Мертвая гора жизни

Глава первая

Мне едва стукнуло восемнадцать, как однажды после бурной гулянки одному из моих товарищей взбрело в голову затащить меня на какое-то судно и уговорить устроиться юнгой в плавание сроком на год.

Я плохо помню — что уж говорить, не помню совершенно — события того вечера, которому суждено было стать началом ужасающего приключения, перевернувшего всю мою жизнь. Честно признаться, я снова вернулся в реальность лишь на следующее утро, когда, едва пробудившись, с удивлением обнаружил, что лежу на голых досках, а надо мной простирается беззастенчиво-синее утреннее небо. Затем я заметил паруса, в которых играл легкий ветерок, и белые гребни морских волн, лениво тянущихся по бескрайнему пространству воды до самого горизонта. Я разглядывал длинные толстые канаты, которые мне не раз доводилось видеть на кораблях в порту, и изумление мое все нарастало. В воздухе витал сильный запах смолы.

Я услышал шаги и снова закрыл глаза, притворившись спящим, но уловка не помогла: шаги замерли рядом со мной, и я тут же ощутил, как чей-то сапог с силой пинает меня в бок.

— А ну-ка вставай, юнга! — рявкнул хриплый голос. — Хватит дрыхнуть! Пора драить палубу! Пошевелись, если не хочешь, чтобы твоя бесполезная тушка болталась на мачте!

Для убедительности своих слов обладатель хриплого голоса снова ударил меня сапогом.

Я поднялся, немного пошатываясь на неровных досках палубы.

— Давай, живей! — продолжил голос. — Ступай к повару, поможешь приготовить жрачку. А ну, живее! Он уже заждался!

Оставшись один, я, не имея понятия, где мне искать повара, принялся блуждать между ютом и баком. Ветер усилился, и теперь паруса, наполненные воздухом, важно раздувались. Галеон — его название я тогда еще не знал — накренившись, несся по воде, а мачты, изо всех сил противостоя ветру, отчаянно скрипели. На палубе я повстречал нескольких членов команды. Их физиономии не отличались благообразием, однако тот факт, что они не обратили на меня решительно никакого внимания, был, несомненно, в их пользу. Только тот, который столь бесцеремонно растолкал меня, снова рассвирипел, стоило мне столкнуться с ним нос к носу. Жуткая гримаса перекосила его темное, почти черное лицо, и он прорычал:

— Так ты у нас не любишь работу?! Что ж… Придется тебе объяснить. А ну-ка все сюда, ребята! — позвал он, обращаясь к матросам. — Принесите мне две веревки. Сейчас мы с вами изрядно повеселимся!

Затем он посмотрел на меня глазами, полными ненависти, и добавил:

— Выходит, ты у нас непослушный? Сейчас мы сделаем из тебя матроса!

Команда окружила меня, словно в страшном сне. Тихий, злобный смех этих мрачных мужланов не давал никакой надежды на то, что мне удастся разжалобить их.

— Парни! — снова заорал мой мучитель (я догадался, что он был у них боцманом). — Сколько можно копаться?! Тащите сюда эти проклятые веревки!

— Сейчас, сейчас! — ответил чей-то голос. — Вот…

Передо мной возник молодой матрос, в руках у которого был длиннющий канат с гирей, закрепленной на одном из концов.

— Ну так привяжите его! — приказал боцман, кивая в мою сторону.

Матрос посмотрел на меня и, нерешительно помедлив, возразил:

— Он же совсем мальчишка! Вдруг он не выдержит?

— Делай, что тебе сказано, и не вякай!

— Ладно-ладно, — промямлил матрос. — Я только спросил…

И, больше не возражая, он начал обматывать меня швартовым канатом. В этот момент к нам подошел другой матрос, держа в руках еще один канат. Боцман подал им знак, и они вдвоем двинулись к носу корабля. Онемев от страха, я наблюдал, как один встал у правого борта, а второй — у левого. Вдвоем они перекинули канаты через форштевень, позволив им медленно соскользнуть под корпус корабля, и теперь снова направлялись ко мне. Конец каната, что был у молодого матроса в руках, крепко-накрепко привязали к тому, что был уже намотан вокруг меня. Теперь я оказался между двух связанных между собой канатов. В ужасе разглядывая лица команды, я заметил выражение сочувствия лишь на немногих; большинство злорадно скалилось в предвкушении моих страданий.

Безразличное к готовящейся пытке, ярко-лазурное море с ослепительно белыми, словно кружевными, гребнями игривых волн, весело несло корабль, который, казалось, нежно касался облаков и небесной синевы своими мачтами.

— Ну! Бросайте его в воду! — взвыл мой истязатель.

Несколько пар сильных мозолистых рук одновременно подхватили меня, и все вокруг загудело зловещим хохотом, который усилился, когда меня поднесли к борту. Я весь сжался и крепко зажмурился, готовясь рухнуть в ледяную воду. О, как же я недооценивал всю изощренную жестокости моих мучителей! Они стали опускать канат постепенно, медленно погружая меня в пучину. Я пытался ухватиться за потрепанный деревянный бок корабля, но лишь изрядно ободрал себе руки. Сверху доносился хохот матросов, смешанный с ревом морских волн прямо подо мной. Внезапно я ощутил, как мои ноги коснулись воды. И тут, к моему величайшему удивлению, я вдруг исполнился необъяснимого спокойствия. Я знал, что ни в коем случае нельзя дышать во время полного погружения. Я дождался, покуда не окажусь в воде по самый подбородок, чтобы набрать в легкие как можно больше воздуха и задержать дыхание. Но моя осторожность не помогла: я очень скоро почувствовал, как грудная клетка сжимается, заставляя меня судорожно выдыхать. Теперь меня тащили на другую сторону — так же медленно, как и во время погружения в воду. Больше я не мог этого вынести. Мне было необходимо вдохнуть. Я открыл глаза, надеясь увидеть над собой спасительный дневной свет. Но то, что предстало перед моим взором, было настолько ужасающе, что я мгновенно забыл о режущей глаза соли. Я все еще был под корпусом корабля, который в неестественно-зеленом подводном свете походил на огромное морское чудовище.

Вероятно, в тот момент я потерял сознание, потому что совершенно не помню ничего, что произошло со мной дальше. Только потом мне стало известно, что капитан, встревоженный шумом, который подняла команда на палубе, явился на место происшествия и, тут же поняв, что происходит, приказал немедленно извлечь меня из морской пучины. Если бы он не вмешался, я, вероятнее всего, погиб бы.

Я лежал на гамаке, который плавно покачивался в ритме морских волн. Из окна каюты виднелся горизонт. Он погружался в море и появлялся вновь с каждым движением галеона. Я вспомнил об ужасе пережитого и то ли от страха, то ли от изнеможения, снова потерял сознание.

Резкие звуки разбудили меня, и я открыл глаза. Была ночь. Неподалеку на крючке болтался туда-сюда штормовой фонарь. Морщинистое лицо склонившегося надо мной человека сразу напомнило мне о яблоках, которые моя матушка, бывало, раскладывала на кухне возле печи. Во взгляде его маленьких черных глаз не было доброты, но я не находил в них и злобы. Он жевал табачную жвачку и от него ужасно несло.

— Ну что, паренек, приходишь в себя понемногу? Вставай уже, а то помрешь с голоду!

— Господин, скажите, сколько я проспал? — проговорил я.

— Три дня, дружок. И запомни: здесь нет господ. Я старый Туан, корабельный повар. Мне нужен помощник, так что будешь работать со мной, если не возражаешь. Я не добряк, но и не злодей. На такой работе ты всегда сможешь наесться досыта. А что может быть важнее еды?

— А куда мы плывем? — поинтересовался я.

— Неужто ты не знаешь? Ты ведь хорошенько прочел контракт, прежде чем подписать, разве нет?

И, покачав головой, он продолжил:

— Мы плывем в Перу на поиски золота для испанцев. Если, конечно, англичане или голландцы нас не потопят до того, как мы туда доберемся.

— Так мы пираты? — спросил я, охваченный внезапным любопытством.

— Нет, что ты. Мы просто выполняем заказ, — проговорил он, пожав плечами.

Затем, оглядев мою озадаченную физиономию, он смачно сплюнул черной, вязкой слюной и, переместив табачную жвачку за другую щеку, сипло произнес:

— Идем, я дам тебе чего-нибудь поесть. Ты бледный как смерть.

Я поднялся. Каждое движение причиняло боль. Голова предательски кружилась, но я удержался на ногах и проследовал за своим новым начальником в место, служившее корабельной кухней.

Там было грязно. Тараканы размером раза в три больше, чем мне доводилось когда-либо видеть, сновали по стоящим на иолу мешкам с мукой и сахаром.

Старый Туан налил мне миску овощного супа, вкус которого понравился мне с первой же ложки. Пока я ел, он наблюдал с довольным видом. Видимо, он любил свою работу и ему было приятно, когда другим нравилась его стряпня.

Когда я закончил, он проговорил:

— Пойди возьми свой гамак. Будешь спать со мной на кухне. Здесь тебе будет намного лучше, чем в общей каюте с этими свиньями.

Глава вторая

Шел пятнадцатый день нашего плавания. Какое-то время матросы недолюбливали меня и не давали ступить и шагу, не задев, но всякий раз под предлогом того, что я срочно нужен ему на кухне, вмешивался Туан, а однажды даже достал огромный мясницкий нож, лезвие которого поднес недвусмысленно близко к физиономиям моих обидчиков.

С утра пораньше я усаживался на палубе чистить картошку и часто ловил себя на том, что замечтался, глядя на бесконечную синеву. Мои грезы разгоняли лишь дельфины. Вдребезги разбивая водное зеркало, они взмывали в воздух и на мгновение зависали, чтобы снова рухнуть в недра водной стихии. Наш галеон с раздутыми парусами и бушпритом, который будто пронзал небеса у самого горизонта, казалось, вот-вот взлетит. Но мере того как разгорался день, жаркое солнце заливало палубы золотым светом, а нежный ветерок напоминал мне о материнских объятиях в те времена, когда я был совсем маленьким. Вечером, окончив свои дела, я возвращался на палубу в темноте. Мне нравилось смотреть, как галеон бороздит мерцающую гладь, разгоняя вдоль бортов мельчайшие брызги, в которых играли миллионы крошечных радуг. Еще я полюбил разглядывать только что взошедшие на небосклон звезды — они располагались черной аркой под молчаливым присмотром Большой Медведицы.

Все это было настолько прекрасно, что я быстро забыл о своих страхах и сожалениях. Однажды я, к своему величайшему удивлению, обнаружил, что стал общаться на равных с остальными матросами. Между нами воцарился мир. Плавание проходило в неспешной размеренности, пока однажды утром нас не разбудила невероятная тишина. Туан выскочил из своего гамака, словно безумный, и заорал:

— Он утих, черт возьми!

Увидев, как я таращусь на него, приподнявшись на локте и ничего не понимая, он завопил еще громче:

— Ты что-нибудь слышишь? Ну же! Ответь мне!

— Нет, — в полном замешательстве ответил я. — Я ничего не слышу. Абсолютно ничего.

— В том-то и дело, придурок! Здесь, на экваторе, в том самом месте, где нет течения, наступил штиль, черт бы его побрал! Так может продолжаться дни напролет!

Он быстро вышел. Я вылез из гамака и поспешил за ним. Недвижимые паруса понуро висели на мачте. Картина была удручающая. Лучи солнца, свет которых медленно растекался по горизонту, отражались в океане. который был подобен огромному сказочному озеру, уснувшему в дурмане наложенного заклятья. Воздух, несмотря на раннее утро, был невыносимо горячим. Вопреки своему обыкновению, матросы работали не переговариваясь.

Туан сплюнул в сторону и сказал:

— Ты только посмотри, дружище! Будто сама жизнь зависла в воздухе! Надеюсь, это ненадолго! — и добавил, скрипнув зубами: — А то всем нам несдобровать.

— Эй вы, бесполезные олухи! Сложить паруса! — прокричал капитан, спускаясь со своего мостика.

Восемь бесконечных дней ожидали мы, когда снова поднимется ветер. Наше положение было отчаянным. Сперва мы начали экономить воду, а затем и еду, но последнее оказалось ошибкой: продукты быстро портились на жаре, нещадно напекавшей со всех сторон. Нам пришлось выбросить кучу протухшей еды за борт. Цинга не заставила себя долго ждать: губы и десны матросов почернели и страшно распухли. Чтобы облегчить страдания этих несчастных, им стали давать ром, но его требовалось все больше, и трюм скоро опустел, что было весьма досадно: по прибытии в порт назначения его содержимое предполагалось выгодно обменять на золото.

Прошло еще сорок дней. Полный штиль продолжался. Картошка — единственный продукт, который кормил нас во время бедствия — начала прорастать, и из отсека трюма, где она хранилась, теперь ужасно несло. Не выдержав вони, капитан принял решение выбросить бесценный корнеплод за борт, но на этот раз команда наотрез отказалась выполнять его поручение. Никакие доводы не могли вразумить этих озверевших от жары и голода людей. Они твердили, что гнилая еда лучше, чем ее отсутствие. Устав спорить с ними, капитан оставил им картошку. Люди ели ее прямо так, даже не удосужившись приготовить, — столь измучены они были голодом. Через несколько часов те, кто успел ее отведать, умирали, ужасно страдая, на глазах своих ошеломленных товарищей. Когда последний мешок картошки выбросили в воду, возражений не последовало.

Все это время мы с Туаном питались кашей из муки, которую он сразу же припас. Я испытывал угрызения совести, но Туан убедил меня, что нашего запаса не хватило бы даже для того, чтобы один раз накормить всю команду.

— Как ты думаешь, — спросил он, — если бы у кого-то из этих подлецов была пища, разве поделился бы он со своим товарищем, чтобы тот не помер от голода у него на глазах? То-то и оно, мальчик мой! Неужто ты забыл, что эти самые парни, глазом не моргнув, искупали тебя так, что ты чуть не испустил дух?!

Должен признаться: его последний аргумент развеял все мои сомнения. Моя совесть тут же унялась. Человек — прежде всего трус, постоянно ищущий оправдания собственной трусости.

Наступил пятьдесят пятый день полного штиля. Уже три дня не было у нас ни воды, ни пищи. Люди, изможденные голодом и жаждой, совсем обезумели. Капитан позаботился об укреплении отсека трюма, в котором находились бочки с ромом. Но однажды ночью мы услышали страшный грохот. С топорами в руках люди прорубали себе путь в трюм, не обращая внимания на громкие мольбы капитана не делать этого. А вскоре, судя по их радостным крикам, мы поняли, что им удалось достичь своей цели. Голоса капитана больше не было слышно. Должно быть, он вернулся в свою каюту. Через несколько мгновений матросы вернулись на палубу; нам с Туаном было хорошо видно их через кухонное окошко. Все они были пьяны вдрызг: в их изможденном состоянии алкоголь быстро сделал свое дело. В свете фонарей перекошенные от сильных отеков лица матросов выглядели жутко, а запавшие глаза походили на пустые глазницы! У большинства этих бедолаг уже выпали зубы. Тела их столь отощали, что нельзя было поверить, что в них нашлись силы произвести такой переполох.

Теперь они расселись на палубе небольшими группками. Боцман тоже был среди них, но он выглядел довольно неплохо.

— Вот гаденыш, — произнес Туан, указав на него. — Ясное дело, он припрятал еды для себя!

Несмотря на всю трагичность ситуации, я внутренне посмеялся над негодованием повара: разве он сам не поступил так же?

Мы решили, наконец, вернуться в свои гамаки. Прошло два часа, но ни один из нас так и не смог уснуть. Жара была невыносимой, и, хуже того, Туан как следует заблокировал все двери.

Меня не оставляло ощущение, что ситуация на палубе изменилась. Нестройное пение сменилось пьяным ором. Я оказался прав. Туан внезапно сказал мне:

— Не засыпай, дружище. Они мутузят друг друга. Еще минута — и в ход пойдут ножи. А ветер, черт его дери, похоже, не собирается подниматься.

В это мгновение раздался страшный крик. Мы бросились к окнам, и перед нами предстала картина, с которой не мог бы сравниться ни один ночной кошмар. В агонии неминуемой смерти несколько человек стояли липом к лицу, судорожно сжимая ножи. Еле держась на ногах, они неуклюже пытались заколоть друг друга. Окончательно лишившись рассудка от алкоголя и изнеможения, они хотели лишь одного — убивать. Сначала мне стало страшно, но к концу драки я понял, что наблюдаю с интересом. Увы! Я вынужден признаться, что был заворожен созерцанием их убийственной схватки.

Они на мгновение остановились, когда появился капитан, держа в руках два пистолета. Но затишье длилось недолго. Метко брошенный тесак ударил его в горло. Кровь хлынула фонтаном. Бедняга пошатнулся и упал, выстрелив из обоих пистолетов в сторону мятежников. Тот, которому досталась пуля, рухнул на палубу, ухватившись за живот.

Обезумев от вида крови, моряки схватили капитана, намереваясь выбросить за борт, как вдруг кто-то закричал:

— Давайте его съедим!

Сначала все загалдели, но через несколько мгновений затихли. Повисла пауза, а затем они накинулись на труп капитана, и в считанные секунды он был расчленен. Замерев от ужаса, я не мог оторваться от этого невероятного зрелища.

Едва сдерживая рвоту, я смотрел, как эти еще недавно цивилизованные существа делили мертвое тело своего капитана. Они ели его плоть со звериным наслаждением, в котором не осталось ничего человеческого. Некоторые из них, разогрев аппетит чудовищной трапезой, но не чувствуя насыщения, ринулись к раненому матросу.

— Нет! — закричал он, но тут же был убит, и его расчлененный труп был тотчас же съеден.

Это ужасающее зрелище не давало мне покоя до конца ночи. Туан молча лежал в гамаке. Он тоже не спал. Обернувшись, я увидел, как он упирается ногой в закругленную стену корабля, периодически поднимаясь, чтобы выплюнуть длинную табачную жвачку. Не в силах больше выносить жару, я спросил:

— Может быть, нам немного приоткрыть окно?

— Открывай, — ответил он. — Эти псы перегрызли друг другу глотки.

Спешно распахнув узенькие ставни, я тут же ощутил приступ тошноты. Омерзительный сладковатый запах наполнил маленькую кухню, в которую, казалось, целую вечность не поступал воздух.

— Это запах крови, приятель, — объяснил Туан. — Закрой-ка окно обратно, раз не можешь выносить его.

Я молча последовал его совету, однако, прежде чем вернуться в свой гамак, в последний раз выглянул наружу. Ночь подходила к концу; звезды побледнели, а там, где занималась заря, небо было подернуто золотой дымкой. Притихшие матросы лежали на палубе, переваривая чудовищный ужин. Некоторые смотрели вдаль пустым одичавшим взглядом, словно надеясь найти забвение там, где в лоне рассвета зарождался новый, еще ничем не запятнанный день.

Глава третья

На следующее утро я проснулся поздно, ближе к полудню. Стояла невыносимая жара. Омерзительное действо, произошедшее несколькими часами ранее, тут же возникло в моей памяти, и я ощутил глубочайшее отчаяние. Неужели скоро придет и мой черед? Есть ли какой-нибудь выход из этой чудовищной ситуации? Похоже, я незаметно для себя вздохнул, потому что тут же услышал голос Туана:

— Ну что, дружище, просыпаешься?

Туан стоял у окна. Я подошел и с опаской посмотрел туда же, куда смотрел он.

Палуба по-прежнему была усыпана человеческими останками — куски плоти, прилипшие к костям, зловеще чернели под палящим солнцем. Над ними кружилась, громко жужжа, огромная зеленая муха, появление которой у нас на корабле ничем нельзя было объяснить. После очередного визита в погреб — без сомнения в нелепых, тщетных попытках утолить жажду с помощью рома — матросы возвращались на палубу и, не в силах терпеть мучения, которые причинял им раздиравший их внутренности алкоголь, с визгливыми стонами падали, держась обеими руками за живот. Несколько человек, рыча от невыносимой боли, в зверином отчаянии бросились за борт, ища избавления от страданий и жажды в безмерной пучине соленой, непригодной для питья воды.

Туан коснулся моего плеча:

— Как видишь, дружок, обезумевший человек омерзителен. Гораздо хуже, чем обезумевший пес.

— Что теперь будут делать те, кто остался? — дрожащим голосом спросил я.

— Ясное дело что! Они уже отведали крови, и как только проголодаются, то снова устроют поножовщину и сожрут друг друга. Если только ветер не поднимется раньше!

В это мгновение скалка, лежавшая на кухонном столе, зашевелилась. Туан резко схватил меня за локоть.

— Ты видел это, малыш? Ты это видел?

И, поняв, что я не осознаю важности, которую он приписывал этому событию, он радостно пояснил:

— Это течение! Понимаешь? Течение! Это ветер! Он движется к нам. Завтра он будет дуть вовсю!

Слава Богу! Наш кошмар вот-вот закончится! Я боялся верить нашему счастью.

И тут меня охватило бурное ликование. Я принялся смеяться и рыдать одновременно. Туан смотрел на меня и одобрительно качал головой. Казалось, и он был готов расчувствоваться. В конце концов, он сказал:

— Рано радоваться, мальчик мой. Наши беды еще не завершились.

— Кто же теперь поведет корабль? — спросил я.

— Страх, — ответил он, и от его слов по моей спине медленно прошел скользкий противный холодок.

Прошло несколько часов. Мы с Туаном все еще сидели, запершись, в кухонном отсеке корабля. Команда — точнее, то, что от нее осталось, — покинула палубу, прячась от нещадно палящих лучей.

— Это невыносимо, — внезапно проговорил Туан. — Пойду полью водой эту трижды проклятую палубу!

Прежде чем отпереть дверь, он предусмотрительно засунул себе за пояс нож и пистолет. Я было последовал за ним, но он попытался остановить меня.

— Не стоит, дружок. Побудь пока здесь, — сказал он.

Но, видя, что я не собираюсь оставаться на кухне, он пожал плечами и лишь сказал, протягивая мне пистолет:

— Тогда возьми вот это.

Солнце зловеще жарило палубу; мы будто ступили в жерло огненной печи: подошвы почти пригорали к ее раскаленным доскам. Мы взяли деревянные ведра и, привязав к ним веревки, стали набирать из-за борта морскую воду, которую затем выплескивали на засохшие на палубе пятна крови. Туан выбросил за борт изуродованные человеческие останки. Ни за что на свете я не прикоснулся бы к ним. Он очистил большую часть палубы, когда из трюма вдруг выскочил какой-то матрос и закричал:

— Не трожь! Это мое! Это моя еда! Ты что, не понял? А ну не трожь!

Крича, он размахивал железным прутом. Я тут же понял, что он вот-вот раскроит Туану череп. Перепуганный Туан уже не успел бы вытащить оружие. Я не колебался ни секунды. Выхватив из-за пояса пистолет, я выстрелил в этого ненормального, даже не прицеливаясь. Получив пулю в лоб, матрос обмяк, а я, оцепенев, наблюдал, как его безжизненное тело оседает на палубу. А потом меня вдруг начало трясти крупной дрожью.

— Да ладно тебе, дружок, — сказал Туан, похлопывая меня по плечу. — Не пристрели ты его, он бы меня пришиб и сожрал с потрохами на ужин.

Он наклонился к упавшему матросу, чтобы убедиться, что тот действительно мертв, а затем, взяв меня за плечо, проговорил:

— Помоги-ка мне. Выбросим его в море, прежде чем остальным взбредет в голову его сожрать.

Превозмогая отвращение, я поднял ноги своей жертвы, и мы бросили труп за борт. Вокруг галеона кружили акулы, некоторое время назад приплывшие на запах крови. Они набросились на неожиданную добычу и тут же с ужасающей быстротой разорвали ее на части.

Не проронив больше ни слова, мы вернулись на кухню. По сравнению с пеклом, в которое превратилась палуба, внутри было почти прохладно. Мы выпили немного воды, в очередной раз отметив, что запасы наши быстро истощаются, затем поели каши из муки, которую Туан замочил некоторое время назад, чтобы она набухла. Казалось, нас совершенно не заботил ее ужасный запах и привкус плесени — мы были слишком голодны. Впрочем, немногим позже я понял, что мой желудок не сможет дольше терпеть это издевательство.

Само собой, как только мы вновь оказались на кухне, Туан затворил дверь, ведь на нас могли напасть в любой момент. К счастью, мы запаслись порохом и пулями.

Теперь оставалось лишь ждать, и мы улеглись в свои гамаки.

Время шло, корабль понемногу пришел в движение. Я наконец заснул.

Меня разбудили крики и песни, доносившиеся с палубы. Стояла ночь. «Опять они за свое», — в ужасе подумал я. Немного приподнявшись, я увидел Туана у окна. Он не зажег лампу — видимо, чтобы не привлекать внимание.

— Что там происходит? — спросил я.

— Эти недоумки снова накинулись на ром. Если бы им, вместо того чтобы нажираться вдрызг, пришла мысль поднять паруса, мы бы уже двигались.

Я встал и посмотрел в другое окно. Горстка выживших сидела вокруг бочки с ромом, которую они вытащили из трюма и раскурочили, чтобы открыть. Среди них был и боцман, который, судя по всему, стал теперь за главного. Матросы черпали ром из бочки жестяными кружками и жадно пили, проливая большинство содержимого на бороды и одежду. Пока никто не дрался. Я повернулся к Туану:

— Они немного успокоились, да ведь?

— Не рассчитывай на это, дружок, — ответил он. — Думаю, через некоторое время они вернутся к своим дикостям. Конечно, если ром не убьет их до этого.

Почувствовав сильную усталость, я вернулся к гамаку и снова лег. Меня мучили голод и жажда, но я не осмеливался сказать что-либо Туану, который страдал не меньше моего, но никогда не жаловался. Да и что он мог поделать? Воды практически не осталось, а что до мучной каши — думаю, мы мудро поступали, что не ели ее слишком много. Внезапно в мыслях возник образ убитого мною человека. Когда я впал в состояние полусна-полубреда, он появился передо мной с красным цветком на голове, который становился все больше, пока не стал гигантским. Лепестки судорожно распахнулись, и вдруг из самого центра выскочил стебель. Подобно указующему персту, он приблизился ко мне, чтобы втянуть внутрь черепа того человека. Я закричал, и, наверное, кричал я по-настоящему, потому что тут же почувствовал, как меня кто-то трясет.

— Эй, юнга! А ну замолчи!

Я увидел склонившегося надо мною Туана. Он нарочито сурово прикрикнул на меня, но в его глазах читалось сострадание.

Рассвет был черным, как грязь. Звезды убежали от нас; казалось, ночная тьма окутала корабль навсегда. В воздухе висела тишина, более тяжелая и удушающая, чем жара.

Команда, должно быть, продолжала распивать ром. Туан, который теперь тоже лежал в своем гамаке, молчал, но я видел, как его глаза сверкают, словно у кошки в предрассветной мгле. Мы оба застыли в тревожном ожидании.

Внезапно раздалось какое-то постукивание, словно тысячи крошечных лапок побежали вдруг по палубе. Туан выпрыгнул из гамака, крича какие-то непонятные мне слова. Он подбежал к окну и, выглянув, произнес с широкой улыбкой, подобия которой я не видел никогда раньше на его лице:

— Ты слышишь это, дружок? С небес на нас льется сама жизнь! Дождь! Теперь мы сможем напиться вдоволь!

Он подошел к двери, быстро отворил ее и вышел наружу. Сразу же последовав за ним, я увидел его лежащим на палубе: широко раскрыв рот, он жадно поглотал благословенную влагу. Я растянулся рядом с ним и пил, пока не выбился из сил. Я принялся валяться в этой чудотворной жидкости и в конце концов вошел в экстаз. Туан резко вывел меня из него, похлопав по плечу:

— Успокойся, парень. Довольно с тебя. Пойдем, поможем ребятам.

Я нехотя поднялся и последовал за ним. В нескольких ярдах от нас команда, численность которой на несколько порядков сократилась, возилась, разворачивая большие паруса. Они пытались сделать это, не поднимая их на мачту. Им не удавалось удерживать паруса прямо параллельно небу; от дождя те намокли, и матросам приходилось держать их из последних сил.

Мы с Туаном пришли к ним на помощь. Должен признаться, я делал это не без некоторого отвращения. Страшные сцены, свидетелями которых мы стали накануне, все еще были свежи в моей памяти. Туан же общался с матросами почти дружелюбно. Тогда я был несколько ошарашен этим. Лишь много позже и чрезвычайно дорогой ценой мне суждено было узнать, что не только перед лицом страдания, но и радости, уязвим человек.

Глава четвертая

Дождь закончился. Галеон наконец шел на поднятых парусах, а бочки, которые мы расставили по всей палубе, были полны того бесценного дара, который небеса столь щедро излили на нас. Казавшийся бесконечным рассвет, ставший теперь вместо черного темно-серым, был исполнен спокойствия. Одинокие лучи солнца время от времени пробивались сквозь облака, освещая невероятно тихое море, похожее на бескрайнее смоляное озеро.

Где-то далеко — очень далеко — послышались приглушенные раскаты грома. Они быстро приближались, и вот уже молнии начали разрезать свинцовое небо, а море задрожало и покрылось рябью от стремительно поднявшегося свежего ветра. В считаные секунды волны стали ритмично подниматься и опускаться, словно в диком танце. Один за другим паруса на мачтах надувались, стряхивая с себя дождевую воду и снова становясь ярко-белыми, как крылья ангела. Корабль крепко сел на воду и стал двигаться все быстрее, ускоряясь под прощальную песню ветра.

Все как один мы закричали от радости, но через несколько мгновений Туан предупредительно взял меня за локоть.

— Это еще не все. Кто-то должен повести корабль. Пойдем-ка в капитанскую рубку, посмотрим, что там.

В рубке, разложив перед собой карты, сидел боцман. Когда мы подошли, он бросил на нас озадаченный взгляд.

— Все ясно! — воскликнул Туан с издевкой в голосе. — Капитан и здесь оставил за собой последнее слово. Как, впрочем, и всегда.

— Кто бы говорил, — огрызнулся боцман, и тут же более миролюбиво добавил: — Ты ведь много плавал с ним. Может, знаешь, где он держал свои инструменты?

— Сначала нужно понять, где была наша последняя локация, — ответил Туан.

— Ясное дело. Но вот как? — спросил боцман. — Здесь только чистые карты, которыми он не пользовался. Уверен, на других у него были расставлены инструменты. Я обыскал всю чертову каюту, но не смог ничего найти. А плыть без навигационных инструментов, — продолжал он, повысив голос, — все равно что с завязанными глазами!

— Что ж, будем ориентироваться по звездам, — спокойно ответил Туан.

— А, ну конечно, — ответил боцман, злобно глядя на Туана. — Может, ты еще и подскажешь мне, кто на этом чертовом корыте умеет ориентироваться по звездам?

— Конечно, подскажу, — еще более спокойно продолжал Туан.

В этот момент мне показалось, что боцман вот-вот упадет на пол у наших ног и умрет от разрыва сердца. Лицо его побагровело, а сверлящие Туана вытаращенные глаза были готовы выскочить из своих орбит. Туан стоял, засунув руки в карманы, и, как всегда, непринужденно жевал табачную жвачку. В его живых глазах плясала насмешка. Казалось, его забавляла озлобленная беспомощность боцмана и он не пытался никак успокоить его. Напротив, он намеренно издевался.

— Ну? И кто это? — проревел боцман.

Туан переложил жвачку за другую щеку, смачно сплюнул и беззаботно бросил:

— Я.

И в этот самый момент, в ту же секунду, он совершенно переменился. Он выпрямился во весь рост, будто даже вырос, и грозно проговорил:

— Без меня вам отсюда не выбраться. Просто запомни это и передай своим никчемным дружкам. Я согласен вести корабль, но при одном условии: вы назначите меня капитаном. Сегодня, сейчас. Если вас это не устраивает — идите к черту. Все равно мне уже нечего терять.

На несколько секунд в рубке повисла тишина. Затем боцман, сжав кулаки и выпятив челюсть, придвинулся к повару и теперь стоял с ним лицом к лицу.

— Скажи-ка, Туан, ты что, за идиота меня держишь? Сделать тебя капитаном? Похоже, ты рехнулся.

Сказав это, он ткнул указательным пальцем правой руки себе в висок и изобразил им несколько вращательных движений. Туан смотрел на него с презрением.

— Может и рехнулся. Не хочешь — как хочешь. Иди и скажи остальным, и давайте двигаться с места. Пока что мы ходим кругами. Да, кстати, еще можешь им сказать, ежели желаешь, что я не против назначить тебя своим первым помощником.

Боцман открыл было рот, но потом передумал и, не проронив ни слова, внезапно повернулся и вышел.

— Ну вот, — сказал мне Туан, убедившись, что боцман отошел достаточно далеко, чтобы нас услышать. — Этот вопрос мы утрясли. А теперь, малыш, я тебе кое-что расскажу. Нам повезет, если я хотя бы смогу отличить Большую Медведицу от созвездия Южного Креста.

— Что же тогда с нами будет?! — в ужасе спросил я.

— Я тоже хотел бы знать, — ответил Туан, пожав плечами. Он все так же жевал свою жвачку. — Нельзя оставлять этих полоумных без командующего. Чуть позже придумаем, как забрать у них все оружие. Ну а дальше… нам остается лишь уповать на Бога.

Это было первое упоминание Бога, которое я слышал из его уст. Не знаю почему, но мне стало не по себе от этого. Может быть, потому, что я оставил Бога в далеком прошлом, как и свое детство? Однако времени подумать об этом у меня не было: вернулся боцман.

— Ну что, шеф, — проговорил он с омерзением, — теперь ты у нас капитан. Только вот парни не хотят, чтобы твоим помощником был лишь я один. Они требуют, чтобы нас было двое.

— В таком случае, — ответил Туан, прищурившись, — скажи им, что сейчас ветер несет нашу посудину, куда хочет. И еще передай, что, пока я здесь капитан, никто не смеет отдавать мне приказов.

Его ответ поверг боцмана в недоумение, но тот снова покинул рубку, не произнеся ни слова.

Ветер значительно усилился, и корабль наш теперь страшно накренялся. Казалось, команде не было до этого дела. Через большие окна капитанской рубки нам были видны раздутые паруса.

— Если они хотя бы немного потеряют натяжение, то порвутся, — сказал Туан.

Он высунул голову из двери и прокричал в мегафон, неизвестно как оказавшийся у него в руке:

— Опустить грот!

Издалека я почувствовал замешательство, на несколько мгновений воцарившееся там, в другом конце корабля, однако тут же чей-то голос повторил приказ, а это значило, что Туан и правда из корабельного повара в одно мгновение превратился в капитана, хотя и понятия не имел, как вести корабль по морю. В других обстоятельствах такую ситуацию можно было бы назвать забавной.

Остаток дня прошел без неприятностей. Несмотря на слабость и сильное чувство голода, все мы воспряли духом. Настала ночь. Показав команде выбранную им, несомненно, наугад звезду и велев матросам ориентироваться по ней, Туан отвел меня в свои новые владения — капитанскую каюту. Это была большая комната, в которой легко циркулировал свежий воздух. В ней находилось целых два спальных места. Каким-то чудом каюта осталась нетронутой во время бесчинств озверевшей команды.

— Здесь нам будет гораздо лучше, — отметил Туан.

Он обыскал каюту, но нашел лишь какой-то инструмент непонятного назначения, который он тщательно рассмотрел, прежде чем показать его мне.

— Понимаешь, в рабочем состоянии им определяют широту. Этот, к сожалению, уже ни на что не годится…

— Широту? — изумился я. — Но каким образом?

— Посредством измерения высоты расположения солнца над горизонтом. Эта штука называется секстант. Впрочем, жалеть нам не о чем: у нас все равно нет карт, на которых мы могли бы обозначить расположение.

Я позволил Туану первым выбрать себе койку, а сам занял оставшуюся. Если бы у меня не сводило живот от голода, я наверняка смог бы в полной мере оценить всю прелесть этого неожиданного комфорта, казавшегося райским по сравнению с грубым, неудобным и столь непривычном для меня гамаком. Впрочем, через несколько мгновений я уже крепко спал.

Глава пятая

Проснувшись, я увидел, что нахожусь в капитанской каюте совершенно один. Корабль болтало; все его существо стонало под натиском стихии. Я сел в кровати и выглянул в окно. Снаружи огромные волны с белыми пенными гребнями раздувались, разлетались в миллиарды брызг и снова низвергались в пучину. Это зрелище сильно впечатлило и устрашило меня, но я все же решил выйти на палубу и присоединиться к Туану, который наверняка был в капитанской рубке.

Я выбрался наверх, но не сразу смог открыть сходной люк. Когда мне это все же удалось, невероятно мощный удар налетевшей волны тут же отбросил меня обратно вниз. Я предпринял новую попытку и на этот раз, улучив момент между двумя волнами, подтянулся и оказался на палубе. Согнувшись, я что было сил побежал в сторону капитанской рубки, и, стоило мне захлопнуть за собой ее дверь, как снаружи о нее с ревом ударилась гигантская волна.

Однако Туана внутри не оказалось. Я посмотрел в большое окно рубки и увидел его у штурвала. К своей роли капитана он определенно относился со всей серьезностью. Поблизости больше никого не было. Туан, в одиночку державший штурвал перед лицом бури, представлял собой невероятное зрелище. Бизань и фок-мачты со спущенными парусами напоминали скелеты. Парус бушприта, который команде не удалось спустить полностью, то вздымался к небу, то опускался в море, словно знамя смерти.

По палубе плясали разъяренные волны — глядя на них, я понимал, что к Туану мне будет пробраться нелегко, но и оставаться один в рубке я не мог больше ни минуты: мне было ужасно не по себе. Чего бы это ни стоило, я был обязан дойти до капитанского мостика. Несколько раз меня чуть не смыло за борт. Тут я понял, что Туан кричит мне что-то, но я не слышу его. В это мгновение волна — более мощная, чем остальные — швырнула меня прямо в него, словно катапульта. Продолжая одной рукой держать руль, второй он подхватил меня и помог удержаться на ногах.

— Давай туда, — повелел он мне, подбородком кивнув на основание штурвала, где была привязана веревка, к которой он прицепил себя за пояс.

В ту же секунду он снова схватил штурвал обеими руками и выровнял корабль, который нещадно мотало.

— Ты вовремя пришел, дружище, — добавил он. — Мне понадобится твоя помощь. Чтобы удержать этот штурвал, нужны как минимум двое.

— И куда мы теперь плывем?

— Этого, юнга, никто не знает. Чтобы не было споров о направлении, я отдал приказ плыть к восходу солнца.

Ветер ужасающе завывал, а пляска волн становилась все безумнее. Галеон швыряло то вверх, то вниз, и главная мачта раскачивалась в такт, словно заплутавший пьянчуга, но, свободная от паруса, все же справлялась с натиском стихии. Бушприт с его мечущимся парусом в конце концов не выдержал. Вслед за очередным резким рывком раздался треск.

Мы вдвоем с большим усилием удерживали штурвал, который крутился то влево, то вправо, как безумный, совершенно не подчиняясь нам. Мы боролись с ним около часа, пока на палубе не появился боцман. Он добрался до нас, казалось, без каких-либо усилий — наверняка своей ловкостью он был обязан уйме бурь и штормов, что ему довелось пережить, — и крикнул Туану:

— Моя очередь принимать вахту, капитан!

Я с восхищением посмотрел на повара, который почти играючи заставил всю команду признать свой авторитет. Но когда мы вернулись в нашу каюту, Туан рассказал, что утром ему пришлось убить матроса, который пытался зарезать его. Этот матрос не желал выполнять приказ Туана спустить паруса, однако инцидент расставил все на свои места; никто больше и не думал спорить с ним.

Мокрые до нитки, мы стали спешно переодеваться. Мне это удалось с большим трудом: натягивая штаны, я падал на пол при каждом рывке корабля.

— Ну и ну, дружище, — расхохотался Туан, — из тебя никогда не выйдет настоящий матрос. Одевайся, лежа на полу, — тут же сердито добавил он, — раз не можешь удержаться на ногах.

В этот момент мы оба завалились на пол от мощного удара волны, со страшным ревом накрывшей палубу. За ней последовала еще одна. Над головами у нас раздался треск, а затем мы услышали звук древесины, разлетающейся в щепки.

— Боже милостивый! Рубку оторвало ко всем чертам! Скоро нас понесет задом наперед! Нам нужно во что бы то ни стало изменить курс.

Он вытащил веревку из-под нижней койки и обвязал одним ее концом себя за пояс. Другой конец он бросил мне и быстро, пока открывал дверь каюты, объяснил:

— Ты пойдешь со мной на палубу, но не сразу. Стой на верхней ступеньке лестницы и держи меня, пока я не доберусь до штурвала. Потом я потяну веревку.

Мы бросились к лестнице и открыли люк совместными усилиями. Туан выбрался на палубу, и я тут же, сквозь рев бури, услышал, как он выругался.

— Что такое? — прокричал я, высунув голову из люка.

— Этим придуркам только по речке плавать! Они понятия не имеют, как уберечь парус… Ты только посмотри на фок-мачту!

Он был прав. Мачта отчаянно сгибалась, словно молодая ива. Ветер рвал ее парус с невообразимой силой, безжалостно растягивая каждый дюйм ткани.

Туан наклонился и, оказавшись со мной лицом к лицу, проговорил:

— Послушай, дружище. Один раз ты уже спас меня. Похоже, придется сделать это и теперь. Мне нужно обрубить эту мачту. Из-за ее чертова паруса корабль мотает по кругу, а вода заливает борта. Если так будет продолжаться и дальше, не пройдет и часа, как мы пойдем ко дну. Сходи-ка в каюту и принеси топор. Он под моей койкой.

Я незамедлительно сделал, как он просил.

— Отлично, приятель, — проговорил Туан. — Теперь держись!

И он нырнул в пену волны, подхватившей его, словно щепку.

Я чувствовал натяжение веревки, будто у меня в руках была удочка, на крючок которой попалась рыба. Внезапно корабль резко накренился, и налетевшая волна ударила меня со всей силой. Я покатился вниз по лестнице. Продолжая крепко удерживать канат, но будучи не в силах остановить свое падение, я сильно ударился. Может быть, бедняге Туану пришлось совсем туго. Я вылез обратно и увидел, что его отнесло к началу пути. Взлянув на меня, он прорычал:

— Еще одна такая встряска — и нам конец!

Он поднялся, корчась от боли.

— Попробуем еще разок.

Мне очень хотелось знать, откуда у этого темпераментного, сухого, невысокого человека средних лет столько энергии. Он был бесподобен. Какой железной волей нужно было обладать, чтобы превозмочь ту страшную слабость, от которой изнемогали мы оба!

На этот раз он добрался до мачты. Он уже отрезал канаты и приготовился рубить ее, как вдруг двое матросов бросились к нему, что-то крича и жестикулируя на ходу. Наверняка они хотели, чтобы он прекратил начатое. Но в тот же момент появился и вмешался боцман, который прекрасно понимал, что мачту необходимо срубить. Теперь матросы набросились на него. Похоже, никто кроме меня не видел гигантскую волну, готовую в следующий миг поглотить нас всех. Я втянул голову в плечи, вцепился в свой канат и уперся ногами в лестницу изо всех сил. Затем я почувствовал, будто на меня выплеснулся весь океан. Когда я, наконец, смог поднять голову, то увидел, как Туан держится за мачту, обхватив ее руками и ногами, а остальные трое катятся к перилам. Следующая волна, налетевшая с носа корабля, протащила их по всей палубе, и больше они не подавали никаких признаков жизни. Холодная, бурлящая водная масса на мгновение приподняла их тела, прежде чем они навсегда исчезли в ненасытном жерле стихии.

Туан снова принялся за дело. Вскоре я услышал хруст, за которым последовал глухой удар. Я быстро посмотрел в его сторону. Этот старый дьявол умудрился-таки срубить мачту, но его самого нигде не было видно. Я в ужасе принялся тянуть веревку, но каждый раз, когда набегала очередная волна, мне приходилось ослаблять натяжение, и я боялся, что обнаружу на другом ее конце мертвеца. В конце концов я увидел Туана. На его голове алела кровь. Море немного поумерило свою ярость, а корабль снова пошел вперед. С немалыми усилиями я дотащил Туана до каюты и положил на койку. Он еле дышал, но он был жив. Большая царапина у него на лбу оказалась не такой уж страшной. Я взял немного рому и, приподняв ему голову, заставил выпить пару глотков. Прошло несколько часов, прежде чем он открыл глаза. За это время море разбушевалось еще сильнее. Мы были в самом сердце бури, которая швыряла и подбрасывала наш корабль, словно игрушку. Дважды я выбирался на палубу, но там никого не было. Предоставленный сам себе, штурвал бешено крутился в пустоте. Я понятия не имел, как им управлять, а потому даже и не думал пытаться. В такой буре я запросто мог переломать себе руки. В конце концов, я вернулся в каюту и сел рядом с Туаном.

Он оставался без сознания. Глаза его теперь были открыты, но взгляд был рассеянным и он не узнавал меня. Я приложил к его лбу компресс и заставил выпить еще несколько глотков рома, но мои старания были тщетны — по-прежнему он оставался безучастным. Беспомощно наблюдая, как уходит день, я отдался пожирающим мой разум печальным мыслям. Я испытывал невыносимое чувство голода. Все мысли теперь занимала еда. Я был готов съесть все, что угодно. Порывшись в памяти, я не смог вспомнить, выбросил Туан остатки нашей гнилой каши или нет, но и у нас в каюте я ее не видел. Наверное, он оставил ее на кухне, сочтя непригодной. В тот момент тухлая клейковина представлялась мне изысканным деликатесом. Не раздумывая ни секунды, я отправился на кухню.

К концу дня буря не утихла, и, когда я высунул голову из складок паруса, расстеленного по ступеням, на меня тут же налетела гигантская волна. Я быстро спрятался и немного помедлил, прежде чем попробовать снова. Ни за что на свете я не отказался бы от своей затеи. С четвертого раза мне удалось выбраться. Я закрыл за собой дверь, прекрасно понимая, что в противном случае весь нижний отсек корабля моментально затопит. Хватаясь за все, что встречалось на моем пути, я осторожно продвигался к корабельной кухне. Я шел очень медленно, осознавая, что каждое мгновение рискую оказаться за бортом, но в конце концов достиг своей цели. Ах, если бы я только мог заранее знать, какое горькое разочарование ожидало меня! Двери кухонных шкафов были выломаны, и даже футоксы, которыми они крепились к полу, были оторваны. Повсюду были видны следы драки и пятна крови. Выжившие матросы наверняка передрались из-за припрятанных Туаном съестных припасов. Я выпил немного дождевой воды, которой мы столь предусмотрительно запаслись, и чувство голода тут же притупилось. Затем я возобновил поиски в надежде, что эти мародеры все же не нашли какой-нибудь хорошо спрятанный тайник. Увы! Я не обнаружил ничего, кроме следов муки на дне мешка, который, разумеется, был пуст. Отчаявшись, я решил было вернуться в каюту, как вдруг резкий выстрел из пистолета пронзил завывания бури. В небольшое окошко кухни я увидел, как последние из выживших матросов сражаются за единственную оставшуюся на борту спасательную шлюпку. Это была их последняя схватка, и они дрались не на жизнь, а на смерть. Однако очередная нахлынувшая волна моментально унесла всех без разбора: и дерущихся людей, и шлюпку. Почти тут же главная мачта рухнула на палубу со страшным грохотом и галеон завертелся волчком, набирая скорость. Я мало что понимал в таких вещах, но в тот момент был совершенно уверен, что нас затягивало в водоворот. Двигаясь меж двух огромных водяных стен, я начал пробираться обратно к каюте. Казалось, море разверзлось, чтобы поглотить нас. Наконец мне удалось открыть люк и спуститься вниз по лестнице.

Я нашел Туана сидящим на койке. Слава богу, он пришел в себя! Я в нескольких словах описал ему ситуацию, добавив, что мы, похоже, попали в водоворот.

Мои последние слова потрясли его. Он провел рукой по лицу и измученно произнес:

— Мы в самом сердце циклона! Как «Летучий Голландец». Ты уверен, что на борту нет никого, кроме нас?

— Да, уверен.

— Тогда, приятель, нам придется найти шлюпку. Если, конечно, еще не слишком поздно.

Говоря это, он встал и тут же ухватился за край койки, чтобы не потерять равновесие. Он не сможет выбраться на палубу, подумал я.

И оказался не прав. Он не просто выбрался на палубу — мы оба, несмотря на все сложности на нашем пути, добрались до штурвала.

Вокруг нас была настоящая жидкая стена, внутри которой, как сумасшедший, крутился корабль. В миллионах кругов, составлявших эту водную массу, отражались мрачные оттенки предзакатного неба.

— Поздно, — проговорил он. — Даже сто человек не смогли бы справиться с этой силой.

Галеон словно магнитом тянуло в центр водоворота, и, приближаясь к нему, он вращался все быстрее. Нам пришлось лечь навзничь. Из-за постоянно увеличивающейся скорости вращения центробежная сила буквально приковала нас к палубе, почти вертикальное положение которой создавало ужасное ощущение того, будто мы стоя наблюдаем собственные предсмертные мучения. Небо над нами было шириной с пару ладоней. Нас уносило в пучину. Внезапно раздался звук, похожий на взрыв. За ним последовало что-то вроде выдоха. Давление, прижимавшее нас к палубе, ослабло, корабль замедлил вращение и выровнялся, хотя и продолжал опасно накреняться. Срубленная мачта каталась по палубе, разрушая все на своем пути. Галеон теперь лежал практически на боку среди вздымающихся волн. Туан крикнул мне:

— Нужно выбраться наружу! Он вот-вот перевернется! Если останемся здесь, мы точно покойники!

Мы взяли канаты, чтобы на них спуститься по борту в воду. Я даже не вспомнил о том, что не умею плавать. Мне казалось, что все это происходит не со мной, а с кем-то другим. Если бы не Туан, я бы наверняка утонул. Он удерживал мою голову над водой, пока ему не удалось, наконец, поймать главную мачту, которая покачивалась в воде на некотором расстоянии от нас. Сквозь туман я бросил прощальный взгляд на галеон с торчащим из воды килем и потерял сознание.

Глава шестая

Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь. Через мгновение оглушительный гул моря, волны которого, казалось, поглотили сам ад, напомнил мне обо всех ужасах произошедшего.

Вокруг была кромешная тьма. Я лежал на обломке главной мачты, а веревки, которыми я был к ней накрепко привязан, не давали мне пошевелиться. А Туан? Его нигде не было видно. В порыве отчаяния я стал его звать, но ответом мне стал лишь рокот ветра, уносящего мой крик. Осознание того, что он оставил меня, ножом вонзилось в сердце, и я заплакал.

От холода и невыносимой слабости по телу мучительными волнами пробегал озноб, от которого я дрожал как осиновый лист. По-прежнему была ночь; мне стало казаться, что она не закончится никогда, как вдруг, совершенно внезапно и неожиданно, лунный свет пронзил чернильно-непроглядное небо. Несмотря на то что выглядел этот бледный столп света как посланник смерти, я был ему рад. Мне стало спокойнее. Вскоре начался дождь, и я разинул рот, чтобы утолить жажду. Потом дождь закончился, ветер улегся, зловеще загрохотал гром, а на небе показались мириады звезд, невиданно прекрасных. В этот момент я почувствовал, что вхожу в иной мир, в совершенно иную жизнь. Это было мимолетное ощущение, но я знал, что до своего последнего дня буду помнить миг перехода из одной реальности в другую.

Мгла, снова охватившая небо, внезапно расступилась, и показался небосклон, полный новых звезд, еще более ярких и огромных, чем те, что я видел раньше. Мой воспаленный разум стал порождать странные, безумные мысли. Бог, думалось мне, наверное, устал от монотонной картины вселенной и решил переделать небеса. Я снова потерял сознание.

Я был невероятно удивлен, обнаружив, что все еще жив и привязан к мачте. Рассвет уступал место дню. Море было почти спокойно. Я поднял голову настолько высоко, насколько позволяли державшие меня веревки, и увидел Туана. Он лежал так же, как и я, привязанный к другому концу мачты. Мне показалось, что он без сознания. Я позвал его. Мой голос был слаб и тих. Он не ответил. Мне хотелось подобраться к нему поближе, но как? Веревки набухли из-за воды, и развязать узлы мне было не под силу. Теперь, когда опасность бури почти миновала, я снова оказался в ловушке, выхода из которой, похоже, не было. Кроме всего прочего, меня мучили судороги и сильная боль, сковывающая спину. На протяжении многих часов круглый ствол мачты вдавливался мне в ребра и грудную клетку. Ее натиск стал невыносим. Я мог дышать лишь урывками, лихорадочно захватывая ртом воздух.

Вокруг нас простиралась бескрайняя водная пустота. День становился все ярче; на горизонте, предвещая восход солнца, появилась странная кроваво-красная полоса, которая постепенно расширялась. Мне никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного, и на мгновение я решил, что у меня, должно быть, галлюцинации. Моему изумлению не было предела, когда взошло солнце и я увидел, что все оно покрыто пятнами того же странного цвета, похожего на нутро раны. Я не верил своим глазам. Внезапный окрик напугал меня. Повернув голову, я увидел, что Туан, наконец придя в себя, тоже наблюдает за этим невероятным явлением. Я снова позвал его, и снова мой голос был слаб и тих. Он улыбнулся мне и произнес;

— Дружище, скажи: я сошел с ума, или ты видишь то же самое, что вижу я?

— Я вижу абсолютно то же самое, что и вы, — ответил я ему и, движимый своей болезненной идеей, добавил: — Оно как будто ранено и кровоточит, да?

— Да не болтай ты почем зря! — одернул меня Туан.

Между тем алый крапчатый диск продолжал взбираться по небосклону, распространяя вокруг огненный свет. Жара значительно усилилась. Приложив все возможные усилия, я, наконец, смог ослабить веревки и теперь сидел рядом с Туаном, опустив ноги в воду. Мы молчали, испытывая и радость осознания, что мы все еще живы, и суеверный ужас, который вселяло в нас происходящее. Все было слишком необычным, не таким, как должно было быть; взять хотя бы рассветное солнце, раскаленное, словно кузница. Вскоре жара стала невыносимой и нам пришлось окунаться в море, чтобы освежиться. Мы и так слишком ослабли, и потому вскоре это занятие вконец утомило нас. Вокруг было все так же безнадежно пусто.

К середине дня вдруг стали появляться какие-то морские твари, один вид которых повергал нас в смятение. Воистину совершенно кошмарные, в диаметре эти существа, похожие на гигантских медуз, достигали метров десяти, а их неуклюжие щупальца были толщиной с древесный ствол. Особенно неприятными выглядели их усеянные кроваво-алыми крапинами шляпки. Количество этих тварей увеличивалось с пугающей быстротой; они плыли среди волн, похожие на бесконечно простирающуюся по воде окровавленную простыню.

При появлении чудищ мы снова забрались на мачту и растянулись, стараясь не касаться воды. Чтобы оставаться неподвижными, мы привязали себя за ноги, за пояс и под мышками. Мы в отчаянии смотрели, как солнце начинает садиться. Перспектива провести еще одну ночь в этом богом забытом месте удручала нас.

День клонился к закату, и воды моря, утратив свою прозрачность, приобрели ржавый оттенок. Морские существа куда-то подевались и теперь лишь изредка мелькали на поверхности, переливаясь в кроваво-красном отсвете сгущающихся вокруг нас сумерек.

— Должно быть, они такие, потому что это чертово солнце отражается в них! — проговорил Туан.

Однако и после того, как кровавый диск утонул в бесконечном пространстве моря, существа продолжали излучать фосфорно-красный свет в ночи, полной незнакомых звезд.

Туан попробовал блеснуть знаниями о ночесветках и протозоях, имеющих обыкновение подниматься к морской поверхности.

— Когда море волнуется, они излучают свечение, — подытожил он, не зная, однако, как объяснить кровавый оттенок, не оставлявший нас с рассвета.

Наконец он произнес:

— Вот что я скажу тебе, малыш. Мне в жизни не доводилось видеть ничего подобного. Вне всяческих сомнений, мы с тобой попали в другой мир.

Страх овладел нами с такой силой, что, несмотря на усталость, мы не поддавались чарам сна. Море окрасилось в цвет нефти, а небеса казались бездонными. Нам нами воцарилась мертвая тишина. Мачта оставалась совершенно неподвижной. Все вокруг было столь зловещим, что никакие слова не смогли бы это описать. Мне казалось, что я провалился в потусторонний мир и был теперь в глубокой пещере, по стенам которой ползали переливающиеся светлячки, будто стеклянные и в то же время пугающе живые в свете, который исходил от них.

Морские чудища продолжали бороздить водную гладь, не производя ни малейшего шума.

— Может, мы с вами оглохли? — спросил я Туана.

— Нет, дружище, — ответил он, столь же озадаченный, как и я. — Мы не оглохли, потому как слышим друг друга, когда разговариваем.

Больше ни о чем его не спрашивая, я постепенно поддался окутавшему меня оцепенению.

— Смотри-ка, малыш, опять началось!

Туан подобрался ко мне вплотную и осторожно тряс за плечо. Я открыл глаза и увидел его изможденное лицо. Лишь его глаза были по-прежнему необычайно живыми. В тот момент я был зол на него за то, что он потревожил мой сон, изгнавший всякие мысли и избавивший от жажды, что мучила меня до болезненных судорог в горле и желудке. Ничто более меня не интересовало, и особенно — новые необъяснимые явления. От слабости у меня перед глазами плясали миллионы крошечных золотистых искр. Вид окружавшей нас воды только усиливал жажду. Поняв, что со мной происходит, Туан произнес:

— Дружок, попробуй-ка смочить рот морской водой. Но будь осторожен, ни в коем случае не глотай ее.

Я последовал его совету, но, смочив губы, не смог устоять перед соблазном выпить хотя бы глоток. Я ожидал, что, попав внутрь, морская вода вызовет сильное жжение, но, к моему небывалому удивлению, она оказалась такой же свежей и приятной на вкус, как если бы была взята из чистейшего пресного источника. Тут же я окунул в воду лицо. Вчерашних монстров нигде поблизости не было.

Туан с грустью смотрел на меня. Конечно, он думал, что я сошел с ума, но, немного понаблюдав, как я набираю воду в пригоршни и подношу к губам, он сдался и последовал моему примеру. И так же, как и я, он был изумлен. Когда мы, наконец, утолили жажду, я произнес:

— Как такое возможно?

Он лишь пожал плечами.

— Это-то, по крайней мере, можно объяснить. Когда большая река впадает в море, ее вода вытесняет морскую. Но что значат все прочие здешние странности? Нет, приятель, я в своей чертовой жизни поплавал во всех морях и совершенно точно тебе говорю, что никогда не видел подобного сам и не слыхал о таком от других!

В течение дня нам удалось — хотя и не с первой попытки — поймать осьминога. Он был обычным и достигал в длину не более метра. Нам пришлось несколько раз нырять за ним в глубину. Разрезать его тушу оказалось непросто, а когда это все-таки получилось, из его брюха полетели брызги чернил. Когда он, наконец, перестал дергаться, мы разделили между собой его резиновую тягучую плоть. Наши изголодавшиеся желудки восприняли эту мерзость как некий деликатес. Трапеза придала сил, не говоря уже о том, что и духом мы несколько воспряли.

Жара была все такая же невыносимая, что и накануне. Появились миражи. Вдалеке возникали горы и побережья; в нашу сторону плыли корабли. Одни исчезали, едва появившись, другие задерживались на продолжительное время. Последний мираж длился особенно долго. Мы увидели горную цепь вулканической породы. Ее красота была необычайной: красно-кирпичного оттенка, она поднималась ввысь, подобно Вавилонской башне. Мы ожидали, что она вот-вот исчезнет, но даже в конце дня она по-прежнему виднелась на горизонте. В наших сердцах зародилась и окрепла надежда, а затем небывалая радость охватила нас. Земля! Мы снова ощутим твердую землю под ногами! Мы бросились друг другу в объятия и зарыдали, словно дети.

Легкое течение понесло нас в сторону горного острова. По мере приближения мы все лучше различали огромную каменную стену. Ее вид производил удручающее впечатление.

— Только бы найти здесь что-нибудь поесть, — сказал Туан. — Пока мы не встретили в этом месте ни одной птицы.

— Ничего страшного, всегда можно порыбачить, — ответил я, думая лишь о твердой почве, которая вот-вот окажет нам гостеприимный прием.

— Верно, — неохотно отозвался Туан.

Наступил вечер, застав нас всего в нескольких милях от берега. Ночь и сон предвещали небывалую радость. Я уже и не помнил, когда у меня было так легко на сердце. Но Туан, похоже, не разделял моего восторга. «Это же перевернутый мир. Перевернутый мир», — время от времени бормотал он себе под нос. Засыпая, я впервые услышал, как старый морской волк молится.