своему. Затем заговорил отчетливо, слегка растягивая слова, точно хотел быть уверенным, что Филиппыч наверняка поймет смысл речи. Акцента у него почти не было.

— Слушай сюда, старик. Здесь проезжала машина, белые «жигули-шестерка». Ты ее видел, ваш деревенский за рулем, Толька. Быстро говори, куда? Будешь молчать — с тебя начну. Был с ними Степа? Сын мой там был?

— Ты че, ты че, парень! Не знаю я твоего сына. Ты ему отец — сам за ним и смотри, — Филиппыч уже овладел собой, с каждым словом говорил увереннее, но на рожон не лез — вон еще один лоб из «мерседеса» выставился.

— Не знаешь? Ах ты, падла хромая! Я маму твою…

— Ты мать не трогай!

— Ну курва, смотри: случится что со Степой — всех резать буду.

— Да не знаю я пацана твоего! Вон — туда Анатолий с товарищами поехал, там и ищи его по кустам. Дорога одна — не заблудишься. Ишь, завели моду — чуть что, сразу за грудки!

Последние слова утонули в облаке пыли от машины, рванувшейся на охраняемую территорию.

Спокойное зеркало воды, обрамленное со всех сторон зеленью трав, лозняка и старых ветел, не располагало к суете. Однако пассажиры «мерседеса» остались к этому равнодушны. Прибавив газу на последних метрах, его литой сияющий корпус с маху врезался в бампер «шестерки», и «жигули» уступили прославленной германской стали. Экипаж «жигулей» оцепенел, вжавшись в сиденья и каменея лицами. Из «мерседеса» выскочили Георгий и его напарник. В руке Хутаева сиял никелированный «магнум», прыгая по лицам черным зрачком ствола и требуя покинуть бесполезные теперь «жигули». Верзила застыл у «мерседеса», широко расставив ноги, со своим «афганским вариантом» — «калашниковым» с двумя скрепленными изолентой обоймами.

— Давай, выходи! Руки вперед, без глупостей! Лицом к машине, ноги расставить! Шире! Где Степан? Будете молчать, через минуту открываю огонь.

Тяжело опираясь на машину, пухлый Толик покосился в сторону пруда. У берега плавала дохлая коровенка, и ее вздутое брюхо было, как лоснящаяся спина какого-то морского зверя.

— Ты успокойся, Георгий. Хочешь — стреляй, хочешь — нет, результат будет один. Ты, вообще, подумал, что делаешь? Сейчас, когда все качается, идешь на наглое убийство, причем несанкционированное?

— Какое-какое? Это ты у своих «азеров» научился?

Взгляды спутников Толика судорожно метались: то ли ища выхода, то ли прикидывая, нельзя ли напасть первыми. Однако все они помалкивали. Говорил один Толик.

— Хорош изгаляться! Стреляешь — стреляй! Только напрасно все это чист я перед тобой и перед пацаном твоим.

— Ты за свои слова отвечаешь?

— Не трепло. Перед кем угодно отвечу. Кто ты такой перед законом? В паханы, Георгий, ты еще не выбился, однако уважают тебя, в авторитете ходишь. Так и меня не на помойке нашли. Есть кому и слово замолвить, и курок нажать. Так что, подумай, долго ли вам гулять, и Степе твоему в том числе, который, скорее всего, где-то с потаскушками тусуется, после того, как ты нас положишь? Дело хозяйское, но живем все по закону: достал нож режь, вынул «ствол» — стреляй. Если уверен, что прав.

— Пулю просишь? Сейчас. Ты долго там копаться будешь? — поторопил Хутаев подручного. Тот вываливал на траву содержимое салона «шестерки». Однако голос Георгия звучал уже не столь гневно и отчаянно.

— Багажник! Ключи в зажигании!

Однако и содержимое багажника нисколько не прояснило ситуацию.

— Значит, Степу ты не видел? Говори, Толян!

— Видел, не видел… Пугает он, крутой… Захотелось пострелять зачем тогда вообще какие-то предлоги?.. Ну, видел я твоего пацана утром.

— Где, почему видел? Скорее!

— Видел по делу. По какому — тебя не касается. Передавал поручение. Тебе позже скажут. Поезжай туда и выясняй, вместо того, чтобы своих шерстить. Не забывай — все мы в деле.

— И больше ты ничего сказать не хочешь?

— Да я и этого говорить не собирался. У нас свои проблемы, кое-что хотели обсудить. Ты здесь не прокурор, не ты и куски делишь.

— Я сына искать приехал, мне ваши разборки…

— Вот и ищи. Только место, по-моему неудачное. Все на виду. Даже мне что-то разонравилось. Подпортили интим. Давайте двигать отсюда. Всех благ, ребята.

Задерживать «шестерку» не стали, только громила с автоматом бросил сквозь зубы:

— Езжайте-езжайте. Только, если что не так, не обижайтесь. Из-под земли достанем. А мы пока, может, окунемся, а, Георгий?

«Окунулись» весьма энергично: бегом обшарили берега пруда, заросли лозняка. Однако ни в мелкой воде, ни в кустах ничего обнаружить не удалось. Не было и следов свежевскопанной земли. Ну, этим Толик вообще вряд ли стал бы заниматься — другая специализация. Закончив, погрузились в «мерседес» и на огромной скорости укатили.

Изматывающе длинный осенний день так или иначе близился к концу.

При виде вошедшего в кабинет подполковник поднял голову, прищурился и коротко, без обычной улыбки, заметил:

— Плохо дело, Иван. Просветов никаких. Такое впечатление, что все дерьмо, которое осело в Баланцево, внезапно всплыло на поверхность. А раскрываемость — ноль. Нахватали базарного ворья да мелких расхитителей, так что, камеры трещат, а матерые зверюги гуляют. Посмотришь на такого «преступника», как он ворует с фабрики десяток носков на масло для детей обменять — и тошно делается… Кстати, откуда взялись слухи, что все последние убийства дело рук кавказцев? По материалам дела это не просматривается.

— В кулаке жертвы был зажат пучок волос, судя по которым, насильник брюнет, скорее всего, кавказского происхождения. А что до слухов, то и у них есть известные основания. Саша Абуталибова видела убийцу в лесу. Правда, здесь неувязка с данными экспертизы. Из них следует, что ему около тридцати. Вообще, фоторобот, изготовленный по показаниям Саши, ничего пока не дал. Этот «Ник» ни в одной картотеке не значится. Среди подростков тоже поработали: Ники хоть и попадаются, да не те. И приметы не сходятся, и алиби у всех. Есть, правда, кое-какие наметки. Двое. Обоих сейчас ищем. Найти найдем, но кому предъявить для опознания? Кроме Абуталибовой, живьем «Ника» никто не видел.

— Молодые парии?

— Обоим по семнадцать. И оба проходят по уголовному делу. Чуб Валерий: буквально на глазах у него погибла девушка, и весьма не похоже, чтобы это было самоубийство. Из-за пустой размолвки со смазливым сопляком угрожать покончить с собой, а когда тот, дубина, развернулся и ушел, сунуть голову в петлю! Это ни на что не похоже. Второй хорошо известен Степан, сын Георгия Хутаева. Кстати, разыскиваем его не только мы, но и, по нашим сведениям, встревоженный отец.

— Загулял, что ли, отпрыск?

— Боюсь, Сидор Федорович, не напрасно Хутаев засуетился. Жидковат его наследник оказался: дал показания, начал топить папашу. Тищенко его выпотрошил, как всегда, «по дружбе». Конечно, ручаться, что все правда, не буду. Ну, за уточнениями дело не станет. Ему сейчас только к нам дорога: свои уже не примут. Не только родного папу, но и самого большого ихнего «отца» — Тушина Павла Петровича сдал. Хутаев у Тушина — правая рука… Может, и напрасно выпустили мы Степу. Могут и не посчитаться с его отцом, а у Тушина в его положении другого выхода и вовсе нет.

— Значит, ищут уже мальчишку? У Тушина, кстати, не только чеченские боевики под рукой. Там и местная поросль, и азербайджанцы только и ждут момента, чтобы вступить в игру.

— Это и настораживает. Почему-то они необычайно пассивны. Тишь да гладь. Тушин дома чаи распивает со своей чеченской свитой… Кстати, не могу избавиться от ощущения, что все эти загадочные исчезновения — их рук дело.

— Маньяк, что ли, тоже?

— Нет, вряд ли. Просто создается специфический криминальный фон, пользуясь которым чеченцы рвутся напролом к власти и авторитету. Тушин уступил искушению переложить часть своих «отцовских» забот на чеченскую общину. При этом его собственные доходы не уменьшились. Община тоже получает долю как от легального, так и от подпольного бизнеса. Причем многие из тех, кто раньше избегал стычек с законом, теперь, из-за возросших поборов, пускаются на темные делишки. А чеченцам на пятки наши хлопчики наступают. Взять того же Анатолия Зудова. Он как освободился восемь месяцев назад, времени терять даром не стал. Чувствуется, что подготовился в зоне к выживанию «на свободе с чистой совестью». Постоянно трется в компании с азербайджанцами. Отношения между «азерами» и чеченской общиной (хотя там народ со всего Северного Кавказа — лезгины, аварцы, ингуши) накалены. Борьба за влияние…

— Где, в Баланцево, Иван? Не слишком ли много усилий ради обладания нашим городком?

— Были у меня по этому поводу соображения, съездил в Москву…

— На своей?

— Да. Кстати, когда у нас уже бензин будет? Дело не в деньгах, просто каждая заправка — сплошная нервотрепка. Вот сегодня на трассе…

— У нас?

— Да, на выезде. Потерял час, да еще и этот Насыбулин из ГАИ пытался мне попутчицу подсунуть. Вечно у него амуры на посту. Что это вообще за тип? Женщина, правда, интересная, но можно подумать, что только у меня и забот, что развлекать дамочек разговорами.

— Ты как будто с утра уже с одной дамой пообщался. Мамедову из изолятора вы с Шиповатовым забирали?

— Мамедову? Нет, это Максим собирался с нею провести что-то среднее между разговором по душам и следственным экспериментом… Со мной она говорить отказалась. Я ведь дружен был с их семьей, так что, мне и присутствовать на допросе не следовало. Заезжали вместе, а потом я — в Москву, а Максим с нею… кстати, а где он сейчас?

— Не знаю уж, что там лейтенант придумал, но отвечать будете вместе. Нигде не можем найти.

— Да ладно, куда им деться! Что-то Максим мудрил, даже мне толком не сказал… Психология. У него, между прочим, получается, парень способный, даром, что молодой. Я сейчас объеду все места, где они могут оказаться.

— Не торопись. Дом Абуталибовых под наблюдением…

— Нутриевая ферма?..

— Осмотрели каждый угол — ни души. Одни крысы.

— А сама Алия?

— Тоже сгинула. Розыск уже объявлен. Что-то у нас вся городская элита в бегах. Затылок почесать некогда, а ты то в Ленинград, то в Москву… А результатов нет и нет. Давай-ка, Иван, в Баланцево получше вглядимся. Думаю, все они где-то здесь, на дно залегли.

— Признаться, я думал, за доллары можно получить апартаменты и получше. Ни дать, ни взять — заводское общежитие. Может, переиграем все это дело? — внезапно Лобекидзе остановился на полуслове, вспомнив существенное: — Ох, совсем из головы вон. Это же теперь ваш офис!

— Дело, дело, Иван. Удобства, отдых — все это потом. Беда в том, что в мои годы уже почти невозможно полностью переключиться. Мне было хорошо у вас, Иван. Знаете, когда человек сразу придется по душе… Словом, когда компания заработает, у вас будет повод убедиться, что Майкл Фрейман не пустобрех.

— Да бросьте, Майкл…

— Нет, я имею в виду не бизнес. Тут все просто — сначала работаешь на авторитет, а потом — авторитет на тебя. И мне невыразимо горько, что именно такая беда свела нас. Я сделаю все, чтобы помочь вам в поисках убийцы. Конечно, я не сыщик, не профессионал, но старый Фрейман пока еще разбирается в людях… Этот мальчишка из соседнего номера…

Низкий полированный столик был освещен лишь скупыми отблесками света из номера, соединенного с комнатой Фреймана общим балконом. Огни фонарей и сумерки читать не позволяли, зато света было достаточно, чтобы не пронести мимо рта рюмку с коньяком и ломтик лимона. Разговаривали вполголоса. Постороннему наблюдателю могло показаться, что у окна сумерничает парочка тихих алкоголиков. Однако, приглядевшись повнимательнее, можно было заметить, что уж слишком пристально вглядывается Лобекидзе в установленное на балконе особым образом зеркало, в котором отражалось все происходящее в соседнем номере. Внезапно он пружинисто вскочил со стула.

— Что случилось, Иван? — шепотом спросил Фрейман, приподнимаясь и заглядывая на балкон.

— Порядок, Майкл. Все в норме. Просто девушка отошла в угол комнаты, я ее потерял из виду. А мы договорились, что я буду контролировать каждый шаг. Если верна хотя бы половина из того, что мы предполагаем, то этот юнец — хитрая и жестокая тварь. И шанса у него не будет. Только с поличным!

— Успеем? Этот маленький негодяй…

— Если это действительно тот самый… то…

— Как там девочка? Вы ее видите?

— Умница! Настоящая актриса. А как держится! И опять же умница дверь на балкон успела открыть. Парень, по-моему, готов.

Приглушенно зазвонил телефон. Трубка моментально оказалась в руке Фреймана. Следующим жестом он показал, что просят майора. Так же беззвучно поменялись местами. Фрейман прищурился и неотрывно следил за происходящим в соседнем номере.

— Майкл, мне необходимо отлучиться минут на пятнадцать. Сюда могли звонить только в самом экстренном случае. Боюсь, именно так и есть. Что-то предчувствие у меня нехорошее. Давайте «на посошок», чтобы хоть в этом я ошибся.

В этот сентябрьский вечер в сутолоке аэропорта затерялись три пассажира. Седой, скромно одетый, с виду — рядовой пенсионер, один из них, стоял в густой очереди на регистрацию. Он медленно продвигался, стиснутый между двумя молодыми крепкими кавказцами, в чем-то неуловимо похожими друг на друга, но, судя по всему, даже не знакомыми между собой, как, впрочем, и с неприметным пенсионером. Седой пассажир, держа в руке старомодный потертый портфель, поглядывал под ноги, озабоченный, казалось, лишь тем, чтобы не наступать на ноги соседям по очереди. Кавказцы же, напротив, беспрестанно озирались, видимо, впервые оказавшись в таком мощном людском водовороте. Их быстрые черные глаза под мохнатыми бровями все время перебегали с одного предмета на другой, ни на чем подолгу не задерживаясь.

При выходе на посадку очередь растянулась. Внезапно рядом с седоголовым будто из-под земли возник молодой широкогрудый полный мужчина. Молча обнялись.

— Смотри, Толя, остаешься на хозяйстве, — эти слова старика были последними.

Добавлять было нечего. Все переговорено заранее. Анатолий проводил взглядом босса и кошачьим движением нырнул в сторону, в последнюю секунду наткнувшись на холодный, режущий ненавистью взгляд. Бледная кожа, орлиный нос, скошенный лоб с мощными надбровными дугами. Это лицо он видел только однажды, но оно врезалось в память. Однако где, при каких обстоятельствах — не мог вспомнить. Это, несомненно, был человек Хутаева.

«Выследили-таки старика, гады. Этот точно явился сюда не на меня поглазеть. А кто это там сдает сумку в багаж? Если это не чеченец, то он, Толя, просто ничего в жизни не понимает. Поневоле станешь знатоком. «Азеры», конечно, пожиже, их надо использовать в стае, чтобы наверняка. В одиночку — не воины. С Павлом Петровичем двое самых лучших. Главное — у них семьи здесь, верный залог. И с чеченцами не снюхаются, слишком уж ненавидят друг друга. И все-таки, что у него за сумка? Небольшая, а руку оттягивает. Ох, не перехватили бы Павла Петровича по прибытии. Нужно срочно позвонить, пусть братва встретит, заодно и с чеченцем этим прояснится. А здесь придется разбираться… Только бы сил хватило, потому что другой возможности не будет. Сколько можно: четвертый десяток, три судимости — и все мальчик на побегушках. Теперь уж пан или пропал!»

Проводил взглядом чеченца — тот двинулся на посадку. Значит, в сумке не пластиковая взрывчатка, уже легче.

На удивление быстро подвернулся свободный таксофон. Через минуту в дальнем городе, куда выруливал по взлетной полосе авиалайнер, сняли трубку. Голос был молодой, мягкий, с характерным северным выговором.

— Ну что, ПэПэ вылетел? Встречаем. Как и условились. Лежка готова. Примем по высшему классу.

— Встречайте, только с «хвостом». Старика пасет чеченский боевик.

— Ну, не беда. Ты ж не одного его отправил?

— Уж как водится. Двое в охране. «Азеры», но ребята надежные.

— Надежные, говоришь? Интересно. Попустили вы их там у себя, жуткое дело. У нас бы даже мужики не поняли, если бы черные здорово гужеваться начали. Могли бы и взбухнуть. Как на той хреновой пересылке, помнишь, Толя?

— Помню, помню! Давай ближе к делу.

— У тебя что, пятнашки заканчиваются? Нет, правда, очень уж вы нагнулись.

— Ну ладно, ты там не очень!

— Смотри. Помощь понадобится — свистни.

— Сказал же, справлюсь. И хорош линию загружать…

Повесил трубку и, уверенно поглядывая по сторонам, направился к выходу — к оставленным на привокзальной площади «жигулям». Непроизвольно улыбался подначкам телефонного собеседника. «Черта лысого ты бы так распинался! Кореша лагерные! Нужен я вам, как здрасте. Спасибо Петровичу. Таких авторитетов, как он, если сотня по Руси наберется, и то хорошо. Да откуда им и взяться? Конечно, паханы стоят друг за друга горой, и если уж выбился в «законники», пока не ссучишься или не опустишься, можешь считать себя застрахованным от чего угодно. Пожизненная пенсия — доля с дел — и авторитет. Только лишних там нет: кому охота горбатиться «на дядю»? А приток кавказцев в Россию уже не только блатных тревожит. Выходить на улицу, как законопослушные граждане, они, понятно, не боятся: каждый с припасом. Но ведь уже и работяги стонут… Ладно, Бог не выдаст, свинья не съест…»

Ход его мыслей резко оборвался. Что-то было неладно на стоянке у аэропорта. На мгновение Анатолий пожалел, что поехал провожать босса в одиночку. Вернее, приехали вчетвером, но теперь он остался без прикрытия.

Возле его белой «шестерки» кучкой стояли знакомые персоны. Откровенно поджидали. «Ничего себе, комиссия по встрече!» — подумал Анатолий, и на мгновение ему захотелось уклониться от схватки, перенести ее на более благоприятную почву. Весь цвет баланцевского землячества, только Хутаева не хватает! Что это может означать? Может, у них все давно решено, и Хутаева отодвинули, выводя из-под удара или случайной пули?

Однако Хутаев был рядом. И знай Анатолий, о чем тот беседовал с «посаженным на хвост» Павлу Петровичу, и будь он чуть подальновиднее, то немедленно почувствовал бы угрозу тайного удара.

Хутаев самолично вручил посланцу сумку, напутствовал коротко и доверительно:

— Тебе, брат, доверяю свое мщение. Здесь все наше будущее. Поручение у тебя не первое, но самое ответственное. Вернешься — место в деле получишь, рядом будешь — другом верным, братом кровным. В закон войдешь. Уберем этого мозглявого старика с дружками его «азерами», хозяевами в Баланцево будем. Община дала добро. Сумку — в багаж, там не проверяют. Прилетишь — наши встретят. Они там тихо сидят, но понемногу подбирают город. Все видят, все слышат, и старика помогут «сделать», и назад тебя переправят. Главное, не засветиться с припасом…

Прощались деловито, с особенной серьезностью глядя в глаза друг другу.

Прикинув, Анатолий решил пожертвовать машиной. Жизнь — дороже.

— Будем ехать, господин хороший? — от кучки крутящих на пальце ключи зажигания водил отделился тщедушный парнишка. — Хоть и дороговато, зато с ветерком! За большой рубль — хоть на край света, а за доллар — можно и дальше.

— Поедем, браток. В Баланцево.

— Ничего себе! — запричитал малый. — Так это ж только бензину…

Однако вскоре сторговались. Вертлявый водила начал было приставать с разговорами к насупленному пассажиру, но, наткнувшись на неодобрительное молчание, угомонился.

В дороге пассажир вроде бы задремал, однако время от времени остро поглядывал из-под полуопущенных век в зеркало заднего обзора, проверяя, нет ли сзади «хвоста», а когда «волга» плавно притормозила, моментально очнулся от дремоты.

— Что случилось, парень? — пассажир был явно недоволен.

Водитель, дружелюбно расплывшись в улыбке, пояснил:

— Так вон же Яшка сигналит! Из нашей колонны. Видать, опять, дурень, с пустой канистрой выехал. Корешок мой, с армии. Вместе и в парк пришли после дембеля. Я на минуту, нагоним.

Он уже выскакивал, уже мчался по дороге к одиноко стоявшему на обочине и мигающему дальним светом фар таксомотору. Сам Яшка рылся в открытом багажнике, похоже, действительно, извлекая на свет Божий канистру.

«Ну, если вы, гаденыши, что-нибудь устраиваете тут с чеченской подачи, лежать вам обоим рядышком», — пистолет прыгнул в руку Анатолия, щелкнул предохранитель…

Но воспользоваться оружием ему не пришлось…

Как показала экспертиза, багажник сгоревшей «волги» был набит емкостями с бензином, которые после взрыва все разом полыхнули. Для идентификации можно было предъявить лишь обгоревший пистолет, который, кстати, уже полгода находился в розыске, так как был похищен в одном из разгромленных райотделов милиции в Азербайджане. В розыске находилась и «волга», угнанная неделю назад возле одного из кафе в Баланцево, куда водитель, доставивший из Москвы выгодного пассажира, забежал перекусить.

Очевидцы событий на трассе рассказывали, что, когда рвануло, стоявшее неподалеку такси развернулось и направилось в сторону Баланцево, запомнили даже номер, который, однако, в картотеке ГАИ не значился.

Стук в дверь потревожил парочку в номере. Особенно забеспокоился молодой человек, еще минуту назад весь охваченный жгучим желанием. На столе стояла опорожненная бутылка из-под коньяка, на который весь вечер налегала его дама, и теперь ее щеки пылали возбужденным румянцем. Кокетливо оправив короткий передник с оборками, она томно взглянула на своего незавидного партнера — юноша был хил, угреват, голова болталась на тонкой шее, будто ему не под силу было держать ее прямо.

— Спокойно, Валерик! Это, скорее всего, меня. Или номером ошиблись. Я администраторше сказала, где меня искать, а то слопает с потрохами. Ничего, тебе не достанется! — девушка заливисто рассмеялась.

— Ты все-таки спроси — кто? Может, действительно, ошиблись.

— Ой, двери боится открывать! Ничего, успеешь, если и вызовут, то ненадолго. Что-то срочное, наверное. Кстати, запомни, лапушка: в гостинице лучше отпирать сразу. Меньше подозрений, меньше косточки перемывать будут.

С лукавой улыбкой, которая могла растопить и более стойкое сердце, чем у семнадцатилетнего донжуана, она повернула ключ и посторонилась.

Вошедший, прихватив в углу номера стул, спокойно, по-хозяйски, расположился за столом.

— Добрый вечер, мои юные друзья! Простите, что пришлось вас прервать. Да ты не пугайся, парень, будто впервые меня видишь. Алена — и та не боится.

Валерий Чуб и впрямь сейчас выглядел неважно. В глазах его плавал отчаянный ужас, будто он смотрел на собственную смерть во плоти. Мужчина, словно не замечая этого, извлек из внутреннего кармана куртки узкую бутылку «Белого аиста», беззвучно поставил на стол.

— Так как? За знакомство пить не станем? Ну, тогда за дружбу. Люди мы разные, однако все равно дружить лучше, чем ссориться. Запри дверь, Аленка.

При виде новой бутылки девушка оживилась, не обращая внимания на отчаянное лицо своего кавалера, послушно закрыла дверь и уселась за стол. В стаканах темнел коньяк.

— Ну что ж? — майор Лобекидзе поднял стакан. — За взаимопонимание!

Сотрапезники приподняли свои емкости, но выпила только девушка. Через две-три минуты ее тело буквально обмякло в кресле, а глаза закрылись. Лобекидзе посмотрел на Валерия и укоризненно покачал головой:

— Ай-яй, такой тост пропал!

Однако и без «сногсшибательного» напитка Валерий оцепенел, будто в параличе. Рот его полуоткрылся, глаза остановились, как у жертвы, загипнотизированной взглядом кобры. Он был не в силах выговорить ни слова.

Зато майор оказался завидно проворен. Одним прыжком он оказался рядом с Валерием, мощная рука сжала шею, вяло захрустели позвонки. По мере того как искажалось мукой лицо Чуба, Лобекидзе все шире расплывался в улыбке.

— Так, значит, не хочешь пить, мальчик? Не по вкусу тебе коньячок? Ну и хорошо, ну и ладно. Это даже любопытно. Не отплывай, поговорим. Только шуметь не надо — номер угловой, справа стена, слева жилец спит беспробудно, уж об этом я позаботился. Что ты жмешься? Совсем тебя бабой сделали. Старая лесбиянка своего не упустит… Ты почему от меня утром ушел? Мне ведь Алия сказала, что ты у нее прятался…

Валерий слабым, как бы измятым, голосом заговорил:

— Отпустите меня… Не надо… Это Степа привел меня на ферму к Розе. Пусть поживет, сказал, это свой. Ищут его. Он с ней был, с Розой… Она ненасытная… Потом втроем… А ей все мало… Степа так меня напугал: милиция меня ищет по подозрению в убийстве, фоторобот составлен… А я не убивал, я никого не убивал!

— Хорош ныть! А другая девчонка, Ира, — не твоя работа разве?

— Нет, клянусь! Она сама. Она вообще психопатка. Уломал я ее трахнуться — словно с цепи сорвалась, жениться и все тут. Ныла, ныла… А веревка у нее вообще пунктик, из рук не выпускала. Тогда, в беседке, на нее будто что-то нашло. Накинула петлю на шею, а я ей: «Смотри, в самом деле не удавись. Будет над чем на поминках посмеяться, когда расскажу пацанам, как я тебе целку ломал за мусоропроводом»…

— Хватит об этом, — майор разжал пальцы. — Давай про Абуталибовых. Взгляд его стал почти ласковым.

Понемногу успокаиваясь, Чуб проникался надеждой, что все еще, может, обойдется, как-то образуется.

— Я тогда в ресторане завелся… Взяли мы Алену и поехали на ферму. По дороге Степа Алену куда-то сплавил, сказал — ты что, там такая баба на двоих хватит. Это он про Розу…

— И как? — майор порозовел.

— Повеселились… Я уже и не помню, когда Степа смылся… Потом она еще ко мне приставала, как-то ей по-особенному хотелось, но я не стал. Там у нее было неплохо. Жратва, телефон… Я Алене звонил. Она мне, когда в ресторане познакомились, свой номер дала. Я даже удивился, на меня телки не очень-то. А она, оказывается, работает на вас…

— Дальше!

— Вот. А вчера меня Степа оттуда забрал, мотались по городу, я в машине сидел.

— Зачем?

— А я и не понял. Скучно ему было в одиночку, что ли? Потом он сказал: нужно, чтобы присутствовал посторонний, не из их дела…

— Это было до того, как ты сказал, что в Ивашках?..

— Я похвастался, что и у меня дядя в авторитетах ходит. Я, правда, его и не видел толком, разве что в детстве. Когда они подошли к машине…

— К какой?

— Ну, к «ауди» Степиной. Я сидел сзади, где потемнее. Все так быстро: гляжу, а он уже у них сидит.

— В белой «шестерке»?

— Да, дядиной. А с ним двое. Жуткие лбы. Дядя Толя ко мне пересел, еле признали друг друга. Говорит мне: «Я тебя не видел, ты меня — тоже. Не будь ты мне родич, в гробу бы уже лежал», Выругался, плюнул и уехал. Куда мне было деваться? Дядя сказал, чтобы домой я не ходил — ищут. За что мне такая напасть? Кому я нужен? Алене позвонил. Мать сказала: «Нету» и трубку шваркнула… Между двух огней оказался. Вернулся на ферму, а там уже не Роза, а Алия. Один черт, Алия еще и похлеще.

— Пустила, значит, под бочок? — глаза майора вспыхнули веселым любопытством.

— Она же вам все рассказала!

— Значит, утром ты там был и все видел? Только не врать!

— Ну видел, а куда было деваться? Вы же оборонялись! Что вам сделают? Я так и скажу — самооборона — если, конечно, нужно свидетельство…

— Ну-ну, проверим, что ты там можешь засвидетельствовать.

— Вы утром вошли в их комнату… через окно… Мы с вечера… были втроем. Потом меня Налик прогнал. «Иди, — говорит, — к себе. Понадобишься — позовем».

— Насытился, значит?

— Вроде того. Они вообще какие-то чокнутые в постели. Говорят слабоват я для них. Налик смеялся: «Погоди, мы тебя по-настоящему девочкой сделаем…» Налик спит чутко. Шорох услышал, кинулся на вас с ножом. А вы его и свалили одним ударом. Когда он упал, как мертвый, вы Алию пристегнули наручниками. Потом Налика подняли на подоконник и что-то у него спрашивали. Мне слышно не было: где да где? Потом — выстрел, я увидел, как мозги на стекло выплеснулись, и убежал… Он же все равно мертвый был, ничего не мог сказать… Ходил по городу, потом позвонил Алене, вот она-то меня в гостиницу и устроила…

— Я тебе помогу, Валера. Если будем дружить. Блатных мы обезвредим, а из розыска я тебя выдерну… Возьми бумагу, пиши… — майор задумался, потом закинул голову, прикрыл глаза и начал диктовать.

Послушная рука неровно выводила: «…Все надоело. Ухожу. Будь все проклято. Больше вы обо мне не услышите».

Внезапно Валерий опомнился, отбросил предложенную майором дешевенькую ручку.

— Что это? Зачем? Вы хотите…

Коротким движением Лобекидзе выдернул листок из-под локтя Валерия.

— Все нормально. Еще спасибо скажешь. Кстати, Алию и Налика не я убил. Соображаешь? Вот так. — Майор поднял вверх волосатые кисти и пошевелил пальцами, расслабляясь.

Грохнул упавший стул, взвизгнула дверь балкона. Однако Валерий не успел издать ни звука, потому что майор точным движением перехватил его, слегка коснувшись гортани ребром ладони, и затем опрокинул на пол.

— Дурашка! — Лобекидзе улыбался. — Ты же жить хочешь, а сейчас все от меня зависит. Не надо этого… Обложили гады, со всех сторон подступают… Ну, да меня так просто не возьмешь, хватятся — я уже далеко буду… Ты поласковее со мной, поласковее… Хватит разговоров…

Крупная, изжелта-смуглая ладонь зажимала рот юнца, который изворачивался и хрипел, в то время как другая рука рвала ткань спортивного костюма словно бумажную салфетку. Потом Валерий почувствовал, что ладонь ушла, расслабился и подумал: «Только бы не бил!..»

Взлеты и посадки Павел Петрович Тушин переносил прекрасно. Так же, как и посадки за решетку и неуклонные взлеты в блатной иерархии. Человек здравомыслящий, он прекрасно понимал, что вояж на русский Север единственное, что могло сейчас спасти его от катастрофы, спланированной разъяренными чеченцами.

Сейчас он спал. Утомленный организм отключился, сознание погрузилось в спасительное забытье. Не обсуждать же на самом деле создавшееся положение с узколобыми «гориллами», сопровождающими его в этой поездке. Цыплячьи мозги. Однако «гориллы» бодрствовали и неотрывно держали в поле зрения салон самолета.

Впервые за долгое время Павел Петрович позволил себе не думать о деле. Снилось ему нечто странное.

Белый песик выглядел в грязной милицейской дежурке смешно и жалко. Однако держался гордо, пренебрежительно, будто матерый «пахан». На вопросы отвечать отказывался, гордо смотрел в угол мимо следователя, не пугаясь грядущих побоев. А здоровенный, с опухшей багровой физиономией милиционер не оставлял его в покое ни на минуту: «Вы признаете, что организовали группу с целью совершения преступных действий? Отвечайте, все равно ваши сообщники признались». Трое или четверо щенят испуганно жались друг к другу, озирались за стеклянной стеной «стакана», виновато щуря глазки. Казалось, умоляли: «Не злись на нас, Джой, нас так били, что мы не выдержали». Внезапно милицейский сапог, словно паровой молот, врезался в розовое брюшко бультерьера. Ребра хрустнули, белая шерсть окрасилась кровью. Джой взвизгнул, позвал хозяина и в последнем броске вцепился в ногу в форменной штанине…

Павел Петрович вздрогнул, отгоняя мрачное видение, и пробормотал излюбленную фразу, когда-то вычитанную им: «Чем больше я узнаю людей, тем больше люблю свою собаку»…

А дальше ничего не было.

Перечеркнутое огненными сполохами облако вспухло на высоте девяти километров на полпути между Москвой и аэропортом назначения. Из ста тридцати двух пассажиров и членов экипажа никто не успел ничего осознать.

Задание было выполнено.

Балконная дверь распахнулась со звоном, и какое-то стремительно несущееся тело врезалось между майором и изнеможенным юнцом.

Лобекидзе развернулся, как стальная пружина, и встретил чужака ударом — неожиданно точным. Только секунда была потеряна, и именно этой секунды хватило для того, чтобы безнадежно проиграть. Он почувствовал мощный удар в спину, парализующий длинные мышцы, и еще один, под ключицу, а затем, самый страшный, — снизу, под ребра, так, что казалось, лопаются внутренности. Майор покатился по плиткам балкона, по-кошачьи извернулся и принял боевую стойку. Тело еще не вполне слушалось, но уже могучие руки вспухли узлами мышц, блокируя следующие удары. Еще мгновение, и майор перешел в атаку. Бил сильно, злобно, но удары уходили в пустоту, противник легко ускользал. Лишь единственный раз ему показалось, что он достиг цели, удар ногой от бедра пришелся во что-то мягкое, податливое. Но это оказался не нападавший, а скорчившийся на полу Валерий. Он истошно мяукал и на четвереньках принялся отползать, затем приподнялся и бросился к двери номера, зацарапал ключом в скважине.

Дверь распахнулась, и полуголый Валерий угодил прямо в объятия нескольких мужчин, явно желающих принять участие в событиях. В это мгновение Лобекидзе оглянулся и тут же пропустил удар. Хрустнуло колено, он наклонился, опираясь на подоконник, рывком отпрыгнул — стало ясно, что подвижность утрачена. В дверь номера повалили оперативники. И тогда майор, послав им ненавидящий взгляд, собрал оставшиеся силы, перебросил тело через перила седьмого этажа и растворился в темноте.

Свой триумф — ликвидацию бывшего шефа и кормильца, ставшего кровным врагом, — чеченцы справляли в «Ахтамаре» с большой пышностью. Случайных посетителей в этот достопамятный вечер ресторан не обслуживал. Спровадив в преисподнюю врага, община чувствовала прилив сил и настроена была крайне воинственно.

Столы ломились так, как не ломились и в благословенные застойные годы. Хозяева жизни праздновали освобождение от того, что хоть в какой-то мере могло помешать им чувствовать себя хозяевами.

Поначалу пили не много, ели сдержанно, как бы держась старинного пиршественного обряда. Во главе стола восседал Хутаев, по левую руку младший сын, тринадцатилетний Арслан. Место справа от Георгия пустовало. Не было недостатка в соболезнованиях по этому поводу. Община чтила своего молодого главу.

— Нельзя, Георгий, терять веру! Надо искать. Если не нашли мертвого, может, держат, сволочи, где-нибудь в подвале…

Хутаев взглянул на говорившего. Мужчина был сед, осанист, представителен. Однако положение его в общинной иерархии было куда ниже. Ответил, отчетливо выговаривая каждое слово, сдерживая накипевшую ярость:

— А кто скажет? Надо было хоть кого-то в живых оставить. Покойников наделать — не много ума надо. Баланцево теперь наше. «Азеров» и половины на рынке не осталось. А те, кто остался, будут молча отстегивать. Только, что с того? Кому все оставлю? Нет сына… Дом Петровича менты перевернули: никого, одна собачка. У меня теперь живет. А еще говорят, что эти… бультерьеры хозяев не меняют… Напрасно Петрович думал, что чеченцами можно помыкать, как своими свиньями… Кто теперь скажет? И сторож этот нельзя, что ли, было поаккуратнее со стариком? Не зенки выкалывать, а с умом, помалу. Старое же сердце! И что толку: «Вроде был с ними пацан, машина-то белая, а стекла темные…» Все. Душно здесь! Пора на воздух…

Покидали стол вслед за хозяином, не спеша, соблюдая приличия. Все-таки не шпана собралась — уважаемые люди. У выхода из ресторана уже ждали охранники. Один из боевиков услужливо распахнул дверцу «мерседеса», Хутаев занес было ногу и внезапно мягко, как ватный, осел на асфальт. Откуда-то донесся негромкий, словно игрушечный, хлопок выстрела. Хутаев перевернулся и вытянулся на животе. На спине расплывалось небольшое алое пятно. Снежно-белый пушистый свитер ручной работы был безнадежно испорчен.

Обшарпанный, заляпанный грязью колхозный «газон» не стали преследовать могучие «мерседесы» и «тойоты». На торжество, о котором была хорошо осведомлена милиция, общинники явились без оружия. А кому охота с голыми руками лезть под пулю?

— А вы, Майкл, молодец! — Тищенко сидел в номере у заокеанского деятеля, прихлебывая крепкий чай. — Я вас, признаться, невзлюбил поначалу. Подумаешь, какая цаца к нам прибыла — великий бизнесмен, дипкурьер с наследством! Да и наследство-то — с голой задницы Танюхи Барановой. Я ведь давно ее знаю, в школе вместе учились, раньше, чем Лобекидзе. Славная была девка…

— То есть вы бы, Алексей, не взяли пятьдесят с лишним тысяч долларов, если бы их заработала ваша бывшая жена таким способом?

— Я, слава Богу, не женат. Однако деньги бы взял, Не пропадать же им, в самом деле.

— Логично. А вот майор переводить их сюда даже не собирался. Конечно, там — это не Бог весть что, а здесь, по рыночному курсу — миллионы. Но он ведь не был дураком.

— Дураком? Сумасшедший убийца?

— Убийца — да. Сумасшедший — в известном смысле. А в остальном хитрый, решительный и изворотливый. Но только не дурак.

— Не знаю, Майкл, как это вышло, но вы для поимки этого оборотня сделали больше, чем весь наш аппарат. Чужой вроде бы человек…

— Спасибо, Алексей. Вы не поверите, но то, что происходит в России сегодня, просто игрушки по сравнению с жизнью на Западе… Ну а что касается кунг-фу, я его еще в Союзе начал изучать. Все было запрещено, но от этого интенсивность тренировок не снижалась. Семь лет. За границу я вывез не копеечные шмотки и никому не нужные электроприборы, а знания. И прежде всего — умение разбираться в людях, даже в таких, которых и людьми-то язык не поворачивается назвать.

— Это в страховой компании?

— Да. Там изо дня в день приходилось с преступниками встречаться. Я считался специалистом по «русским делам».

— И много таких?

— Хватает. Правда, крови меньше. Невыгодно. Прежде всего электронное мошенничество. Эдакие компьютерные «кидалы».

— Ну, у нас до этого еще не доросли.

— Дорастут. Условия вот-вот появятся. Пока что ваши беды оборачиваются вам на пользу. Ради «деревянных» рублей нет смысла строить сложные, требующие расходов комбинации. Сейчас выгоднее грабить, опираясь на ваши безобразные законы… что совершенно исключено в Штатах. Там каждый гражданин включен в систему страхования — социального, личного, специализированного. Наши бывшие земляки, например, создали сеть липовых медицинских центров. Затраты шли в основном на рекламу, действительно широкую. Содержание же нескольких человек обслуживающего персонала и базы данных не требует особых средств. Америка вообще рай для аферистов от медицины. Народ повалил в эти центры, страховые компании исправно оплачивали предварительные анализы и стоимость предлагаемых курсов лечения… В общем, довелось и мне руку приложить к разоблачению этой аферы. Между прочим, сюда я приехал действительно для того, чтобы решить проблему с наследством Барановой, потом огляделся, захотелось выяснить конъюнктуру и, может быть, попробовать развернуть дело.

— Так сказать, запустить хищные капиталистические щупальца?

— Ну, во всяком случае, не маньяков вязать. Просто я не мог отказать себе в удовольствии поймать его на горячем. Уж очень он был большой законник, знаток алиби и изобретатель версий, которые в нормальном мозгу просто не укладываются.

Тищенко встряхнул головой, словно отгоняя наваждение.

Фрейман продолжал:

— Я его далеко не сразу заподозрил. Господи — убитый горем отец! О свояченице он почти не вспоминал, они с ней не ладили.

— Сейчас, когда «стенка» ему уже обеспечена, он просто выворачивается в своих воспоминаниях. Виктория занимает в них не последнее место, ее он терзал с особенным сладострастием…

— В общем, не только в Штатах шериф умеет круто поговорить? Так сказать — «полное и чистосердечное»?

— Да нет, Майкл. «Пресс-камера» — не мой профиль. И Лобекидзе это знает. У нас никто никогда не делал ставку на прессинг. Так, разве что сопляков пугнуть. Крупный зверь только озлобится.

— Возможно, спорить не стану. Слава Богу, такому чудовищу не на что надеяться! Я, когда впервые заподозрил, что это он, буквально содрогнулся. А ведь, казалось бы, всякое повидал на веку. Все началось с того, что уж слишком настойчиво майор разрабатывал версию, что убийца семнадцатилетний испорченный щенок. Для таких дел у пацана ни силы, ни духу. Я было подумал, что после того, что случилось с его семьей, майор просто все еще немного не в себе. Однако в остальном он рассуждал и действовал вполне здраво — взять, например, историю с наследством. Казалось иной раз, что дела моего совместного предприятия его интересуют больше, чем ход расследования.

— Ну разумеется. Что же ему — за самим собой гоняться?

— Дочку его жаль. Славная девчушка, мамины деньги ей бы совсем не повредили. С отцом они расходились все дальше и дальше — сказывалось влияние писем и фотографий, которыми Соню засыпала мать. Учеба ее не слишком привлекала, мечтала стать фотомоделью в агентстве…

— Увы! Должен заметить, Майкл, что вы вполне профессионально поработали с соседями и одноклассниками девочки.

Фрейман развел руками.

— Не только с ними. Про Абуталибовых мне тоже кое-что открылось. Парочка хоть куда! Хотя, собственно, почему парочка?

— Мини-гарем, но страсти похлеще, чем в большом. Прогрессивное семейство. Вы, Майкл, небось полагали, что это практикуется только в Дании и Голландии?

— Кстати, Алексей, не стоит думать, будто на Западе «розовые» и «голубые» на каждом шагу. Природа человеческая везде одинакова, просто здесь все это загнано в подполье, отчего и приобретает такие чудовищные и кровавые формы.

— Нда-с… Был у нас на все Баланцево один благородный кавказец… Неподкупный борец с преступностью, сам жертва страшного злодеяния, всякая нечисть его десятой дорогой обегала, боялась как огня. Честно заслужил майорские звезды, ни у кого никогда копейки не принял. Ни дать, ни взять ангел. В очередях стоял, как любой и всякий с улицы… Вот у Абуталибова, у того проблем не было. Пациенты — великая сила. Только намекни… Они, между прочим, — Лобекидзе с Абуталибовым, — как-то сошлись, захаживали в гости, звали на семейные праздники друг друга. Впрочем, Лобекидзе говорит, что общих «дел» у них не было, — так, одни ностальгические воспоминания…

Двум интеллигентным людям всегда есть о чем поговорить на досуге.

— Вы напрасно иронизируете, Алексей. Насколько я разобрался, Абуталибов был блестящим мастером своего дела и этим двум женщинам тоже не откажешь в уме.

— Странно вы рассуждаете, Майкл. Эти люди — подлые и извращенные до мозга костей. Что же до интеллигентности, то интеллигентом можно быть и с двумя классами церковно-приходской школы… Вот и вышло: двое их было на все Баланцево, и так все повернулось… Зато другие…

— Ну, имеются же цивилизованные средства: паспортный контроль, визовый режим въезда-выезда, наблюдение за гостиницами… Ведь землячества, как правило, базируются на гостиницы.

— Положим, командировочными удостоверениями они и этот номер оклеить могут: сейчас всякая захудалая фирма имеет полный набор бланков. Поди проверь где-нибудь в Баку или Грозном, кто и на каком основании командирует сюда блатных авторитетов. Чаще всего им же эта фирма и принадлежит, через нее и отмываются грязные деньги.

— Дело тут, надо полагать, не только в деньгах. Это особенное явление, и вам отчасти повезло, что в Баланцево оно возникло не так давно. В Москве беспредел творится давно, не говоря уже о тех регионах, откуда едут гастролеры. В чем-то это напоминает ситуацию в Нью-Йорке. Пришельцы основательно потеснили утративших форму и зажиревших местных гангстеров, а население пришло в ужас, потому что с их появлением резко упала цена человеческой жизни. Причем кровожаднее и садистичнее вовсе не профессионалы, а дилетанты, только что ступившие на эту стезю. В Штатах, замечу, бездна специальной литературы по психологии маньяков, их розыску и разоблачению, о поведении в критической ситуации, так что, мне не пришлось изобретать велосипед. Операция по изменению пола — это не только элемент конспирации, хотя, конечно, способ замести следы — идеальный!

— В то время, когда только начали пропадать дети, удалось общими усилиями наладить повсеместный контроль. Но ни КГБ, ни МУР не помогли. А что ты сделаешь, когда надо искать мальчика — а он уже девочка, и ничего не помнит, будто в дурмане. Абуталибов, едва с помощью Лобекидзе купил здесь дом, как сразу поместил туда шестилетнего мальчугана, и в первую же поездку увез с собой на родину стопроцентную девочку, которая спустя время должна была стать его «дочкой».

— Бытует, между прочим, мнение, что после операции по перемене пола получаются не женщины, а просто какие-то секс-машины. Кроме всего прочего, абсолютно стерильные.

— Деньги за украденных детей платили огромные, тем более, что отсутствие претензий от настоящих родителей гарантировалось. Действовала цепочка посредников, такой специалист не должен тратить время на поиски покупателей. К сожалению, эта цепочка оборвана только на нашей территории. На юге над нашими запросами откровенно потешаются… Да, оборотни. Шиповатов — тот просто боготворил Лобекидзе. «Сыщик Божьей милостью»! Кстати, именно он сообщил, что к Лобекидзе приходила на прием некая Жихорская. Та самая, если помните, — Зинаида, любовница Бурова. Приносила какие-то документы, но потом и сама пропала, и от бумаг ни следа. У Бурова восемь лет назад пропал сын — темноволосый мальчик Саша, Александр. Мать его, первая жена Бурова, уехавшая после развода в Петербург, к исчезновению сына непричастна. Это я установил и без Лобекидзе, хотя тот и провел в Петербурге шесть дней.

— Целых шесть?

— Я понимаю, Майкл, что вы хотите сказать. Заглянул он и в Польшу. Виза на его паспорте настоящая.

— Надо же было хоть на короткое время убрать Лобекидзе из Баланцево. А Польша — вполне подходящее место.

— Мысль была отличная, но поездка в Польшу как нельзя лучше соответствовала планам Лобекидзе. Ему необходимо было избавиться от Углова. Углов давил на него, буквально приступал с ножом к горлу. И это после того, как едва не убил Лобекидзе по приговору, вынесенному его боссом, Тушиным.

— С чего бы это могучий пахан решил лишиться своих глаз и ушей в милиции?

— Агент, по его мнению, был близок к провалу. Кольцо вокруг Лобекидзе сжималось, и Тушин понимал, что под угрозой расстрела Лобекидзе заговорит. В этом он не ошибся. Суть в том, что, собираясь купить машину, Углов решил «кинуть» простофилю-кавказца. Подвело его то, что обычно он работал в одиночку и новых авторитетов из чеченской общины не знал. Потому и опростоволосился. Оставив в залог мнимого «сына» Хутаева, безбоязненно вручил самому Хутаеву двести пятьдесят тысяч еще до оформления документов на машину. Выгреб все, что у него было, часть занял у Лобекидзе. Роль «сына» за какую-то подачку согласился сыграть малолетний Коля Спесивцев, и Углов держал его на даче под присмотром Лобекидзе. Тот сам вызвался сторожить. Каким образом удалось Углову войти в доверие к Лобекидзе — ума не приложу. Майор всегда был чрезвычайно осторожен. Впрочем, Углов личность известная, сразу ясно, что это не подсадная утка. С ним можно было рискнуть сделать дело. Шутка ли, четверть миллиона! Последний допрос Углова в райотделе Лобекидзе вел, подозревая, что не исключено прослушивание. Очень осторожно, обиняками, дал подельнику понять, как следует себя вести. Я и подумать не мог, что такое возможно! А чтобы мне еще раньше вспомнить о приятеле Лобекидзе — Маркусе, который эмигрировал довольно давно, проверить номера переговоров с Нью-Йорком… Нет… теперь не прослушиваем, — ответил капитан на скептическую улыбку Фреймана. Конфиденциальность обеспечена. Не до того. Но ведь номера все равно фиксируются. А о чем мог ему сообщить Маркус, если не о смерти Татьяны Барановой! Соболезновал, конечно, но и поздравил дочь с наследством. Лобекидзе об этом никому не сообщил; кроме того, он был занят ходом операции с машиной. Звонок из Нью-Йорка привел его в ярость. Эти деньги не должны были достаться девчонке, которая того и гляди сбежит из дому, и поэтому он не колеблясь принял решение. Но появление маньяка следовало обставить как можно более правдоподобно. Нужна была первая жертва — на стороне. Осуществляя комбинацию с машиной, Лобекидзе неотрывно думал о своем, и, когда все провалилось, а чеченцы скрылись с деньгами и стало ясно, что вернуть их не удастся, изнасиловал и со зверской жестокостью убил мальчишку. Углов, узнав, едва ума не лишился. Павел Петрович Тушин тоже был не в восторге, невзирая даже на то, что Лобекидзе теперь мертво сидел у него на крючке. Только троим посвященным, включая Хутаева, и было известно, что за маньяк объявился в Баланцево, из-за кого взбудоражена местная милиция. Но и они ничего не знали о наследстве, не обманываясь, впрочем, в том, кто покончил с дочерью и свояченицей майора. Дальше больше. Лариса Минеева, погибшая в пригородном колхозе, не стала бы доверяться совершенно незнакомому человеку. Столкнувшись же с приятелем Абуталибовых безропотно ему подчинилась.

— Что же такое этот «Ник»?

— Всего лишь плод фантазии Саши Абуталибовой. Ее «отец», регулярно принуждая девочку участвовать в оргиях, сотворил с психикой ребенка нечто невообразимое. Она мечтала о некоем благородном Нике, о ком-то из персонажей голливудских кинолент типа Стивена Сигала — мужественного и в то же время мягкого и нежного. Как-то «отец» подарил ей кроссовки «Nikе» и это странным образом сыграло свою роль в создании образа этого мифического персонажа. Что касается убийства подруги, то она его просто не видела… В конце концов, ее сознание не выдержало жизни в непрестанном ужасе.

— Во всяком случае, причина куда более веская, чем в случае с другой девочкой, где был замешан этот самый Чуб.

— Тут другое. Хрупкое, инфантильное создание впервые столкнулось с обыденной гнусностью и мразью. Кстати, ее смерть Тушин тоже приписал Лобекидзе, и после этого у них созрело решение покончить с озверевшим маньяком, чтобы и самим не оказаться в сфере пристального внимания. Избавиться от него нашими руками они могли мгновенно, после первого же сигнала, но тогда и им приходилось гореть. Проще было убрать майора самим, тихо, по-семейному. Тем более, что и Углова пришла пора устранить. Все было расписано и выверено, как часовой механизм, но одним поворотом руля вы, Майкл, им все порушили. Во время этой встречи в парке. Как, собственно, вы там оказались?

— Я начал приглядывать за Лобекидзе, исключительно в целях его же безопасности. И, по-моему, вовремя: еще чуть-чуть, и его бы прикончили. Углов, хоть и не профессионал, но настроен был отчаянно. Я тогда ни о Углове, ни о Хутаеве не имел связного представления, но заметил, что последний гораздо опаснее.

— И на всякий случай сшибли двоих? А Лобекидзе?

— Знал бы о нем то, что знаю теперь…

— Бросьте, Майкл, вы же юрист. Лобекидзе сразу сообразил, кто направил удар, и моментально отреагировал. И все-таки на стоянке у Большого театра сорвалось у него. Ушел Тушин — тот, ради кого все было затеяно. Ушел и стал гораздо осторожнее: засел под охраной дома и другой возможности для покушения не представил. Лобекидзе он, разумеется, подозревал, но не исключал и предательства Хутаева. А когда мне удалось разговорить Хутаева-младшего и возникла опасность, что Степан расколется полностью, Тушин решил не рисковать, полагая, что и в самом деле контролирует ситуацию. Но для Хутаева любовь к сыну-предателю оказалась выше «закона», и, уж конечно, благополучие босса в счет не шло. Взвесив все, подстегиваемый еще и жаждой мести, Хутаев решился предпринять попытку взять власть в свои руки.

— Почему же там, на пруду, он не прикончил Анатолия Зудова с его азербайджанцами?

— Думаю, что, если бы он обнаружил тело сына в раздувшемся брюхе дохлой коровы, не раздумывая кончил бы всех. Но этого не случилось, никто не стал осматривать падаль. Повезло убийцам Степана. Впрочем, ненадолго. Не стрелял Хутаев на пруду еще и потому, что не успел получить «добро» от столичной общины на решительные действия.

— Соблюдал, значит, субординацию?

— Со своими — да. А едва наши местные мафиози ослабили бдительность, их тут же сожрали. Просто поразительно, как легко местное бакланье позволяет себя подмять! Не говоря уже о смирном обывателе. Правда, не так давно прямо возле недоброй славы «Ахтамара» кое-кто получил хорошую плюху от некоего щуплого и не похожего на местного обывателя гражданина… Тищенко прищурился, глянул с хитрецой.

Фрейман шутку принял неохотно, постно улыбнулся.

— Этих, кроме пули, ничего не остановит. Так что, я, вступившись за девушку, только раздразнил зверей. Сколько людей пострадало ни за что! Но ведь я и подумать не мог, что эти подонки, встретив сопротивление со стороны старика, всей стаей кинутся на слабых и беспомощных.

— Хозяевам жизни все позволено. А наше куцее законодательство, устаревшее еще до рождения, не позволяет так, как следовало бы, пощипать перья этим горным орлам. Вот они и набирают высоту. А система все эти годы делала все, чтобы человек жил разобщенно, оберегая только свою шкуру. Соседа хоть режь, только меня оставь в покое. Если есть чем, я еще и откуплюсь. А все остальное — так, чушь, благие намеренья.

— Те самые, которыми дорога в ад вымощена?

— Об этом и речь, Майкл. Именно туда. Какое, к бесу, возрождение духовности, если старикам и больным жрать нечего, если кладбища загажены, а церкви порушены? В ноги кланяемся каждому, кто кусок бросит… Вы знаете, чем Мамедова кормила своих питомцев — там у нее, кроме нутрий, еще и норок с полсотни? Безотходное производство на базе похоронного бюро. Большая выдумщица: гробы шли обратно в реализацию, одежда покойных — в комиссионный, золотишко также не пропадало. Ну, а все остальное — на ферму. Инициатива помимо главного Дела в этой семье не поощрялась, но и не возбранялась. Прогорел, попался — выпутывайся сам, но семью под удар не ставь.

— Ох, Алексей, тошно слушать, с души воротит.

— Нежный, однако у вас, американцев, желудок. Советские покрепче. Но в Баланцево наворочено такого, что и самых крепких передернет… А ведь еще совсем недавно жили мы вроде и недалеко от столицы, но как в сонной провинции. Иным казалось — скучновато, а сейчас многие с сожалением вспоминают это время. Пропаганда пропагандой, но, когда приезжие захватили не только рынок, но и множество других сфер жизни города, я поймал себя на мысли, что, кажется, начинаю понимать, какие чувства движут белыми экстремистами в Америке. Бог им судья, с их методами, но цели их я понимаю. Я тоже хочу, чтобы мои соотечественники спали спокойно.

— Вам, Алексей, проще, у вас семьи нет.

— Зато информации о положении дел более чем достаточно. Как с пригорка — далеко видно. Ненависть — скверное чувство. Но почему должны безропотно молчать те, кого ограбили, избили, унизили, лишили человеческого достоинства?

— Кто бы подумал? Подмосковный милиционер, разделяющий взгляды клана!

— А какие бы у вас были взгляды, если бы вам, Майкл, предложили привести невесту в закут в общежитие? И в это время известная вам Алия Этибаровна, работая в ЖЭКе, такие проблемы щелкает как семечки. Никакой волокиты! К одинокому пенсионеру, проживающему в отдельной квартире, с официальным визитом являются работники ЖЭКа. «Квартира ваша, дедуля, нуждается в капитальном ремонте. Временно придется пожить в другом месте. Переезд, конечно, оплачивает государство». Старик поохает, покряхтит, да и съедет в комнатенку в коммуналке, которую уже обеспечили энергичные дамы. В квартиру вселяется новый жилец из тех, кто платит. Вот по этим делам и ведала документацией Алия Этибаровна.

— Кого не возьми — все умельцы.

— Подобная история случилась не так давно и с одной старушкой…

— Ну, по-видимому, теперь все следует расставить по местам.

— Тут уже ничем не поможешь. Пожилая женщина переезжать отказалась. Одинокая и больная, она имела неосторожность проживать в неплохой квартирке, которая, по ее мнению, ни в каком ремонте не нуждалась. А документы на нового хозяина были уже на подходе. В общем, тело старушки нашли в залитом водой подвале вместе с немудреными пожитками. Ее собачка крохотная облезлая болонка — в первые дни выла от тоски и голода, потом стала глодать труп…

— Все, все, Алексей, это уже чересчур…

— Стоит послушать, Майкл, чтобы не совсем запамятовать, чем пахнет наша действительность.

— Не стоит меня тыкать носом, как богатого туриста. Я ведь родился здесь и приехал сюда не на день-другой. У меня бизнес, и я на него крепко рассчитываю.

— Майкл, оставим это. Ну что, в самом деле. Я в страховом бизнесе не большой знаток, но и на свет не вчера появился. И поэтому прекрасно понимаю, что уехать в те годы, не имея родственников, да еще не в Израиль, а в Америку, была, мягко говоря, та еще задачка. Требовалась мощная поддержка, существует она и сейчас, судя по тому, как на месте и вовремя вы оказались в Баланцево, а следом — люди из отдела по борьбе с межрегиональной преступностью, растянувшие сеть под балконом, откуда бросился Лобекидзе. Тут не надо быть ясновидцем… — Тищенко умолк, потирая подбородок.

Фрейман неожиданно широко улыбнулся, закинул руки за голову:

— Ты, видно, вообразил, что тут задействован Интерпол? И напрасно. Они полицейских акций вовсе не осуществляют, их дело — информация, координация. Остальное — в романах.

— Ну, спасибо, просветил. Уж мне ли не знать, какое ведомство занимается чисткой милиции… Я, Майкл, может, и ошибаюсь, но мне в конце концов безразлично, что за контора за тобой стоит. Комитет, не комитет… Был бы человек человеком.

Страницы истрепанной общей тетради пожухли. Неровно исписанные размашистым мужским почерком, они говорили не только о вещах обыденных, но и о таком, что не укладывалось в голове. Разного цвета чернила и паста, в двух местах появлялся даже карандаш; почерк менялся в зависимости от времени и настроения писавшего — все говорило о том, что немало времени и событий отделяют первую и последнюю страницы. И события эти были в большинстве своем горестные, раз за разом ломавшие человеческую судьбу.

Тищенко выборочно просматривал листки, перечитывал по нескольку раз. Хотя мог уже и не возвращаться к ним: такое не забывается.

…Пропал Шурик. Что с ним могло случиться?.. Сам ушел, или подумать страшно — кто-то увел его? Но я не слышал, чтобы у нас детей похищали. Зачем? Выкуп? Я бы и отдал все что угодно за малыша моего, но ведь нечего. Кому мы нужны? Бред какой-то. Верю, Шурик жив, надо искать, искать, не останавливаться. Жена к бабке бегала, та ворожила — да, жив. Как же так вышло, что спохватились мы только к вечеру, не почуяли неладное сразу? Не было бы тогда всего этого кошмара…

…Стоит навсегда перед глазами ужас той ночи: сухие, безразличные доклады патрульных и поисковой группы, самые первые, еще полные надежды, часы поиска. Обрывки фраз: «масштабная карта района», «изменения в ландшафте». Скрещение световых лучей, голос в мегафон: «Саша — мама и папа тебя ищут! Отзовись!». Все затихнет: слушают участок. В поселке уже прекратили поиски — все! Отрабатывали лесок, ближние поля. Каждый клочок почвы в радиусе двух-трех километров. Но вот зона расширяется до пятнадцати километров — дальше шестилетний мальчуган уйти не мог. Собака безуспешно пытается взять след, другая работает выборочно: на перекрестках дорог, на случайный след. Раз за разом кинолог сумрачно бубнит: «Нет, здесь он не проходил». Как же так — нигде ни следа? И все, все… Нет, при чем тут милиция, они сделали, что могли… А мальчика моего нет…»

Полтетради полны были отчаянием, но когда Тищенко перевалил за середину, в записях внезапно стала проблескивать робкая, неуверенная, полубезумная надежда. Неровные строки успели поблекнуть.

«Время уходит, год за годом, но все свежо, будто еще вчера я держал в объятиях Шурочку, вдыхал чистый и сухой запах детских волос… С Тоней мы развелись, с Аней у нас дочь, Юлечка, но счастья нет, все отравлено воспоминаниями, и, наверное, хорошо, что Тоня перебралась в Ленинград, больно стало даже видеть друг друга. Шура был копия матери… особенно, когда она его, совсем маленького, в платьице наряжала… Вот и теперь странное чувство… Смотрю я на дочку нашего нового хирурга, и он опять перед глазами, будто время разворачивается вспять. Какая-то тяга, и в этом нет ничего плохого, просто ощущение близости, чуть ли не родства. Нравится мне эта девчушка — из-за сходства с Шурой, что ли? И возраст тот же… Фу, черт, и какая только чушь в голову не взбредет… Но до чего же похожи!

Однако ничего подобного быть не может. Я видел ее в школьном дворе во время урока физкультуры. Девчонка как девчонка, все на месте, грудка намечается. Но как быть с этой родинкой на плече? Я же помню ее, перед глазами стоит!.. В конце концов я решился на нелепый шаг — попытался заглянуть в женскую душевую. Лучше бы мне этого не делать; все равно — то, что я увидел, непостижимо. Это мой ребенок. Я знаю это со всей определенностью. Невозможно не видеть эту цепочку крохотных родинок на правом бедре, эту белую полоску шрама под правым соском от когтей Мурки… И все же он — девочка. Я схожу с ума… Возле душевой меня поймали дружинники, теперь по всему городу пойдут разговоры…

…Ничего не вышло. Налик Назарович поглядел на меня и вправду как на сумасшедшего, более того, был неприятно изумлен. И потом, эта странная, с первого слова, враждебность — в голосе, во взгляде… Надменно вскинутый подбородок. Наместник Гиппократа, его хирургическое величество. Что ему до моей тоски и бреда? Хирургия… А ведь и вправду, читал я где-то, делают в мире такие вещи. Но зачем, кому это может быть нужно?.. Жене я ничего не говорю, а Зинаида, которая на какое-то время стала мне ближе всех, посмеивается над моими домыслами и крутит пальцем у лба. Но почему тогда такая враждебность, ничем не спровоцированная ненависть ко мне у этого человека? Хорошо, пожалуй, что я не рассказал ему всего о своих подозрениях. Но и этого хватило, чтобы выбить его из колеи. А почему, если он ни при чем?.. Господи, какой из меня сыщик, но я не могу остановиться, брожу по городу за ними, то за девочкой, то за Наликом Назаровичем, как приклеенный. Неужели девочка ничего не чувствует? Я даже осторожно попробовал с ней поговорить, но как это сказать, объяснить, выговорить все это?»

Тищенко осторожно прикрыл клеенчатую обложку, положил ладони на тетрадь. Странные картины с поразительной резкостью прошли перед его внутренним взором.

Вот Юрий Буров беседует с Абуталибовым. Сначала интонации дружелюбны, Налик Назарович сочувствует горю отца, потерявшего ребенка… Но Буров не помнит старинное правило: из рук врага и глотка воды нельзя принять. Да, впрочем, и это не важно, Абуталибов профессионал, нашел бы и иное средство ввести отраву. Разговор становится все более вялым, странная эйфория охватывает Бурова, он уже не все понимает в происходящем. Домой возвращается как в тумане, ушло напряжение, ставшее обычным состоянием в последнее время. Так, в этом тумане, слабея и порой впадая в забытье, Буров словно истаивает, покидая наш мир. Странная болезнь…

Дневник, оставленный ее возлюбленным, Зинаида Жихорская принесла Лобекидзе. Кому, если не начальнику уголовного розыска, можно было доверить столь важную тайну? Что ж, майор получил от друга за молчание довольно солидную сумму и помог распорядиться судьбой Зинаиды таким образом, чтобы она больше не докучала. Ее участь была такой же, как и участь самого Абуталибова, проигравшего схватку, уступившего в быстроте реакции Лобекидзе. Для нутрий и норок между ними не было особой разницы, тем более, что корм получили они из заботливых рук Алии Этибаровны, подменившей в тот день сестру. Имелись сведения, что и сам Налик Назарович, сторонник всяческого разнообразия, подчас баловал себя «особенным» мясом, но это бывало редко. Тищенко передернул плечами, сбрасывая волну омерзения.

В последнее время, когда Союз окончательно распался и опасность того, что пропавшего в Подмосковье мальчишку станут разыскивать на Кавказе, сошла на нет, необходимость в столь виртуозно обработанных Наликом Назаровичем операциях по изменению пола отпала. Весь юг запылал. Однако стали и здесь появляться состоятельные, но бездетные покупатели. Осторожно отрабатывались варианты выхода с «продукцией» на мировой рынок. Изменилась и конъюнктура: теперь спросом пользовались светловолосые и голубоглазые малыши. Однако временно пришлось приостановить конвейер: что-то не ладилось.

Семья держалась вместе — любовь втроем, развлечения втроем. Но бизнесом занимались каждый сам по себе, и в этом их интересы не пересекались. Деньги держали порознь, способы их добывания не особенно разглашали. Алия Этибаровна и представить не могла, что заветный билет с «волгой» прошел через руки ее сестры, но в них не задержался, и требовать у Буровой ей совершенно нечего. Костюм, которым по-хозяйски распорядилась Роза, и дня не пролежал в ее доме. Поэтому, посокрушавшись на семейном совете, ничего не стали предпринимать. Не бродить же ночами вокруг пустой могилы, как придурковатая Пантюхова…

Тищенко с силой потер лицо ладонями, откинулся, но кошмар не оставлял его. Гнусный оборотень Лобекидзе еще час назад на допросе вываливал, словно в садистском экстазе, перед ним все новые и новые подробности дела.

Вот он вывозит сестер, Алию и Розу, из Баланцевского района в тайнике машины. Разумеется, с большим удовольствием он скормил бы их нутриям, да нельзя! Вынужден был сам их спасать да пошевеливаться. Сестры должны были прибыть в Баку раньше отосланной Алией отцу бандероли, содержавшей дневник убитого Бурова. Алия сообщила майору об этом во время его утреннего «визита». Наличие квитанции не давало возможности усомниться в ее правдивости. Угроза была очень велика, и Алия потребовала взять с собой также и Розу.

Было ясно, как Божий день, что Шиповатов не решился бы самостоятельно взять подследственную из ИВС. Чувствовал поддержку, и разве мог он не доверять начальнику угрозыска? А вот ему, Тищенко, прощения нет. Ведь шкурой же чуял, что предатель где-то рядом. Осведомленный, ловкий — и в чинах. Уж слишком часто начали преступники избегать расставленных милицией сетей. Не хотелось верить, претило искать подлеца среди коллег, но все внимательнее впивался взгляд в друзей и соратников. Если бы не Лобекидзе, обеспечивший тылы, многих преступлений просто не было бы. И пособник, и организатор, и, прежде всего, сам преступник…

С трудом, но поместились сестры в тайнике, устроенном таким образом, что бесшумный моторчик перемещал заднюю стенку багажника. Если осматривают салон — пассажир в багажнике, если багажник — под задним сиденьем. Таким образом был переброшен через польскую границу и Углов — так что говорить о хилых баланцевских заслонах. Да и кто здесь стал бы досматривать машину майора угрозыска! Тогда, оказавшись на территории Польши, Лобекидзе вырубил Углова, воспользовавшись газовым баллончиком сквозь отверстие в багажнике, задушил в бессознательном состоянии и оставил в первом же подходящем месте. Прихватил и сувенир — весьма значительную сумму денег, принадлежавшую убитому.

К новому другу из милиции Алена Кобец прониклась доверием практически сразу. Ведь именно в его машине успешно пересек границу тот, с кем были связаны все ее надежды — Сергей Углов. Поэтому она охотно выполнила просьбу майора завлечь Чуба в номер гостиницы. Если бы она могла знать, что ее возлюбленный уже мертв и его труп погребен в чужой стране, без документов, и даже кожа с пальцев его рук предусмотрительно срезана! Смерть караулила и Алену, она должна была сыграть роль очередной жертвы неуловимого маньяка. Его роль предназначалась бедняге Чубу, что и должна была засвидетельствовать предсмертная записка. Сам Валерий был бы уничтожен быстро, без мучений — попросту выброшен с балкона. Впоследствии у Лобекидзе была бы причина посетовать, что неумело пьющий американец прозевал развитие событий в соседнем номере.

Тищенко с отвращением прикурил невесть какую по счету за сегодня сигарету, отхлебнул жидкого чаю.

Однако умница Майкл оказался осторожнее, чем можно было предположить. Пригубив майоровой смеси, он мгновенно «заснул», как этого и требовал разработанный сценарий. Едва «друг Иван» покинул номер, он «проснулся» и опрометью бросился на соседний балкон.

Алена забыла, что «бесплатных пирожных не бывает», понадеявшись на свое обаяние, — Лобекидзе не упускал случая отпустить ей цветистый комплимент…

Тищенко повертел в пальцах короткую записку, сопровождавшую бандероль с дневником, и впервые за последние дни усмехнулся. Улыбка вышла словно через силу. Пусть горькая и кровавая, но все же справедливость торжествовала. Корявые строки будто норовили сползти с листка, и было сразу заметно, что рука писавшего привыкла иметь дело не столько с ручкой, сколько с сапожным инструментом.

«Милиция! Высылаю, что получил. Читайте. Нет у меня больше дочерей. Нету зятя. Зачем детей мучили, зачем против Бога шли, в грехе жили? Бог их судил, я наказал. Мне это письмо принесли, я читал — плохо понял. Другие прочли. Такой позор на мою семью никогда не бывает. Мои они, я их родил, я их казнил. Чтоб меньше была работа, меньше искать, выслал это откуда послали. У себя держать не могу, порвать не могу — человек перед смертью писал. Я плачу и плачу».

На официальный запрос МВД Азербайджана дал следующий ответ: «Сестры Мамедовы на горной дороге не справились с управлением, машина пробила ограждение и свалилась в ущелье. Их отец, Мамедов Полад Гейдарович, инвалид второй группы, работающий сапожником, проживающий по адресу г. Баку… никаких показаний по предложенным вопросам дать не может. Об ответственности за дачу заведомо ложных показаний предупрежден».

Первый же визит чеченцев в Ивашки оказался и последним.

К центральной усадьбе колхоза вела приличная асфальтированная дорога. Места вокруг лежали живописные, сталью отсвечивало зеркало рыборазводного пруда. Едва красавец «мерседес» в сопровождении двух «жигулей» вкатился на околицу, громыхнул залп. С пробитыми шинами все три переполненных автомобиля словно присели и остановились. В недоумении их пассажиры разглядывали сквозь затемненные стекла пустынную деревенскую улицу.

Наконец невдалеке показалась фигура в милицейской форме. Сидящий за рулем «мерседеса» детина с косым шрамом на горле обернулся назад, где сидел парнишка, на вид школьник-восьмиклассник, но, судя по всему, именно он и был здесь главным.

— Ментовская засада. Хреново без Ивана: ни глаз, ни ушей. Да ладно, прорвемся.

— Ментов класть — к «стенке» идти. А если это спецназ? — забурчал с заднего сиденья третий крепыш, ласково поглаживающий короткий ствол «узи». — Но не переживай, Арслан. Отец знал, с кем тебя посылает. Прикроем.

Юноша сбросил с плеча его руку коротким движением.

— Чего ноете? Я — Хутаев, трястись перед ментами не буду. Жаль, перебили нам кайф сегодня.

— Будет и другой раз. «Газон», из которого в Георгия стреляли, как ни крути, отсюда. Худо только, если это комитетчики… Заявления у всех с собой, что оружие нашли по дороге и собираемся сдать?

— Проездом через Ивашки, — пошутил, ненавидяще щурясь, Арслан. И совсем по-взрослому добавил: — Ментеныш, что ли, со стволом? У него что, две жизни?

Однако предмет, который лейтенант держал в руках, оказался обыкновенным мегафоном.

— Господа чеченцы! Дело у нас с вами семейное, и пусть мой мундир никого не смущает. Все мы здесь люди свои. То, что я тут в Ивашках участковым, сейчас значения не имеет. Толя Зудов — мой старший брат. Что дальше — не вам объяснять, закон вы знаете. Можете, конечно, влепить мне пулю, но тогда подохнем все вместе. Вы окружены, машины на прицеле, за своих стрелков я ручаюсь. Поэтому советую выходить. Если кто останется в машинах или не бросит «пушку» — открываем огонь. Долго мы вас ждали…

Умирать боевики не спешили. Оружие сложили с достоинством, — и больше в Ивашки не наведывались, понимая, что встреча будет еще более достойной.

Правда, были попытки справиться с деревенскими чужими руками — в райотдел посыпались звонки о наличии оружия у жителей деревни. Однако сообщения не подтверждались фактами, и все затихло само собой…

Не прошло и нескольких дней, как Майкл Фрейман вновь включился, как он любил говорить, «в перманентную схватку с нищетой». На этом поприще дела его шли превосходно. Офис в самом центре столицы блистал новейшим оборудованием, счета фирмы росли. О причинах такого успеха оставалось только догадываться. Что помогло ему, когда множество «эспэ» кругом сворачивали деловую активность? Предполагаемые ли связи с секретными службами, на которые прозрачно намекал Тищенко, или то, что советско-американского дельца все чаще можно было встретить в окружении респектабельных выходцев с Северного Кавказа? Фрейман отчета никому не давал… Да никто и не спрашивал.

Пуля из охотничьего ружья перебила позвоночник, но жизни Георгия Хутаева не лишила. Однако способность двигаться он потерял навсегда. Больше того — даже отомстить стрелявшему не удалось. Будучи прикован к инвалидному креслу, Хутаев по-прежнему руководил соплеменниками, но выместить свою ненависть даже на бультерьере Джое, перешедшем к нему по наследству от Тушина, он мог только чужими руками, что не давало подлинного удовлетворения. Узкоглазый пес, казалось, смирился со своей судьбой, но в действительности затаился, выжидал, ловил момент. Такая уж порода.

Хлипкую защелку на двери в кабинет Георгия укреплять не имело смысла. От кого закрываться, если вокруг надежная охрана? И в некий день, когда Георгий пребывал в полудремоте, а охранники находились на изрядном расстоянии, пес с одного броска вышиб дверь, а во втором броске неразъемные челюсти мертво сомкнулись на исхудавшем горле инвалида. Разомкнуть их у живого Джоя так и не смогли…

Всего на полгода пережил бультерьер своего первого хозяина. Этого времени хватило и сыну Хутаева Арслану, чтобы, имея опытных учителей, войти в курс дела и перехватить бразды. Он был молод, полон сил и свирепой, неуемной энергии.

И кое-кому казалось, что правлению Арслана вовсе не будет конца.