5

Взоры всех находившихся в личной опочивальне комита были вопрошающе обращены на Николая Шишмана, спешно собравшего их, несмотря на глубокую ночь, у себя. Подобное могло быть вызвано лишь крайней необходимостью, что случалось довольно редко. Поэтому несколько охридских бояр и воевод, а также придворный священник комита, составлявшие его ближайшее окружение и постоянных советчиков, с плохо скрываемым нетерпением ждали объяснений.

— Час назад я получил грамоту от великого киевского князя, — начал Николай Шишман. — Князь Святослав предлагает Охриде союз и помощь в борьбе с Византией. Оттого собрал я вас в неурочный час, верные мои советчики, — глянул Николай на бояр и воевод, — и тебя, мудрейший святой отец, — склонил он голову в сторону священника. — Хочу немедля обсудить с вами предложение великого киевского князя и решить, какой ответ ему дать.

Едва он смолк, с места поднялся высокий, с густой черной бородой воевода Огнен.

— Князь Святослав прав, — громко сказал он. — Восточно-Римская Империя — злейший недруг славян, особенно балканских. Если болгары и русичи желают остаться свободными, они должны стоять рядом. Киевский князь предлагает нам боевой союз — примем его. Покуда ромеи сражаются с русичами на Дунае и в Македонии, мы можем без помех ударить императору Иоанну в спину.

Огнена поддержал другой охридский воевода, Гадж.

— Дружины русского воеводы Владимира находятся недалеко от нас в Македонии, с ним тысячи балканских славян, не желающих признавать власти Византии. Нам не составит особого труда напасть с тыла на ромеев, что перекрыли для них перевалы. Соединившись с войсками воеводы Владимира, мы сообща можем выступить на подмогу великому князю Святославу.

— Многие болгары поднялись против Византии, — вступил в разговор один из бояр. — Хватит и нам в Охриде сидеть без настоящего дела, пора перейти от проклятий Империи к вооруженной борьбе с ней. Если мы соединимся с дружинами воеводы Владимира, что сейчас сражаются на перевалах, то сможем зажать ромейские войска на Дунае с двух сторон и разгромить их. Я за союз с Русью и ее князем.

Негромкий дребезжащий, словно надтреснутый колокольчик, смешок заглушил последние слова боярина — это смеялся придворный священник комита Николая. Его маленькое, круглощекое, румяное личико могло бы казаться лицом ребенка, однако узкие, остро смотревшие из-под густых клочковатых бровей глазки были настолько неприятны, что сразу отталкивали от их обладателя.

— Значит, союз с Русью? — вкрадчивым голосом спросил он. — Против кого? Против наших братьев-христиан, исповедующих истинную веру. Поднять меч против веры Христа заодно с язычником киевским князем? К этому нас призываете, воеводы Огнен и Гадж?

— Империя — наш извечный враг, святой отец, — твердо произнес Огнен. — Она хочет отнять у нас, славян, в первую очередь у болгар, землю и свободу. Я зову к союзу с киевским князем не против Христа, а супротив кровожадного ромейского императора недруга Охриды.

— Византийский император такой же христианин, как ты, воевода, — с шипящим присвистом выталкивал из себя слова священник — Вы с ним оба братья по вере. Если император Иоанн был вынужден, явно помимо собственного желания, явиться в Болгарию с мечом, то только для ее спасения от поганых язычников.

— Для спасения? — повысил голос воевода. — Святой отец, разве тебе неизвестно, что ромеи жгут наши города и села, грабят и насилуют, гонят болгар в рабство. После этого ты называешь их нашими братьями-христианами? Так ли себя ведут русы князя Святослава? Им не нужны наши богатства, они не осквернили ни единого нашего храма, не обидели ни одного болгарина, будь он знатный боярин или нищий пастух. Они пришли защитить собственную свободу от наступающей на славян Империи и хотят помочь в этом нам, братьям по крови. Болгары на Дунае давно это поняли и вместе с русичами уже защищают Родину.

Священник с силой ударил богато украшенным посохом в пол, его глаза метнули в Огнена молнии.

— Будь они прокляты, вероотступники! — тонким голосом прокричал он. — Их души покинул свет истинной веры и страх перед судом Божьим, в них вселился дьявол! Да падет проклятие на их головы! Гнев Божий, низвергнись на них!

— Пусть он лучше низвергнется на голову христианина Цимисхия, который явился грабить и убивать своих братьев по вере, — с неприязнью глядя на священника, сказал Огнен. — Но, может, святой отец, тебе жаль его — ты ведь и сам ромей. Что тебе до Болгарии? Она для тебя чужая, отчего тебе, возможно, ближе захватчики-ромеи, нежели поднявшиеся на защиту своей земли болгары? И вовсе не о вере Христовой печешься ты сейчас? Почему молчишь, святой отец?

Священник опустил глаза в пол, раздул ноздри большого хрящеватого носа.

— В тебя вселился бес, воевода Огнен, — едва сдерживая себя, ответил он. — Поэтому я не стану больше говорить с тобой. — Священник поднял посох, указал на одного из не принимавших участия в разговоре приближенных комита. — Боярин Радул, ты много раз встречался с русами князя Святослава и хорошо знаешь их. Расскажи воеводе Огнену об этих язычниках и их нравах.

Все находившиеся в комнате повернулись к боярину Радулу. Тот степенно поднялся с места, кашлянул, разгладил бороду

— Да, я знаю русичей, — неторопливо проговорил он. — В минувшем году вместе с великим князем Святославом я ходил на ромеев. Мы наголову разбили их под Адрианополем и, если бы император не обманул нас, взяли бы на копье Константинополь.

Священник нахмурил брови, ударил концом посоха в пол.

— Не о том молвишь, боярин, — перебил он Радула. — Расскажи нам о самих русах. Кто эти язычники, как живут?

— Я был с русичами все время похода, я сражался вместе с ними, — спокойно продолжал Радул, не обращая на священника внимания. Я беседовал со многими из них — как простыми воинами, так и прославленными воеводами. У русичей нет рабов, они все равны, каждый смерд имеет собственную землю, каждый их мужчина — воин, поэтому может носить или держать дома оружие, с которым идет в дружину великого князя, когда тот призовет подданных в поход. Русичи не знают слова «неволя», они свободны сами и не отнимают свободу у других. Они не жадны до золота и иного богатства. Самое дорогое для них — Русь, и в бою за нее они страшны.

Священник часто застучал посохом в пол. Его глазки зло блестели, губы были искривлены.

— Хватит, боярин, хватит, — прохрипел он. — Ты уже все сказал.

Священник поднялся со скамьи, опираясь на посох и семеня ногами, приблизился к воеводе Огнену. Остановившись против него, вскинул подбородок, снизу вверх посмотрел на воеводу-великана.

— Все слышал, воевода Огнен? Что все русы свободны и у каждого, будь он князь или обычный смерд, своя земля? А имеется ли она у твоих париков[4]? Или хочешь, чтобы они, по примеру русичей, потребовали ее у тебя? Или чтобы твои повинники[5] стали свободными, во всем равными тебе, их хозяину?

Огнен, опустив Глаза, не промолвил ни слова, и священник, язвительно усмехнувшись, направился к воеводе Гаджу. Встал напротив, сложил руки на посохе.

— Тоже слышал Радула, воевода? О том, что все русы, смерды и бояре, воины великого князя и горожане вправе иметь оружие? Может, и в Болгарии ты желаешь такого? Тогда зачем ждать появления русов в Охриде, раздай сам оружие рабам, а мы посмотрим, что из этого получится. Возможно, кто-то из твоих закупов сам захочет стать боярином вместо тебя, а другой, возомнив себя равным во всем тебе, возжелает твою красавицу-жену? Скажи, ты этого ждешь от союза с язычниками?

Гадж, отвернувшись, промолчал тоже, и священник, торжествуя, огляделся по сторонам.

— Что затихли, бояре и воеводы? Отчего не говорите больше о братьях-русичах? Потому что они — друзья вашим повинникам и простым воинам, а не вам, кметам и боярам. Поэтому в Доростоле у князя Святослава нет ни одного знатного боярина, даже кмет доростольский Ганко покинул город. Зато у киевского князя тысячи болгарских дружинников и толпы черни, которым язычник киевский князь ближе и дороже вас, их бояр-христиан. Сегодня ваши смерды идут против Христа, держателя небесной власти, а против кого они взбунтуются завтра? Против земной власти, против вас, их бояр, воевод, кметов. Рассадник сей заразы на нашей земле — русы. Неужто вы хотите вырыть себе могилу собственными руками? Ответствуйте, бояре и воеводы?

Присутствовавшие безмолвствовали, и священник переместился на середину комнаты, вперил взгляд в самого комита.

— Что молвишь ты, комит Николай? Мы ждем твоего слова, слова нашего комита и доброго христианина. Ответь, что мыслишь о князе Святославе и его русах-язычниках?

Комит недобро прищурил глаза. Сейчас он не думал ни о чем, поскольку все важное и необходимое было передумано не раз прежде и окончательное решение принято задолго до сегодняшнего разговора. Будь его воля, он сию минуту вскочил бы на верного коня, рванул из ножен острый меч и очутился на Дунае под стягом великого князя Святослава рядом с его русичами, перед которыми дрожала хищная Империя и которые несли свободу его Болгарии. Однако что толку от него одного, даже если он прибудет со всеми сыновьями и личной дружиной? Ведь сила комита — в его боярах с их многочисленными дружинами. Именно поэтому не может он сказать сейчас вслух того, о чем так болит душа, что так хочется свершить. Но он никогда не пойдет на поводу у тех, кто начисто забыл о чести Болгарии, а, возможно, никогда о ней и не думал.

Комит поднялся над столом, за которым сидел, оперся ладонями о крышку. Взгляд Николая был неприветлив и тяжел, лоб перерезала глубокая складка.

— Я слышал вас, воеводы Огнен и Гадж. Не пропустил ни слова и из того, что поведали нам боярин Радул и святой отец. Отвечу всем так. Я — славянин, и потому русичи князя Святослава мои браться по крови. Однако я — христианин, и оттого ромеи императора Иоанна Цимисхия мои братья по вере. Те и другие уверяют, что пришли защитить Болгарию и желают ей только добра и счастья, и я не знаю, кому из них больше верить. Посему ответ князю Святославу на его послание пусть даст тот, кто хорошо знает русичей и ромеев, для кого одинаково дороги интересы родной земли и нашей святой христианской веры. Пусть этот человек решит судьбу Охриды.

— О ком говоришь, комит? — сразу насторожился священник. — Кто этот человек, которому ты намерен доверить наши судьбы?

— Он — первосвященник всей Болгарии, се патриарх Дамиан.

— Но он проклят Константинопольским патриархом! — в ужасе воскликнул священник. — Сейчас он, христианин, нашел защиту в Доростоле у язычника киевского князя.

— Да, святой отец, патриарх Дамиан сегодня действительно в Доростоле, — согласился Шишман. — Так заставили его поступить император Иоанн и патриарх Константинопольский, которые смотрят на всех славян как на врагов Империи и хотят уничтожить независимо от того, кто они — христиане или язычники. Оттого патриарх Дамиан призвал честных болгар, свою паству, встать на защиту родных очагов против ромеев, этих подлых убийц и насильников.

Священник открыл рот, чтобы ответить, однако Николай Шишман шагнул к нему из-за стола. Могучими руками оторвал от пола, поднял, отставил, словно вещь, в сторону, к стене. Теперь комит стоял лицом к лицу со своими боярами и воеводами.

— Сейчас мы решаем судьбу не только Охриды, но и всей Болгарии. Давайте забудем обо всем остальном, мелком и суетном по сравнению с этим. Сегодня ночью я отправлю одного из вас с грамотой к патриарху Дамиану, и да будет слово его священно для всех нас.

— Да будет! — хором откликнулись присутствующие.


На широкой доростольской площади были выстроены огромным четырехугольником конные и пешие болгарские воины. Внутри строя, в окружении десятка конных русских дружинников, сидел на лошади великий князь Святослав. Перед ним были брошены на колени несколько связанных болгарских бояр.

— Братья-болгары! — далеко разносился по площади голос князя Святослава. — Вчера вечером вы привели ко мне этих людей, — кивнул он на бояр, — и сказали, дабы я, киевский князь, судил и покарал их. Поэтому хочу знать, что свершили они, в чем провинились. Воевода Стоян, ответь мне.

Стоян, находившийся в первом ряду конной болгарской дружины, выехал из строя.

— Эти люди звали нас, болгар, изменить тебе, великий князь. Они уговаривали нас внезапно ночью напасть на твоих воинов, а когда между нами и русичами началась бы сеча, они собирались отворить ворота Доростола и впустить в него легионы императора Иоанна. Вот почему мы связали их и привели на твой суд, великий князь Святослав. Воздай им по заслугам.

Взгляд киевского князя остановился на лице одного из поверженных на землю.

— Это правда, боярин?

— Я исполнял волю своего кесаря, — угрюмо ответил тот.

— Я спрашиваю, правда ли то, в чем обвиняет тебя воевода Стоян? — нахмурив брови, снова спросил Святослав.

Стоявший на коленях вскинул голову, с неприкрытой ненавистью глянул на князя Святослава.

— Это правда, киевский князь. Ты — мой враг, поэтому я жажду твоей смерти. Жаль, что мой замысел не удался.

— Боярин, коли мы с тобой враги, зачем явился ко мне, а не к императору Иоанну или своему кесарю? Разве я звал тебя или неволил служить мне? Зачем ты клялся быть со мной?

Боярин не ответил, и на лице князя Святослава появилось выражение брезгливости.

— Боярин, я — воин и уважаю всех честных воинов, даже если в каком-то бою от них отвернулось счастье. Однако ты не воин, а змея, готовая исподтишка ужалить в спину. Ты преступил собственную клятву и продал честь, поэтому твою судьбу решит не острый меч, верный друг отважных воинов, и не боевая удача, которую даруют нам боги, а людской суд. Будь готов к нему.

От бессильной злобы лицо связанного свела судорога, он скрипнул зубами.

— Замыслил судить нас, великий князь? — прохрипел он. — От чьего имени? Киева, Руси? Но ты, великий князь Святослав, не на Днепре, а на Дунае, и судить хочешь нас, болгарских бояр, на чьей земле сейчас находишься. Скажи, по какому праву ты, русский князь, собираешься вершить подобное?

Все с той же брезгливостью князь Святослав глянул на изменника, заставил скакуна сделать шаг назад от приблизившегося к нему на коленях бывшего соратника.

— Боярин, я немало прожил, многое видел и еще больше слышал. Однако я никогда не видел русича, стоявшего перед врагом на коленях, ни разу не слышал, чтобы русич когда-либо изменил своей клятве. Я не знаю, как судить вас, поэтому не сделаю этого.

Среди связанных бояр возникло радостное оживление.

— У нас свой кесарь…

— Над нами лишь один судья — небесный….

— С нами Христос…

Заглушая эти выкрики, снова зазвучал суровый голос князя Святослава:

— Рано предались веселью, бояре. Да, я сказал, что не стану судить вас. Это так. Однако не суд кесаря Бориса или вашего небесного Христа ждет вас, поскольку мне, а не им клялись вы всем для вас святым и целовали в том крест. Не им, а мне вы изменили! И все-таки не от имени Руси будут судить вас, и не я, великий киевский князь, сделаю это. Пусть судят вас они, — указал князь Святослав на замершие вокруг него ряды болгарских дружинников, — с кем вы клялись быть до конца и кому изменили так же, как мне и русичам. Пусть они судят вас от имени тысяч мертвых воинов-болгар, что легли с моими русичами под стенами Преславы и Доростола! Услышьте свой приговор от тысяч живых болгарских дружинников, что встанут завтра насмерть с моими полками против имперских легионов! Каким бы приговор ни оказался, я не отменю его. Вот мое последнее слово, бояре!

Князь Святослав тронул поводья скакуна, вместе с русскими дружинниками покинул площадь.

Была глухая ночь, когда из ворот замка комитов Охриды выехали пять всадников. Все в длинных темных плащах, кольчугах и шлемах, с копьями и мечами. Сразу за крепостным мостом, переброшенным через ров с водой, они взяли в полный намет и, не жалея плетей, скакали весь остаток ночи. С наступлением утра остановили взмыленных лошадей у придорожной харчевни.

В маленькой полутемной комнатенке с дымным очагом в углу они уселись за грубо сколоченный стол, вытянули затекшие ноги, сбросили с голов капюшоны. Это оказались сотник Всеслав, десятский Ангел и посланный с грамотой комита Николая Шишмана к патриарху Дамиану в Доростол боярин Радул. Остальными двумя всадниками маленького отряда были верные слуги боярина, которых он взял с собой для охраны и оказания услуг в далекий и трудный путь.

Спутники выпили по стакану красного терпкого вина, принялись за вяленую медвежатину. Вдруг прислуживавшая им молоденькая девушка выронила из рук деревянную миску, широко открыла глаза.

— Ангел, ты? — удивленно воскликнула она. — Откуда?

Десятский вздрогнул, оставил в покое медвежью лопатку, в которую только что впился зубами. Перед ним стояла болгарская девушка, которую они с Всеславом спасли в Преславе.

— Вы оба здесь? Как я рада, — с нескрываемой радостью говорила девушка, быстро переводя взгляд с Ангела на сотника. — Что занесло вас в эти места?

— А что делаешь здесь ты? — в свою очередь спросил десятский, оставляя вопрос девушки без ответа.

Встреча с кем бы то ни было никак не входила в планы маленького отряда. Уловив на себе недовольный взгляд боярина Радула, Ангел сейчас стремился как можно скорее отделаться от невесть откуда взявшейся девушки.

— Мой отец и братья погибли при защите Преславы. Мать на ваших глазах убили легионеры, и я пришла в Охриду вместе с другими беженцами. Добрые люди не дали умереть с голода, хозяин этой харчевни приютил меня и относится, как к родной дочери. И все-таки я очень рада, что встретила вас. Возьмете меня с собой?

— Мы — мужчины и воины, — ответил Ангел, — девушкам не место с нами. Оставайся у своего доброго хозяина, здесь тебе будет гораздо спокойнее, нежели с нами.

На лице болгарки появилось упрямство.

— Я не ищу покоя. Ромеи уничтожили мою семью, я должна отомстить им. Потому и прошусь вместе с вами.

— Нет! — жестко произнес боярин Радул, вступая в разговор десятского с девушкой. — Место женщины у домашнего очага и детской колыбели. Поэтому оставь нас и занимайся своим делом.

Обиженно поджав губы, девушка отошла от стола и не подходила к путникам все время, пока они ели, а затем готовили лошадей в дальнейшую дорогу. Зато когда маленький отряд выехал с подворья и исчез за ближайшим поворотом, болгарка выбежала из дверей харчевни и бросилась в хозяйскую конюшню…

Пятеро всадников скакали весь день. С последними лучами солнца они въехали в небольшую горную деревушку, где проживала семья одного из старых друзей боярина Радула. Здесь они остановились на ночлег. Сытно поужинали, поставили коней под навес, задали им корма и, забравшись на сеновал, вскоре уснули мертвым сном. Бодрствовал лишь поочередно сменяемый дежурный.

Всеславу выпало охранять сон товарищей под утро. Поеживаясь от холодного предрассветного тумана и отгоняя дремоту, он чутко вслушивался в звуки ночи, время от времени поглядывая в. щели, имевшиеся во всех стенах далеко не нового сеновала. Вдруг ему показалось, что он слышит чьи-то легкие шаги, раздавшиеся рядом с сеновалом. Положив ладонь на рукоять меча, Всеслав приблизился в двери, прислушался. Он не ошибся: шаги раздались снова. Больше того, некто пытался открыть дверь, однако, убедившись, что она надежно изнутри закрыта, тихонько в нее постучал.

— Ангел, Всеслав, — едва слышно донеслось снаружи, — отворите. Рядом с вами смерть. Впустите меня, если не хотите погибнуть.

Сотник узнал голос девушки, которую они с Ангелом спасли в Преславе и так неожиданно встретили вчера утром в харчевне.

— Почему ты здесь и чего надобно? — так же тихонько откликнулся Всеслав.

— Отворяй скорее, подле вас недруги, — торопливым шепотом ответила девушка. — Поспеши, покуда еще не поздно.

Обнажив на всякий случай меч, будучи готовым ко всяким неожиданностям, сотник впустил болгарку на сеновал, снова закрыл за ней дверь. Девушка была возбуждена, дрожала от холода, в ее глазах читалась тревога.

— Ты откуда, как сыскала нас? — первым делом поинтересовался Всеслав.

— Когда вы уехали из харчевни, я поскакала следом. Поначалу хотела просто догнать вас, однако потом встретила их.

— Кого «их»? — перебил русич.

— Кто они — не знаю, но они следят за вами. Хоронятся от ваших взоров и ни на миг не выпускают вас из виду.

— Сколько их?

— Два десятка. Все с оружием, в доспехах.

— Откуда знаешь, что они следят за нами? — недоверчиво спросил сотник. — Сейчас на всех дорогах полно воинов, скачущих в разные стороны днем и ночью.

— Впервые я обратила внимание на незнакомцев вот почему. Догоняя вас, поила в одном селе своего коня. Тут к колодцу подскакали эти всадники, стали выспрашивать у находившихся там селян, не видел ли кто пятерых конных. Они подробно описывали ваши точные приметы, и селяне указали им верный путь. Напоив коня, я тоже направилась вслед за вами и ранее меня ускакавшими незнакомыми всадниками. Вскоре я поняла, что они скрытно наблюдают за вами, и сама стала не выпускать их из виду. Так я убедилась, что эти конники — ваши недруги, русич, ибо друг не ведет себя как ночной тать.

— Где незнакомцы сейчас?

— Спят в лесу подле костра. Однако трое всю ночь хоронились в кустах против дверей сеновала и не спускали с нее глаз. Оттого я и не смогла предупредить вас раньше. Только что эта тройка отошла к огню, мыслю, неспроста. Смотри…

Девушка схватила Всеслава за руку, указала на одну из щелей в стене сеновала. Русич, до предела напрягая зрение, вгляделся в темноту и различил на опушке недалекого леса две неясные человеческие фигуры. Пригнувшись, они быстро перебежали к кустам, что росли между лесом и сеновалом, а на опушке обрисовались контуры трех других человек. Все незнакомцы были с оружием, в шлемах и боевых доспехах. Если раньше Всеслав относился к рассказу и предположениям девушки с изрядной долей недоверия, теперь оно полностью исчезло, уступив место тревоге.

— Как кличут тебя? — спросил он, только сейчас обнаружив, что до сих пор не знает имени девушки.

— Цветана.

— Стой здесь, Цветана, и следи за этими людьми, — приказал русич. — Я скоро вернусь.

Всеслав бросился в угол сеновала, где спали его спутники, разбудил их. Для объяснений ему потребовалось всего несколько слов, и вот уже все пятеро стояли возле девушки.

— Что нового? — спросил сотник.

— Трое проскользнули к нашей изгороди, еще четверо затаились на соседнем подворье. Остальные перед нами.

Всеслав внимательно глянул в направлении вытянутого пальца девушки. В чуть сереющем рассвете на фоне опушки леса виднелась группа вооруженных всадников, которые размыкались в стороны, охватывая их подворье полукругом.

— К лошадям! — отрывисто бросил боярин Радул. — Скорей!

Однако уже было поздно — под навесом у коновязи раздалось тревожное ржание. Присмотревшись, Всеслав увидел, что между лошадиными крупами мелькали согнутые людские тени. Теперь замысел таинственных врагов стал ясен полностью. Они собирались вначале лишить маленький отряд возможности к отступлению, после чего поступить с ним по собственному усмотрению.

— Опоздали! — воскликнул боярин. — Они уже у коней!

— Их всего трое, — спокойно заметил Всеслав. — Покуда к ним не подоспели другие сообщники, мы еще можем пробиться к лошадям и ускакать в горы. За мной!

Сильным ударом ноги сотник распахнул дверь сеновала, с луком в руках выскочил наружу. Мгновение — и первая пущенная им стрела засвистела в воздухе. Один из незнакомцев, возившихся у коновязи, замер на месте, ноги его подломились, и он повалился под копыта лошадей. Двое других испуганно метнулись из-под навеса в направлении изгороди, однако просвистела вторая стрела — и еще один неизвестный покатился по земле. Третий упал на четвереньки и собирался нырнуть в растущие подле изгороди кусты, но русская стрела успела настигнуть и его.

— К коням! — скомандовал теперь уже Всеслав. — Быстрей!

Пятеро путников, а за ними Цветана, бегом бросились к коновязи, но случившееся под навесом не прошло мимо слуха и глаз неизвестных врагов. От изгороди, разделявшей сеновал и соседнее подворье, к ним бежали, потрясая в воздухе копьями и мечами, четверо ранее прятавшихся там воинов. Неизвестные всадники, успевшие к этому времени окружить полукольцом покинутый сеновал, тоже заторопились в сторону беглецов. Однако те уже находились под навесом и спешно разбирали поводья лошадей.

Всеслав, раньше других вскочивший в седло, нагнулся, подхватил за талию Цветану, усадил перед собой. Из предыдущего разговора с девушкой он знал, что она, дабы незамеченной подобраться к сеновалу, была вынуждена оставить своего скакуна в лесу и сейчас оказалась без лошади. Прежде чем направить коня в ворота, сотник оглянулся. Все его спутники были в седлах, но, раньше, чем они вынеслись с подворья, чужие всадники успели выпустить несколько стрел. Одна из них нашла свою жертву. Дружинник-слуга боярина Радула, прикрывавший сзади своего господина, нелепо взмахнул руками и начал медленно сползать с седла: стрела вошла ему в незащищенный участок шеи между шлемом и кольчугой.

Остальные беглецы благополучно оставили подворье, и через несколько минут бешеной скачки мимо домов и подворий селения копыта их лошадей высекали искры на каменистой горной дороге. За одним из ее поворотов Всеслав придержал бег коня, прислушался. Преследователи были недалеко, почти за спиной. Сотник отчетливо слышал не только ржание их лошадей, но даже тяжелое дыхание всадников. Всеслав перебросил прильнувшую к нему Цветану на круп коня скакавшего рядом Ангела, выхватил из чехла лук.

— Скачи! — крикнул он десятскому. — Я их задержу!

Сотник отъехал на край дороги, положил на тетиву стрелу. Пристроил поудобнее на поясе колчан, стал ждать. Вот из-за поворота дороги появился первый преследователь, за ним второй. Тщательно прицелившись, Всеслав вогнал ближайшему стрелу в горло. Другой всадник, заметив русича, попытался прикрыться щитом, но вторая стрела уже пела в воздухе свою зловещую песню и, пробив с расстояния в несколько шагов вражеский доспех насквозь, вошла ему в сердце. Сотник клал на тетиву третью стрелу, собираясь пустить ее в очередного вырвавшегося из-за поворота преследователя, но тот, моментально оценив обстановку, уже заворачивал коня обратно.

Положив лук поперек седла, Всеслав поскакал за своим отрядом. Когда звуки погони вновь начали догонять его, он опять затаился в засаде, теперь за толстым придорожным деревом. На сей раз преследователи действовали осмотрительней — они возникли из-за изгиба дороги, с которого Всеслав не спускал глаз, единой тесной группой, причем у всех в руках были изготовленные к стрельбе луки. Но и русич теперь действовал по-иному. Не целясь, он в течение нескольких секунд выпустил в противников дюжину стрел. Заржали от боли раненые кони, покатился по земле со стрелой между ребер один из всадников. Остальным было не до ответной стрельбы: все их помыслы были направлены на то, чтобы удержаться в седлах взвившихся на дыбы лошадей либо не столкнуться с ошалело мечущимися по дороге ранеными скакунами товарищей.

Когда в дерево, из-за которого только что стрелял Всеслав, впилась первая вражеская стрела, его там уже не было. Нещадно погоняя коня, русич во всю прыть догонял свой отряд. За тыл он теперь тревожился меньше: устроенные им две засады должны были надолго отбить у преследователей охоту догонять их.


Спрятавшись в кустах орешника, Ангел наблюдал за причудливо петлявшей невдалеке по склонам гор дорогой. В двух-трех десятках шагов от него на берегу ручья спали его спутники. Вдруг некто, подкравшись сзади, закрыл ему ладонями глаза, прильнул грудью к спине. Резко метнувшись в сторону и молниеносно выхватив меч, десятский оглянулся — позади стояла Цветана.

— Ты что? — сердито крикнула Ангел на девушку, вкладывая меч в ножны. — Спала бы лучше.

— Я уже выспалась, — с улыбкой ответила девушка. — И подумала, что тебе одному должно быть скучно.

— Скучно не скучно, а без сторожи нельзя, — все еще хмурясь, ответил десятский.

— Ты сердишься? — удивилась Цветана. — Почему? Я давно хотела побыть с тобой наедине, посидеть, поговорить. Ведь я люблю тебя, Ангел, — простодушно призналась она.

— Любишь? Меня? — изумился десятский.

— Да. Я полюбила еще в Преславе, когда вы с Всеславом спасли меня от ромеев. Потом я часто думала о тебе, это из-за тебя поскакала вчера за вами. Сама дева Мария заставила нас вновь встретиться в Охриде. Это судьба, Ангел.

— Нет, Цветана, это обыкновенная случайность. — Возразил десятский. — У нас с тобой совершенно разные судьбы.

— Кто знает собственную судьбу, Ангел? Она вершится на небе, а не нами, мы бессильны перед уготованной нам участью.

Десятский громко рассмеялся.

— Бессильны? Нет, Цветана, я верю в свою судьбу, потому что выбрал ее сам. Ничто в мире не заставит меня отказаться от веры в то, чего я решил добиться и добьюсь собственными руками и без чьей-либо помощи.

Девушка, широко открыв глаза, с изумлением внимала словам десятского.

— Ангел, что говоришь? Ведь ты христианин и должен знать, что судьба ниспосылается нам свыше, а не выбирается нами. Так, как рассуждаешь ты, считают лишь те, кто не верит в Христа. Неужто ты такой же язычник, как были они?

Цветана указала рукой на небольшую поляну, возле которой они разговаривали. По ряду признаков можно было судить, что здесь когда-то располагалось языческое капище. У родника еще виднелись следы жертвенного костра, вокруг него уцелело несколько деревянных фигурок языческих богов. Ангел презрительно фыркнул.

— Я — христианин, Цветана. Однако твердо верю в свою судьбу и еще больше в самого себя. А на этих идолов мне наплевать.

Обнажив меч, десятский шагнул к деревянным фигуркам. Несколько взмахов клинка — и они, разрубленные на части, повалились не землю. Цветана, вначале с удивлением наблюдавшая за Ангелом, подбежала к нему, схватила за руку.

— Что делаешь? Остановись!

Однако тот, рассмеявшись, вырвал руку. Лишь разделавшись с последним деревянным божеством, десятский вложил меч в ножны. Цветана, нагнувшись, подняла один из обрубков, поднесла ближе в глазам. Со страхом глянула на Ангела.

— Это мать-роженица! В нее верили, ей поклонялись мои покойные родители. Смотри, она плачет! — в ужасе вскричала девушка. — Плачет! А боги никогда не прощают людям своих слез! Оскорбленные людьми, они жестоко мстят им.

Десятский, взглянув мельком на остатки былого божества, презрительно скривил губы.

— Этот кусок дерева действительно мокр. Потому что упал в росу. Все так просто, Цветана.

— Нет, Ангел, роса уже высохла, а на лице у матери-роженицы влага. Это ее слезы! Она плачет по нам, поскольку видит уготованную нам судьбу, и жалеет нас. Мне сразу почему-то стало холодно и страшно. Моя душа словно чувствует, что старые боги наших предков прокляли нас обоих и жестоко отомстят. Я боюсь, Ангел.

Упав лицом в траву на старом языческом капище, девушка горько расплакалась. Ее плечи содрогались от рыданий.

Загрузка...