Мария - королева Московии 1

- Ты матушка, перед этим иродом не сильно бы оголялась. Не ровен час шептуны об этом государю донесут, гневаться будет - говорила Марфа, тщательно обтирая вспотевшее тело королевны специальным целебным настоем. От него кожа розовела, а мелкие трещины, порезы и ссадины быстро зарастали.

- Он доктор, ему можно.

- Он в первую очередь мужик. Как начал тебя в бане при родах оглядывать, никак остановиться не может.

- Глупости – это - попыталась осадить Марфу королева, но та упрямо стояла на своем.

- Знаем мы эти глупости, интересом кобелиным зовется.

- Замолчи!

- Молчу, только у тебя действительно есть, на что приятно посмотреть. Вон ты, какая справная даже после родов. Не каждая девка этим похвастаться может, не говоря о родившей бабе. Это твое главное оружие в нашей жизни - многозначительно говорила знахарка, разделяя жизнь Марии до приезда в Россию и после.

В словах Марфы была своя правда. Грозный царь польстился не только на громкий, но малозначащий в России титул Марии, но и на её женскую красоту. На высокий рост, прямую спину и глаза с зовущей паволокой. Ели-ели дождался возвращения в Москву, чтобы уединиться с заморской королевной в царских палатах и остался довольным своим выбором.

Чего только не говорили ему опричники вместе с митрополитом, отговаривая его от опасной близости с шотландкой, исповедующей католическую веру. Чего только не обещала ему английская королева, начиная от торговых преференций русским купцам и до регулярных поставок пушек, если он отправит Марию в монастырь. У государя всегда находилось, что сказать всем тем людям, что хотели разлучить его с Марией, от которой кроме близости, он имел дополнительные выгоды.

Следуя примеру своего деда Ивана Великого, он разрешил Марии заняться облагораживание Кремлевского дворца, подобно бабки Софьи Палеолог. После погрома Москвы ордами крымского хана, многое в русской столице нуждалось в восстановлении. Денег было мало, но на нужды королевны стремившейся добавить к царским палатам шарм парижского Лувра, государь всегда находил средства.

Подобно своему отцу, Иван Васильевич стал надевать на приемы послов польское и венгерское платье. Увеличил число рынд до десяти человек по каждой стороне от трона, приказал изготовить новый скипетр и державу, а также две венчальные шапки, на подобии Мономахового венца, Казанскую и Астраханскую шапку.

С огромным трудом, Мария добилась разрешение от царя на свое присутствие на выходах и приеме. Пусть под густой вуалью, пусть сидя на маленьком приставном стуле, далеко позади от трона, но она там была, а потом давала государю советы. Со многим государь не соглашался, к чему-то прислушивался, но «ночная кукушка» умела неторопливо брать своё.

По просьбе королевны царь выписал из Европы музыкантов, услаждали своей музыкой её слух. В Кремле построили специальную Потешную палату, где вдали от посторонних глаз царские скоморохи веселили Марию и царя своими кукольными представлениями. Митрополит был этим недоволен «бесовскими» играми, но государь остался глух к его словам.

Кроме этих малых начинаний и нововведений, королева занималась и куда значимыми делами. Так, благодаря поддержке и заступничеству госпожи Стюарт, на Печатном дворе Андроника Невежи стали печатать гравюры на библейские мотивы вместе Библией и Откровением Иоанна Богослова. Первый его тираж вызвал много нареканий со стороны духовенства из-за некоторых ошибок в тексте, но государь не стал строго судить печатников, сказав, что первый блин всегда выходит комом.

Другой большой идеей, которую Мария неустанно продвигала вперед днем и ночью, было создание в Москве русского университета, подобно знаменитым университетам Европы.

- Франция, Англия, Германия и Италия имеют университеты. Даже поляки и шведы создали их. Чем ты, государь хуже этих правителей? – шептала королева на ухо Ивану, лежа на царской кровати. Эта идея очень понравилась государю, но осуществить её мешала война с поляками за Ливонию.

- Погоди, вот вернем себе земли предков, заключим мир и станем строить твой университет. Ничуть не хуже чем в Европе – клятвенно обещал государь Марии и та, была рада верить его словам.

Грозный, несмотря на то, что определил шотландку в наложницы, относился к ней с должным вниманием и уважением. Как-никак королева, а не княжеская или дворянская дочка, что были готовы безропотно взойти на ложе государево. В отличие от них, свой характерец Мария нет-нет, да проявляла. Так королевна, добилась от царя разрешение совершать раз в месяц конные прогулки по ближайшим окрестностям Москвы. Ловко сославшись на пример его матери Елены Глинской, с разрешения мужа совершавшей нечто подобное.

Пусть под вуалью, в сопровождении многочисленной охраны, что окружала её плотной толпою. Пусть официально это было объявлено как посещение королевой монастырей, но она ездила и при этом раздавала милость всем, кого она встретила на своем пути. Вся дворцовая челядь и приближенные только сокрушенно качали головой от столь дерзкого нарушения домашних устоев, но Марии все сошло с рук. Ведь королева может позволить себе то, что не могут все остальные.

Ивану очень льстило иметь возле себя красивую и образованную женщину, которая по своему происхождению и положению была чуть-чуть ниже его. А отсутствие рядом с ней многочисленной прожорливой подобно саранче родни радовало государя в двойне. Не нужно было никому раздавать земли государевы и одаривать деньгами из казны.

Одним словом между царем и Марией были устойчивые и разумные отношения, где каждая из сторон шла на определенные, взаимовыгодные компромиссы. Единственное, что сильно омрачало их – это вопрос о вере. Несмотря на все уговоры, шотландка ничего не хотела слышать о возможности перемены религии.

- Я отказала в этом Елизавете Английской, отказываю и Государю русскому. Вера – это не постель, которую можно разделить по принуждению. Вера – это выбор души и ею нельзя торговать! - восклицала шотландка, вызывая у государя сильное недовольство, так как её упрямство рушило тайные царские планы. Многие советники предлагали подвергнуть королевну порке, которая обязательно сломает, её гордый характер.

- Станет как шелковая, государь, не с первого, так со второго раза – уверенно твердили они в царские уши, но самодержец не соглашался с ними.

- Мне рядом с собой королеву нужно иметь, а не безвольная кукла – с негодованием говорил он в ответ и начал вести усердную осаду, следуя старой поговорке про то, что один человек – один палец, а для игры на арфе нужны две руки. Много таких «пальцев» было в окружении Марии, и одним из них была Марфа.

- Уступила бы ты государю, матушка. Ведь не в магометанскую веру он тебя склоняет со всяким там обрезанием и прочим непотребством, не приведи господи. Все тоже, только крест другой да перстоналожение иное - увещевала королеву знахарка, но та была неприступной как кремень.

- Отстань. Не твоего ума это дело! – жестко отрезала Мария.

- Ясное дело, что не моего ума, - покорно соглашалась Марфа, - да только стоит ли оно того, твое упрямство? Согласилась бы и давно царицей была, а так…

- Меня вполне устраивает мое нынешнее положение при государе.

- Оно понятно, устраивает. Да только твое место не в постели у государя, а рядом с ним на троне. Постель она до поры до времени сближает, а потом туда другие забираются раз место на троне свободно.

- Замолчи!! А не то прикажу выпороть на конюшне! – Мария в гневе схватила со стола чашку и бросила её на пол. Отчего лежавший на пуфике кот Мафусаил разом вскочил и с испугом уставился на хозяйку.

- Твоя воля, государыне. Да только против правды не попрешь. Твое место рядом с государем на троне и больше никого. И ты это прекрасно знаешь.

Королева стала лихорадочно искать, что ещё можно было бросить, но теперь в знахарку, однако появление дьяка Онуфрия прервало их энергичный разговор.

Войдя в палату Марии, дьяк развернул указ и торжественно зачитал царский указ об отделении от королевны Марии новорожденных детей Дмитрия и Анастасии. Делалось это для воспитания их в православной вере и ради здоровья королевны и дальнейшего продолжения потомства.

Не сильно искушенная в тонкостях русского языка, Мария Яковлевна не поняла полных язвительности строк о продолжении потомства. Слова дьяка о том, что ей запрещено видеться с детьми застили ей разум.

Выкрикнув подобно раненой лебедицы, она бросилась на Онуфрия и попыталась вцепиться ему в бороду, но дьяк в последний момент успел отскочить в сторону. Что королева в этот момент кричала по-французски вперемешку с английским, история умалчивает. Однако когда дьяк докладывал царю об исполнении его воли, он сравнил шотландку с «лютой тигрой».

- Чуть глаза мне не выцарапала своими когтями, ну чистый зверь. Охолодить надобно бы бабу, государь. Не ровен час и на тебя с кулаками бросится - хитро подкатывал к Грозному дьяк. Отнятие детей он посчитал концом влияния Марии на царя и жестоко просчитался.

- Какая она тебе – баба, холоп!!? Она была и есть королевна московская! – грозно воскликнул государь и Онуфрий тотчас бухнулся лбом в пол и стал потихоньку отползать. Крепко англичанка государя зацепила, не время на неё поклеп возводить.

Что касается самой Марии то весь остаток дня и все последующие дни, она провела, обливаясь слезами, горько стеная от охватившего её горя.

- Как он может так поступать со мной!? Деспот!! - в голос рыдала шотландка, уткнувшись в плечо Марфы, которая нежно поглаживала её по голове и время от времени подавала королеве, то стакан с водой, то носовой платок, то целебной нюхательной смеси.

- От таких вестей не только здоровье все растеряешь, умом тронуться можно – сочувственно говорила знахарка, преданно разделяя невзгоды своей подопечной. Что, впрочем, не мешало ей, регулярно извещать царя о состоянии королевны.

- Страшно переживает, государь, страшно. Поисхудала она бедная, страсть. Одни только глаза и остались. Того и глядишь и заболеть может. После родов то всякое с женщиной может случиться – предостерегала Марфа царя.

- Раз она от своей веры отойти не хочет - пусть страдает. Христос терпел и нам велел, - властно изрек Иван, - а в отношении здоровья её, так это твоя забота! Умрет и тебе не жить! В котле, живьем прикажу сварить.

Получив столь жесткую инструкцию, знахарка с утроенной силой принялась обхаживать Марию, но как всякая хитрая женщина стала действовать издалека.

Вечером этого дня, когда состоялся разговор с царем, Марфа явилась к седевшей под караулом королевне с небольшим медным кувшином.

- Беда у нас, матушка, - потухшим голосом произнесла знахарка. - Дмитрий хорошо грудь кормилицы принял, а вот Анна (Мария никак не могла привыкнуть к имени Анастасия и упрямо именовала дочь Анной), не берет и все. Твое молоко требует. Будь добра нацеди его для дочки своей.

От этих слов шотландку словно пружиной подбросило с кровати. Трясущимися от волнения руками сбросила она с себя халат и что есть сил, стала сцеживать из распухшей груди молоко. Сколько слез упало в кувшин вместе с каплями молока, ведает один бог, но королева честно выцедила всю грудь и взялась за вторую, но знахарка остановила её.

- Полно матушка, полно. Хватит твоей дочери и на сегодня и на завтра – досталось материнское молоко девочке или нет, не так важно. Новорожденная царевна не страдала от голода и невнимания, но вот её бедная мать, прочно села на крючок заброшенный Марфой. Ещё трижды приходила она к королеве с кувшином, после чего сказала, что государь сильно осерчал, узнав, что Мария тайно кормит дочь.

- Пока ничего не сказал, но боюсь, в скором времени запретит он это делать – сказала Марфа, старательно отводя в сторону глаза.

- Но как можно запретить!? Ведь она умрет!! – Мария клещом вцепилась в рукав знахарки и, развернув её к себе, стала пытаться заглянуть Марфе в глаза.

- На все воля государя – со вздохом отвечала та.

- Как так воля государя!? Она моя дочь!! Она не может умереть!!

- А, что ты мне это кричишь?! Он завтра здесь будет, вот ты ему и скажи!

- И скажу!! Все скажу!!

- Вот и скажи!

Стоит ли говорить, что всю ночь, шотландка не сомкнула глаз в ожидании визита государя. Сколько умных и красивых слов улеглось в её голове, образовав столбы высокой речи. Сколько правильных и значимых аргументов и ссылок было в ней, но едва государь переступил порог палаты, как все разом вылетело из ума шотландки.

Одна мысль, что её дочь может погибнуть от голода, вытеснила все из головы молодой женщины. Ноги её подкосились, и она упала на колени перед царем.

- Всякая мать имеет возможность наслаждаться близостью со своими детьми. Всякий зверь, птица, рыба и даже букашка находятся рядом с ними и защищают их от невзгод, потому что таковая суть природы и божий помысел. Великий грех разлучать мать с детьми и лишать её счастья материнства. Зачем ты так жестоко поступаешь со мной!? Зачем хочешь, чтобы дочь моя Анна умерла от разлуки со мной!? Разве она не твоя плоть от плоти, кровь от крови!? Зачем тогда ты дал ей жизнь!? Скажи!? – требовательно воскликнула шотландка, обливаясь горькими слезами, вперив жгучий взгляд в царя Ивана.

- В том, что разлучение матери с детьми – великий грех, полностью с тобой согласен, - отвечал государь женщине. - Клянусь господом нашим богом Иисусом Христом, что никогда бы я не посмел совершить его, если бы не политика и интересы государства. Дети, рожденные тобой по своей крови и положению порфирородны, хотя мы и не состоим в законном браке. Нет никого в этом мире, кто был бы по своему положению выше их. Только ниже или ровня им. Поэтому, долг мой перед Богом и людьми воспитать их в православной вере и никакой другой. Поэтому и отняли их у тебя, чтобы не оказывала ты на них своего католического влиянию и не воспитала их тайными католиками.

- О как жестоки твои слова!! – воскликнула Мария, обливаясь горькими слезами. - Как зло ты распоряжаешься нашими детьми, попирая законы божьи! Бог накажет тебя!

- Я готов ответить перед господом, - твердо заявил государь. - Но и ты неправа, говоря мне эти упреки. И ты, и я господари на этой земле, на этом свете и не все наши действия и желания руководствуются законами божьими и людскими, ибо правит нами государство. Что касается судьбы детей наших, то все в твоих руках. Я говорил это раньше, говорю и теперь. Выбирай!

Государь властно стукнул своим посохом об пол и, развернувшись, покинул палату, оставив Марию безутешно рыдать лежа на полу.

Наверняка для общего состояния королевы это разговор ничем хорошим не кончился, если бы Марфа не взяла бы дело в свои крепкие руки.

- Гляжу я на тебя матушка и удивляюсь, - говорила знахарка, отпаивая трясущуюся от рыданий шотландку. - По своему рождению королева, знаешь пять языков, наукам всяким обучена, а в житейском деле дура-дурой, прости ты меня господи. Обмануть мужика не можешь.

- Как это обмануть? – икнула от удивления Мария.

- Ты воду пей, а не глотай. Медленно, медленно – приказала хитрая знахарка, - медленно, а то заикаешься, и никакой заговор не поможет.

- Как это обмануть? Ведь государь от меня требует сменить веру, а я не могу сделать это - стоически произнесла шотландка и попыталась гордо вскинуть голову, но у неё это плохо получилось и она, опять принялась икать.

- Пей, горе мое горемычное и нечего глазами водить. Это горю твоему не поможет, точно говорю, - Марфа дождалась, когда королева выпила всю воду и продолжила разговор.

- Он требует, чтобы ты веру сменила, так ты притворись, - по слогам произнесла знахарка, стараясь донести до сознания Марии свою мысль. - Скажи, что согласна пойти с ним под венец, но публично от веры своей отрекаться не будешь, так как это лишит тебя английской короны. Перекрестишься перед всеми по-нашему, к иконам подойдешь, поцелуешь их, службу всю отстоишь и будешь государыней. Скажи царю так и он согласиться.

- Но это низкий обман. Это не есть хорошо! – с негодованием воскликнула Мария.

- Тебе дети нужны? Ты Анну спасти хочешь?!

- Да, всем сердцем!!

- Так выбирай, что тебе ближе дети или обман – поставила вопрос ребром Марфа.

- Я, я должна подумать – неуверенно произнесла королева, припертая к стене словами знахарки.

- Да, что тут думать. Тут действовать надо. Анну спасать, а не думать – в негодовании воскликнула знахарка, но Стюарт твердо стояла на своем.

- Мне надо подумать – заявила королевна и хорошо изучившая её характер Марфа, моментально отступила назад. Но только для того, чтобы начать наступление с другой стороны.

- Думай, конечно, это твое право, но только не долго. Сама понимаешь, - с многозначительным намеком сказала знахарка. Она на секунду замолчала, а потому как будто, что-то вспомнив, произнесла. - А хочешь, я тебе матушка, гадалку приведу. Она тебе хоть по бобам, хоть по картам всю правду скажет о том, что было, что будет и чем сердце успокоится.

- Гадалка? Зови гадалку! Пусть карты раскинет – обрадовалась шотландка, вспомнив цыганку с постоялого двора, гадавшей ей по руке.

- Только ты об этом никому не говори, - предупредила Марфа, - а то потом хлопот не оберемся, ни ты, ни я. Не любят церковники гадалок.

- Веди – коротко приказала Мария и знахарка исчезла.

В поздний час, миновав благополучно стоявших у дверей стрельцов, Марфа привела к королеве невысокого роста женщину. Невзрачная на вид, она обладала тремя особенностями. Несмотря на преклонный возраст, волосы у гадалки были черными как вороново крыло без единого седого волоса. Когда она сняла с головы платок, они заструились густой волной, непроизвольно порождая в умах мысль, что хозяйка их явно непростая женщина в этом мире.

Тонкие руки, не знавшие тяжелого труда, не утратили былой ловкости и проворства. Достав из потайного кармана своей кацавейки колоду гадальных карт, она в мгновение ока раскинула их на столе, в сложном, одной ей понятном пасьянсе. При этом карты ложились точно в узор, ни разу не съехав в сторону, или наехав друг на друга, что по законам гадания было совершенно недопустимо.

Однако главной особенностью гадалки был её голос, при полностью бесцветных глазах. Говорила гадалка низким голосом и столь убедительно, что шотландка, слушая её, ни на секунду не заподозрила в её словах обмана.

Когда вся колода легла на стол, гадалка подняла на королеву глаза и с чувством тайного превосходства спросила, что она хочет знать.

Заранее предупрежденная, что гадалка может ответить только на три вопроса, Мария долго мучилась, над тем определением, что больше всего важнее для неё узнать от гадания. Для верности, она даже записала на бумаге, чтобы не ошибиться и все равно, в самый ответственный момент, она спросила совершенно об ином.

- Когда вернусь к себе на родину, и что там меня ждет? – возбужденно спросила Мария, судорожно сжимая в руке клочок бумаги с вопросами.

- Не скоро, - пророкотала гадалка, - и ждет там тебя тлен, ибо вернешься ты туда в гробу. Большом и деревянном.

От столь неожиданного ответа у королевы перехватило дыхание, и она вновь задала вопрос, который не значился в её списке.

- Что же ждет меня здесь, в Московии?

- Власть и кровь – ответ последовал с небольшой задержкой. Гадалка внимательно посмотрела карты, окружавшие червовую даму. - Большая власть и большая кровь. Ты можешь голову свою сложить, а может головы своих врагов сложить у своих ног.

- А разве они у меня есть, враги!? – удивилась Мария.

- Больше, чем ты думаешь? – хладнокровно произнесла женщина и требовательно посмотрела на королеву, ожидая от неё последний вопрос.

От осознания, что она задавала совсем не те вопросы, королева покрылась красными пятнами и вновь заволновалась. Гадалка сидела тихо, не торопила Марию, но от этого молчания, она приходила в волнение все больше и больше.

Наконец отбросив в сторону, ставшую теперь ненужно бумажку с вопросами, королева произнесла: - Что будет с моей дочерью Анной?

От этого вопроса, казалось, что-то на миг мелькнуло в серых, давно вылинявших глазах гадалки, как будто она ждала этого вопроса.

- Пока будет рядом с тобой, у неё будет все хорошо. Как только отдашь её замуж в далекие земли, станешь чахнуть от разлуки. Ибо со своей дочерью ты единое целое. Не знаю, кто раньше из вас умрет, но ясно вижу, что оставшаяся из вас, долго не проживет, так как умершая позовет её за собой.

Гадалка замолчала, затем быстро перемешала карты, собрала их в колоду и поинтересовалась: - Довольна ли ты, королевна моим гаданием?

Марию сильно подмывало многое сказать этой черноволосой женщине, столь бесцеремонно перекроившей её надежды и жизненные планы, но почему-то помимо своей воли, она натужно, сквозь силу ответила: - Довольна.

- Тогда плати – потребовала гадалка, и шотландка послушно положила в её тонкую протянутую руку целый золотой корабельник.

Всю ночь, провела Мария в раздумье, а наутро послала Марфу к царю с просьбой прийти к ней.

О чем и как говорил государь, и королевна осталось большой тайной, ибо говорили они один на один, и никто из них не обмолвился ни словом, несмотря на вопросы любопытных придворных.

Как видимый признак примирения между двумя коронованными особам было то, что Марии вернули детей, к её огромной радости. Другим значимым событием стало венчание Ивана и Марии в Успенском соборе по православному обряду митрополитом Московским Антонием. С ограниченным числом гостей из числа бояр и опричнины, за закрытыми воротами собора и Кремля.

Все это было сделано по твердому настоянию шотландки, которая, несмотря на все краски и румяна предстала перед гостями и свидетелями бледной как смерть. Одного опытного взгляда было достаточно понять, что невеста проплакала всю ночь перед венчанием и это, было правдой. Много слез пролила Мария в своей опочивальне, постоянно твердя себе, что все это она сделала ради своей дочери, судьбой которой согласно договору с царем, распоряжалась только она и никто другой.

Только с её одобрения дочь могла выйти замуж и ни с чьего другого. Но даже став замужней женщиной, она должна была жить рядом с Марией, что была категорически против её отъезда за границу.

- Только смерть может разлучить меня с Анной – твердым, беспрекословным голосом заявила шотландка, и государь с ней согласился, скрепив свою слова на кресте и Библии, по требованию Марии.

Вишневый бархат её свадебного платья, что удачно сочетался с красиво уложенной тугой рыжей косой, оттенял белизну лица, шеи и рук королевы. Взгляд её не радовала ни богатое жемчужное ожерелье, ни красивая золотая цепь, величественно возлежавшая на высокой груди Марии. Ведомая под руки двумя «подружками», она шла к алтарю с таким видом, как будто шла на эшафот, и являла собой полную противоположность государю. Глаза Ивана светились радостью и торжеством, что совсем не подходило человеку, в третий раз вступающему в брак.

Следуя церковной традиции, жених первым положительно ответил на вопрос священника и требовательно посмотрел на невесту, которая, как и все женщины, несколько затянула с ответом. Когда же «Да» слетело с бескровных губ Марии, многие из присутствующих гостей с облегчением вздохнули, так как до конца не верили, что королева даст свое согласие на этот брак.

Сомневались многие, но не сам государь. Глядя в глаза шотландке во время последней встречи, он понял, что полностью сломал её и нисколько не сомневался в том, что королева не отступит от данных ею обещаний.

Пройдя причащение и миропомазание по православному, Мария покорно поцеловала сначала икону, потом крест, а затем корону, протянутую ей митрополитом. При этом оба они отводили глаза. Антоний от того, что невеста перед венчанием так и не прошла обряд православного крещения, а Мария от своего вынужденного участия в этом процессе.

Не подняла она опущенных глаз, когда жених надел на её безымянный палец обручальное кольцо. Когда митрополит объявил их мужем и женой и разрешил поцеловаться. Все для неё было как в тумане и как будто не с ней.

Что касается жениха самодержца, то можно было смело утверждать, что это был самый лучший день в его жизни за ближайшие два года. Брак с пусть даже бывшей и беглой шотландской королевой поднимал его статус в споре с польским королем за русские земли до небывалых высот. Теперь ни один польский королишка не посмеет пенять грозному царю в незнатном происхождении его жены и детей. Теперь его жена была истиной королевой не только по положению, но и по роду. Ибо её многочисленные английские и французские предки были сплошь и рядом увенчаны королевскими коронами в отличие от малых австрийских и итальянских корон жен польских правителей.

Укреплял брак царя с Марией и его внутреннее положение. Мало кто из бояр и дворян откажется присягать детям государя, рожденным не от боярыни или дворянки, а от царицы - королевы. Столь необычным титулом наградил государь свою супругу сразу после венчания, перед тем как отправиться к праздничному столу.

В честь своей женитьбы, государь приказал устроить раздачу бесплатного угощения для москвичей и прочих гостей столицы. Что по воле судьбы и случая, оказались в этот день в Белокаменной. Также были прощены некоторые недоимки и выпущены на волю арестованные за малое преступление люди.

Все эти милости царя, моментально были приписаны влиянию на него Марии. Сарафанное радио из Вологды уже давно достигло стен столицы, создав благоприятную почву для подобных слухов и домыслов.

- Хоть и не нашего рода племени, но видно по всему – доброе сердце у нашей государыни матушки. Дай бог ей здоровья и терпения, чтобы отвести от нас гнев государев - говорили москвичи, крестясь в сторону Кремля, где в спешном порядке возводили новый дворец для царицы – королевы.

Все соседи Московского царства на все лады обсуждали столь неожиданный брак русского царя с шотландской королевой. Поляки, похоронившие короля Сигизмунда, грызли от злости руки, ибо имели свою кандидатуру в жены русскому царю Анну Ягеллонку. Император Священной Римской Империи очень огорчился, узнав о замужестве Марии, так как имел на неё свои матримониальные виды. Однако больше всего в гневе была Елизавета Английская.

- Чего можно было ожидать от такой королевы!? – саркастически воскликнула королева, когда Уолсингем доложил ей о московской свадьбе. - Она и раньше была готова ради власти раздвинуть ноги перед кем угодно лишь бы ею обладать. А теперь она отказалась и от католической веры, которую ставила выше власти и жизни! Хорошая новость для моих подданных католиков. Обязательно поздравлю их с этой радостью!

- Не все так просто, ваше величество. Сменила ли ваша кузина веру, никто не знает. Она венчалась по обряду этих восточных ортодоксов, но о смене ею веры нигде официально объявлено не было.

- И это значит, рожденные ею дети могут претендовать на английский трон!? Такому никогда не бывать! Слышите милорд, ни-ког-да!

- Вы зря так кричите, ваше величество. Дети Марии только родились и до того момента когда смогут претендовать на английский трон, сто раз сумеют умереть. Подобных случаев в истории тысячи – попытался успокоить королеву Уолсингем, но все было напрасно. Елизавета ничего не хотела слышать.

- Помниться вы мне клятвенно обещали, что Мария никогда не доедет до Московии, а вышло все наоборот. Теперь, она жена русского царя и у них дети! Прекрасный результат!

- Я не призываю вас безоговорочно в силы моей службы, ваше величество. Вы можете одним росчеркам пера обезопасить себя от происков Стюарт, назначив своим наследником её сына Иакова.

- Идея заманчива, - моментально отреагировала Елизавета на предложение Уолсингема. - Я обдумаю его на досуге, а пока никаких поставок пушек в Московии. Вам все ясно, милорд.

- Более чем, ваше величество.

Такова была реакция Елизаветы Английской на замужество Марии Шотландской, а тем временем, предсказание черноволосой гадалки начало сбываться. Сохранив свое голову, Мария, вопреки собственным ожиданиям, принялась крушить головы своих недругов.

Был месяц май, когда Иван Васильевич Грозный объявил о своем царском решении распустить опричнину, в которой оказалось много изменников и заговорщиков слову и делу государеву. Много оказалось прегрешений у царских слуг. Начиная от слишком усердного розыска крамолы и незаконного обогащения, добром казненных людей и до составления заговора против власти государя и его здоровья.

Многие видные деятели опричнины, еще недавно гордо стоявшие у трона царя и смотревшие на всех свысока, теперь оказались кто в опале, кто в ссылке, а кто и под арестом. В числе последних лиц, был дьяк Салтыков, который под пытками рассказал Малюте Скуратову о тайном ему поручении князя Вяземского относительно жизни и здоровья государыни Марии Яковлевны. Извиваясь на дыбе, Салтыков поведал и о своем визите в Вологду, и о тайном налете его людей на постоялый двор, и о неудачных попытках отравить королевну и в Москве.

Когда все это было доложено государю, то он пришел в сильный гнев и тотчас приказал Малюте найти и взять под стражу лживого спальника, что было незамедлительно исполнено Скуратовым. Князь Вяземский, по приказу которого было арестовано, пытано и отдано в руки палача много народу, сломался, едва оказался в подвале. В разорванном кафтане, с разбитым лицом, он уже совсем не напоминал любимца царя, вчерашнего властителя людских судеб.

Стоя на коленях перед государем, он поспешил исповедовать ему свою заблудшую душу в надежде на прощение и сохранения жизни. С легким сердцем указал он на Висковатого и аптекаря Папюса, как главных заговорщиков, втянувших его в это темное дело посредством звона монет. Оба указанных лица были немедленно арестованы, пытаны и дали признательные показания, от которых у царя волосы зашевелились на голове. Такой вседозволенности со стороны англичан, государь никак не предполагал.

Предавший однажды – предаст и дважды. Великий государь всегда помнил этот материнский наказ и без колебания, включил троицу заговорщиков в число тех лиц, что было решено казнить на Болотной площади.

Всего их было около тридцати человек. Все они занимали высокие места возле государя, и на их наказание собралось много народа.

Царь специально решил устроить публичную казнь, в отличие от прежних, так сказать адресных возмездий. Он желал, чтобы простой люд знал виновников в набеге татар на Москву, а также изменников, чьи коварные козни не позволяли государю удачно закончить войну за Ливонию. Что столь удачно началась для русского оружия, но никак не могла завершиться долгожданной победой и присоединением балтийских земель.

Всех осужденных, стражники по одному выводили из закрытых повозок на которых они приехали на площадь и подводили к высокому помосту. На нем был установлен царский трон для государя и небольшое кресло для царицы - королевы.

Её присутствие многих ввергло в недоумение. Никогда прежде царицы не присутствовали на подобных событиях, но с учетом того, что много чего не было до появления Марии в Москве, народ покорно принял волю своего государя.

Каждому подведенному к помосту приговоренному, бояре зачитывали перечень его прегрешений, а затем обращались к царю с предложением того или иного наказания.

Чей список не был особенно длинен и широк. Вопреки досужим рассказам иностранных дипломатов, осужденных на смерть людей, не варили живьем в котле и не вырывали куски мяса с их обнаженного тела. Все это были досужие плотские фантазии иностранцев, переносивших разновидности собственных казней. Ибо воспитанные на них с младых ногтей, они воспринимали их, как своеобразные развлечения, тогда как для русских, публичная казнь в первую очередь вызывала чувство страха, за содеянные грехи.

В зависимости от степени вины обвиненного перед государем и народом, бояре приговаривали их либо к отсечению головы или повешенью. Далее как не странно шел расстрел из лука или пищали, а особых злодеев подвергали четвертованию, или наносили сто ударов кнутом. Последнее наказание для бывших любимцев царя считалось особенно позорным и унизительным. Так как секли в основном слуг и всевозможную голытьбу, и секли нещадно, до смерти. После ста ударов кнутом, никто не вставал живым со скамьи.

Многие из иностранцев, присутствие королевы в этом кровавом судилище, воспринимали, как простое и понятное для них желание поразвлечься. Получить приятное удовольствие от вида крови и мук, казнимых царем ослушников, однако они жестоко ошиблись. Очень часто Мари просила государя смягчить наказание осужденным и тот, охотно прислушивался к её словам.

Так из тех, кто был приговорен к четвертованию, ни один не принял эту мучительную смерть и были повешены, под одобрительные крики толпы. А казнокрад Фуников был отправлен государем в ссылку в Белозерск со всем своим многочисленным семейством.

Когда же наступил черед осужденных по её делу опричников, Мария встала с кресла и стала просить государя не отнимать у них жизни.

- Я с радостью бы исполнил твою волю, царица, но закон требует их сурового наказания, ибо они знали, что творили свое зло и против кого, - отвечал государь шотландке. - Не в праве я прощать тех, кто поднимает руку на помазанника божьего, которым ты дважды была в своей жизни. Ибо это есть дурной пример, как для высокородного сословия, так и для простого люда. Везде должен быть порядок и потому их предадут смерти. Какую ты для них выбираешь казнь?

- Самую легкую.

- Хорошо. Твое слово закон. Им будет предоставлен выбор между топором и ядом – пообещал царь.

- Ещё об одном одолжении хочу просить тебя, государь. У некоторых из осужденных есть родные и близкие, которые ни в чем не виноваты в содеянном против меня зле. Я прошу не наказывать их. Не лишить ни жизни, ни имущества, ни угла.

- Хорошо. Я услышал твою просьбу, и родные казненных преступников, не будут подвергнуты преследованию.

- Благодарю тебя, государь и муж мой – произнесла Мария и, поклонившись, царю в пояс, села в свое кресло.

Милость, проявленная королевой в этот день, обернулась для неё неожиданной стороной. Многие из семей тех, кто был осужден или арестован, по тому или иному делу теперь стали дожидаться у ворот Кремля её выхода или выезд и когда это случалось, дружно бросались ей под ноги или копыта её коня с челобитной.

Не желая прослыть неблагодарной, Мария часто приказывала свитским принять бумагу, чем порождала надежду у несчастных. Естественной, что всем королева помочь не могла, но и то, что ей удавалось сделать, людская молва мгновенно превозносила во стократ. Отчего каждое её деяние, обрастало слухами и легендами.

Все это натолкнуло Ивана Грозного в его сплетении тайных игр и игрищ на одну хитрую мысль. Наступила осень, когда государь собрал в Грановитой палате Боярскую думу и представителей земства, глазам которым предстала необычная картина.

Вместо привычного царского трона и маленького резного стульчика по левую руку от царя, перед ними, стоял только один трон. Подобная картина, конечно же, моментально породила массу слухов и разговоров.

Отсутствие места для королевы Марии было воспринято боярами и земством как признак её болезни или того хуже опалы. Многие из бояр и земщины, вполне объяснимо стояли за второй вариант. Уж больно это было в духе царя батюшки, да и царица давно не появлялась из своих покоев, но все их предположения и утверждения оказались жестоко посрамлены. Шотландка подобно фениксу, выпорхнула из темного небытия, куда её отправили злые языки.

Когда рынды широко распахнули двери главной палаты русского государства, через них первым к боярам вышел государь, а за ним царица. В добром здравии, величественно держа голову, как и подобало её сану.

Увидав Марию целой и невредимой, без усеченной головы, бояре обрадовались, но не успокоились. Отсутствие стула царицы много о чем говорило и вскоре, разъяснения последовали. Не садясь на трон, государь торжественно объявил, что решил отречься от своего сана и трона в пользу своей жены, Марии Яковлевны Стюарт де Гиз.

После того, как эти слова были произнесены, Иван взял царицу под белые руки, и лично возвел по ступеням своего трона. После чего вручил Марии царский скипетр и державу, водрузил на голову специально изготовленный золотой царский венец и приказал боярам и земству присягать на верность новой государыне.

Слова и действия Ивана вызвали шок у собравшихся сановников и воевод. Никто не мог заставить себя сделать шаг в сторону трона, опасаясь каверзного подвоха со стороны Грозного. И только когда он гневно воскликнул: - Я кому сказал, собаки!? – бояре бросились исполнять его приказ.

Стоя у ступеней трона, государь внимательно следил, за своими приближенными, постоянно приговаривая: - Руку, руку целуй! А ты ноги целуй! Ничего, что спина не сгибается, ты на колени становись. Государыне самодержавной целуешь, не кому-нибудь, пес шелудивый!

Когда все закончилось, царь торжественно вывел Марию на царское крыльцо и под крики «Многие лета» представил собравшемуся в Кремле московскому народу его новую правительницу. После чего приказал накрыть столы на Ивановской площади, а сам удалился в палаты вместе с царицей государыней.

Все бояре, земство и придворные кто присутствовали на этом событии, посчитали провозглашение Марией правительницей Московского царства дурной шуткой государя. Уж слишком неправдоподобно все это было, но дальнейший ход событий поставил их ещё в больший тупик. Утром следующего дня королевна собрала Боярскую думу и объявила, что государь Иван Васильевич съехал из кремлевских палат в Александровскую слободу, где отныне и будет находиться. После чего села на царское место и стала вершить дела, медленно и неторопливо. Откладывая в сторону особо важные, чтобы потом обсудить их с дьяком Феофаном и Малютой Скуратовым, оставленным Иваном ей в помощь. Ибо была государыня в положении, тяжелом, но приятном.

Конец.