Маргаритки для одинокой леди

Уже от двери Ильин вдруг сказал:

— А ты знаешь, что Герда Альбину Вадимовну дважды за последнюю неделю кусала?

— Про один раз знаю...

— Ну вот, теперь думай...

Значит, мои выкрутасы его ни на грош не обманули?

Но — в самом деле… Если убийца не Альбина — а у нее, как ни крути, лучшее в мире алиби — то кто же?

21.

Все, что мною выдумано — правда!

Сальвадор Дали

Мы сидели с Костиком в каком-то подвале. Левый угол был завален потрескавшимися, темными от старости досками. Сверху, с труб, змеящихся между потолком и стеной, на доски медленно капала вода. Около ободранной стены, прямо под маленьким окошком скопилась ржаво-коричневая лужа. Время от времени в нее с легким плеском падали кусочки штукатурки. Все вместе являло собой классическую картину старости и запустения. Пахло кошками. Только крыс почему-то не было.

Вторая половина подвала носила более обжитой вид: диван без спинки, возле него составленный из ящиков стол, покрытый потеками стеарина. Не то местный подростковый «клуб», не то бомжатник. Судя по заскорузлости окурков, хозяева не появлялись здесь уже дня три. И слава Богу, потому что деваться нам некуда.

Костик молчал. Он не открыл рта с того самого момента, когда я опять наткнулась на него в скверике у Дворца бракосочетаний. И вот сидит на скамейке, уткнувшись в колени, и угрюмо молчит. В той же джинсовке, только порядком замызганной: на воротнике ржавые потеки, левый рукав сплошь грязно-травяного цвета. Почему-то сразу представилось, как Костик прыгает на полном ходу с поезда и скользит по заросшей насыпи...

Я попыталась о чем-то его спросить, вместо ответа он поднялся и направился куда-то за угол. Я пошла за ним, как привязанная. А что мне еще было делать?! За углом, во дворе обнаружился его морковный «запорожец». Костик влез внутрь, открыл для меня вторую дверь. Ну, хоть он заметил, что я тут. Уже неплохо. Потому что по общему впечатлению он не замечал вообще ничего.

Костик продолжал молчать и тогда, когда нас остановил этот чертов гаишник. Больше всего он был похож на гимназического преподавателя, как их показывают в исторических фильмах: залысины на висках, небольшая бородка и взгляд поверх старомодных очков в тонкой металлической оправе. Проверив документы, отдал их Костику, попросил подождать и, отойдя чуть в сторону, начал с кем-то переговариваться по рации... Это было странно: если все в порядке, то почему подождать, а если что-то не так, почему отдал документы.

Вообще предельно странным было все. Сначала неожиданная и сумбурная встреча с Ильиным у моего подъезда. Плюнув на тайну следствия, он вдруг решил рассказать, что у спортплощадки в ночь убийства Альбины стоял красный «запорожец». Красный? Ну, в темноте, пожалуй, что и красный. Не то Ильин хотел меня предупредить, не то предостеречь... Хотя это не лезло ни в какие ворота. Рассказал, помахал ручкой и уехал. Потом Костик в этом чертовом скверике. И в каком виде, боже мой! Волки за ним гнались, что ли? Потом этот гимназический гаишник... Он бубнил в свою рацию, не то объясняя что-то, не то уточняя, и поглядывал в нашу сторону.

Костик опять сел за руль и вдруг рванул с места так, что дверца, которую он не захлопнул, а просто прикрыл, захлопнулась сама. А я треснулась локтем о свою дверцу. Но ни того, ни другого Костик, кажется, даже не заметил. Он гнал так, что оставалось только упираться изо всех сил, чтобы не откусить собственный язык. Костик сразу углубился в какие-то гаражи и задворки, закладывал поворот за поворотом, так что вскоре я потеряла всякую ориентировку. Не только, куда мы направляемся, но и где вообще находимся. Точно было ясно одно: из города мы не выезжали. Хотя ни одного знакомого места тоже не наблюдалось. Гонка по пересеченной местности была, однако, недолгой. Машина захрипела, закашляла, подпрыгнула на какой-то кочке и остановилась.

Костик выдернул ключи и выбрался наружу. Я выбралась следом. Он, кажется, и не сомневался в этом, даже не глядя на меня. Мы снова начали петлять, теперь уже на своих двоих.

Через несколько минут на пути появилось большое угрюмое здание. Нижние окна украшались основательными решетками, верхние этажи, похоже, были жилыми, в трех-четырех раскрытых окнах развевались чистенькие белые занавесочки.

Поминутно спотыкаясь на камнях и огрызках металлолома, мы обогнули здание и попали в огромный двор. Местность стала еще более пересеченной: ямы, трубы, даже, по-моему, шпалы или что-то очень на них похожее. Будь я в босоножках, а не в кроссовках, давно бы осталась лежать где-нибудь с переломанными ногами. Да и в кроссовках тоже ухитрилась пару раз не устоять и основательно приложиться коленкой. Длинноногий Костик задавал такой темп, что поспевать за ним приходилось с высунутым языком.

Наконец мы наткнулись на какую-то каменную будку с железной дверью. Костик почти втолкнул меня внутрь, приложил палец к губам, захлопнул ржавую створку и со страшным скрежетом задвинул засов. Снаружи будка выглядела не больше трансформаторной, но внутри было достаточно просторно.

Только я собралась немного отдышаться, как Костик, крепко сжав мой локоть, подтолкнул меня дальше. Под ногами оказались ступеньки, которые я едва не пересчитала. Кубарем. Но Костик держал меня крепко, и до низу мы добрались, в общем, благополучно, если не считать того, что собрали со стен всю паутину, а я треснулась о какую-то трубу. На этот раз плечом. Вероятно, для разнообразия.

Внизу, как ни странно, было посветлее, чем наверху. Мы пересекли громадный зал, заставленный ржавыми станками, годными разве что в музей машиностроения — выглядели они ровесниками, как минимум, стефенсонова детища. Потом пришлось лезть какими-то узкими и низкими проходами. Для чего бы они ни служили, но передвижение по ним людей явно не предусматривалось. Судя по направлению, мы двигались в сторону того дома с решетками, во дворе которого стояла впустившая нас будка. Я, правда, совершенно потеряла всякое ощущение времени. В один момент казалось, что железная дверь захлопнулась минут пять назад, в следующий — что прошло не меньше суток. Остановились мы в конце концов в том самом подвале, где сидели теперь.

Глухая тишина постепенно сменилась обилием звуков. Грохотали какие-то тяжелые машины — на танках они там ездят, что ли? Лаяли невесть откуда взявшиеся собаки, и сквозь лай доносился безжизненный металлический голос, повторявший одно и то же:

— Дом оцеплен, сопротивление бесполезно. Выходите.

Костик осторожно подошел к окошку, я поднялась вслед за ним. Грохот и собачий лай еще усилились, а Костик вдруг стал сползать по стене, цепляясь ногтями за ободранную штукатурку и обломанные кирпичи. Я еле успела его подхватить. В подвальной полутьме перед его джинсовки казался совершенно черным, а сам Костик стал таким тяжелым, что мне пришлось опуститься на пол.

Одна из собак лаяла уже прямо за окошком...

22.

Хорошая болезнь — склероз: ничего не болит, и каждый день — новости…

Кащей Бессмертный

...Обливаясь холодным потом, я проснулась. Подвала не было, Костика не было, была ночь и моя квартира. Черт знает, что такое!

А вот собака лаяла на самом деле. И даже не одна. Где, интересно, шляется этот проклятый Бобик? Кто за порядком во дворе следить должен? Королева Голландии? А я-то его кукурузой кормила... Что же все-таки происходит? Попытки разглядеть что-то с балкона — даже с помощью оптики — были не более успешны, чем игра в чехарду среди сугробов. Ох...

Ну что же, не можешь работать головой — работай ногами. Облагородив нижние конечности джинсами и кроссовками, я ринулась в бой, воззвав попутно к духам Брюса Ли, Вагнера и кавалерист-девицы Дуровой. На абор-рдаж! В последний момент еще хватило соображения сунуть в карман фонарик и газовый баллончик — что-то мне этот жест напомнил...

А, потом! Скатилась по лестнице — лифт, как всегда, когда он больше всего нужен, был то ли занят, то ли сломан — и понеслась по пересеченной местности родного двора. Вот уж воистину, сон в руку!

На площадке имела место быть картина трогательная, комичная и ужасная одновременно.

Впрочем, то, что она ужасная, стало ясно несколько позже. А вначале меня поразил запах — как в деревенском сортире, ну, может, чуть послабее, все-таки открытое пространство, не деревянная будочка. Не самая приятная атмосфера. Особенно для вокальных упражнений.

Но концертантам это, похоже, ничуть не мешало: полдюжины собак всех мастей и размеров заливались на разные голоса и, что удивительно, в разные стороны. Безмолвствовал лишь один пес — Джек, он же Полкан, он же Шарик и Бобик. Он занимался более важным делом, чем реклама зоологической оперы: деликатно, как тот самый початок кукурузы, придерживал за горло лежащего на земле мужчину в темной одежке. Стоило пленнику шевельнуться, клыки Джека нежно касались его горла, не причиняя, однако, видимого вреда.

В темноте белело только лицо и почему-то одна ступня. Я пригляделась: на одной ноге туфля была, на другой — нет. Странные привычки у этих мужчин... Да и сами они... С некоторым усилием я узнала в пленнике того самого придурка-кандидата, что устраивал на рынке скандал своей бывшей жене.

В полуметре лежало еще одно тело. Женское. С чулком на шее. Чулок был не «Маргарита», хотя и похожий. Я попыталась его развязать, но безуспешно, настолько он утонул в складках кожи. Страшно не было — зато злость меня душила всепоглощающая. Если бы не опасение задеть Полкана, я точно полила бы этого пленного мерзавца из баллончика. А может, и вовсе убила бы.

— Разрежьте.

Я вздрогнула и обернулась. Оказывается, пока я вникала в ситуацию, сцена пополнилась новыми действующими лицами. Одно из них представляло собой типичного — прямо из анекдотов — нового русского: златая цепь на дубе том и пляжные шорты до колен, разрисованные пальмами и прочими веселостями. Только малинового пиджака и не хватало. Хотя по такой жаре...

Но анекдоты анекдотами, а именно это «лицо» светило вторым, кроме моего, фонариком и протягивало мне раскрытый перочинный нож. Остальные, человека три-четыре, предпочли роль сторонних наблюдателей и стояли поодаль, не пытаясь ни во что вмешиваться.

После недолгой возни я справилась с чулком. Хотя могла бы этого и не делать: по правде, тело уже начинало холодеть. Однако, надо идти звонить Ильину или прямо 02. Как бы в ответ на эту мысль пальмовые шорты задиньдинькали весьма характерным позвякиванием. На свет — хотя какой уж там свет в два фонарика — появился мобильник: «Да — не знаю — приду, расскажу — скоро».

— Извините, вы не позволите позвонить?

Владелец протянул мне трубку:

— Конечно, возьмите, надо же сообщить...

Надо же! Такой весь из себя типичный субъект, а поведение — выше всяких похвал. А на земле валяется кандидат наук (небось, философских), который только что задушил собственную — пусть и бывшую — жену.

Сколько живешь, столько и удивляешься. Во всяком случае, жизнь постоянно оказывается куда богаче любых представлений о ней.

23.

Бог все делает к лучшему… Но худшим из всех возможных способов…

Мария

Ильин приехал через четверть часа. Вместе с — как это называется — опергруппой? Всякие там эксперты, следователи и прочие.

Потом еще часа два я сидела поодаль и наблюдала за тем, как они работают. Ильин позадавал мне какие-то дурацкие вопросы — для порядку, что ли? — но взамен поделился кое-какой информацией.

Судя по следам, кандидат задушил жену дома, а когда понес ее на площадку, наткнулся на Джека-Бобика. Джеку он не понравился, произошел обмен мнениями, в результате которого кандидат потерял туфлю — ее, с явными следами собачьих зубов, нашли неподалеку в зарослях — потерял равновесие, уронил свою ношу, упал сам, после чего Полканчик взял его за горлышко и ухитрился при этом созвать своих придворных для поднятия максимального шума-гама-тарарама.

Кандидат, похоже, доведенный Джеком до полной прострации, тут же стал признаваться во всем сразу. Женщин он душил в назидание, чтобы напугать свою «пиявку, которая высосала из надежды современной науки все соки» — чтоб знала, что ей предстоит.

Господи, кого только по этой земле не ходит!

По рассказу убийцы, жертв, помимо его жены, было не четыре, а по крайней мере десять. Когда ему указали на несоответствие, он легко согласился: да, знаете, мол, женщины, сбился со счета. В общем, не то псих, не то придуривался. Но псих или нет, а группа по «маргариткам» получила своего маньяка тепленького и полностью готового к дальнейшему употреблению.

24.

Конечно, счастье не зависит от количества денег –

но удобнее плакать в лимузине, чем в автобусе…

Жаклин Кеннеди-Онассис

Костик, в виде исключения, не сидел на ступеньке у моих дверей, а стоял, облокотившись о лестничные перила. Войдя в квартиру, он не прошел сразу на кухню — к чему я успела уже привыкнуть — а остановился в прихожей и после некоторого размышления сообщил:

— Я попрощаться хотел...

— В каком смысле?

Костик пожал плечами, выражая недоумение моей непонятливостью. В самом деле, уж слово «попрощаться» в русском языке имеет один, вполне определенный смысл.

Если, конечно, забыть о прощании с покойниками — но я пока, кажется, еще не труп. Как в том анекдоте про больного на каталке: «Зачем в морг? Я же еще живой? — Так мы еще и не доехали».

Да, боюсь, что у меня есть немалые шансы не дожить до окончания этой истории. Правда, Альбина мертва — что совершенно непонятно, но очень успокаивает. Однако я ведь могу и ошибаться в своих предположениях. Костик пояснил:

— Уезжаю. В Новосибирск. Ну не совсем в Новосибирск, около. Вечером паровоз.

— А как же консерватория? А Бельгия?

— Подождет. Мне всегда хотелось поиграть джаз... У меня там приятель рядом... Звал...

— А мама?

— С мамой Тамара Витальевна поживет, я договорился, ей так даже удобнее.

Я очень ясно чувствовала, что единственное, чего мне сейчас нельзя делать — это удивляться.

— Валерий Михайлович про тебя спрашивал. Он ведь совсем один остался, ты последний сколько-то близкий ему человек. Ты ему нужен.

Костик снова пожал плечами.

— Он умрет скоро, — он сказал это без всякого выражения, просто сообщил очевидный и потому малоинтересный факт.

Мне раньше никогда не приходило в голову, что ангелы должны быть нечеловечески жестоки. Вот именно — нечеловечески. Впрочем, зря я так на Костика. Он ведь пришел попрощаться — и именно по-человечески, не божественно. А внешнее безразличие... Он просто принял какое-то решение и следует ему. И не собирается по этому поводу разбрасывать вопли и сопли. Если вы, к примеру, собираетесь выстроить новый дом, то жалость к старому жилищу, которое придется снести, — чувство более чем естественное, однако, если вы с ним не справитесь, то никогда ничего не построите. А если вам пора удалять зуб, то не стоит тратить много времени на страх, иначе вы рискуете лишиться и соседних.

— Как умрет? — вырвалось у меня, Костик же в ответ только пожал плечами. — Тем более. Тебе его не жаль?

Он покачал головой.

— Нет. Достаточно было хоть раз обратить внимание на то, как Альбина на эти цацки смотрит. Она их хотела так, как ни вещь, ни человека хотеть нельзя, это плохо кончается.

— Она умерла, — это была слабая попытка защитить того, кто сам уже защититься не может, что-то вроде «о мертвых aut bene aut nihil».

— Да, — согласился Костик. — Альбина Вадимовна умерла.

От безжизненности его голоса у меня в голове стало холодно и очень ясно.

А почему, собственно, меня так удивила смерть Альбины? Разве Валерий Михайлович не мог в конце концов догадаться, кто убийца. Отомстить за смерть дочери — звучит очень мелодраматично, но самые распространенные человеческие стремления частенько отдают мелодрамой. Ведь мог свежеиспеченный супруг уйти со своего фуршета на час раньше? Не в ресторане праздновали — в офисе. Вполне мог уйти, вызвать под каким-то предлогом Альбину... Трудно представить, чтобы он мог кого-то задушить, но человеческие способности — вещь вообще малопредсказуемая. Или... Или это не Валерий Михайлович... Господи! Что же делать-то?

— Костик, я не понимаю. Что-то случилось? Ты что-то узнал?

— Ну... — Костик попытался улыбнуться. — Можно и так назвать. Узнал... Я всегда полагал, что месть — эмоция ущербных людей. А получается... Если нет никакого другого способа восстановить справедливость...

— Но ведь ты сейчас пришел именно сюда, правда?

— Да. Кто-то должен знать. Вдруг со мной что-то случится. Хотя это уже не имеет значения. И вы, по-моему, все уже знаете.

— Знать я, Костик, ничего не знаю, одни предположения. Ну, еще чулки и Герда.

— У меня сестра на Донской работает, троюродная, я к ней иногда на работу захожу.

— В диагностическом центре?

Вообще-то он назывался лечебно-диагностический центр чего-то там, очень длинное название, а по сути — лучшая онкологическая клиника города. И не только города — с пол-России сюда приезжают, включая Москву и Питер.

— Ну да. Мы нечасто с ней видимся, а в тот раз, месяца два назад, ей барахло какое-то надо было на дачу отвезти. Я в центр подъехал, а из кабинета Альбина выходит. Меня не заметила. Я Танюху забрал, пока ездили, она мне и рассказала. Валерий Михайлович у них с подозрением на язву обследование проходил. С язвой, конечно, дорога в районную хирургию, но при таких деньгах можно себе и Швейцарию позволить, не то что Донскую.

— Ну и? — я, кажется, начинала понимать, в чем дело.

— Ну, как разрезали, так и зашили. Выписали, успокоили и Альбину вызвали: рак неоперабельный, метастазы везде, больше года не протянет, готовьтесь. Самому, конечно, ничего не сказали.

— А как же он, такой больной, в командировку уехал?

— В какую командировку?

— Ну... — я замялась. — Когда... Альбина Вадимовна сказала, что его не было...

— Какая командировка — он опять на Донской лежал. С обострением язвы желудка, — саркастически добавил Костик.

Та-ак. А ведь Альбина вовсе не утверждала, что Валерий Михайлович в командировке. Она сказала «в отъезде», а поскольку центр на Донской находится практически за чертой города, то можно и так сформулировать.

— Понятно... — недостающая деталь той самой страшненькой версии встала точно на место. Время. Стоило Альбине узнать, что Геллер обречен — и родился «маньяк с маргаритками». Гениальная идея, что ни говори. Жаль, что ее кремировать собираются — такой мозг надо сохранять в кунсткамере, в назидание потомкам.

— А в последний вечер... Мне бы Тамару Витальевну попросить с мамой посидеть и съездить Марину проводить... Но Тамару Витальевну еще с дежурства надо было дождаться, а Марина торопилась, потому что уже позвонила домой и сказала, что выезжает. Она обещала перезвонить мне сразу, как до дому доберется. Минут через двадцать, как она ушла, я беспокоиться начал, не знаю почему, у меня вообще-то тревожность не очень высокая. А тут... Начал сам звонить, чтобы Альбина, может, ее встретила. А телефон не отвечает. Тут уколы, компрессы, уже и звонить поздно было. А утром...

— А где ты чулки видел?

— В коридоре у них, за шкафом. Нам с Мариной знакомые крыску на два дня дали, знаете, такие, медицинские, их вместо хомячков держат. Она Герды испугалась и давай прятаться. Пришлось ловить. Ну, вот... Только я тогда вообще ни о чем не подумал, ни про какие убийства еще и слышно не было. Ну, чулки и чулки, только место странное.

Вот, значит, почему Костик меня про чулки спрашивал... Ошибиться боялся.

— Она их потом на книжную полку переложила, у Марины в комнате...

— Вы тоже видели?

— Видела. Только уже после того... Когда альбомы относила. Они на полку не помещались, пришлось книжки местами менять...

— Это, наверное, после того, как я Альбине позвонил.

— Зачем? — удивилась я.

— Сам не знаю. Помните, я вас у дворца встретил? Валерий Михайлович в контору свою пошел, а она домой. Я и позвонил, спросил, неужели хоть сорока дней дождаться нельзя было. А она смеется, первый раз я слышал, чтобы она смеялась... Молод, говорит, меня учить, кто долго дожидается, с носом остается. Сам хотел все заграбастать, а теперь и оставайся.

Да уж, куш солидный, убивают и за гораздо меньшее. Одна квартира чего стоит. А эта проклятая коллекция — там еще на десять таких квартир хватит, а может, и больше, все-таки три поколения собирали. Интересно, а Ильин знает про драгоценности? Я хотела еще о чем-то спросить, а вместо этого вдруг сказала:

— Хорошо, что ты уезжаешь. Ильин совсем землю роет, для него это теперь дело чести. Он, конечно, на тебя и не думает, да и дела все на того рыночного придурка спишут, но ведь черт его знает, что в милицейскую голову прийти может... — я говорила и удивлялась сама себе. Как же правосудие? А так. Правосудие свершилось. Если бы Альбине на голову кирпич упал — все было бы в порядке? Ну, вот он и упал. Костика, конечно, жалко. Бедный мальчик!

25.

Завтра будет лучше, чем послезавтра…

Кассандра

Я проводила его на вокзал. До поезда оставалось часа полтора, маячить в душном зале ожидания или даже на привокзальной площади не хотелось. Мы ушли в небольшой лесок за товарной станцией и устроились там. Минут через пятнадцать Костик достал из своей необъятной джинсовки небольшой, размером чуть больше тетрадки, непрозрачный пакет, посмотрел на меня...

Все-таки рентгеновские у него глаза, не иначе. Секунды под его взглядом показались мне — как это ни банально — вечностью. Должно быть, примерно также ощущает себя труп на прозекторском столе. В глазах Костика и не было ничего недоброжелательного или жесткого, но чувствовать, что тебя видят насквозь — удовольствие ниже среднего.

Он собрал вокруг себя пару пригоршней сухих веточек, сложил их домиком и поднес зажигалку. Кучка взялась дружно и сразу. Костик добавил еще веточек, глянул еще раз на меня — уже мельком, как бы уточняя что-то — и положил в огонь пакет. Пламя облизало края, полиэтилен оплавился, съежился, мелькнула черно-серебристая поверхность и что-то белое, тряпочное, запахло паленой синтетикой и хлопком. Значит, все-таки не Валерий Михайлович... Костик продолжал подкладывать веточки, и через пять минут на месте костерка оставалось... да ничего, в общем, не оставалось. Черный спекшийся комочек. Одной из валявшихся рядом железяк я выкопала ямку, сгребла туда остатки, перемешала для верности с мусором, накрыла ямку дерном и только после этого, не выдержав, спросила очевидное:

— Откуда?

— Из карманов.

Ответ абсолютно, как я понимаю, точный, и столь же абсолютно неинформативный. Из чьих карманов? Ясно, конечно, из чьих, значит, она в последний вечер как раз последнюю точку собиралась поставить...

— Вот… еще, — он разжал кулак, на ладони лежала фигурка дельфина, с половину моего большого пальца, красоты изумительной. Я не очень-то разбираюсь в камнях, но александрит вряд ли можно с чем-то перепутать. А какая работа...

— Марина его на гайтане носила... Дух моря...

— Всегда?

— Иногда. Но в последний вечер он у нее был, точно. А Альбина на цепочку повесила. Не удержалась, — Костик опять сжал кулак, как будто пытаясь раздавить фигурку, даже костяшки пальцев побелели. Потом раскрыл ладонь и протянул мне:

— Возьмите.

— Мне? — я опешила.

— Возьмите, — он кивнул. — Я хотел на память оставить, а потом решил: все, значит, все. Возьмите.

Стрелки тем временем подошли к назначенному часу. Я посадила Костика в поезд, поцеловала на прощание и велела, если вдруг понадобится помощь, не изображать из себя супермена, а позвонить или еще как-нибудь дать знать. Адрес брать не стала — чего не знаешь, о том не проговоришься.

А ведь, в сущности, сказать-то он мне ничего и не сказал... Ну и слава Богу!

Но как теперь с Ильиным разговаривать? Правды сказать нельзя, врать претит… Придется придраться к чему-нибудь и поссориться «на всю оставшуюся жизнь». Жаль… Ох, как жаль…

26.

Любовь — это торжество воображения над интеллектом…

Филипп Киркоров

Затылок Ильина опирался на беседочный столб, глаза были закрыты. Я тихонечко (непонятно — почему) заглянула в беседку. Правая рука свисала плетью, левая безжизненно лежала на скамейке. Рядом стоял большой и абсолютно бесформенный полиэтиленовый пакет.

Не то от жары, не то от непривычности зрелища — я ни разу не видела Ильина расслабленным и невнимательным к окружающей действительности — мне стало страшно. Здравый смысл попытался было подать слабый голос: чего, мол, переполошилась, спящих мужиков не видела? Балбес! — огрызнулась я на внутренний голос — среди бела дня, в дворовой беседке да без малейших признаков перегара и задремал? Но здравый смысл и сам почел за лучшее заткнуться, потому что я увидела — под пакетом мокро, да не просто мокро... Скамейка порядком потемнела от возраста и погодно-климатических катаклизмов, но цвет пятна различался совершенно отчетливо. Из пакета подтекало красным. Еще один красный след, хотя и очень слабый, виднелся под левой ладонью Никиты.

Господи! Ну почему?!

Я попыталась приглядеться. Никаких внешних повреждений заметно не было. Но если верить всяким там авторам, бьют нередко в спину — это если ножом. Или чем-нибудь тяжелым по затылку. И стреляют тоже в затылок. Спину закрывало беседочное ограждение, затылок упирался в него же...

Я зачем-то заглянула под скамейку. Полдюжины окаменевших бычков, раздавленный шприц, пара пивных пробок, три водочных. Через десяток столетий весь этот хлам, вероятно будет представлять немалую археологическую ценность.

Больше ничего под скамейкой не было. А что я, собственно, ожидала там увидеть? Нож? Притаившегося бандита? Лужу крови? Тяжко вздохнув и напрягшись, как беременная курица в свой самый ответственный миг, я коснулась ильинского плеча...

И через мгновение уже сидела у него на коленях и безуспешно пыталась вырваться.

— Не подкрадывайся! — Ильин легонько щелкнул меня по носу и отпустил. — Да успокойся ты, не к тебе я пришел, а к герою дня. А герой где-то шляется, а я, между прочим, устал, так что некоторым не грех бы проявить женское понимание и сочувствие вместо того, чтобы вроде партизана подкрадываться. Видишь, сижу, жду. Вон и подарочек принес.

Я заглянула в окровавленный пакет. Рагу. Говяжье. Килограмма три будет. И тут я расхохоталась. Увлеченно, с захлебыванием и повизгиваниями. Ильин посмотрел снисходительно, покачал головой, достал из кармана ветровки бутылку минералки, отвинтил пробку и сунул мне:

— Пей! Экие вы нервные, творческие работники!

Мы оставили Джека-Полкана разбираться с «премией», поднялись ко мне, выпили целый чайник свежего чая — а меня все еще продолжал бить озноб. И вправду, нервные мы какие-то...

Ильин виделся как-то не в фокусе, вроде старинного привидения, не то человек сидит, не то чего-то прозрачное. Хотя и чай пьет, и даже разговаривает. Вроде даже живое. Только далекое-предалекое. Неужели я из-за этого вот персонажа так переживала? Мало ли кто ко мне заходит чайку попить, да? Во всех влюбляться — жизни не хватит.

Мы перебрасывались редкими ленивыми фразами. Я даже посмеялась немного, когда герр майор пересказывал мне вкратце монолог этого, как его, кандидата, о зловредной роли женщин в истории науки вообще и его, кандидатского вклада в нее, то есть в науку, в частности. Похоже, крыша у персонажа на почве квартирно-научных измышлений съехала более чем основательно.

— Хотя спецы говорят, что вменяем. Для суда во всяком случае, хватит. Только я думаю, что это совсем не тот персонаж...

— В смысле — не тот? — я, признаться, слегка обалдела от ильинской догадки.

Даже испугалась и, должно быть, от испугу вся внутри ощетинилась — а какая тебе, милый, разница? больше, чем последнее убийство, ты ему не инкриминируешь, ибо недоказуемо. Пущай посидит, а даже если и грохнут в камере, невелика потеря — экземпляры, решающие свои личные дела таким способом, не должны расхаживать по улицам. Если они будут там расхаживать, всем остальным придется по домам прятаться. Зато дело о маргаритках закроете, никуда не денетесь. Конечно, вслух я ничего этого говорить не стала, да Ильина это, похоже и не интересовало.

— Есть у меня одна дикая версия, только не пугайся. — Никита вздохнул. — Не было никакого маньяка.

— Как это — не было? А этот, кандидат?

— Да к черту его, он решил ситуацией воспользоваться, а не получилось, сломался сразу. Нелюдь.

— А кто же тогда...

— Мне с самого начала показалось странным... Понимаешь, слишком много совпадений. Самый первый — хронологически первый — эпизод, когда напали на мадам Рудину. Причем она — единственный, так сказать, свидетель. Может, на нее никто и не нападал? Потом смерть ее падчерицы, потом и она сама. Чересчур часто эта семейка проявлялась.

— Ты хочешь сказать, что кто-то охотился именно за Альбиной Вадимовной?

— Да нет. Ее смерть не приносила никому никакой выгоды. А вот смерть падчерицы была очень даже выгодна самой мадам. Если предположить, что на самом деле имело значение только убийство Марины, а все остальное — дымовая завеса? Ты знаешь, что этот приятель Марины весь вечер, как она ушла, ей домой названивал? А телефон не отвечал.

— А ты откуда знаешь?

— Мама его сказала. Так что, мадам тогда соврала, что сидела дома и собиралась встретить Марину, но не встретила. Только из этого много не выжмешь. Недоказуемо. Глухарь.

— Никита, но ее саму убили...

— Угу. Я думаю, это месть за Марину. Жемчужины-то в этот раз не было. При осмотре решили, что в какую-то трещину провалилась, не перекапывать же там все подряд. А я думаю, что убийца просто не знал о ее существовании. Кто-то догадался, в чем дело, и решил восстановить справедливость. Может, этот, Костик. Хотя я полагаю, что скорее отец. У него больше возможностей было. И чтобы догадаться, и чтобы что-то сделать. Кроме того, Костик весь вечер дома был. По крайней мере до полуночи, пока мать спать не легла. — Никита глянул на меня и усмехнулся. Должно быть, мысль, посетившая меня — что мать и соседка-медсестра наверняка в Костике души не чают, и скажут все, что ему надо — должно быть, эта мысль заглянула и в его голову. — Да не растопыривай ты глаза-то. Это все равно чистой воды литература. Никто не будет этим заниматься. Валерию Михайловичу жить осталось с гулькин нос. Ты думаешь, он в командировке был, когда Марину убили? На обследовании лежал, рак у него. Неоперабельный. Грех его сейчас трогать. Кандидата этого посадят за убийство бывшей жены, плюс все дела с маргаритками на него закроют, а домыслы мои никому не интересны. Честно сказать, мне самому в первую очередь. Пусть будет, как будет.

И тут на меня что-то нашло. Никита сидел, почти отвернувшись, как будто пытался разглядеть что-то в темноте окна. Я подвинулась к нему, обняла за плечи и уткнулась лбом ему между лопаток.

— Эй! Ты чего это? — он, кажется, слегка испугался моего порыва. Голос у него был удивленный, но ласковый-ласковый.

— Да ничего, так. Умный ты очень, хотя и милиционер. Давай лучше чай пить. Зеленый.

Сконвертировано и опубликовано на http://SamoLit.com/