Михаил Суслов. У руля идеологии

Глава 3 В контрольных органах

В аспирантуре Михаил Суслов проучился меньше года. Уже весной 1931 года его вызвали на Ильинку для нового назначения: «В апреле 1931 г. по ходатайству т. Ройзенмана дать ему подготовленных работников ЦК партии командировало меня ещё с одним товарищем в аппарат ЦКК – НКРКИ»[33].

Несколько слов о ЦКК – НКРКИ. Для начала расшифруем эту аббревиатуру. ЦКК – НКРКИ – это Центральная контрольная комиссия ВКП(б) и Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. ЦКК задумывалась в 1920 году ещё Лениным для борьбы с нарушениями партийной дисциплины и партийной этики. А государственный контроль возлагался на НКРКИ, руководство которым поначалу осуществлял Сталин. Но на XIII съезде партии в 1924 году было принято решение эти два органа, по сути, объединить, подчинив Валериану Куйбышеву.

Перед объединённым органом Кремль поставил две задачи: осуществлять рационализаторские меры в сфере управления и контрольно-проверочные мероприятия. Однако если при Куйбышеве объединённый контрольный орган хоть хватался за всё, но всё же приоритет отдавал вопросам научной рационализации систем управления, то при его преемнике Григории Орджоникидзе усилилась борьба прежде всего за жёсткую экономию средств. После назначения следующего руководителя Андрея Андреева главным в ЦКК – НКРКИ стало контрольно-карательное направление.

Из анкеты М. Суслова. Середина 30‐х гг. [РГАНИ]

Впрочем, у объединённого контрольного органа существовала не только видимая часть айсберга, но и подводная, которая тщательно укрывалась от общества. Судя по некоторым косвенным данным, ЦКК – НКРКИ по-своему дополняла такую могущественную советскую спецслужбу, как ОГПУ.

В связи с этим не лишним будет привести заявление одного из активных деятелей советской внешней разведки – Георгия Агабекова, который в 1930 году бежал из Константинополя во Францию. Бывший советский резидент в Афганистане, Иране и Турции одно время представлял ОГПУ в Центральной контрольной комиссии ВКП(б). Уже после своего бегства, в 1931 году, он в книге «ЧК за работой» утверждал: «ЦКК – это прекрасно выдрессированный аппарат Сталина, посредством которого он морально уничтожает своих врагов и нивелирует партийный состав в нужном ему направлении. Физически же человека добивает сталинское ГПУ».

Ройзенман Борис Анисимович (он же Исаак Аншелевич) в этом аппарате занимал одну из ведущих позиций. Ходили слухи, будто он выполнял роль главного орудия Сталина в борьбе с лидерами оппозиции. Якобы именно его руками в своё время был организован вывод Троцкого из состава ЦК партии. Ему же вождь будто бы не раз поручал и проверку своего ближайшего окружения, а также руководства армии, спецслужб и заграничных учреждений.

Долгое время о прошлом Ройзенмана было почти ничего не известно. В какой-то момент его судьба заинтересовала Александра Солженицына. Но и он, когда работал над книгой «200 лет вместе», мало что выяснил. В 19‐й главе своего исследования классик утверждал, будто Ройзенман в 1938 году был репрессирован. Но это не соответствует действительности. Куда больше собрал материалов о Ройзенмане историк Сергей Филиппов[34].

По некоторым данным, Ройзенман уже с 1922 года всячески помогал Сталину укрепить в партруководстве личную власть и оттеснить в сторону, а то и вовсе избавиться от не внушавших доверия влиятельных сторонников Ленина и людей, тесно связанных с главными оппозиционерами. Не доверяя до конца созданным после Октябрьского переворота спецслужбам, Сталин, как говорили, не раз поручал Ройзенману, имевшему мандат члена президиума ЦКК, перепроверить всех технических сотрудников Оргбюро и Секретариата ЦК, а также всех помощников руководителей партии. Якобы после этих проверок он поменял работавшую ещё с Лениным технического секретаря Политбюро Марию Гляссер, а потом заменил Марию Буракову, Елену Шерлину и Марию Шавер.

В 1924–1925 годах в помощниках Сталина числились восемь человек: Амаяк Назаретян, Иван Товстуха, Григорий Каннер, Лев Мехлис, Иосиф Южак, Николай Иконников, Дмитрий Гразкин и Борис Бажанов. Очень скоро несколько человек из окружения вождя были убраны, в частности Иконников и Южак. Вроде бы на этом настоял Ройзенман. Кто-то, к примеру Назаретян, получил новые назначения.

В начале 1926 года Ройзенман тяжело заболел и уже не мог присматривать за всеми секретарями Сталина. Для лечения его хотели направить в Германию, однако в марте Политбюро в спешном порядке ввело Ройзенмана в состав коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции. Для чего? Зачем понадобилось больного человека нагружать дополнительными обязанностями? Дело в том, что у Сталина появилась к отъезжавшему в Берлин Ройзенману просьба: негласно проинспектировать наше посольство. Вот для чего потребовалось наделить московского эмиссара новым мандатом.

В посольстве Ройзенман застал бардак. Часть дипломатов ориентировалась на наркома Чичерина, а часть – на его заместителя Литвинова. Поскольку они ненавидели друг друга, сотрудники часто получали от них взаимоисключающие указания. И всё это от партаппарата скрывалось, и руководители наркомата считали, что партаппарат не следует посвящать в вопросы посольской жизни.

Но главное – не это. У Ройзенмана сложилось впечатление, что наши загранучреждения превратились в каналы связи некоторых оппозиционно настроенных к Сталину высокопоставленных чиновников с Западом.

Вернувшись после лечения в Москву, Ройзенман предложил Сталину всерьёз почистить внешнеполитическое ведомство, а заодно еще раз негласно проверить весь секретариат вождя. Позже он подготовил для Политбюро доклад «О беспорядках, выявленных в советских загранпредставительствах». А 23 ноября 1930 года ему дали новый высший советский орден – орден Ленина. В указе говорилось, что его наградили «в ознаменование исключительных заслуг в деле улучшения и упрощения государственного аппарата, приспособления его к задачам развёрнутого социалистического наступления в борьбе с бюрократизмом, бесхозяйственностью и безответственностью в советских и хозяйственных организациях, а также его заслуг по выполнению специальных, особой государственной важности заданий по чистке государственного аппарата в заграничных представительствах Союза ССР».

Теперь попробуем разобраться, для чего Ройзенману понадобился именно Михаил Суслов.

Вообще-то аппарат ЦКК – НКРКИ постоянно нуждался в квалифицированных учётчиках и контролёрах. Кремль не раз даже объявлял мобилизацию молодых партработников в контрольные органы партии. Последняя состоялась при Андрее Андрееве в конце февраля 1931 года. На работу в НКРКИ постановлением Секретариата ЦК ВКП(б) направили большую группу людей. В их числе оказался один из сокурсников Суслова по Экономическому институту красной профессуры Николай Вознесенский (его определили в сельхозгруппу НКРКИ). Данные об этой группе отложились в Российском государственном архиве новейшей истории. После этого массовых наборов в аппарат ЦКК – НКРКИ больше не было. Во всяком случае, при Андрееве.

Суслов, напомню, попал в контрольные органы партии лишь в апреле 1931 года, и не по партнабору, а по ходатайству конкретно Ройзенмана. Официально он занял должность старшего инспектора ЦКК – НКРКИ. Судя по всему, ему как экономисту предстояло оценить экономическую эффективность деятельности советских загранучреждений и внешнеторговых организаций. Косвенно на это указало сохранившееся в фондах РГАНИ письмо некоего И.В. Чепелева.

Поздравляя 14 ноября 1968 года Суслова с очередным праздником, он напомнил секретарю ЦК КПСС обстоятельства их знакомства. Всё произошло как раз в 1931 году – практически сразу после направления Суслова в ЦКК – НКРКИ. «Вспоминаю нашу первую встречу в «Экспортмашине» в 1931 году, – писал Чепелев, – заседание у Ройзенмана, его слова: «и ты за них, Суслов, пиши – отдать всех под суд». И дело завертелось. Вёл его следователь, ставший знаменитостью – Шейнин. Помню закрытое заседание особой сессии Мособлсуда. Хотя ни Калинин, ни Гринберг, ни я не были злостными виновниками. Помню и фамилию нашего торгпреда в Северном Китае Петрова, возбудившего дело о невыполненном заказе китайского купца…»[35]

Как видим, письмо Чепелева не совсем связное и в чём-то путаное. Тем не менее даже из него можно сделать некоторые предположения и выводы о работе Суслова в ЦКК – НКРКИ.

Первое. Переходя в 1931 году в аппарат ЦКК – НРКИ к Ройзенману, Суслов имел отношение прежде всего к международной и внешнеторговой сферам.

Второе. Лично он не вёл партийных расследований. Для этого в аппарате ЦКК – НКРКИ существовали партийные следователи. Но он, видимо, отвечал за экономические и финансовые экспертизы по заведённым делам.

Однако в подробности своего участия в рассмотрениях тех или иных дел Суслов никого из близких не посвящал. Не очень-то вдавались в детали, даже на старости лет, другие уцелевшие ветераны контрольных служб. Здесь стоит рассказать о бывшем коллеге Суслова – Павле Жуйкове. 21 ноября 1962 года он, поздравляя секретаря ЦК КПСС с присвоением ему звания Героя Социалистического Труда, напомнил товарищу по партии: «Вас, Михаил Андреевич, я знаю по работе в ЦКК – РКИ СССР в группе тов. Ройзенмана. Нас, старых контрольных работников, остались единицы, – большинство их безвинно погибло в период дикого произвола сталинской диктатуры. Едва эта учесть не постигла и меня»[36].

В конце письма Жуйков сообщил, что из тех, с кем работал в ЦКК – НКРКИ, в живых остались Уралов, Лычёв, Богданов, Леонтьев и Шагалин. Но чем конкретно все эти люди занимались в ЦКК – НКРКИ, он уточнять не стал. Подзабыл что-то? Вряд ли. Скорей всего, у него имелись очень веские причины не распространяться о специфике работы конкретных подразделений контрольных органов партии.

Есть версия, что Суслов после перевода в 1931 году в аппарат ЦКК – НКРКИ был вовлечён в деятельность неформальной партийной разведки, во главе которой на тот момент, видимо, стояли руководитель ЦКК – НКРКИ Андрей Андреев и член президиума ЦКК – НКРКИ Борис Ройзенман.

Отчасти этой версии придерживался известный советолог Абдурахман Авторханов, который в конце 1920‐х и в 1930‐х годах не раз пересекался с Сусловым в Институте красной профессуры и в коридорах ЦК ВКП(б). Он утверждал, что «Суслов был до войны координатором НКВД и партии сначала в аппарате ЦКК, а потом и в комитете партконтроля при ЦК»[37].

Многие историки в существование в СССР какой-либо партийной разведки не верят. Их главный аргумент: Кремль в этом не нуждался. Мол, у нас и так всегда имелось немало спецслужб, в частности, в 30‐е годы существовали разведка Наркомата обороны, бывший Иностранный отдел ОГПУ и соответствующий отдел в аппарате Коминтерна. Другой аргумент скептиков – отсутствие в архивах материалов на эту тему.

Что тут сказать? Начнем с архивов.

Во-первых, далеко не все документы за 20–70‐е годы прошлого века рассекречены. К примеру, историкам только в середине десятых годов нынешнего столетия стали доступны материалы, включённые в 22‐ю опись 3‐го фонда РГАНИ. Официальное название этой описи: «Группа 7. Высшие органы Коммунистической партии. 1917 – октябрь 1966 гг.». Так вот, в 66‐м деле этой описи утверждается, что часть сотрудников аппарата ЦК в середине 20‐х годов вынуждены были конспирироваться. Так, 19 декабря 1924 года оргбюро ЦК приняло секретное постановление, согласно которому все сотрудники Бюро Секретариата ЦК были зачислены в секретные работники и их считали находящимися на конспиративной партийной работе. Кстати, в первый список секретных работников попали особо приближённые к Сталину помощники – Лев Мехлис и Александр Поскрёбышев.

Заметим, что значительная часть других описей хранящегося в РГАНИ фонда Политбюро до сих пор остаётся засекреченной. Не в ней ли таятся материалы и о партийной разведке?

И второе. А кто решил, что у нас всё всегда тщательно документировалось? Приведу мнение опытнейшего архивиста Татьяны Горяевой. Она утверждала, что «значительная часть государственной и партийной деятельности не документировалась, а значит, и не может быть отражена в архивных документах»[38].

Горяева знала, что писала. Она много лет изучала историю политической цензуры в СССР и обследовала почти все крупнейшие архивохранилища страны, после чего пришла к выводу, что часть документов о цензуре искать бесполезно, и не потому, что их ещё не рассекретили, а потому, что далеко не всё фиксировалось на бумаге. Так что не исключено, что какая-либо деятельность партразведки вообще никак не документировалась.

Теперь о самой партийной разведке. Впервые о ней заговорили в нашей печати в начале нулевых годов. Я имею в виду книги и статьи литературного критика Александра Байгушева, который стал выдавать себя за негласного многолетнего помощника Суслова. Но тогда некоторые историки и публицисты, изучившие послужной список литератора, обратили внимание на то, что этот человек с момента окончания МГУ всю жизнь работал только в прессе и в издательствах и ни в каких других структурах. Они пришли к выводу, что Байгушев сознательно всё выдумал ради того, чтобы набить себе цену. Появилась версия о том, что Байгушева скорее спецслужбы много лет использовали в своих целях. Этого действительно исключать нельзя.

Впоследствии появились публикации людей другого уровня. Назову хотя бы книги Андрея Девятова (он же Пётр Гваськов). Их автор сам позиционировал себя как военного китаеведа и политолога. За его плечами – десятилетия службы в ГРУ. А он что утверждал? Читаем: «Эффективность управления партией и государством у И.В. Сталина обеспечивала его собственная спецслужба – партийная разведка, тщательно скрытая внутри Секретариата ЦК ВКП(б). С 1926 года – секретный отдел ЦК. С 1934 года – особый сектор ЦК. Партийная разведка получала информацию как от собственных источников, так и от политической и военной разведки, а потому видела более или менее целостную картину событий в стране и мире»[39].

Как утверждал Девятов, ГРУ и внешняя разведка – это регулярные разведки. Задача одной – выявление объектов для поражения оружием на театре военных действий. Другая вскрывает субъекты власти и их связи за рубежом. И совсем другое предназначение у партийной разведки – это прежде всего распознавание цивилизованных кадров глобальных проектов.

Возникает вопрос: кто же руководил этой партийной разведкой? По Девятову получалось, что в 30‐х годах – особый сектор ЦК, а значит, Лев Мехлис, Борис Двинский и Александр Поскрёбышев. Так ли это? Я не стал бы отрицать связь этих троих людей с партийной разведкой. Однако все управляли, как мне представляется, совсем иные люди. Я предложил бы присмотрелся к фигуре Андрея Андреева.

К слову, есть немало оснований думать о том, что начиная с 1931 года и как минимум до 1947 года за всеми назначениями и передвижениями Суслова стоял в первую очередь именно Андреев.

В конце 1931 года Сталин перебросил Андреева на другой участок работы – руководить транспортом, и только потом он получил полномочия, по сути, второго секретаря ЦК. На его место в ЦКК – НКРКИ Сталин поставил Яна Рудзутака.

Перед контрольными органами встали новые задачи. По мнению Сталина, оппозиция пустила слишком большие корни по всей стране. А это означало, что многие планы Кремля по индустриализации и коллективизации в любой момент могли сорваться. Но самое главное – вождь вновь столкнулся с реальной угрозой утраты власти.

Чтобы выкорчевать оппозицию, Сталин задумал новую масштабную чистку партии. Постановление Политбюро ЦК на этот счёт вышло 28 апреля 1933 года.

Цель была вроде благая: избавить партию от вредителей, двурушников, карьеристов и разложенцев. Однако номенклатура не обманывалась. Она прекрасно понимала, что главный удар готовился не против приспособленцев, а по идейным врагам Сталина. Вся эта чистка затевалась прежде всего для того, чтобы не допустить перехвата власти оппонентами Сталина и в зародыше пресечь любые оппозиционные настроения.

Центральную комиссию по чистке партии возглавил Ян Рудзутак. В неё вошли Лазарь Каганович, Сергей Киров, Емельян Ярославский, Матвей Шкирятов, Николай Ежов, Елена Стасова и Иосиф Пятницкий.

Первыми чистилище должны были пройти крупнейшие регионы страны, и прежде всего Москва, Ленинград и Урал. Старт кампании по чистке Кремль назначил на 1 июня 1933 года.

На Урал Москва командировала Бориса Ройзенмана. Почему именно его? Возможно, Сталин принял во внимание тот факт, что в Гражданскую войну Ройзенман был уполномоченным Совнаркома и Совета обороны в регионе, а значит, знал многие особенности Урала. Он, видимо, должен был понять, насколько эффективно действовал некоронованный король региона Иван Кабаков, кому Москва доверила создание одного из мощнейших в стране промышленных центров, но который долго не мог вывести строившиеся, по сути, с нуля уникальные объекты на проектные мощности. Одновременно Ройзенман должен был оценить и ближайшее окружение Кабакова, стоило ли его выдвигать на повышение.

С другой стороны, Центр беспокоила ситуация с ссыльнопоселенцами. Только с 1931 по 1933 год Урал принял 302 тысячи человек, две трети из которых сразу настроились на побеги, а чекисты смогли поймать лишь 68 тысяч беглецов. Ройзенман должен был понять, что именно случилось: то ли спецслужбы утратили профессионализм, то ли власти перегнули палку, обвинив столько народу в преступлениях и сослав людей в не самые пригодные для жизни районы.

К этому надо добавить и другие возлагавшиеся Москвой на Ройзенмана функции, часть из которых имели деликатный характер.

Москва, направляя Ройзенмана на Урал, в помощь ему придала заместителя наркома Рабоче-крестьянской инспекции РСФСР Николая Осьмова и председателя Уральской областной контрольной комиссии ВКП(б) Фрица Маркуса. Эта тройка должна была организовать проверку на Урале каждой партийной ячейки. Ей предстояло наладить взаимодействие с органами ОГПУ и прокуратуры, а также с архивами, продумать систему тщательной проверки всех анкет, определить порядок рассмотрения жалоб трудящихся, а заодно провести опросы среди разных категорий населения.

Судя по всему, одну из самых зловещих ролей в этой тройке играл Осьмов. Это признавала даже его дочь – Маркиана Осьмова, которая к концу советской эпохи стала профессором экономического факультета МГУ. «Зарекомендовал себя, – рассказывала она об отце, – как бескомпромиссный, жёсткий руководитель. Тогда под руководством центральных органов Уральской области было исключено из партии 14,1 % её состава, в том числе за коррупцию».

Уточним: её отец изгонял из партии не только коррупционеров. Он жёстко преследовал всех, кто выражал хотя бы малейшее сомнение в правильности генеральной линии партии. По сути, Осьмов превратился на Урале в одного из главных партийных инквизиторов.

Спустя полтора месяца после начала чистки Ройзенман вдруг вызвал на Урал из Москвы Суслова. Нарком Николай Антипов 14 июля 1933 года подписал следующий документ: «Предъявитель сего ст. инспектор Сект. Контр. ЦКК ВКП(б) – НКРКИ СССР тов. СУСЛОВ М.А. командирован в Свердловск в распоряжение Председателя Уральской Областной Комиссии по чистке т. РОЙЗЕНМАНА. Для исполнения данного поручения т. Суслов пользуется правами, изложенными на обороте»[40].

На обороте удостоверения были изложены права. Суслов мог производить обследование всех видов деятельности государственных и общественных учреждений, предприятий и организаций, требовать предъявления ему различных материалов и участвовать с совещательным голосом во всякого рода комиссиях. Документ имел срок действия до 1 мая 1934 года.

Спрашивается, зачем Ройзенману понадобился Суслов? Неужели без него нельзя было довести чистку на Урале до конца? Кстати, в каком качестве Суслов был направлен на Урал – в прежнем, как старший инспектор, или в другом?

Пока точный ответ есть только на последний вопрос. В Свердловске Суслов занял должность ответственного информатора-инструктора Уральской областной комиссии по чистке партии. Но что это значило? А тут точная информация до сих пор отсутствует. Есть только догадки.

Скорей всего, Суслов понадобился Ройзенману не для проверки конкретных партийных ячеек или для разбора дел по тем или иным персоналиям. Напомню: чистка партии служила для Кремля всего лишь прикрытием борьбы с оппозицией. Задуманная кампания должна была не столько за руку схватить сходившего налево партийца или застукать несознательного члена партии со стаканом самогонки. Цели были другие – выявление скрытых лидеров оппозиции и источников их финансирования. Судя по всему, Суслов и должен был лишить оппозицию в одном из ключевых регионов страны серьёзной экономической подпитки.

Первые итоги чистки были подведены в середине августа 1933 года. Показатели получились страшными. «Если всех исключённых разбить по тем категориям, какие даны в постановлении ЦК и ЦКК, – сообщил Ройзенман, – то мы получил следующую картину: классово чуждые, враждебные элементы, обманным путём пробравшиеся в партию, – 20,2 %, двурушники… – 11,2 %, открытые и скрытые нарушители железной дисциплины партии и государства – 28,2 %, перерожденцы, сросшиеся с буржуазными элементами, – 15,6 %, карьеристы, шкурники, обюрократившиеся элементы… – 10,2 %, морально разложившиеся – 14,6 %…»[41]

Первая награда М. Суслова в ЦКК – НК РКИ СССР. 1932 г. [РГАНИ]

Москва, похоже, была шокирована этими цифрами. Она добивалась совсем не этого. Терять столько кадров в её планы не входило. Кремль вынужден был запустить другой механизм – апелляции на массовые исключения из партии.

Составленная Б. Ройзенманом инструкция по чистке партии. [РГАНИ]

В РГАНИ в фонде Суслова сохранилась одиннадцатистраничная брошюра с текстом письма Уральской комиссии от 10 ноября 1933 года, адресованная председателям районных и ячейковых комиссий по чистке партии. Аппарат Ройзенмана констатировал, что большинство районных комиссий отнеслись к партийным чисткам формально и глубоко не вникали в суть проблем, порой даже не запрашивая характеристик на обвиняемых партийцев.

По некоторым данным, осенью 1933 года Суслов оказался причастен к проверке материалов о случившейся годом ранее трагедии в далёкой уральской деревне Герасимовка, жертвой которой оказалась семья Морозовых.

Напомню эту хрестоматийную историю. Крестьянский паренёк Павлик Морозов донёс на родного отца, который не пожелал ради каких-то высоких идей задарма отдать государству запасы зерна. За сокрытие продовольствия последовал расстрел. В деревне донос сына на отца никто не одобрил и не простил. Павлика Морозова потом свои же и убили.

По словам литературного критика Валентина Оскоцкого, Михаил Суслов якобы превратил трагедию в фарс. Дело Павлика Морозова «попало в руки цитатно подкованного инструктора, который и создал вокруг него пропагандистский бум, заострил и раздул идеологически, поднял на недосягаемо принципиальную высоту «классовой борьбы в деревне», конечно же, обострившейся с ликвидацией кулачества как класса». Как утверждал публицист, Суслов якобы в ходе инспекции по Уральской области объявил Павлика Морозова мучеником за идею и примером для советской детворы. Он же закрутил мощную пропагандистскую кампанию, в которую потом включились московский журналист Виталий Губарев и поэт Степан Щипачёв.

Отметим, что документальных подтверждений личной роли Суслова в пропагандистской акции не имеется.

Москва планировала первый этап чистки завершить к середине осени 1933 года, и 14 ноября Ройзенман выступил на объединённом пленуме Уралобкома ВКП(б) и облисполкома с итоговым докладом «Смело вскрывать недостатки, быстро по-большевистски учитывать уроки чистки». Удовлетворения он не испытал. Его комиссия, возможно, по оппозиции удар и нанесла. Но этого было недостаточно.

Ройзенман не мог не знать, какие огромнейшие средства Москва вбухивала в создание на Урале мощного промышленного центра. Но как расходовались эти средства? Суслов показал ему факты и цифры. Впору было хвататься за голову. Выделенные деньги использовались из рук вон плохо. У многих партийных руководителей отсутствовали необходимые знания. Их надо было менять начиная с Кабакова. Но на кого? На председателя Уральского облисполкома Михаила Ошвинцева? Тот, конечно, был посерьёзней Кабакова. Но и ему не мешало бы подучиться.

Вскоре Ройзенман и Суслов вернулись в Москву, а чистка на Урале продлилась ещё полгода.

В феврале 1934 года Кремль разделил ЦКК – НКРКИ на две структуры. Комиссию партийного контроля при ЦК ВКП(б) возглавил второй в партии человек Лазарь Каганович. Комиссия советского контроля при Совнаркоме СССР перешла под начало к Валериану Куйбышеву. Первый орган сосредоточился на проверке исполнения партийных решений, а второй – в основном на хозяйственном контроле.

Перемены коснулись и Ройзенмана. В феврале 1934 года он стал членом Бюро Комиссии советского контроля. Вместе с ним в аппарат новой комиссии перешёл и Михаил Суслов. Какие они получили полномочия, выяснить пока не удалось.

А вскоре Москва направила Ройзенмана для проведения партийной чистки уже на Украину, в Чернигов. Как это надо было понимать? Видимо, в Кремле вновь возникла нужда в осуществлении тайных операций. Скорее всего, официальное назначение Ройзенмана в Комиссию советского контроля выполняло роль всего лишь прикрытия. Убежден, что главным для него по-прежнему оставалось выявление оппозиции Кремлю и источников ее финансирования.

Почему же на сей раз Ройзенман был послан не за рубеж, не во Францию или Германию, и даже не в крупные индустриальные регионы, скажем, не в Донбасс? Наверное, потому, что Кремль столкнулся с новыми угрозами. В целом ряде районов Украины стали набирать силу национализм и католицизм.

«Правда» 7 июля 1934 года напечатала статью Ройзенман «Первые уроки чистки партийной организации Черниговщины». В ней говорилось, что партячейки области оказались «густо засорены националистами». Национализм, по мнению партийного чистильщика, пустил глубокие корни в Нежинском пединституте и в сельских школах.

В какой-то момент Ройзенман вызвал в Чернигов и Суслова. Правда, верный своей манере, старался его нигде не светить. Видимо, тот выполнял какие-то деликатные миссии, которым любая публичность была противопоказана.

В Чернигове Суслов на ходу учился работать по-новому. Ему было ясно, что в том районе Украины никакие репрессии повернуть простой народ к советской власти не могли. Следовало искать компромиссы.

Из Чернигова в Москву Суслов вернулся, видимо, осенью 1934 года. А 1 декабря 1934 года в Ленинграде убили Сергея Кирова. Вечером того же дня Суслов был вызван в Кремль к Сталину. В кабинете вождя на тот момент уже находились все члены Политбюро и нарком внутренних дел Ягода. Суслов вошёл к Сталину вместе с главным редактором журнала «Большевик» А. Стецким, редактором «Правды» Л. Мехлисом и редактором «Известий» Н. Бухариным и пробыл у вождя десять минут. Для чего он понадобился Сталину?

Ещё раз смотрим, кто вместе с ним появился в кремлёвском кабинете вождя: три руководителя главных печатных органов страны. Может, Сталин собирался поручить им подготовку материалов об убийстве Кирова для печати? Но при чём тут Суслов? В 1934 году он к руководству советской печатью никакого отношения не имел. Вряд ли Сталин собирался что-либо поручать Суслову и по линии Комиссии советского контроля. В этой комиссии было немало людей рангом повыше Суслова. Значит, Суслов неофициально имел на тот момент больше полномочий, нежели его прямые начальники по линии КСК. Но какие? И что всё-таки вождь хотел ему поручить?

Направление М.А. Суслова в Чернигов. 1934 г. [РГАНИ]

А 25 января 1935 года страна узнала о новой трагедии: неожиданно умер руководитель Комиссии советского контроля Куйбышев. Официально утверждалось, что известный большевик скончался от закупорки тромбом правой коронарной артерии сердца. Но в коридорах шептались, что в реальности Куйбышева то ли убили, то ли отравили. А за что? Вряд ли за частые загулы. Тут было огромное поле для различных слухов.

Политбюро перераспределило подгруппы в Комиссии советского контроля 27 февраля 1935 года. Ключевую группу по оргвопросам возглавил З. Беленький. Вопросы внешней торговли перешли к другому бывшему подчинённому Ройзенмана В. Карпову, которого перед этим отозвали из Берлина. Самому Ройзенману досталась группа внутренней торговли.

Суслова эти перемены настолько насторожили, что он попытался сменить место работы: «Имею большое желание вернуться на преподавательскую работу, где я мог бы принести больше пользы для нашей партии»[42].

Против выступил Ройзенман. В мае 1935 года он в дополнение к группе внутренней торговли получил пост одного из заместителей председателя Комиссии советского контроля и значительно расширил зону своей деятельности. Видимо, ему вновь для чего-то понадобился и Суслов.

Материалы рассмотрения дела Суслова в ходе чистки партии. [РГАНИ]

Новые перемены произошли осенью 1935 года. С одной стороны, Политбюро освободило Ройзенмана от обязанностей руководителя группы внутренней торговли и кооперации КСК. Он остался только зампредом КСК. С другой – Кремль тогда же санкционировал создание некоей секретной комиссии при Бюро главного контрольного советского органа из восьми человек, во главе которой был поставлен… да, именно Ройзенман.

Посмотрим, кто еще вошёл в эту тайную группу.

Иван Богданов. В Комиссии советского контроля (КСК) он под руководством Михаила Ошвинцева занимался лесной и бумажной промышленностью, а до этого изучал состояние торговли и рабочего снабжения в стране.

Документы о проверке М.А. Суслова. 1935 г. [РГАНИ]

Иван Москвин. Когда-то он в аппарате ЦК руководил орграспротделом и, по слухам, дал дорогу будущему карателю старой гвардии Николаю Ежову. В КСК ему были поручены вопросы машиностроения. К слову, позже его обвинили в принадлежности к масонам.

Амаяк Назаретян. С весны 1922 по март 1924 года он ходил в помощниках Сталина. Но ещё важнее то, что весной 1934 года ему было поручено курировать в КСК административные учреждения, то есть правоохранителей. А через год на него замкнулись уже все оргвопросы по КСК.

Михаил Ошвинцев. Формально в аппарате КСК он являлся начальником Богданова. Но обратим внимание, что в своё время Ошвинцев был председателем Уральского облисполкома – как раз в тот момент, когда на Урале по поручению Кремля проходила масштабная чистка под руководством Ройзенмана. По некоторым данным, тот явно благоволил Ошвинцеву и в перспективе надеялся заменить им тогдашнего хозяина Урала Кабакова.

Владимир Романовский. Это был специалист в области связи, имевший обширные контакты в военных кругах. В КСК он потом руководил группой военного контроля.

Фёдор Сулковский. С марта 1934 года возглавлял в КСК группу финансов и учёта. Кстати, Суслов одно время вместе с его женой Р.Я. Бешер учился в аспирантуре РАНИОН.

Чем конкретно занялась эта комиссия, выяснить пока не удалось. В архивах какие-либо материалы, связанные с её работой, отсутствуют. Возможно, они где-то и есть, но до сих пор не рассекречены. Косвенные данные указывают на то, что группа Ройзенмана должна была проверить по всем линиям руководство спецслужб и разведки, а также армейскую верхушку. А чтобы усыпить бдительность чекистов и военных, Ройзенман вскоре официально к своей должности заместителя председателя Комиссии советского контроля получил в нагрузку пост руководителя специально созданной со штатом в 11 человек новой группы – строительства и стройматериалов.

Если Сталин действительно хотел бы поручить Ройзенману надзор за стройками, то зачем он тогда дал ему целую комиссию из кураторов административных, военных и финансовых органов? Наверняка группа строительства появилась в КСК для отвода глаз. Ройзенман должен был в первую очередь разобраться со спецслужбами и с армией.

Примечательно, что в секретную группу не вошли ни куратор внешней торговли В. Карпов, ни руководитель заграничной инспекции Н. Петруничев.

А что Суслов? До сих пор неизвестно, предложил ли Ройзенман ему техническое или какое-то иное сопровождение работы секретной группы или оставил его старшим контролёром в группе внутренней торговли, которой с октября 1935 года руководил Я.И. Гиндин. Сам Суслов никогда и нигде не пояснял, чем он конкретно занимался в КСК. Если у кого возникали вопросы, он отсылал к своим бывшим кураторам: «Партийную и советскую работу мою за это время (с 1934 по 1936 год. – В.О.), – сообщил он осенью 1937 года, – знает тот же т. Крылов С.А. (секретарь парткома Комиссии советского контроля. – В.О.), а также Ройзенман Б. (зам. предс. Комиссии советского контроля)»[43].

Ещё с начала 1936 года Ройзенман, видимо, в силу тяжёлой болезни, от многих дел в КСК стал отходить. Крылов постоянно отстаивать Суслова перед новыми руководителями КСК, вероятно, тоже не мог. Не поэтому ли Суслова всё чаще посещали мысли о возвращении к учёбе или к преподавательской работе?