Мечты о смерти

Лоис Х. Грэш Мечты о смерти

Скорчившись за самогонным аппаратом, я таращился на реку Мануксет своим единственным здоровым глазом. Второй глаз держал закрытым, чтобы текущий оттуда гной не приманивал Флотулумов. Они, эти Флотулумы, всегда только и ждали возможности пробраться в наши тела, даже в самые клетки и заразить нас.

— Иди-ка лучше домой, парень.

Я обернулся к старику Мерседесу и дёрнулся, когда сквозь мрак прямо в глаза просочился бледный солнечный лучик. Отвык я от света, даже такого тусклого.

— Сколько сейчас времени? — поинтересовался я.

Старик раздул ноздри и втянул в себя клубочки Флотулумов: они замерцали, устремившись в его тело и волоча за собой хвосты смертоносных нитей. Единственным оставшимся пальцем Мерседес помешал в бочонке с виски.

— Ты чуток перепил. Уже утро и наши хозяева пробуждаются.

Он облизал палец, а затем ткнул им в сторону Старой площади посреди Иннсмута.

Из воздуховодных отверстий в бетоне поднимались хозяева человечества — тысячи Флотулумов всевозможных размеров и форм: полукристаллическая жижа, облака заразы, кислотные пузыри и вздутия. Они завивались спиралями и срастались воедино, целыми пучками цепляясь к углам стальных зданий. Среди всего этого бродила горстка проклятых душ, впитывающих биогенные вещества Флотулумов. Теперь у них, когда-то рождённых людьми, руки обросли шипами и жёсткой коркой, конечности обзавелись лишними суставами, а головы растеклись в бесформенные наросты.

Гуще всего Флотулумы собираются по утрам, когда с берега задувает бриз. Они могут наброситься, ввести в моё тело свою мерзость и превратить меня во что только пожелают: в настолько гнусную помесь, что для поддержания жизни придётся поглощать их всё больше и больше.

Ни за что такого не допущу.

Я выполз из-за самогонного аппарата и стремглав кинулся к небоскрёбу со стальным барельефом, отгораживающему город от Песчаной Косы. Поток тусклых фотонов озарил здание и выпуклые буквы резанули меня будто ножом: ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ.

«Чёрта лысого я к вам присоединюсь» — подумал я. Лучше уж так и буду всю свою жизнь отбиваться, как бабуля, а ей девяносто семь и она до сих пор практически чиста.

О чём я только думал, напиваясь поздно ночью, налакавшись так, что отключился и не смог вернутся домой до зари? Опасность приходила именно днём.

Утоптанная земля тряслась от расцветающих сгустков заразы. Спазмы от вибраций бежали от босых ступней вверх по ногам. Я прибавил ходу, не замечая, как в подошвы впиваются стеклянные осколки и нервы пронзает болью. Боль ничего не значила. Я к ней привык.

Небоскрёб остался позади. Показался песок, прекрасный чистый бежевый песок Косы. Я уже почти добрался домой. Но тут...

Слева, мельком в полумраке: крошечная и хнычущая фигурка: ребёнок?

Откуда здесь взяться ребёнку? Детей держали по домам так долго, как только могли.

Задыхаясь, я застыл на месте, вломившись в гущу медуз-Флотулумов, вокруг парили жуткие светящиеся щупальца, покачивая голубыми фонариками-приманками на кончиках. Через здоровый глаз в меня втекала пульсирующая синева, накрывала зрительный нерв и разливала влечение и страсть — да, страсть — по всему телу. Очарованный, приросший к месту, я упивался заражением, не в силах сопротивляться; одурманенный самогоном и упоённый ароматом приманок, таким приторным, таким крепким.

На руках и спине у меня затрепетали и вытянулись к небесам жгутики. Липкие, как и голубые фонарики флотулумских медуз, мои жгутики плавали в воздухе, выискивая добычу, а когда им попадались жирные мухи и комары, жгутики сокращались и я засовывал эту пищу — живую и копошащуюся — в рот. Мне требовалась еда. У меня не было выбора.

Но вместе с пищей внутрь попадали и биогенные вещества Флотулумов, неразличимые в воздухе и набитые заразной ДНК: нанотехнологические вирусы, созданные хозяевами и натравленные на человечество несколько поколений назад

Студенистые медузы крутились вокруг меня, корчились в слаженном ритме, разделялись на части и подскакивали, а затем искривлялись в новом ритме, каждый раз помахивая приманками-фонариками всё ближе к моим глазам. Им хотелось заставить меня открыть нагноившийся глаз, чтобы вонзить хвостовые приманки в эту вязкость и пробраться в самую мою душу. Всё, что от меня требовалось — открыть глаз и пустить их внутрь.

ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.

ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.

Хныканье слышалось всё ближе. Да, это оказался ребёнок, крошечная и голодная девочка, возрастом года два или около того. Карапуз и почти чистый человек, подумал я, раз уж у неё не было жгутиков, когтей или необычных конечностей. Отличная добыча для Флотулумов, которые предпочитали завладевать нами ещё в детстве.

Я укрывался от них все свои восемнадцать лет, чтобы не заразиться их ДНК в полной мере. Заражение во мне ещё не достигло отметки в 25 %. Случись такое, это сразу стало бы понятно, потому что они заговорили бы со мной изнутри моего собственного тела.

Я прижал девочку к коленям, а она обхватила их и заревела, так что по моим ногам закапали горячие слёзы.

Скопище медуз заволновалось и стало клониться к ней — отодвигаясь от моих глаз — пока не превратилось в густое переплетение голубых фонариков и слизистых пузырей: целые дебри вокруг визжащей от ужаса крохотной девочки.

Я схватил её в охапку и бросился бежать; оглянувшись через плечо, заметил, как следом плывут Флотулумы: студенистые тела просвечивают насквозь, в середине — кровяные сумки, позади развеваются щупальца. Где-то в этом облаке прятался гигантский пурпурный Флотулум, гораздо опаснее особей голубого цвета. По слухам, у него имеется острое пурпурное жало, которое может мгновенно ввести в клетки нанотехнологическую отраву. Я уже не стану прежним. Это превратит меня в полуфлотулума, а однажды — и во Флотулума целиком. Когда уровень заражения достигнет 50 %, всё человеческое во мне погибнет. Противоядия не существует.

По спасительному песку я мчался мимо вершей на омаров, перемахивая через голубых и пурпурных медуз, держа на примете попадающиеся камни. Тут, на этом узком, обрывающемся прямо в море, полуостровке, булыжники могли оказаться вовсе не булыжниками; это могли быть Флотулумы, прикинувшиеся красными и жёлтыми камнями.

Девочка затрепыхалась.

— Тихо! — огрызнулся я. — Тихо! Цыц!

Но она лишь громче разревелась. Я прижал девочку к груди, плотно притиснув её голову к моему телу, чтобы те существа не пробрались бы ей в ноздри, глаза и широко раскрытый вопящий рот. Она была слишком маленькой, чтобы уяснить это. Держи рот закрытым. Не реви — они пролезут в любое отверстие и в любую влагу…

В конце концов я добежал до стальной лачуги — моего дома. Пнул дверь, забежал внутрь и захлопнул её. Затем повернулся и взглянул на Бабулю.

В очаге варилась ловушка с омарами. Копоть выходила в узкое воздуховодное отверстие в стальной крыше, заслонка на котором клацала, то открываясь, то закрываясь, выпуская наружу дым и не пуская Флотулумов внутрь. Бабуля сидела на табуретке, сгорбившись над трёхногим столиком посреди комнатки. Я опустил девочку слева от столика, на тюфяк из водорослей и посидел рядышком, пока она плакала, положив голову мне на колени. Мой гниющий глаз раскрылся и на лице гной смешивался со слезами.

Всё тело колотила дрожь.

А потом у меня во внутренностях зародился какой-то шум и перерос в целое извержение взвизгов и стрёкота. Оно пронеслось по груди и шее, а потом достигло ушей. От боли я сложился пополам и свалился с тюфяка на стальной пол.

Усилившаяся тряска вызвала жестокие спазмы, от которых мышцы у меня закаменели, не позволяя двинуться. Я рвался хотя бы пошевелить конечностями, но было слишком больно и моя кожа разогрелась до пота, а потом, когда пот высох, стало холодно. Я заклацал зубами.

Сзади меня обхватила бабулина рука. Её пальцы вдавились в щёку, голос терзал мне уши.

— Рэйзел, ты превращаешься, но у тебя крепкий стержень. Борись, Рэйзел!

Необычные мысли кипели у меня в голове. Всё тело будто бы до краёв наполнила жидкость, словно моя кожа — мои швы — вот-вот лопнет. Мои клетки щёлкали, трепетали, растягивались, трансформировались. Да, я ощущал трансформацию, пока мысли бушевали и бурлили, обрушиваясь на меня с каждым ударом сердца. Это размножались устройства Флотулумов, фактически изготавливая всё больше и больше нановирусного ДНК и распространяя её в моём теле.

ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.

Что вы такое?

МЫ — ТО, ЧТО ЕСТЬ. МЫ — ТО, ЧТО БЫЛО. МЫ — ВСЁ, ЧТО КОГДА-То БУДЕТ. Пульсация.

МЫ — В ТВОИХ КЛЕТКАХ. МЫ — РАССРЕДОТОЧЕННЫЕ КВАНТОВЫЕ СУЩНОСТИ. МЫ — ЭТО ТЫ. Пульсация.

Я ощутил, как мои клетки распускаются и исторгают волны тепла, несущего облегчение. Руки и ноги расслабились и я снова мог двигаться. Боль постепенно стихла, хотя тело всё ещё колотила дрожь.

По рукам, дюйм за дюймом, растеклось и замерцало голубое сияние. Я понимал, что это субклеточно распространяются нанотехнологические устройства: водорастворимые и биосовместимые, в нанокристаллических металлических оболочках, усеянных отростками и скрывающими инфекционную сердцевину.

Кто смог бы бороться с устройствами хозяев? Одномерными нанопроводами, функционирующими, как биохимические сенсоры, транзисторы и оптоэлектроника. Наностержнями, что служили высокоплотными хранилищами данных.

Мне не оставалось ничего другого, только сдаться.

Мой ум кипел от необычных знаний и ещё более необычных запросов. Простым желанием я смог бы выложить из своих нейронов новые структуры. Я чувствовал себя, как ребёнок, резвящийся на песке под сияющим солнцем… прежде, чем в Иннсмуте появились хозяева. Это было отпадно. Я увеличил количество синапсов, подпитывающих радость и по мне пронеслась пульсация восторга. Болевые синапсы я заглушил.

— Во мне их ДНК, — шепнул я Бабуле, когда удалось вернуться в сидячее положение. — Я чувствую, как они движутся внутри, из одной клетки в другую — пыл, страсть, тяга…

Она снова уселась на табуретку и, настороженно глядя на меня, сунула в рот кусочек омара и раскусила его между двумя острыми зубами. Бабулина кожа свисала складками, полосатыми, словно речное дно. В глазах лучился острый ум. Я догадался, о чём она думает.

Я подвёл её.

Я подвёл всю человеческую расу.

Бабуля — самый старый и, насколько мне известно, самым чистый человек во всём Иннсмуте, кроме младенцев. Она отсиживается в этой лачуге с тех времён, когда ей было столько же, сколько девочке на моём тюфяке.

Предположительно, я должен был пойти по её стопам, но давным-давно оступился, когда вытаскивал из моря верши для омаров. Клубок медуз ударил меня в спину, а пурпурное жало — в глаз, тот самый, который теперь полон гноя. Даже после утренней дозы Флотулумов, заражения во мне только процентов 40. «Я ещё человек, — подумал я, — на 60 % человек».

Ведь так?

После долгого молчания Бабуля проговорила:

— Эта девочка, как её зовут?

— Не знаю, — ответил я. — Всё случилось слишком быстро, чтобы у неё спрашивать.

— Заражена? — уточнила Бабуля.

— Думаю, нет. Я старательно оберегал её. Может, она до сих пор стопроцентно чистая. Эту девочку явно держали в доме. Наверное, её родители умерли от голода или болезни.

Мне хочется стать тем, кем я был — почти чистым, вроде Бабули и этой девочки.

Мне хочется, чтобы Бабуля любила меня.

Мне хочется любви. Человеческой любви.

Я одинок.

ЕШЬ МЕДУЗ. ТЕБЕ ЭТО НУЖНО. Пульсация.

МЫ ЕДИМ МЕДУЗ. МЫ — ЭТО ТЫ. Пульсация.

Заткнитесь.

— Нужно любой ценой уберечь эту девочку, — решила Бабуля. — Ты ведь это понимаешь, правда, Рэйзел?

Моя голова пошла кругом. Бабуля больше не любила меня. Бабуля бросала меня на растерзание волкам, Флотулумам — хозяевам Иннсмута. Да пропади пропадом эта девчонка. Не желаю видеть её тут, в лачуге, с моей Бабулей. Было куда лучше, пока эта соплячка мне не встретилась.

— Ты хочешь упрятать её в эту стальную тюрьму, как поступала со мной? — сказал я. — Мне известно, на что это похоже. Не с кем дружить, не с кем играть, никакой девушки для меня или когда-нибудь парня для неё. Это не жизнь, Бабуля. Я уж не говорю про ту истину, что, без последнего мужчины и последней женщины человеческая раса не сможет возродиться. Если эта девочка проживёт достаточно долго, однажды она столкнётся с такой проблемой лицом к лицу. Я уже несколько лет с ней сталкиваюсь.

— А там разве жизнь, Рэйзел? — возразила Бабуля. — Разве лучше будет, если она уступит Флотулумам, — она помолчала и прибавила, — как ты?

— Я ещё человек, — прошептал я.

Бабуля не стала отвечать. Она насупилась и отвернулась.

Если девочка будет расти, как и я — прячась в этой лачуге, то пройдёт не так много времени, прежде, чем она останется одна-одинёшенька, неспособная о себе позаботиться. Бабуля долго не протянет. Она уже слишком старая. Печаль затопила мою душу. Жизнь этой девочки станет неотличима от моей собственной. Всё это время она проведёт, мечтая умереть, умереть по-человечески.

Детское лицо во сне было кротким и наивным, даже милым. Я провёл рукой по её волосам. Они оказались гораздо мягче, чем щупальца флотулумских медуз. Кожа румянится невиданным мною раньше оттенком — розоватым, а не серо-зелёным, как у любого человека или помеси. Руки словно выкрашены персиковой пастелью. Ногти грязные и обломанные, а одежда ещё хуже. Ноги босые и все ступни в кровавых пятнышках.

Бабуля засопела, её дыхание клокотало, словно река, выбрасывающая булыжники к высотке.

— Рэйзел, ты ведь можешь просто забрать эту девочку и уйти? Возможно, если спасётесь вы оба…

— Она может покинуть Иннсмут и выжить, но, Бабуля, я-то не могу её забрать.

— Она слишком маленькая, чтобы спасаться в одиночку, — заметила Бабуля.

Я кивнул.

— Боюсь, я тут завяз. Мне не удастся уехать ни в Ньюбери, ни в Аркхэм. Не удастся выжить, не накачиваясь биогенными веществами, которые требуются флотулумским устройствам в моих клетках. Не удастся поесть, не вытягивая эти вещества из воздуха. Если я и сбегу, то в дороге помру с голода. К тому же, — добавил я, — в любом другом городе могут оказаться их собственные наноинфекции, иные виды устройств, может, ещё похуже наших.

— Мне очень жаль, милый мой Рэйзел. Нас осталось так мало и с каждым днём всё меньше и меньше…

— Пока что я такой же, как ты, Бабуля, — негромко проговорил я.

— Да, дорогой, — откликнулась она, — знаю.

Ничего никогда не становится лучше, а только скатывается к ещё худшему.

Мы легли спать, а когда проснулись, уже наступила ночь и девочка проголодалась.

Бабуля крепко обняла её и постаралась говорить понежнее.

— Бывало, в детстве я ела овощной суп в месте под названием «Закусочная Олмстеда».

Я закатил здоровый глаз к потолку. В моём детстве «Закусочной Олмстеда» уже и в помине не было, и никто из моих ровесников не то, что не пробовал овощной суп — даже не видал его. Когда я был ребёнком, то мечтал лишь умереть по-человечески. Других грёз у моего поколения не было.

Девочка что-то пролепетала. По-моему, она сказала: «кушать», но прозвучало это больше похоже на «куффи-куффи».

Мы покормили её остатками бабулиного омара, пока они не закончились. Но девочка всё равно хотела куффи.

Так мы и стали её звать.

Несколько следующих недель я ловил и вытаскивал больше омаров, раз теперь приходилось кормить два рта. Хотя сам я уже не ел человеческую пищу, смыслом жизни у меня стало кормить двух последних чистых или почти чистых людей, которые ещё оставались в Иннсмуте. И, конечно, чем чаще я выходил из лачуги, тем больше флотулумские нановирусы заражали меня и поселялись в моих клетках.

Месяц спустя я уже не мог носить те лохмотья, что сходили за мою одежду. Спина у меня сгорбилась и поросла грубой шерстью. Голова распухла вдвое против прежнего, гноящийся глаз втянулся внутрь черепа, ноздри увеличились в размерах и множились, пока фильтровальные отверстия не усеяли всё лицо и шею. Из пальцев проросли жгутики, которые ловили в пищу насекомых и биогенные вещества из воздуха. Этих веществ мне требовалось всё больше и больше.

В один день Бабуля задвинула Куффи себе за спину. Из-за бабулиного прикрытия слышалось, как девочка пережёвывает мясо. Набивая живот, она мурлыкала. Счастливая. По-человечески.

Таких вещей я уже не понимал. Теперь счастье для меня значило выплясывать среди медуз, впитывать их укусы и гудеть от экстаза, когда отрава заполняла мои вены и проникала в клетки.

— Думаю, пришла пора тебе уходить, Рэйзел, — сказала Бабуля.

Из моего единственного глаза хлынули горючие слёзы.

— Но я ещё человек! Да как ты могла такое сказать? Я не хочу жить в полном одиночестве! Я не хочу жить без тебя! — зарыдав, я рухнул на тюфяк из водорослей, ещё хранящий персиковый аромат девочки.

Это всё она виновата. Куффи виновата. Если бы не эта девчонка, во мне до сих пор оставалось бы 80 % человеческого, а не как сейчас… сколько? 50 % или меньше?

Что я есть? Чем я стану?

Будто прочитав мои мысли, Бабуля опять заговорила: — Ты — один из них, думаю, как минимум, уже наполовину помесь. Если останешься здесь подольше, Рэйзел, то, в конце концов, заразишь меня и заберёшь мою душу. Пожалуй, в таком-то возрасте это меня просто убьёт.

— Ни за что, — тихо отозвался я.

Из-за бабулиных юбок что-то пробормотала Куффи. Это прозвучало вроде «куфф-куффи».

Она хотела кушать. Опять.

Я выволокся на улицу, чтобы добыть ей пищи. Ночь над морем казалась снопом пронзённой звёздами черноты. У меня появилось тревожное чувство, что, наверное, это последний раз, когда я в одиночестве стою на краешке мыса, глазею на плещущие волны и слушаю карканье заражённых птиц.

Я выдвинул свои ходули, вцепился в каменистое морское дно когтями и присосками. Разбрызгивая воду, дошагал к вершам для омаров. В первой ничего не оказалось. Во второй тоже, как и в третьей. Когда я добрался до последней верши, то почти уже не надеялся, что нынешним вечером раздобуду пищи для Бабули и Куффи, но внутри клетки вцепился в проволоку один омар-крохотуля. Стоило надавить на клешню, закрывая её и омар разжал другую, которой ухватился за сетку. Я поднял его, намереваясь голыми руками отнести эту добычу в лачугу. В прежние времена мне понадобилось бы ведро.

Холодная вода доходила мне до пояса, пена смахивала на флегму ночного моря. Уходить не хотелось. Я задумался: как это место выглядело в старые времена, когда хозяевами Иннсмута были люди. Играли ли на песке детишки? Забегали ли они в море — все вместе? Смеялись ли они?

Когда омар вцепился клешнёй мне в пальцы, я едва это заметил. Щипок, всего лишь капля крови. Я утихомирил омара, сдавив ему клешню снизу. И тут меня как ударило: я понял, что делать.

Я сидел на песке и море ласкало мне ноги. Тёплые и сочные звёзды таяли у меня на горбатой спине, истекая соком с ночных небес. Я ощущал единение с целым миром.

У омаров между глазами есть мягкое место. Я вогнал ему в голову свой коготь. И через этот коготь выплеснул отраву моей крови — инфекционные флотулумские нановирусы, чтобы они обратили омара в одного из нас. Можно было угостить этим омаром Бабулю и Куффи. Мы могли стать единым целым с хозяевами. Я не остался бы в одиночестве.

Очнулись рассредоточенные системы, циркулирующие в моих клетках на самом глубоком уровнях:

МЫ ПОДПИТАЕМ ТЕБЯ. ЕШЬ. Пульсация.

МЫ — ОДНО ЦЕЛОЕ. Пульсация.

«Да, мы одно целое» , — подумал я, отозвавшись хозяевам. Мы микробы, мы пожираем плоть. Мы — заразное поветрие. Мы — смрад, жижа и светящиеся испарения. Мы — живые зонды. Мы — всё это.

ДА, ЭТО МЫ. Пульсация.

И в этот миг я перетасовал свои нейроны и вклинился в рассредоточенную систему хозяев-Флотулумов. Я увидел их программы. Увидел, как их тельца производят химикалии, растворяющие оболочки человеческих клеток. Увидел, как они вводят в клетки нанотехнологические вирусы и меняют человеческое ДНК. Минуту назад то же самое я проделал с омаром.

Я — Флотулум.

Я вернулся в лачугу, держа в когтях вырывающегося омара. Оказалось, он не совсем мёртвый.

Заметив пищу, Куффи вытаращила глаза и кинулась прямо с тюфяка к двери, где я стоял, демонстрируя Бабуле свою добычу. Девочка обхватила меня за ноги тонкими ручонками. Она словно бы не замечала, что из моей спины прорезаются плавники, что на моих конечностях появились бороздки, выдающие, где растут новые суставы, что моя плоть дюйм за дюймом зарастает чёрной коркой.

— Спасибо, Рэйзел! — пропищала Куффи.

Мои фильтровальные отверстия раздулись и заполнили всё существо ароматом Куффи. Я вплёл ей в волосы жгутики, что свисали с моих пальцев.

Бабуля швырнула омара в кипящую воду и он засвиристел. Куффи отпустила меня, захлопала в ладоши и запрыгала от радости. Клацала поднимающаяся и опускающаяся заслонка воздуховодного отверстия, выпускающая дым и удерживающая Флотулумов снаружи. Но сейчас Флотулум уже находился внутри лачуги.

Сможет ли мясо омара заразить Бабулю и Куффи? Я бы заразил их без труда, до полного подчинения Флотулумам. Всё, что требовалось сделать — то же самое, что и с омаром. Если я вопьюсь когтями в Бабулю и Куффи, они тоже заразятся нанотехнологическими устройствами хозяев. Мы навсегда останемся вместе.

Бабуля, как видно, всегда читающая мои мысли, произнесла: — Рэйзел, забери меня, если должен, но оставь девочку чистой. Она всего-навсего дитя.

Я — Флотулум.

Я мог бы любого обратить в свою паству.

Бабуля разломала на тарелке панцирь омара. Взяла кусочек, поднесла к губам. Мясо заколыхалось, стало студенистой каплей белой отравы, пульсирующей голубым светом флотулумских нановирусов.

— Помни, Рэйзел, — сказала Бабуля, — ты — всё ещё человек.

В голове я услышал жужжание. Осталось во мне хоть что-нибудь от Рэйзела-человека? Если да, то сумеет ли Рэйзел — остаток Рэйзела-человека — заразить тварей, созданных Флотулумами? В крови у меня были флотулумские устройства, способные ввести человеческую ДНК тем тварям прямо в клетки. Возможно, я смогу изменить или даже уничтожить достаточно хозяев, чтобы спасти девочку и Бабулю.

Но я — Флотулум. И мне не хотелось оставаться в одиночестве, без Бабули — единственной моей семьи и единственного друга.

— Ты же человек, — выплюнула она.

И снова в голове зажужжало. Я сражался с тем, в кого превращаюсь.

Мне была нужна чистая человеческая кровь, причём, целая уйма. Как же раздобыть столько крови, чтобы заразить миллионы тварей?

— Не ешь этого омара, Бабуля, — сказал я.

— Почему?

— Потому.

Она выронила мясо.

— В чём дело, Рэйзел?

— Ты мне веришь? — спросил я.

Она кивнула. Да.

Вот и всё, что требовалось. Несмотря на то, кем я стал, Бабуля ещё любила меня. Мы — семья. Я воткнул остриё когтя в яремную вену Куффи, та завопила и заколотила меня кулачками, но мои конечности крепко прижимали её к полу. Я выкачал достаточно крови, чтобы производить человеческую ДНК в своих собственных клетках и постарался не ввести мою осквернённую кровь в тело девочки. Искушение было велико и хозяева вопили на меня изнутри, чтобы я забрал девочку и сделал её одной из нас. Но я противился им.

Кровь Куффи журчала по моим артериям, сердце закачивало её в вены. Кожа девочки уже не напоминала персиковую пастель. Она выцвела до бледности, как омар на бабулиной тарелке. Куффи доползла до тюфяка, уткнулась лицом в сгиб локтя и захныкала.

Бабуля поцеловала чёрную корку на моей щеке. Я отступил к двери.

— Бабуль, я же Флотулум,

— Нет, — ответила она, — ты Рэйзел.

В последний раз я глянул на неё, а затем покинул лачугу, сознавая, что уже не вернусь. Нелегко было оставлять Песчаную Косу, где я вырос и провёл всю жизнь.

На своих ходулях я прочавкал по сырому песку до твёрдого бетона.

Дотащился мимо стального небоскрёба к иннсмутской Старой площади.

Ко мне подтягивались медузы. Хвосты с голубыми фонариками-приманками, внутри студенистых сгустков — кровяные сумки. Полукристаллическая жижа, облака заразы, кислотные пузыри и вздутия. А ещё останки тех, каким я когда-то был: проклятые души, которые пытались избежать заражения Флотулумами, но не сумели устоять. Помеси проголодались.

Я вонзил когти в медуз и ввёл в их кровяные сумки чистую человеческую ДНК, которую производили мои клетки. Мне потребовалось полностью сосредоточиться, чтобы вливать всё больше и больше человеческой ДНК и в итоге, наверное, заразить сотни Флотулумов своими нанотехнологическими устройствами: нанокристаллическими металлическими оболочками, усеянными отростками и защищающими сердцевину, наполненную человеческой ДНК..

Но этого было слишком мало, ведь их миллионы, а я всего-навсего один.

Меня охватило густое облако Флотулумов и я осел на бетон, где из вентиляционного отверстия просочилась фиолетовая медуза и, словно струя пара, ударила мне в лицо. Её присоски были крепкими, а жала — острыми.

МЫ — ОДНО ЦЕЛОЕ. Пульсация. ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К НАМ И ЖИВИ. Пульсация.

Нет, я — человек. Пульсация.

И так — умру человеком.

Перевод — Sebastian