Мирья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

У жизни свои строгие законы. И даже когда мы идем своей дорогой, не думая о них и не признавая их, все равно они властвуют над нами. Их действия проявляются то в успехе, который сопутствует нам, то в жестоких ударах, которые мы испытываем, — все зависит от того, какую дорогу мы выбираем, как мы поступаем в трудную минуту, стоим ли на месте, сетуя на невезение, или наперекор всему идем вперед.

Все это испытала и Мирья...

В избушке было совсем темно, когда Мирья проснулась от холода. Из щелей плохо сколоченного пола тянуло сыростью глинистой почвы. Край надорванного ветром толя бился о доски крыши, где-то в темноте недобро шумел прибой. Подтянув на плечи одеяло, Мирья свернулась калачиком и снова заснула. И ей опять приснился тот же сон. Она едет по какой-то странной железной дороге, рельсы причудливо прогибаются, местами их нет совсем. Поезд идет прямо по шпалам, его страшно качает. Потом он проехал над ручьем, через который не было моста. Где-то в другом вагоне едет Нийло. Мирья ищет его, мечется из вагона в вагон и вдруг замечает, что едет в чужом вагоне и в каком-то другом поезде.

Мирья снова проснулась и решила больше не засыпать — она боялась, что этот сумбурный сон опять повторится. Мирья не верила в сновидения, но сейчас, лежа с открытыми глазами и глядя в темноту, она подумала: может быть, действительно попала в чужой поезд и едет не туда?

С другой стороны комнаты доносилось ровное дыхание. Там спит мама. Мама. Ее мама. Родная мама. И все-таки еще чужая ей женщина.

Сколько сейчас времени? Надо бы найти спички и взглянуть на часы. Нет, пожалуй, надо еще поспать.

Но сон уже не шел. Она лежала и слушала, как в темноте грохочет Сийкаярви. Потом в бесконечный рокот волн вплелся звук мотора. Он то затихал, то нарастал. Уже по тому, каким надрывистым был звук мотора, можно было понять, что озеро разыгралось не на шутку. Как они в такой темноте могут ориентироваться? Это, наверно, возвращается моторка, на которой вчера вечером отправились за почтой и продуктами. Чудные здесь люди: после работы в такую погоду сами по доброй воле взяли и поехали. А утром ведь им снова на работу. И вряд ли они будут требовать, чтобы им заплатили за это. Мирье многое здесь казалось странным. Засыпая, она подумала, что, наверно, эти ребята привезут письмо от Нийло...

Мирья проснулась; услышав голос матери.

— У нас на ходу две машины, — полушепотом говорила кому-то мать. — Если дать тебе машину, то со станции она вернется лишь к вечеру. Ты же знаешь, какая сейчас дорога, вся раскисла. А бригаде придется целый день бить баклуши. Ты ведь только что ездил в Петрозаводск.

— То был пленум. А теперь актив.

— Потом будет конференция.

— Будет. И я снова поеду, если надо будет.

Мирья узнала по голосу, с кем разговаривала мать. Это был высокий, здоровенный мужчина, заслуженный лесоруб. Во время собраний и торжественных заседаний он непременно сидит в президиуме. Живет он за озером, на лесопункте. Но часто бывает в поселке. Почему-то он вечно куда-то ездит.

— Ну, будет машина? Не могу ж я целый день ее выпрашивать?! Как, Елена Петровна?

— Ехать тебе, конечно, надо. Зайди в гараж. Может, что-нибудь придумают.

Когда ранний гость ушел, Мирья вскочила с кровати, сунула ноги в холодные тапки и побежала к плите одеваться.

— Столовая уже открылась? — Елена Петровна смотрела на свои часы. — Тьфу, опять не завела. Сколько на твоих?

Мирье хотелось задержаться, погреться у плиты, но, увидев, что мать собирается идти в столовую за завтраком, она быстро умылась и, накинув плащ, выхватила у матери судки.

Небо было серое, водянисто-тяжелое. Огромные волны с грохотом разбивались о камни. Неподалеку от причала на привязи стояли лошади. Исхлестанные дождем, они старались повернуться задом к ветру, то и дело поворачивали головы, поглядывая на озеро, где неподалеку от берега застряла лодка, нагруженная сеном. Несколько мужчин в резиновых сапогах с высокими голенищами, стоя по колено в воде, старались подтянуть ее ближе к берегу. Но она прочно сидела на мели и при каждой волне с угрожающим треском ударялась о камни.

— Вот тебе и атомный век, ух... — чертыхался один из мужчин, стараясь повернуть лодку так, чтобы ее не разбило о камни. Вдруг он поскользнулся и грохнулся в воду. Налетела большая волна и подбросила лодку прямо на упавшего. — Перкеле! — Ругаясь и отплевываясь, человек выбрался на берег.

— Сходи переоденься, — сказали пострадавшему.

— Вот еще, телячьи нежности, — огрызнулся он. — Успеется. Видишь, лошади сено ждут. Им, бедолагам, невдомек, какие дубины стоеросовые сидят в нашей шарашкиной конторе.

Мирье стало зябко. Она побежала по шаткому дощатому тротуару к столовой — низкому длинному бараку, построенному без фундамента прямо на скале около берега.

Столовая была небольшая. В зале стояло всего четыре столика на металлических ножках. Столики чем-то напоминали Мирье Финляндию, она их видела там в небольших кафетериях. Только здесь, в помещении с бревенчатыми, ничем не обшитыми стенами, рядом с черной, покрытой жестью печью и грубо сколоченным прилавком, эти изящные столики были не на своем месте.

Мирья отдала судки в окошко раздатчице. Меню было небогатым, но готовили вкусно. В первое время Мирья удивлялась, что порции здесь такие большие. «В Финляндии, пожалуй, на целый день хватило бы того, что здесь человек съедает за один завтрак», — как-то подумала Мирья.

Мирья невольно сравнивала все, что видела здесь и к чему ей надо было привыкать, с тем, что было там, в Финляндии. Многое здесь было не таким, как там. И люди, кажется, не такие. Бывает, ворчат, ссорятся, но злобы не таят. Каждому, конечно, хочется больше заработать, но никто не отказывается и от такой работы, как, например, вчера вечером, в дождь, — взяли и поехали за почтой. Случается, рабочие кроют начальство последними словами, но зато все распоряжения начальника стройки, прораба, бригадиров выполняют без лишних слов. Собрания здесь проводят слишком часто и говорят на них больше, чем само дело требует. Молодежь много читает, да и не только молодежь. Люди разбираются в международном положении, в достижениях науки, в событиях культурной жизни и в то же время проявляют непонятное безразличие к собственному быту, мирятся с неудобствами, от которых можно было бы избавиться. Вместо того чтобы в часы досуга заняться домашними делами, позаботиться об уюте, они читают, сидят на собраниях или кружках.

Столовой заведовала совсем молоденькая девчушка. Звали ее Изольдой. Это имя казалось Мирье звучным и красивым. Сама девушка была далеко не красавица. Лицо вытянутое, лоб узкий и высокий, нос слишком тонкий, рот большой. Только ее серые, чуть-чуть грустные глаза были привлекательными. Они всегда смотрели приветливо. Странной казалась и судьба Изольды. Родилась она в Москве, выросла в Ленинграде, а, окончив школу, уехала в карельскую тайгу заведовать рабочей столовой, помещавшейся в наскоро сколоченной избушке, где всегда было тесно и жарко.

— На обед приготовим что-нибудь вкусное. Только приходите вовремя, — сказала Изольда, помогая раздатчице наполнять судки.

Мирья не успела уйти из столовой, как пришла девушка-почтальон. Она считала Мирью своей хорошей знакомой, так как чаще, чем кому-либо, приносила ей письма, и не просто письма, а незнакомые конверты со штампом «Международное». Почтальонша подошла к Мирье, поздоровалась за руку и достала из сумки письмо. От Нийло! Мирья хотела тут же вскрыть конверт, но, надорвав краешек, передумала и сунула письмо в карман.

Тут кто-то обнял Мирью за талию. Она обернулась и увидела Айно Андреевну, как всегда жизнерадостную и румяную, с капельками дождя, поблескивающими бисеринками в густых каштановых волосах.

— Как живем, Мирьюшка?

Врач поселковой больницы, Айно Андреевна была для Мирьи в Хаукилахти самым близким после матери человеком.

— Живем помаленьку. Вот только погода совсем никудышняя. Хочется, как кошке, сидеть у печки да греться.

— А сегодня посидим у нас, повеселимся, — сказала Айно. — Будут гости даже из Кайтаниеми.

— Сколько тебе исполняется?

— Не спрашивай, Мирья! Человеку столько лет, как он себя чувствует. Итак, в восемь вечера. Только без всяких подарков — так и передай матери.

«Мирья, милая Мирья!

На Хаапавеси большие волны, идет дождь, очень ветрено. Наверно, и на вашем Сийкаярви такие же волны...»

«Да, Нийло, такие же». Мирья опустила письмо и, прислонясь к окну, стала смотреть на озеро. Как далеко отсюда Хаапавеси, Каллиониеми, скалистый мыс, на котором прошло ее детство. Между этими озерами, Хаапавеси и Сийкаярви, несколько сот километров, и, кроме того, между ними проходит государственная граница.

«К нам приезжал эстонский певец Георг Отс... Он пользовался здесь огромным успехом. Ты, наверное, видела его и слушала там, у вас. Слушая его, я все время думал о тебе...»

Георга Отса Мирье не удалось еще повидать, у нее есть только пластинки с концертом эстонского певца. Ей захотелось включить проигрыватель и послушать песни Отса. И представить себе, что она слушает их вместе с Нийло.

Письма от Нийло приходили регулярно, раз в неделю. Матти и Алина Матикайнены писали тоже часто — не реже двух писем в месяц. Двадцать лет Мирья называла их отцом и матерью и в письмах теперь по-прежнему называла Матти папой, а Алину — мамой. Приходили письма от подруг и от знакомых. Юные филателисты поселка часто наведывались к Мирье за интересными заграничными марками. Мирья отвечала всем. Она писала, что здесь хорошо, люди хорошие, здесь строится большой поселок. Она понимала: им, в Финляндии, все это скучно, неинтересно читать, но что она могла еще написать? Она вспоминала в письмах своих старых знакомых, спрашивала, как они там живут, и тогда ее письма были грустными.

Еще вчера вечером перед сном Елена Петровна снова завела разговор о Матикайненах:

— Вот будет лето и...

Была договоренность с Матикайненами, что на лето Алина и Матти приедут к Мирье в гости.

— К лету мы многое успеем построить: будет что показать и где жить.

— Мама, у тебя одно в мыслях — только строительство. Они же приедут смотреть не стройку, а нас.

— Об этом я и говорю: чтобы им было здесь хорошо. Чтобы им понравилось здесь. Хорошие они люди...

И голос Елены Петровны, обычно властный и решительный, становился мягким.

— Ведь шла война. А они взяли к себе ребенка из чужой страны, из страны противника. Это могли сделать только люди с добрым сердцем. Ты, Мирья, не помнишь тех времен. А мне Алина рассказывала... Тебе было только три года... Да, спи, Мирья, спи.

Елена Петровна повторила слова, сказанные Алиной в тот осенний вечер, когда маленькая девочка Карелии стала ее дочерью.

— Что он пишет? — спросила мать о Нийло... Впрочем, Нийло не очень интересовал Елену Петровну: у нее хватало своих забот и дел, которые начинались уже с утра. Вот и сегодня... Не успела она уйти на работу и даже толком позавтракать, как начали приходить люди. Кому-то нужно о чем-то договориться, кто за нарядом, кто хочет посоветоваться. Приходили и требовать, и просить.

Мирья еще нигде не работала. Мать решила: пусть девочка сперва пообвыкнет, поучится. Она договорилась с учителями, чтобы они помогали Мирье пройти программу средней школы. Когда мать ушла, Мирья взялась за учебники. К вечеру надо успеть сделать задание, сходить в школу за новыми уроками. А потом к восьми на день рождения к Айно.

Айно Андреевна и ее муж Михаил Матвеевич Воронов, начальник строительства, занимали комнату в здании поселковой больницы, если можно всерьез назвать больницей две комнатки, служившие палатами, небольшую приемную врача и кухоньку. Но это была больница — был врач, медсестры, санитарки. В палатах — всегда тепло и безупречно чисто, как и полагается в медицинских учреждениях.

Сегодня в квартире Вороновых царил необычный порядок. Все столы, какие только были — и кухонный, и письменный, и обеденный, — стояли в один ряд. Между ними, выполняя роль стола, стояла и швейная машина, хотя ее под длинной белой скатертью и не было видно. Вдоль стола поставлены тахта, все стулья и скамейки, имевшиеся в доме. А сервировка стола — каких только тут нет тарелок, рюмок, стаканов, чашек, кружек! Стол заставлен разной снедью — колбасой, салатами, сыром, рыбой и жареной, и вареной, пирогами, а на кухне в духовке стоял огромный чугунок жаркого. Еды должно хватить. Бутылок тоже немало. Они стояли и на столе, и в шкафу — на случай, если окажется мало.

Мирья и Елена Петровна оказались первыми гостями. Айно Андреевна, накрывавшая вместе с сотрудницами больницы стол, бросилась обнимать Мирью и Елену Петровну. Подошел Воронов и поздоровался за руку, хотя с Еленой Петровной они уже встречались на работе днем.

Потом пришли гости из Кайтаниеми — Вейкко Ларинен со своей женой Ириной. Оба в брезентовых накидках, затвердевших от дождя и ветра.

Мирья хорошо знала и Вейкко и Ирину. Когда она приехала из Финляндии, мать повезла ее в гости к Кайтаниеми. Ирина уговорила Елену Петровну оставить Мирью у них на пару недель. У Лариненов в Кайтаниеми свой домик, чистенький и уютный. Вейкко месяца два назад как перешел на работу в Хаукилахти, и в поселке ему дали маленькую комнатку в общежитии. Но Ирина пока оставалась в Кайтаниеми, и Вейкко часто ездил на ночь домой. От поселка туда рукой подать, тем более на моторной лодке.

Вейкко сбросил дождевик так энергично, что даже лампочка закачалась. Ирина осторожно сняла свой плащ. Рядом с мужем, коренастым и кряжистым, она казалась необычайно стройной, хрупкой. Мирья не видела Ирину с тех пор, как гостила у Лариненов. Ей показалось, что Ирина с тех пор похудела и даже помолодела. Она, наверное, в молодости была настоящая красавица. И сейчас она такая красивая, подумала Мирья, любуясь белым, тронутым легким румянцем, чистым лицом Ирины.

Ирина бросилась обнимать Мирью по старому карельскому обычаю. Стала сразу же упрашивать ее приехать к ним в гости. «Давай сегодня же поедем. Вместе с нами. А?»

Гости всё подходили. Мирья даже забеспокоилась, хватит ли всем места.

Елену Петровну и Мирью посадили в самом конце стола. Рядом с ними оказалась бабушка Хотора. Бабка была такая широкая, что занимала одна два места.

— А мне ведь и положено два места, — заявила она, усаживаясь. — Я же старика потому дома оставила. Пусть сидит. А выпить стопку за него я и сама могу, если дадите...

— Дадим, дадим, — засмеялась Айно Андреевна. — Ортьо ты, Хотора, зря с собой не взяла. Уж как-нибудь нашли бы место, пристроили.

Наконец все расселись.

Елену Петровну попросили произнести первый тост. Она лучшая подруга именинницы. Она стояла с рюмкой в руке и думала. Что же сказать? Пожелать долгих лет жизни и счастья? Айно и так выглядит счастливой и такой молодой, словно вся жизнь у нее еще впереди. Пожелать здоровья? Айно и так здорова. Любви? Брак Воронова и Айно Андреевны все считали счастливым и удачным. Успехов в работе? Айно считают опытным, талантливым врачом, ей даже предлагают перейти на работу в районную больницу.

— Сегодня, в день рождения Айно Андреевны, — начала она, — я хочу предложить тост за то, чтобы у нас все, все люди были здоровыми...

— Что ты, что ты, я же останусь без работы... — замахала рукой Айно.

— И чтобы ты всегда грела нас своей улыбкой, своей теплотой. Приносила и впредь в жизни людям добро, как делала до сих пор. Вот все, что я хотела сказать. Спасибо, Айно.

Гости ожидали, что Елена Петровна скажет что-нибудь шутливое. Однако ее слова придали дню рождения какую- то торжественность. Все молча чокнулись. Рюмками, стаканами, кружками.

— А теперь споем! — Бабушке Хоторе было не по душе это слишком торжественное начало, и она сама первая запела:

В отцовском доме выросла ты, девица-краса.

Все, кто знал финский язык, подхватили. Но голос Хоторы звучал звонче всех.

И разлучила злая доля нас с тобой потом...

Ирина подхватила таким ясным и звонким голосом, что Хотора даже перестала петь...

Но я тебя не забуду, помнить буду век...

Ларинен покачивал головой в такт песне и смотрел на Ирину.

Когда кончилась песня, Хотора решила показать, что она тоже умеет петь. Она начала новую песню таким громким голосом, что никто не отважился петь с ней вместе.

Мирья спросила у матери шепотом:

— Как эта песня попала сюда?

— Это старинная песня, — ответила мать.

Хотора завела тем временем новую песню:

— Нет, она начинается не так, — заметила Ирина.

Лампочки временами начинали мигать, потом снова вспыхивали ярким светом. С ровными промежутками доносился звук работавшей пилорамы. Мимо дома с грохотом и лязгом прошел бульдозер. Когда на улице стало тихо, бабушка Хотора вспомнила еще одну старинную песню:

И Хилма на камне у берега осталась сидеть одна.

Когда-то, еще в финской деревушке, Мирья слышала эту песню. Там тоже ее пели древние старушки, вспоминая годы далекой молодости. Странное дело — и здесь эту песню поют.

Хотора умолкла и принялась за жареную рыбу. Мирья попросила Ирину спеть что-нибудь новое, какую-нибудь современную карельскую песню.

Ирина начала тихо, потом запела в полный голос, самозабвенно:

Край прекрасный, край карельский...

Айно улыбнулась:

— Эту песню, мне помнится, я разучивала лет тридцать назад. Пой, Ирина, пой.

Потом Ирина спела о стремительной реке Кемь, через множество бурных порогов несущей свои воды к Белому морю. Видимо, Хотора когда-то знала слова песни: она тоже временами подпевала. Когда Ирина кончила петь, Елена Петровна заметила:

Эта песня о моей родине. Слова ее написал Ялмари Виртанен, а музыку Иоусинен. И лет этой песне тоже за тридцать...

— Спойте что-нибудь посовременнее, — попросила Мирья.

Хотора запела:

— Вот так современное! — улыбнулся Вейкко. Это была очень старинная песня.

Бабушка Хотора тут же отпарировала:

— Нынешняя молодежь наших песен и петь не умеет.

— Зато Хотора петь мастерица! — похвалила Ирина.

Польщенная ее словами Хотора стала во всеуслышание восхвалять прежние времена:

— В старину-то мы пели что соловьи. Как выйдем на озеро сети ставить и, если погода тихая, как грянем песню, только по берегам эхо разносится, да...

Хотора все песни пела, немного фальшивя, теперь же она пустила такого петуха, что Ирина поморщилась:

— Песня красивая, только трудная для исполнения.

— Тому, кто умеет, она нетрудная, — ответила бабушка и уверенно продолжала:

Вдали от бурь и от ветров...

Мирья не смогла сдержать улыбку и отвернулась. Вейкко тоже с трудом сдерживал смех. А Воронов и Елена Петровна, не обращая внимания на песни, давно уже препирались о своем. Воронов доказывал, что в каком-то здании напрасно принялись за внутреннюю отделку, надо было сперва соседний дом подвести под крышу. А Елена Петровна говорила, что все это чепуха — и так не хватает строительного леса и часть рабочих занята не в полную меру. Кроме того, зима на носу, и нужно хоть один дом закончить полностью.

— Или как товарищ секретарь парторганизации думает? — Елена Петровна обратилась к Вейкко. — Ты как думаешь, что лучше — иметь десять домов, но без крыши или два, да под крышей?

— Что, что? — Вейкко не понял. И когда сообразил, что начальник и прораб опять обсуждают свои строительные дела, махнул рукой: — А ну вас, мы не на производственном совещании.

— Тоже мне — поморщилась Елена Петровна, обиженно прикусив губу, и сказала Воронову: — И почему это мы с тобой спорим? Люди вот легко живут. На работе о работе думают, а ушел с работы — все из головы долой. — Она с усмешкой посмотрела на Ларинена.

«Как такой сухарь может быть матерью? — вдруг подумал Вейкко. — Другие вот хоть песни поют. А она... только сметы да расходы».

И он подумал, что Мирье, наверно, скучно сидеть между Вороновым и Еленой Петровной, говорившими о непонятных для девушки вещах, да к тому же на языке, который Мирья почти еще не понимала.

— Садись-ка, Мирья, ко мне, — предложил он, — пусть начальство свое совещание проводит.

Мирья охотно пересела к Вейкко. Ей казалось странным и давно уже хотелось спросить у кого-нибудь, почему здесь, в Карелии, знают и поют те старинные финские песни, которые уже и в Финляндии почти забыли. Ведь Хил- мы и графы — это Финляндия. А почему они не поют своих песен, карельских? Странно! Она порывалась спросить у матери, но та говорила о каких-то делах. Может быть, Вейкко ответит.

— Скажи, а вот эти песни... Их здесь везде поют? Это же очень старые песни. А Хилмы и графы — это же Финляндия.

Вейкко задумался, потом сказал:

— Старые, говоришь, песни. Да. Видишь, новое и старое живут рядом. И песни живут. У нас есть автономная республика Дагестан. Республика небольшая, живет в ней более тридцати народов. У каждого свой язык, свои традиции. Выходят свои газеты, есть свои школы, литература. У каждого народа на своем языке. У нас... Есть и у нас свои песни...

Вейкко не закончил свою мысль, как Хотора снова запела:

Кукушка кукует над берегом Куйтто...

— Эта песня не о Куйтто, а об озере Сайма, — заметил Вейкко. — О своих берегах мы мало поем.

— А финский язык? — опять спросила Мирья. — Он же считается в Карелии государственным. А почему его так редко слышишь?

У бабушки Хоторы имелось свое мнение и на этот счет.

— Не в почете, доченька, был когда-то язык финский. Было такое время, было. Вот и слышишь его теперь нечасто.

Айно Андреевна укоризненно взглянула на Хотору:

— Ну что ты, Хотора. Те времена были, да сплыли. Молодежь даже не помнит их.

Вейкко пояснил Мирье:

— Было такое время. Что только в вину людям не ставили! А вопрос о языке намного сложнее. Ведь в Карелии идет такое большое строительство. Одними своими силами тут не справишься. И люди едут к нам. Ты же видишь, сколько у нас здесь национальностей. И конечно, больше русских. Даже в Хаукилахти. Не говоря уже о Юлюкоски...

— Как мне хочется побывать в Юлюкоски. Мама говорит, что там не просто стройка, там...

— Да, тебе, Мирья, надо съездить в Юлюкоски. — И Вейкко опять продолжал свое: — Что же касается языка...

Айно не выдержала и заметила:

— Да оставь ты эти проблемы языка. Жаркое стынет. И рюмка стоит нетронутой. Нашли тему: одни — о стройке, другие — о языке.

В комнату вошел стройный, темноволосый парень.

Вытирая носовым платком мокрое от дождя лицо, он неторопливо оглядел сидевших за столом, кого-то разыскивая взглядом.

— Опять дождь идет? — спросила Ирина.

— Не заметил, — рассеянно ответил парень.

Ирина рассмеялась:

— Ну и невнимательный человек ты, Валентин. Сам весь мокрый, а дождя не заметил.

Мирья знала, что Валентин тоже родом с Кайтаниеми и Ирине приходится двоюродным братом.

— Где же ты пропадал? — проговорила Айно Андреевна. — Садись сюда, на мое место.

Хотора взяла бутылку, налила парню стакан водки.

— Чтоб приходил вовремя, выпьешь штрафную, милый...

— Я не пью. — Валентин отодвинул стакан.

— Ну как там? — спросил Вейкко у Валентина. Он, по- видимому, знал, почему тот задержался.

— Кажется, недостача, — понизив голос, ответил Валентин. — И большая.

— Где? У кого?

Айно Андреевна остановилась с тарелкой в руке — она несла на стол нарезанную аккуратными кружочками колбасу.

— Расскажи людям, — поддержал Вейкко. — Чего скрывать...

И Валентин сказал громко, чтобы все слышали:

— В столовой была ревизия. Недостача...

— У Изольды?!

Все зашумели, заговорили одновременно:

— Кто бы мог подумать, что Изольда...

— Такая хорошая девушка, порядочная и...

— Всегда они порядочными кажутся, эти растратчицы...

— Ну и молодежь нынче пошла...

— Кто ее знает, что она делала и где была до приезда к нам?

— Что она успела сделать? Школу кончила да курсы...

А Хотора заявила с непоколебимой уверенностью, словно сама проверяла отчеты Изольды:

— Это другие воровали. Не Изольда. Те, кто товар выдавал да деньги получал, кто в буфете работает. А все свалили на бедную девушку.

Говорили больше по-русски, и Мирья поняла не все и не сразу. Когда же до нее дошло, что речь идет об Изольде, этой симпатичной и всегда приветливой заведующей столовой и что эта девушка растратила казенные деньги, стало до слез жалко ее.

— Эго ужасно! Просто не верится, — сказала она подсевшему к ней Валентину.

— Вряд ли мы здесь что-либо выясним, давайте Изольду оставим в покое, — предложил Вейкко.

— Да, ужасно, — согласился юноша. — Она же была комсомолка.

— Была? Разве ее уже исключили?

— Нет, сначала надо разобраться.

— А если Изольда окажется невиноватой, ей ведь ничего не будет? — спросила Мирья.

Вейкко кивнул, а Валентин поспешил заверить Мирью, что в наши дни невиновный не может пострадать.

В дверь громко постучали, и разговор об Изольде оборвался. Вошел человек в мокрой фуфайке и резиновых сапогах. Это был конюх Пекка Васильев, Утром Мирья видела, как он разгружал на берегу сено из лодки и упал в воду. Пекка опять был насквозь мокрый, словно и не переодевался после утреннего купанья.

Воронов понял, что Пекка пришел именно к нему.

— Дождь еще идет?

— Нет, уже стихает, — хмуро ответил Пекка, смахивая капли дождя с заросших густой щетиной щек. — Впрочем, я пришел не о погоде говорить. Есть дела и поважнее. Я хочу спросить, чем будем лошадей кормить.

— Как? Разве овес кончился? — удивился Воронов.

— А вы что думаете, если одним овсом коней кормить. Хороший хозяин кроме овса и сеном запасается.

Айно Андреевна принесла из кухни стул и предложила Пекке.

— Нет, нет, спасибо, — отнекивался Пекка. — Я не за тем пришел, я вот о лошадях, они... Что скажешь, хозяин?

— Откуда же я тебе сена возьму и подам? — растерянно спросил Воронов.

— Знаешь, хозяин, я сена не ел даже в самые голодные годы.

Айно потащила Пекку к столу.

— Нет, нет, я не сяду. В этаком виде. — Пекка взглянул на фуфайку. — Я лучше стоя. Ваше здоровье!

Он взял приготовленный для него стакан водки, выпил, закусил куском селедки. И снова обратился к Воронову:

— Надо немедленно ехать в Кайтаниеми за сеном. Дождь прошел. На озере тоже вроде поутихло.

— Кто поедет? Время позднее, — задумался Воронов.

— Я поеду. Только отдайте распоряжение катеристу.

— Ты же утром уже за сеном ездил, — заметила Елена Петровна не столько Пекке, сколько Воронову.

— Ну и что же, что ездил? Одну лодку ветром угнало, а другой тоже здорово досталось. Сена привезли столько, что им только... знаешь, на что его только хватит. Я бы не поехал, если бы лошади были такие же умные, как некоторые начальники. А им, сердечным, и невдомек, что у нас теперь машин столько, что их лошадиное дело уже прошлое и им надо добровольно и сознательно подохнуть с голоду. Вот эту политику я им никак не могу втолковать. Так-то они умные и все понимают. Когда кончается сено, они не умеют, как некоторые начальники, ковыряться в носу да руками разводить.

— Ну, завелся. — Воронов вылез из-за стола. — Пошли, что-нибудь придумаем.

— Да нет, вы зря уходите. Черканите пару слов катеристу и...

— Пошли, пошли.

Воронов накинул плащ и вышел вслед за конюхом.

Ирина спросила у Вейкко:

— Может, мы поедем с ними?

Вейкко выскочил на крыльцо и крикнул в темноту:

— Пекка, пусть Андрей нас подождет. Мы с Ириной тоже поедем.

— Ладно, — ответил голос Пекки из темноты.

Ирина подошла к Елене Петровне:

— А Мирью ты не отпустишь к нам?

— Пусть сама решает.

Гости начали расходиться. Валентин вышел вместе с Еленой Петровной и Мирьей. Он попросил разрешения проводить их.

— Кажется, опять ветер поднимается, — говорил он, обращаясь больше к матери, чем к дочери. — Да и экзамены Мирье скоро сдавать, засиживаться не стоит.

— Да, я тоже так думаю, — согласилась Елена Петровна. Было так темно, что Валентин не видел, как она при этом всепонимающе усмехнулась. — Как ты думаешь, Мирья, Валентин прав?

Мирья ничего не ответила: она думала о Нийло и о далеком озере Хаапавеси, где пенились такие же большие волны и тоже, наверно, лил дождь.

ГЛАВА ВТОРАЯ

От берега отошла моторка с тремя порожними лодками на буксире и, переваливаясь с волны на волну, направилась из бухты в открытое озеро.

Вейкко Ларинен сидел спиной к ветру, накинув широкий парусиновый плащ на себя и на Ирину. Пекка Васильев устроился на передней скамье и смотрел вперед во тьму. Искры из его папироски быстрыми светлячками летели над лодкой и вдруг, вспыхнув ярко-ярко, угасали, не достигнув кормы. Андрей был на своем месте у руля.

Небо было затянуто густыми тучами, и на озере стояла кромешная тьма. Однако Андрей не стал включать свет на компасе. Сийкаярви, это огромное озеро со всеми многочисленными проливами, губами, островами, он знал так досконально, что смог бы провести свой катер в любое место хоть с закрытыми глазами. Он вел его по ему одному ведомым ориентирам, различая в непроглядной ночи то, что другие не видели. Вот и сейчас он знает, что по правому борту находится скалистый островок, на котором растут три низких, искривленных ветрами и морозами сосенки. Если напрячь зрение и всмотреться в темноту, можно, пожалуй, увидеть его. А если на помощь зрению подключить еще воображение, то вон там, чуть левее, увидишь огни нового поселка Кайтасалми. От островка с тремя соснами надо взять сразу вправо и потом идти прямо-прямо. Часа через полтора выйдешь к старинной деревне Кайтаниеми. Туда они и направлялись. А Кайтаниеми, конечно, на своем месте, никуда она не денется.

Вот и все навигационные навыки, необходимые для плавания по Сийкаярви. А сколько пришлось сдавать экзаменов, чтобы получить права судоводителя! Что только не пришлось зазубривать! Всякие там сигналы — световые, звуковые. Надо было научиться ориентироваться по карте. Надо было разбираться в типе кораблей, различать по огням на мачте их назначение, груз. А кораблей-то на Сийкаярви (если не считать моторов) всего три — три буксира. Андрей знал их капитанов и их команды, как свою семью. Ему было известно все, что происходило в этом флоте. Только этих знаний на экзаменах не требовали.

Впрочем, о некоторых вещах он не стал бы рассказывать, хотя бы и попросили.

В последнее время во флоте Сийкаярви сложилось напряженное, весьма щекотливое положение: Николай, капитан одного из буксиров, стал приударять за Наталией, за его, Андрея, Наталией. Прямо-таки прохода не дает.

Неделю назад Николаю каким-то образом удалось заманить Наталию на свой буксир. Дескать, посмотреть на корабль. Добро, было бы на что смотреть, а то корыто корытом — старое да грязное. Андрей узнал об этом сразу. Он подъехал к буксиру на своем катере и велел Наталии немедленно спуститься к нему. Девушка безропотно выполнила приказание. Андрей включил мотор, дал газ и, ни слова не говоря, отвез Наталию на берег. Высадил ее у самого дома и, не сказав ни слова, развернулся и умчался. Это случилось неделю тому назад. Потом, пару дней спустя, в Кайтаниеми Андрей снова встретился с Наталией. Девушка хотела было подойти к нему, но он отвернулся и ушел. А сам все время думал о ней. Он уже решил: все, между ним и Наталией все кончено. Единственное, что он сделает, — не допустит, чтобы Наталия досталась Николаю, этому пьянчуге и трепачу. Но с самим собой он ничего не мог поделать — ему хотелось повидать Наталию, хотя бы мельком. Прошлой ночью он был в Кайтаниеми, теперь опять направлялся туда. Но Наталию он не увидит. Не пойдет же среди ночи он будить ее, только ради того, чтобы взглянуть и сразу уйти. И кроме того, мать у Наталии такая: чего доброго, ночного гостя и кочергой угостит.

Андрей старался не думать о Наталии, но, когда это ему удалось, глаза сами собой стали закрываться. Он уже подумывал попросить Вейкко посидеть у руля, чтобы самому вздремнуть полчасика. Вейкко родился и вырос на берегах этого озера и знает его не хуже, чем он, Андрей. Но Вейкко и Ирине было так хорошо и удобно сидеть вдвоем, что он не стал их беспокоить. А конюху Андрей руль ни за что не доверил бы. С ним заедешь бог весть куда. Да устал Пекка не меньше, чем Андрей. И спал, наверно, не больше, чем он. Часа два, от силы три. Разве днем поспишь, да и неудобно как-то. С отцом опять не встретились. Говорят, вечером приехал, а утром укатил в Петрозаводск. Правда, отец ездит так часто, что, если его каждый раз встречать да провожать, больше и делать ничего не надо.

От ровного, монотонного стука мотора клонило ко сну. Андрей задремал, не выпуская руль из руки. Когда волны сбивали катер с курса, рука его машинально поворачивала руль. Весной катер был ослепительно белым и на борту его красовалось имя гордой белоснежной птицы «Лебедь». За лето катеру немало досталось, и по внешнему виду он уже не соответствовал своему имени. Но в одном он был по- прежнему достоин этого названия — подобно лебедю, он в кромешной тьме и в любом тумане шел, не сбиваясь с курса. Шел, потому что за рулем сидел Андрей.

Пекка Васильев тоже клевал носом. Прошлой мочью так и не удалось толком поспать: ни свет ни заря они с Андреем выехали в Кайтаниеми за сеном. На обратном пути их застиг дождь. Лило как из ведра, и поднялись такие волны, что лодку стало заливать. В довершение всего канат не выдержал, два раза лопался. Одну лодку так и унесло ветром. Другую удалось доставить до берега...

В голову приходили мысли — то спокойные, убаюкивающие, то беспокойные, прогоняющие дремоту.

«Вовка опять ботинки износил, шельмец. Не напасешься на этих детей, на них прямо горит... А дома сейчас все спят, тихо, тепло. Только вот лошадям холодно. Да и голодно. Трактору что... Кормить его не надо, он не думает, и ему ничего, если тракторист о нем и забудет. Эх, бедные кони. Они-то думают. Размышляют, наверно, о паршивой лошадиной доле. Да разве это жизнь у них, не жизнь, а сплошное мученье. Начальнику, конечно, плевать на лошадей. Выпустить бы такой закон: кто не хочет заботиться о лошадях, того самого на ночь привязать к столбу и ни крошки не давать, а утром плеткой по спине — марш на работу...»

Ирина пыталась задремать. Но разве тут вздремнешь — лодку качает, мотор тарахтит. И все равно ей хорошо сидеть вот так, уткнувшись лицом в плечо мужа. Когда опираешься о плечо такого сильного человека, чувствуешь себя спокойно и уверенно, и порой даже не думаешь о том, как много это значит в жизни. Закутавшись в плащ, Ирина смотрела сквозь узенькую щелку на черное озеро, вслушивалась в стук мотора и в шум воды за бортом. И вдруг она отчетливо услышала, как бьется под ее ухом сердце Вейкко.

Катер подбросило на волне. «Лебедь»! Название не совсем подходит этой моторке, подумала Ирина. «Лебедь». Когда-то в молодости она пела:

Белоснежные гордые птицы промелькнули над тихой водой. Увлекая мечтою далекой, улетели в рассвет голубой.

Ирина любила петь. Ведь мелодией можно выразить все, что у тебя на душе. Какое настроение — такая и песня. То спокойная, то грустная, то веселая, то шутливая. Можно петь тихо, про себя, а можно петь так, чтобы все слышали, знали, что у тебя на душе. В жизни у нее, у Ирины, было много песен, но были не только песни. Были и такие минуты, о которых не хотелось и вспоминать. Но они приходили, как сон, навязчивый, нехороший сон, от которого хочется проснуться и больше не видеть его. Лебедь, белая, чистая птица! Если бы можно было прожить жизнь заново, по-другому. Ирина вздрогнула, ей стало вдруг знобко, и она еще теснее прижалась к Вейкко. Всякое было и в ее жизни... Она хотела думать о чем-нибудь другом.

Ирина целый вечер наблюдала за Мирьей. Какой она еще ребенок, наивный и беспомощный! На все смотрит с нескрываемым любопытством, все ей внове, многое удивляет. И сколько в ней доверчивости! Ирине хотелось сказать ей: «Не бойся ничего, Мирья, пусть твои большие голубые глаза всегда так открыто смотрят на мир. Вокруг тебя хорошие люди, очень хорошие».

— Вейкко, ты не спишь? Как ты думаешь — Мирья привыкнет к нашей жизни?

— Привыкнет. — Вейкко задумался, наклонился к жене. — И знаешь, о чем я думал у Айно. Мне кажется, Мирья и ее мать слишком разные люди.

Вейкко и Ирина хорошо знали Елену Петровну. Вейкко говорил, словно размышляя вслух:

— Сколько Елене Петровне пришлось вынести жестоких ударов. Они закалили ее, сделали сильной, твердой. Она — предельно честная, справедливая. Только достаточно ли одного этого для Мирьи? Ведь Мирья ребенок, большой ребенок, оказавшийся в непривычной среде; она воспринимает все более обостренно, ее легко ранить. Нет, ей мало одной силы воли, твердости характера, бескомпромиссной справедливости. Ей нужна мать как мама, ей нужна материнская ласка. Осознает ли это Елена Петровна? Елена Петровна привыкла жить одна, жить работой. А твердый характер только в том случае является добродетелью для человека, если за ним стоит большая, добрая душа.

— Да, — согласилась Ирина. — Наверно, ты прав. — И, вздохнув, добавила: — Напрасно Мирья не поехала к нам на недельку-другую.

«Задремать, что ли, — подумала Ирина. — Утром надо встать рано и в детский сад надо прийти бодрой, полной сил. Дети есть дети, им ведь не скажешь, что, мол, тетя Ирина не выспалась. С ними надо петь и танцевать, играть. Они могут поссориться, подраться. Тогда надо быть очень справедливым судьей и разобраться. Кто прав, кто виноват. Наталия Артемьевна, мать Вейкко, однажды в шутку сказала: «Разве это дело для взрослого-человека — день-деньской с ребятишками играть да петь». И все- таки — это работа».

Вейкко смотрел на удаляющийся берег, где остался поселок Хаукилахти. До войны здесь стояла деревушка, четыре избы. А после войны, вернувшись, он увидел четыре печных трубы да крошечную баньку, такую низкую, что входить в нее надо было чуть ли не на четвереньках. Однажды Вейкко заночевал в этой баньке. Он тогда строил поселок Кайтасалми и искал место, где можно было бы добывать камень для печей. Вот и забрался сюда на пепелище. Время тогда было для него трудное, очень трудное. Его исключили из партии, сняли с прежней работы, отдали под суд. И Ирина его бросила. Впрочем, не тогда, не из-за этих неприятностей, а раньше. А началась эта заваруха, она вернулась, пришла, чтобы помочь ему, просила простить ее. Той ночью, в крохотной баньке, он думал о своей жизни, думал, как ему быть. Все это случилось словно вчера. Вейкко смотрел на огни Хаукилахти и вспоминал о тех днях, думал он о них спокойно, словно все это произошло не с ним, а с кем-то другим. Были у него тогда и такие друзья — как узнали, что у него неприятности, сразу в сторону. Зато люди, которых он не считал до этого своими близкими друзьями, пришли к нему, поддержали в трудный час. Они верили, верили, несмотря ни на что, в его честность, в его невиновность. Ош вселили веру, что все кончится хорошо. И еще работа, работа в трудную минуту — лучшее средство исцеления. Он поехал из города в тайгу, строить поселок среди глухого леса. Он верил в людей, в партию. Среди тех, кто исключал его из партии, были люди, которые убеждены, что поступают правильно, для пользы дела, в интересах партии. Только за бумагами да отдельными фактами они не сумели разглядеть человека и истинного положения вещей. И хотя они и исключили Вейкко из партии, все-таки не они представляли партию. Когда его восстановили, некоторые из этих людей, только что облипавших его грязью, пришли с протянутой рукой и, улыбаясь, поздравляли его.

И тогда, в то трудное время, и после многие говорили о Вейкко хорошо, хвалили его спокойствие, трудолюбие, веру людей и в справедливость. А были и такие советчики — по-дружески журили его, учили задним числом, как надо было себя вести.

— Ты, Вейкко, человек добрый, мягкосердечный. Тебя любят. Но ты по натуре не борец. Исключили тебя из парши, сняли с работы — не сдавайся, борись за себя. А ты на бюро как себя вел? Не так надо было...

«Да ну их к черту! Надоели они. Даже думать о них не стоит. От них только и слышишь: «Я так не поступил бы, я тебе советовал, я всегда делаю так-то и так-то...». Сами выеденного яйца не стоят, а все поучают других. А сделаешь по-своему — начнется: «Я ведь говорил, я предвидел, я советовал, я был прав...».

«Лебедь» шел, покачиваясь на волнах, по ночному озеру, и сидели в нем четыре человека, у каждого из них была с ноя судьба позади, своя жизнь впереди.

Через час с небольшим показались редкие огоньки Кайиниеми.

Волоча за собой лодки, катер по тихой воде подошел к берегу, где неподалеку от причала высились копны сена, приготовленного для отправки в Хаукилахти. Ирина пошла домой, а Вейкко стал с катеристом и конюхом грузить сено.

— А теперь можно передохнуть, — сказал Вейкко, когда они закончили погрузку.

— Можно... — согласился Андрей, вглядываясь в другой конец деревни, где стоял дом Наталии. Он колебался: может, заночевать до утра у Лариненов, а утром заглянуть к Наталии, придумать какое-нибудь дело и зайти.

Но Пекка заявил, что они немедленно поедут обратно: «Чего доброго, до утра еще погода испортится».

— Так уж и испортится, — усмехнулся Андрей. — Да я в любую погоду проведу катер.

— Как прошлой ночью провел, да?

Андрей бросил недовольный взгляд на Пекку и пошел к катеру. Пока Пекка и Ларинен разговаривали на берегу, Андрею пришла озорная мысль. Он снял глушитель с выхлопной трубы и завел мотор. Раздался оглушительный треск: казалось, барабанные перепонки лопнут. Потом Андрей заглушил мотор. Теперь Наталия знает, что он здесь. «Небось сразу проснулась от такого треска. Пусть знает, что я приезжал. Приехал и не зашел».

— Ты всю деревню разбудил! — набросился Вейкко на Андрея.

— Надо было проверить, не засорилась ли выхлопная труба, — пояснил тот. — А то на озере придется канителиться с ней.

— Что-то я никогда не слышал, чтобы выхлопная труба засорялась, — засмеялся Вейкко.

Пекка вскочил в катер, отошел от берега. Лодки с сеном одна за другой повернулись и поплыли вереницей за катером.

Вейкко шагал по скользкой тропинке вверх по берегу. В окнах его избы горел яркий свет. Этот свет согревал даже здесь, на улице. Было приятно видеть его и знать, что через минуту будешь дома, где тепло и уютно, и где ляжешь в теплую чистую постель и блаженно вытянешься после долгой дороги.

Подходя к крылечку, он взглянул на березки, росшие во дворе. Две березки росли рядом, одна — его, другая — Ирины. Когда-то между ними были качели, а теперь на стволе одного из деревьев виднелся шрам от удара топором. Неужели его не затянет со временем? А ближе к дому, напротив окна, росла совсем маленькая березка. Ее посадила Мирья, когда гостила весной.

В дверях его встретила Ирина:

— Муамо заболела.

Мать лежала бледная, уставясь неподвижным взглядом в потолок.

— Что с тобой, муамо? — Вейкко приложил руку ко лбу матери. Жара вроде нет.

— Не знаю, сынок. Ноги отнялись, и есть совсем не хочется.

— Фельдшера вызывали?

— Нет, не звала. Чем она поможет, эта фельдшерица? Поглядим. Лучше не будет — отвезешь меня к Айно.

Вейкко мысленно ругнул себя, что не догадался забежать домой до того, как ушел катер. Словно угадав мысли Вейкко, Ирина сказала:

— Я говорила муамо, что катер пришел, а она сказала, что сейчас не поедет.

— Подождем еще. — Матери трудно было говорить. — Сварите чайку. Во рту сохнет.

Вейкко не знал, что и делать.

— Там на столе тебе бумага, — сказала мать. — Звонили с Хаукилахти. Говорят, райком тебя ищет.

Вейкко не любил такие неожиданные бумажки из райкома; его охватывало тревожное чувство: что-то опять случилось. Он прочитал телефонограмму. «Вот тебе и на!» — вздохнул он. Как члена райкома партии его, Вейкко Ларинена, просили присутствовать на открытом партийном собрании на лесопункте Кайтасалми. Ничего удивительного в этом поручении не было. Лесопункт совсем рядом, и, конечно, в райкоме решили правильно, что не стоит посылать человека из райцентра, если есть член райкома на месте. Такие поручения Вейкко выполнял и раньше, он никогда не отказывался идти и ехать, куда его посылали. Но сегодня...

— Иди, чай вскипел, — позвала его Ирина.

Она уже успела подать Наталии Артемьевне чай в постель.

— Куда тебя зовут? — спросила Ирина, заметив, что Вейкко озабочен.

— Да из райкома позвонили, просят приехать в Кайтасалми. Собрание там. Вот только... С мамой-то неважно. Может, не ездить?

Мать сказала из своей комнатки:

— Раз надо, то иди. Что я? Ты же не доктор, ничем не поможешь. Мы, старые люди, часто болеем.

— Ты что, меня гонишь в путь?

— Да не я гоню, дела.

Ночь Вейкко проспал тревожно, то и дело просыпался, слушал, как спит мать. Она спала, но металась во сне. На дворе поднялся ветер. «Как Андрей и Пекка? Доберутся ли?» — забеспокоился Вейкко.

К утру озеро опять расходилось. За ночь ветер повернул, и тяжелые волны обрушились на берег.

Вейкко пошел в контору фермы, в небольшой аккуратный домик, построенный тогда, когда он работал здесь председателем колхоза.

На пороге его встретил заведующий фермой, рябой парень с густой копной рыжих волос.

— Как хорошо, что ты зашел, — обрадовался он, — а я хотел уже к тебе идти. Надо тут посоветоваться...

Этому парню, только что окончившему сельхозинститут, Вейкко сдал ферму. Сам Вейкко не имел высшего сельскохозяйственного образования, но хозяйство здешней фермы знал, и новый заведующий то и дело обращался к нему за помощью.

— Ну что ж, посоветуемся. Только я позвоню сперва.

Вейкко долго крутил вертушку, пока ему удалось связаться с Хаукилахти. Слышимость была плохая, и Айно Андреевна мало что поняла из путаных объяснений Вейкко. Она сказала, что, как только озеро утихнет, она приедет и посмотрит больную. «Лебедь» добрался благополучно, сообщила она, только сено чуть подмокло. Айно обещала передать Воронову, что Ларинен уехал на собрание в Кайтасалми.

Наконец Вейкко собрался в дорогу. На лодке с подвесным мотором он переехал через пролив. Вытащил лодку повыше на каменистый берег, оставил и мотор в ней — никто все равно не тронет — и зашагал по лесной тропе.

Дорога была ему хорошо знакома. По этой тропинке он привел первых строителей на место, где предстояло построить лесопункт Кайтасалми. Шел он тогда больной, с тяжелым рюкзаком за спиной, с тяжелым сердцем и без партийного билета. Шел он строить поселок и построил его. А сколько им построено после в Кайтаниеми! Он строит, строит, а потом приходит кто-то и говорит: мол, нельзя с тебя пример брать другим. «Пошел он к черту, примерный тоже нашелся», — опять мысленно ругнулся Вейкко. Разве ему забыть, как он шел тогда по этой тропе? Стояла осень. Лес вокруг был красивый, по-осеннему многоцветный. С сопки перед ним открылся величественный вид: лесистые холмы, причудливые скалы и десятки синих озер, рассыпанных среди лесов и скал. А дальше раскинулось темно- синей ширью Сийкаярви, противоположный берег которого сливался с низкими тучами. Да, мир меняется. Вот и в Кайтасалми вырос новый поселок, один из наиболее крупных в здешних краях. Да и деревню Кайтаниеми не узнаешь: столько понастроили, Хаукилахти тоже новым стал. Скоро дорогу сюда построят, железную дорогу. Жителей на берегах Сийкаярви стало раз в десять больше. Да, все меняется. Вот только озеро Сийкаярви остается прежним, прекрасным и вечно родным для Вейкко. Эти лесные берега, хмурые скалы — его родина. Только долго ли они сохранятся такими?

Кайтаниеми встретила его лаем собак, шумом машин, пронзительным треском моторных пил, работавших совсем рядом с поселком. Дома в поселке стояли нескученно: в отличие от многих лесопунктов, между ними сохранились деревья. Раньше, бывало, начнут строить лесопункт, весь лес подчистую вырубят, а потом дома построят и начинают саженцы высаживать у домов. А здесь не так. Вот раскидистая береза, вся уже желтая, стоит у дома Николая Кауронена. В тот вечер, когда пришли сюда и стали выбирать места для домов, они решили, что лучше отступиться от плана и построить дом чуть в стороне от дороги, чем рубить такое дерево, такую красоту. Вот и осталась береза на дворе, возле дома. В этом доме Вейкко всегда останавливается. Николай ему как брат. Когда Вейкко был еще мальцом-несмышленышем и мать его ушла на заработки на Мурманку, Насто, мать Николая, взяла его к себе и заботилась как о родном сыне.

— А-вой, Вейкко! — всплеснула руками Насто, вытерла руки о передник и обнялась с Вейкко. — Ну, как муамо? Здорова ли? А Ирина? — Узнав, что Наталия Артемьевна больна, стала утешать: — Да что, милый. Бог здоровье дает, он же и берет. Ты не печалься. Муамо твоя куда крепче меня, да и моложе ведь...

У Кауроненов все были живы-здоровы. Да и вообще у них никто никогда не болел. Николай и Марина — на работе. Петька, старший из внуков, в школе, а эти вот... И тетя Насто показала трех белоголовых крепышей, каждый из которых был вылитым Николаем Кауроненом.

Вейкко попил чаю и отправился в контору.

В конторе лесопункта было жарко и сонливо-тихо. Только слышалось неторопливое щелканье на счетах и шелест бумаг. Начальника лесопункта в кабинете не оказалось. Его массивный стол был в таком идеальном порядке, что можно было с уверенностью сказать — за ним сегодня еще никто не сидел. Вейкко не стал расспрашивать, где начальник. В лесу, где ж ему еще быть? Он тоже решил отправиться в лес.

Нижний склад находился на другом берегу, за заливом. Увидев, что из леса выехала машина с древесиной, Вейкко поспешил вокруг залива на склад. Возле тропинки, почти у самой воды, среди огромных валунов высилась старая сосна, такая длинная, что из нее вышли бы доски для двух лодок и еще верхушка осталась бы, и такая толстая, что вряд ли даже вдвоем можно было обхватить ее ствол. Эту сосну, стоявшую подобно хозяину этих берегов, Вейкко тоже помнил с давних пор. Еще мальчишкой вместе с дядей Ийваной он приходил сюда рыбачить. Дядя Ийвана Кауронен заменил ему тогда отца и учил азам жизни. Год назад Ийвана умер, а вот его любимая сосна по-прежнему стоит величественная и важная. Вейкко хлопнул ладонью по шершавой коре:

— Стареешь и ты!

Он присел на камень. Вслушиваясь в шум сосны, подумал, что вот Ийваны Кауронена нет и сосна доживает свой век. Стало грустно.

На нижнем складе Вейкко нашел машину, отправлявшуюся на делянку, и вскочил в кабину. Огромный «МАЗ» покатил по лежневке через болото. Во многих местах бревна на лежневке переломились и колеса машины проваливались. Машину бросало из стороны в сторону, бревна ходили под ней ходуном.

— Как же ты ездишь по такой дороге? — удивился Вейкко.

— Так и езжу. Конечно, по-настоящему машину не нагрузишь. Три рейса сделаешь, глядишь — и вечер. А была бы дорога, рейсов пять свободно можно сделать.

— А как план выполняешь?

Шофер ответил уклончиво:

— Когда как. В общем, как весь лесопункт, так и я.

Машина выехала на сухое место, но дорога не стала лучше. Сплошные камни да рытвины.

— На дорожных работах у вас людей много? — спросил Вейкко.

— Сказал бы я, сколько их... — шофер хотел ругнуться. — Дорога в выполнение плана не входит. Как знаешь, так и давай план.

Вейкко посоветовал:

— Сегодня у вас собрание. Вот скажи и о дороге.

— Чего-чего, а собраний и речей у нас хватает, — усмехнулся водитель.

Вейкко не знал шофера и решил назваться:

— Я приехал к вам как представитель райкома партии...

Водитель не удивился:

— Вашего брата, представителей всяких, тоже хватает.

На этом разговор оборвался.

На делянке вокруг костра сидели лесорубы и курили. Были среди них и знакомые Вейкко. Ему уступили место на бревне.

— У вас что, обеденный перерыв? — спросил Вейкко.

Люди переглянулись. Потом один из лесорубов, пожилой, весь обросший черной бородой, вытащил сигарету изо рта, сплюнул в костер и ответил:

— Да. Перерыв на обед. Хоть на десять обедов хватит.

Видимо, этот ответ показался неполным шоферу, с которым Вейкко приехал. Он счел нужным добавить:

— У нас заботу о людях проявляют, товарищ уполномоченный. Потому и перекуры длинные. Чтоб люди не очень уставали.

Вейкко начал сердиться. Что они, над ним смеются, что ли?

— Скажи хоть ты, Ховатта, — обратился он к одному из знакомых, — что все это значит?

У Ховатты вечно во рту торчала маленькая трубка-носогрейка. Такая коротенькая, что курилась чуть ли не под самым носом, между пышной бородой и густыми усами. Ховатта вытащил трубку изо рта, неторопливо выбил ее, обдумывая, видимо, свой ответ. И он дал исчерпывающий ответ:

— Бензина нет.

И снова стал набивать трубку, сосредоточенно глядя в огонь.

— Черт побери, опять Степан Никифорович в отъезде, — вздохнул кто-то. — От него хоть одна польза: если он на делянке, без бензина его не оставят. Глядишь, и нам немного достанется.

— У меня для крана еще немножко осталось горючего. Пойдем, я нагружу твою машину, — сказал долговязый мужчина, поднимаясь с бревна. Водитель «МАЗа» сел в кабину и повел машину к штабелям.

Вейкко остался у костра. Он поговорил с рабочими, кое- что записал в блокнот. Надо немедленно разыскать начальника. Шофер сказал Вейкко, что на делянку начальник не поехал. Если бы поехал, он знал бы, — шоферня все знает. Вейкко подождал, пока закончили погрузку, и поехал обратно в поселок.

В конторе начальника опять не оказалось. И стол был в том же порядке, что и утром. Значит, не приходил. Секретарша тоже не знала, где он. Вейкко уже был в дверях, как она вдруг спросила, зачем ему нужен начальник. Тогда Вейкко представился.

— Почему вы сразу не сказали? — удивилась девушка и добавила, понизив голос: — Он с парторгом дома. Доклад готовят. Не велели никого посылать к ним.

Открывая щеколду на калитке, Вейкко взглянул на окна дома начальника лесопункта: занавески задернуты, словно никого нет дома. Но из трубы шел дым. Вейкко вошел во двор, тщательно вытер ноги, сперва о еловые ветки, лежавшие перед крыльцом, потом о половичок, аккуратно расстеленный на крыльце. Из кухни навстречу вышла высокая пожилая женщина в роговых очках.

— Дома, дома они. В той комнате. Раздевайтесь, пожалуйста. Проходите. Сказали — вам можно. Другим велели говорить, что нет дома.

Из-за стола поднялся невысокий поджарый мужчина в галифе и белой рубашке. Это был Коллиев, начальник лесопункта. Ему было уже под пятьдесят. Своей выправкой, подтянутостью он напоминал бывшего офицера. Но Вейкко знал, что Коллиев никогда не служил в армии. Коллиев был лысый, только на висках сохранились редкие седые волосы. Широкое, квадратное лицо, тяжелый подбородок, узкие строгие губы не гармонировали с маленьким, слишком вздернутым носом. Всматриваясь в гостя маленькими серыми глазами, Коллиев неторопливо сложил бумаги на столе и только потом вышел навстречу Вейкко.

— Я так и знал, что вас направят. Очень хорошо.

Ларинен пожал руку Бородкину, парторгу лесопункта, долговязому сухопарому мужчине неопределенного возраста.

— Я не помешал?

— Ты же не байки пришел рассказывать. Садись, — предложил Коллиев. — Мы вот кончаем доклад. Ты, конечно, просмотришь его перед собранием. Мария Васильевна, как там обед?

— Скоро будет готов, — ответила женщина ш кухни.

— Я уже поел у Кауроненов, — заметил Вейкко.

— Подожди. Я сейчас кончу. Только вот еще пару слов черкану.

Коллиев стал писать. Бородкин сосредоточенно читал доклад. Ларинен го и дело смотрел на часы. «Люди в лесу сидят без горючего, а они...» — думал он, не зная, как оторвать начальника и парторга от их важной работы.

«Наверно, тут тоже требуется привычка», — мелькнуло у Ларинена, наблюдающего, с каким серьезным видом Коллиев и Бородкин готовят доклад. Он хорошо знал их обоих. Коллиев всю жизнь проходил в начальниках — работал в министерстве, был на партийной работе, потом его взяли в трест, оттуда послали в леспромхоз, затем опять попал на партийную работу. Год назад его поставили начальником лесопункта в Кайтаниеми. Конечно, это было понижением, только в то же время он впервые стал самостоятельно руководить. Бородкин был помоложе, он кончил лесотехнический техникум, затем был на комсомольской работе и только недавно стал работать по специальности — мастером на лесопункте. Одновременно он являлся секретарем партийной организации.

Пока Коллиев писал, Вейкко рассматривал квартиру начальника лесопункта. В доме был исключительный порядок, чистота. Вейкко знал, что Коллиев вдовец, живет с дочерью. «Кажется, дочь работает в библиотеке. А эта женщина, видимо, приходящая домработница, — думал Вейкко. — Да, в доме у него полный порядок, а вот на работе...»

Наконец Коллиев отложил карандаш и откинулся на спинку стула.

— Кажется, все. Осталось только набросать проект решения. Дай-ка сюда, — сказал он Бородкину. — Я всегда нишу доклад полностью. Привычка.

Ларинен взял доклад в руки.

«В исторических решениях XXI съезда нашей партии огромное внимание уделяется развитию всех отраслей лесной промышленности, в том числе заготовке древесины...»

Коллиев заметил самодовольно:

— Кроме того, этот доклад я могу использовать в качестве выступления на активе. Как ты думаешь?

Ларинен читал дальше:

«...Наш коллектив, как и весь героический советский народ, с невиданным воодушевлением принимает эти решения и не жалея сил...»

— А как у вас с выполнением плана? — спросил Ларинен, оторвавшись от доклада.

— Читай, читай. Там все сказано. В общем-то хвалиться нечем. За последнюю декаду опять в долгу остались.

Ларинен усмехнулся:

— Значит, с невиданным воодушевлением и не жалея сил коллектив лесопункта сорвал выполнение плана? При чем тут героический советский народ?

Коллиев нахмурился:

— Ты это брось!

— Сам же ты так пишешь.

Бородкин поспешил на помощь Коллиеву:

— Не надо смешивать положение на лесопункте и общеполитическую справку, необходимую в докладе. Это разные вещи.

— Кому она нужна, эта общеполитическая трескотня? — не уступал Вейкко. — Пустые слова.

— Ты что? — Коллиев удивился. — Не забывайся, товарищ Ларинен. Ты же представитель райкома. Партийное собрание — дело политическое. Это прежде всего... Во-вторых...

— Я помню, что я представитель райкома. Потому и говорю.

— Знаешь что, Ларинен... — Коллиев встал, подошел к окну и сказал, повернувшись спиной к слушателям: — Мне доверяли готовить доклады еще тогда, когда ты...

— Когда что я?

— Одним словом... Не тебе меня учить...

Коллиев замялся. Не те слова, не по адресу. Ларинен воевал, он сам — нет. Но есть кое-какие обстоятельства... У него, у Коллиева, учетная карточка члена партии чистая. У Ларинена — исключение, восстановление, выговор, туманные дела в семье. Сказать бы об этом... Нет, пожалуй, не стоит.

— Времена меняются, — сказал Ларинен.

— Не ты ли изменяешь времена?

— Не я — жизнь, народ, партия.

Коллиев круто повернулся к Ларинену:

— Генеральная линия партии не изменилась. Многие пытались ее изменить, но не вышло и не выйдет. Так вот, Ларинен со скучающим видом перелистывал доклад. Коллиев вздохнул. «Вот какие они, современные руководители. Им все не по душе». А ведь доклад такой, какой должен быть. Не для себя же он старался, для дела. Он всегда делал все для пользы дела. Честно. Принципиально. А эти — Ларинены, современные деятели... Коллиев вздохнул.

— А скажи-ка, почему люди в лесу сидят без горючего? — вдруг спросил Ларинен.

— Как сидят? Должно быть горючее.

— Я только что из лесу. Знаю, что нет.

Коллиев посмотрел на Бородкина. Тот начал объяснять:

— Тут такое дело. Видишь ли, в Хаукилахти не дали машину Степану Никифоровичу. Он позвонил — надо ехать. Ну и послали машину ту, что бензин должна была везти. Думали, успеет. Видно, не успел.

— Эх вы, хаукилахтинцы. Машину не могли дать, — Коллиев бросил презрительный взгляд на Вейкко. — Пора бы машине уже вернуться.

— Может, не дожидаться ее возвращения, — предложил Вейкко. — У вас же есть еще машины. Люди ждут.

— Да некогда. Проект решения не готов.

— Можно и без него. Люди решат...

— Как — без проекта решения?! — Коллиев засмеялся. — Странный совет. Слушай, тут тебе лесопункт, а не...

— А люди сидят без горючего, — оборвал его Вейкко.

— Ну, это они умеют — сидеть.

Вейкко рассердился:

— Как ты говоришь о людях! Ты знаешь, какое у них настроение? Мне стыдно за тебя. — И добавил уже спокойнее: — Но я все-таки попросил бы вас уладить это дела немедленно.

Коллиев стал неохотно одеваться.

— А обед? — растерялась домработница.

Коллиев махнул рукой и, хлопнув дверью, вышел.

Они шли гуськом по поселку. «Ишь, трое здоровых мужчин среди рабочего дня ходят, как бездельники; дела-то и одному нет», — подумал Вейкко и, отстав от Коллиева и Бородкина, направился на нижний склад. Начальник обещал послать машину с горючим в лес. Ветер утих, и озеро успокоилось. «Как там муамо?»

«Лебедь» опять мчался через Сийкаярви. Андрей вез Айно Андреевну в Кайтаниеми.

Айно родилась и выросла на этом озере. Сколько ей пришлось плавать по его волнам! И на челноках, и на больших рыбацких лодках. И в бурю, и в тихую погоду. А зимой она ходила через его просторы на лыжах. Да и «Лебедь» не в первый раз везет ее. Ее больные живут во многих деревушках по берегам этого озера.

Правда, в Кайтаниеми, в деревне, где Айно родилась, родственников у нее не осталось. Только на кладбище могила матери и отца. Сестра живет в южной Карелии, учительница. Остальных родственников война разбросала по всему свету. Айно тоже довелось немало повидать с тех пор, как она уехала учиться в Петрозаводск. Была в эвакуации, потом в годы войны поступила в Воронежский медицинский институт. Правда, Воронежским он был только по названию, а находился далеко на востоке страны. Потом приехала в Карелию, работала врачом в Туулилахти. Там тоже называла себя коренной жительницей Туулилахти. А потом Воронов, муж ее, заявил, что Туулилахти в общем- то готов и пора снова ехать в тайгу, туда, где все начинается сначала. Айно не боялась тайги. Тем более что тайга оказалась не где-нибудь, а на берегах ее родного озера. Конечно, это была случайность, но в ней крылась и одна закономерность — Айно была замужем за строителем, строят теперь повсюду, на Сийкаярви тоже...

Ирина ждала на пристани: узнав по стуку мотора «Лебедь», она догадалась, что это едет Айно Андреевна.

— Айно, доченька, спасибо тебе, — обрадовалась Наталия Артемьевна. — Ирина, поставь-ка самовар.

Айно Андреевна вымыла руки и надела халат. Белый халат очень шел ей, она выглядела в нем и строгой и ласковой. Ирина заметила, что чем дальше Айно осматривает больную, тем тревожнее она становится. Нет, по лицу ее ничего нельзя было увидеть. Она улыбалась и шутила. Но движения рук становились все беспокойнее, быстрее, озабоченнее.

— Что с ней? — спросила Ирина.

— Да ничего страшного. Надо одеть ее потеплее, на озере ветер.

— Ты увезешь ее?

— Да, обязательно.

— Но все-таки — что у нее?

— Трудно пока сказать что-либо определенно. В любом случае ее нужно поместить в больницу, исследовать. Может, оперировать.

— Ну, тебе, доченька, виднее. Сама знаешь, как лучше, — сказала Наталия Артемьевна. — Только чаю сперва попей.

За чаем Ирина попыталась расспросить, что же все- таки с матерью Вейкко, но Айно ответила неохотно:

— Может, придется отправить в районную больницу.

— Да? Не лучше ли ей будет у тебя, в Хаукилахти?

— Там больница больше. Кроме того... — Айно сказала совсем тихо, — мне придется оставить на несколько месяцев работу.

— Почему? — Ирина уставилась на Айно и вдруг поняла: — У тебя будет ребенок?

Айно кивнула.

Стали собирать больную в дорогу. Айно попросила Ирину найти Андрея.

— Андрея не видели? — спросила Ирина у мальчишек, встретившихся возле «Лебедя».

— Вон туда ушел...

Андрей все-таки не выдержал и зашел к Наталии. Правда, дела, ради которого он, дескать, пришел, он так и не успел придумать, пока шел к дому. Войдя в избу, он буквально остолбенел. За столом сидел капитан буксира Николай, окруженный всем экипажем своего корабля. Из-за пузатого самовара выглядывали две бутылки «Московской». Лицо капитана было потное и багровое.

В общем-то ничего особенного в этом не было: команда буксира заходила поесть, а то и выпить то в один, то в другой дом — куда было ближе. Но Андрею то, что он увидел, представилось верхом нахальства и величайшим оскорблением как для него лично, так и всему этому дому. Наталия, правда, сидела не за столом, а в сторонку и что-то шила. Хозяйка дома наливала своим гостям чай, потчуя их, как и подобает хозяйке дома.

Андрей стоял на пороге, забыв даже поздороваться.

— Эй, причаливай к столу — угостим.

Ребята с буксира смотрели на него с явным злорадством. Наталия вспыхнула и склонилась к шитью.

Наконец оцепенение у Андрея прошло. Большими шагами он прошел прямо к Наталии и буркнул:

— Пошли.

— Куда? — Наталия подняла голову.

— Садись, Андрей. Чаю хочешь? — захлопотала мать Наталии.

— Одевайся, — приказал Андрей Наталии. — И живо! — А матери он ответил: — Есть тут и без меня охотники до вашего чая.

Николай стал вылезать из-за стола.

— Кто ты такой, чтоб в чужом доме распоряжаться?

Андрей повернулся к Николаю. На лице его была написана решимость. Два матроса успели схватить Николая за руки. Однако им не удалось удержать его. На помощь им ринулись остальные ребята с буксира, и общими усилиями они повалили своего капитана прямо на кровать. Андрей стоял на месте и даже не шелохнулся. Наталия торопливо повязала платок и схватила пальто.

— Пошли.

Только на дворе она спросила:

— Куда ты меня ведешь?

Андрей не ответил. Он направился прямо к «Лебедю». В лодке уже сидели мать Вейкко и Айно Андреевна. Ирина стояла на берегу.

— Андрюшенька, куда? — спросила снова Наталия.

— В Хаукилахти.

— Надолго?

— Навсегда.

Девушка растерянно поглядела на катер, на Андрея, потом на родной дом и улыбнулась Андрею.

— Какой ты... Ирина Матвеевна, скажи маме... — попросила Наталия, залезая в лодку, — скажи ей, что я уехала к Андрею в Хаукилахти.

Мотор затрещал, и катер понесся по озеру. Ирина пошла выполнять просьбу Наталии. В доме у Наталии она чуть было не споткнулась о стул, лежавший у порога. Ребята с буксира с трудом удерживали своего капитана, который вырывался и кричал: «Давай скорее на буксир. Заведем и — полный вперед. Возьмем «Лебедя» на абордаж!»

Хозяйка заохала, заахала. Потом набросилась на гостей:

— Ну, забирайте свои бутылки и — марш отсюда, чтобы духа вашего не было. Здесь вам не кабак...

...Собрание кончилось за полночь. Несмотря на настойчивые просьбы Николая Кауронена, Вейкко не остался ночевать в Кайтасалми. Было чуть посветлее, чем прошлой ночью. Из-за негустого покрова туч пробивался слабый лунный свет.

Вейкко волновался за мать. Перед собранием он попытался позвонить в свою деревню, но в конторе никого не оказалось. Поэтому он не стал задерживаться в Кайтасалми.

Вейкко остался доволен собранием. Даже Бородкин в своем заключительном слове отметил, что собрание прошло на хорошем уровне и что критика была оправданной, хотя и острой. Правда, Ларинен не был уверен, говорил ли Бородкин это искренне.

Одному Коллиеву собрание не понравилось. Когда вышли с собрания, он долго шел молча рядом с Лариненом, и только когда Вейкко остановился, чтобы попрощаться, устало вздохнул:

— Досталось мне сегодня, Вейкко Яковлевич.

— Вы считаете — они не правы?

— Не знаю.

— Кто же знает?

— Видишь ли, я не знаю, какова позиция райкома в этом вопросе. Ты, наверно, знаешь. Если в райкоме считают, что так должно быть, то они правы, эти рабочие.

— При чем тут райком? Ведь рабочие говорили то, что думали...

— Мнение рабочих можно подготовить, — перебил Коллиев. — Обработать их. Этим ты и занимаешься.

— Я?

— Кто же еще. По всему видно...

Под конец Коллиев все же признался:

— Трудно мне работать. Не тяну уже, стар стал, спотыкаться начал. Решил я подать заявление. Как райком решит, так и будет. Если надо — останусь работать. Найдут нужным, пойду на другую работу. Вот так-то...

Луна скрылась за тучами. Стояла кромешная тьма, когда Вейкко добрался до берега пролива, и ему пришлось немало повозиться, чтобы завести мотор. Наконец лодка помчалась через пролив к огонькам, мерцавшим на другом берегу. Вейкко различил среди огней и свой дом. Его ждут. А может, матери стало хуже и поэтому свет на ночь не погасили.

Матери в доме не было. Это Вейкко почувствовал сразу, как только вошел в кухню. Но он все-таки заглянул первым делом в ее комнатку.

— Айно увезла ее.

Ирина говорила вполголоса, словно больная была еще дома и спала.

— Что Айно сказала?

— Ничего особенного. Сказала, что поправится.

— И больше ничего не сказала? — Вейкко посмотрел на Ирину в упор. Ирина отвела взгляд. — Ирина, что сказала Айно?

— Ничего. Забрала и увезла. Собирается отправить в районную больницу.

Вейкко не стал расспрашивать жену, да той и нечего было больше сказать.

— Что интересного там на собрании было?

— Собрание как собрание. Давай попьем чаю.

За столом Ирина рассказала об Андрее и Наталии. Стараясь отвлечь Вейкко от тяжелых дум, она изложила это событие в самом комическом свете. Вейкко сидел сосредоточенный и хмурый, только под конец улыбнулся:

— Живем, как в старые времена в большом мире жили. Флот бунтует, и женщин крадут.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Воскресенье. Утро выдалось ясное, но холодное.

О боже, уже почти десять.

Обычно так долго Мирья не спала.

Постель матери заправлена, на столе — завтрак, накрытый ватной муфтой. Значит, мама сходила и в столовую. Ай-ай, как нехорошо получилось: ведь ходить за завтраком входит в обязанности Мирьи. Но мама есть мама. Наверно, посмотрела, как сладко спит ее доченька, и не стала будить. Куда она ушла? В воскресенье и то ей дома не сидится.

Мирья открыла форточку и, вдыхая всей грудью свежий воздух, пропахший смолой и чуть пьянящий, стала быстро делать зарядку. Потом вышла в сени и умылась обжигающе студеной водой. Растерла тело докрасна мохнатым полотенцем.

За завтраком Мирья опять с ужасом подумала, что здесь у нее такой хороший аппетит и ест она больше, чем нужно.

Вой как успела раздобреть! Надо что-то предпринимать. Но что поделаешь, если аппетит такой... Может быть, как-то ограничивать себя в еде, да надо, конечно, побольше двигаться.

Двигаться пока приходилось немного. Она еще нигде не работала, ее работой пока была учеба, прежде всего ей предстояло усвоить хоть немного русский язык. Она завела узкую длинную тетрадь, в которую ежедневно вписывала тридцать новых слов. На следующий день проверяла, помнит ли она их, и составляла из них фразы. Кроме того, каждый день она должна что-то усвоить из грамматики и выполнить упражнения на новые правила.

Не успела Мирья повторить на память выученные вчера слова, как увидела, что к ним идет Нина. Нина на год старше Мирьи, круглолицая, краснощекая, коренастая девушка, вечно улыбающаяся как ясное солнышко. Родом Нина с берегов Сийкаярви. Говорит она на карельском диалекте, очень близком к финскому языку.

Широко распахнулась дверь, словно иначе с габаритами Нины невозможно было войти в дом; она вся расплылась в улыбке: «А вот и я».

— Тервех, Мирья! Опять ты за книжками сидишь? Отдохни. Сегодня же выходной, никто не работает.

— Разве это работа?

— А где муамо?

Мирья не успела ответить, как услышала следующий вопрос: «Ты уже завтракала?» И, не дожидаясь ответа, Нина затараторила: «Знаешь, как на улице хорошо, ну просто...»

Пришлось отложить книги. Наверно, Нина хочет сообщить ей какую-нибудь важную новость. Не пришла же она только ради того, чтобы спросить, где Елена Петровна и позавтракала ли уже Мирья.

— Ну, что ты хочешь сказать мне?

— Знаешь, — шепнула Нина, — Васели приехал.

— Васели? — Мирья старалась вспомнить: Васели, Васели...

— Не помнишь? Мой брат. Сколько раз я говорила о нем.

— Ах, да! — вспомнила Мирья. Правда, разговор о Васели шел только раз. Нина рассказала как-то, что ее старший брат вырос в детдоме и учится в университете. — Он приехал на каникулы? — спросила Мирья.

— Да нет. Он ушел... — Нина засмеялась. — Васели у нас такой. Ну понимаешь, парень толковый, только вот немножко того. Взбредет ему что-нибудь в голову. Но он вернется в университет, в будущем году. Приехал сюда на год. Вот мама обрадуется. Пойдем к нам.

Такая уж она, эта Нина: раз приехал брат, значит, надо позвать гостей. Хотя гостей некуда и звать. Дом Нины в пятнадцати километрах отсюда. Там живут мать с отчимом и младшая сестренка. В Хаукилахти Нина живет в общежитии, их пять девушек в одной комнате.

— Куда «к нам»? — спросила Мирья.

— Да к нам, в общежитие. Должна же ты увидеть Васели. Они там сидят, девчата и он, чай пьют и лясы точат.

«Лясы точат?» Мирья не знала, что это значит. Но решила, что это что-то вроде болтовни, пустого разговора.

— Ну пошли и мы лясы точить, — улыбнулась она.

Уже в коридоре общежития слышался звон посуды и веселый рассыпчатый смех. Когда они открыли дверь, в комнате сразу стало тихо. Из-за стола, заставленного тарелками с пирожными, печеньем, кружочками колбасы и конфетами, навстречу поднялся высокий стройный парень, очень похожий на Нину, только светлые волосы не прямые, как у сестры, а чуть вьющиеся. Он был в темно-синей куртке с «молниями» и в узеньких черных брючках. «Одевается почти как наши ребята». Мирья вспоминала знакомых парней в Финляндии.

— А вот и наша Мирья, — уже по голосу Нины можно было понять, что она успела немало рассказать брату о своей новой подруге.

Васели учтиво поклонился и подал руку:

— Пожалуйста, к столу!

— Мирья еще плохо понимает по-русски, — предупредила Нина.

— Простите, я... плохо... могу говорить по-фински, — сказал парень, путая финские и карельские слова. — Забыл... Прошу к столу, сюда.

Все девушки были так нарядно одеты, словно собрались на бал. Мирья невольно взглянула на свои туфли, поношенные, широконосые, на низком каблуке, потом перевела взгляд на туфли-лодочки девчат. Платье Мирьи тоже выглядело весьма буднично.

— Извините, я только на минутку, я... — Мирья попыталась уйти, но Васели снова схватил ее за руку и усадил за стол.

Ом налил полстакана вина из большой бутылки и извинился, что в доме нет рюмок.

— Мы пьем из стаканов. Чтоб сразу почувствовать.

Мирья не стала пить, только пригубила.

— Приехали, значит, мы в совхоз, — Васели продолжил ранее начатый рассказ. — Послали нас на картошку. И вот в обед к нам на поле пришел инвалид. Агитатор. Наверно, какую-нибудь церковноприходскую школу кончал в старое время. Достал газету. Говорит, проведем политбеседу. Ну мы сели, достали у кого что с собой было и стали жевать. Мы жуем, а он, старикашка тот, читает по складам передовицу из райгазеты. Уже не помню, о чем она была. Отбубнил свое и ушел. На следующий день, глядим, опять тащится с газетой в руке. Мы решили — а ну его к черту — и пошли в лес бруснику собирать. Он кричал, кричал, разозлился и ушел. А вечером собрали нас, пришли и парторг и комсорг. И давай нас отчитывать. Почему вы не интересуетесь тем, что происходит в мире? Почему вы, такие-сякие, не придаете значения политико-воспитательной работе? Почему да почему? Я возьми и ответь им: на кой нам такая воспитательная работа. Люди мы со средним образованием, читать умеем и читаем не только районную газету... Ну, в общем, кончилось тем, что плюнули мы и смылись из совхоза. Давайте выпьем.

Потом включили радиолу. Васели стал проигрывать новые, привезенные им пластинки.

— У вас, наверное, есть финские пластинки, шлягеры? — спросил он у Мирьи.

— Мало. У меня больше все народные песни.

— Хотелось бы послушать.

— Пойдемте к нам, — предложила Мирья.

Васели точно именинник шагал среди девушек. По дороге они встретили юную парочку. Девушку Мирья знала — Марина Коллиева, библиотекарша из поселка Кайтасалми. А парень, кажется, был хорошо знаком остальным, потому что уже издали Нина крикнула:

— Привет, Игорь! Ты когда вернулся?

— Кто это? — спросила Мирья.

— Неужели ты его не знаешь?! Ах да, тебя же тогда еще здесь не было, когда он уехал на курсы. Это же Игорь, — сказала Нина и тут же зашептала на ухо: — Интересно, знает ли он, что случилось с Изольдой?

— А разве ему... А разве его это касается?

— Еще как! Это же все здесь знают. Ну и сплетница я. Только я тебе ничего не говорила, поняла?

Все бросились здороваться с Игорем и Мариной. Когда Игорь стоял спиной к ним, он казался взрослым и старше своих лет. Он был коренастый, движения его были неторопливые, уверенные. Но когда он обернулся, Мирья увидела, что Игорь совсем еще мальчишка, ему лет двадцать, не больше. В чертах его лица было что-то по-детски мягкое, округлое. Особенно бросались в глаза толстые мягкие губы. Он был без головного убора, словно хотел похвастаться густой шевелюрой крепких черных волос. Но рукопожатие его было не детским, ладони — большие, твердые, сильные. Рядом с Игорем Марина казалась щуплой и невзрачной.

— Теперь я тоже жительница Хаукилахти, — сообщила Марина и, не ожидая расспросов, пояснила: — Папу перевели сюда.

Васели нетерпеливо тянул Мирью за руку:

— Пошли. А то холодно тут стоять.

— Пойдем к нам, — предложила Мирья Марине и Игорю.

Елены Петровны все еще не было дома. «Куда ж это мама могла запропаститься?»

Елена Петровна сидела в конторе. Хоть и день был воскресный, в конторе собрались кроме Елены Петровны Воронов, Вейкко Ларинен и бывший начальник лесопункта Кайтасалми Коллиев. Вчера, на профсоюзном собрании, Коллиева избрали председателем постройкома. Он и предложил собраться утром, чтобы поговорить о делах. Воронов, правда, заметил, что выходной есть выходной и поговорить обо всем можно и в понедельник. Но Коллиев настоял: к понедельнику он должен во всем разобраться и знать, с чего начать, что в первую очередь предпринять. Тем более, как выяснилось на собрании, профсоюзная организация, в сущности, бездействовала, только собирали взносы, да и то как попало, «должников уйма».

— Начать придется с квартирного вопроса, — заметил Воронов. — В общежитии тебя не поселишь, года не те.

Коллиев стоял у окна и наблюдал за воробьями, затеявшими во дворе драку. Ишь какие, маленькие, а вон как за себя умеют постоять. «Борьба за существование», — думал Коллиев. Небо опять хмурилось, хотя с утра солнце вроде и выглядывало. Осень. Чем старше становишься, тем мрачнее кажется осень. Особенно если над головой нет надежной крыши.

Не впервые в жизни Коллиев переезжал на новое место жительства. Он считал себя рядовым партии: куда предложат, туда и идет. Только впервые его так понизили в должности. Да и впервые его принимали так — даже о квартире не позаботились. Раньше, бывало, приедешь — сразу ключи вручают, квартиру показывают: «Ну как, Яков Михайлович, устраивает?»

— Мне кажется, есть вопросы поважнее, чем вопрос о моем жилье, — сказал Коллиев. Нет, он не будет жаловаться и унижаться. Пусть увидят, как поступает настоящий коммунист. — Не для того меня избрали председателем постройкома, чтобы я в первую очередь о себе заботился.

Но Воронов не стал слушать его.

— Квартиру выделим в новом стандартном доме. Или как? — Начальник стройки посмотрел на Ларинена, затем на Елену Петровну. — Конечно, желающих получить жилье в новых домах много, есть даже с маленькими детьми. Но что поделаешь? Надо учесть и такой момент: Коллиев оставил на лесопункте хорошую квартиру, а если его понизили в должности, это не значит, что он должен пострадать и в этом — оказаться в худших, чем раньше, квартирных условиях.

— Вопрос о моей квартире решайте по своему усмотрению, — согласился Коллиев. — Но, когда речь пойдет о распределении жилья для рабочих, надо принимать во внимание и решение постройкома. А теперь дайте мне список бригад. У вас не велся регулярный учет показателей, не было контроля за ходом соревнования. Придется начать очевидно, с этого. Как вы считаете, Елена Петровна?

— Сведения мы ежедневно сдаем вон туда, — Елена Петровна показала на дверь бухгалтерии, — точных цифр я сейчас не помню.

— А у плотников как обстоит дело? — обратился Коллиев к Ларинену.

— Наши показатели найдутся там же.

— Гм! — Коллиев усмехнулся и подумал: уж больно речист был Ларинен и замечания делать мастак, когда приезжал к ним на лесопункт по поручению райкома, а вот коль скоро речь зашла о его собственной работе, так только плечами пожимает. «Там найдутся». А вдруг не найдутся? Коллиеву хотелось сказать что-то язвительное, но он сдержался: едкими замечаниями можно испортить отношения. Коллиев попросил Воронова сведения о работе бригад передавать в постройком. — А мы уж позаботимся о том, чтобы люди видели их воочию. Да, а как обстоят дела с трудовыми конфликтами? Имеются ли на данный момент такие конфликты, в которых должен разбираться постройком?

Начальник строительства скучающим взглядом посмотрел на стенные часы. Вчера Айно сдала больницу, завтра она уедет к сестре. «Интересно, как там в южной Карелии сейчас дороги? Как бы ее не растрясло, сейчас ей это опасно. Впрочем, Айно сама врач, ей виднее». Воронов сперва был против того, чтобы Айно уезжала. Но потом решил: пусть едет, там ей легче будет. Здесь все равно ей покоя нет, все равно к ней приходить будут со всякими болячками. Воронову хотелось пробыть воскресенье дома, помочь жене собраться в дорогу, а тут...

— Конфликты, говоришь? Бывали, конечно. И будут. Без них не обойдешься, — ответил Воронов.

— И будут? Ну знаете...

— Люди не ангелы, — Воронов повысил голос. — Не надо обольщаться, обманывать себя. У каждого свой характер. Тем более у нас много молодежи. И все время приезжают...

— Надо найти подход к людям, — поучал Коллиев. — У молодежи есть задор. Они увлекаются. Романтика. А от романтики до будничной жизни большое расстояние. Надо помочь им преодолеть это расстояние как можно безболезненней. К этому мы должны стремиться. У меня у самого есть дочь, и я знаю...

— Пойду, пожалуй, отдохну немного. Сегодня день отдыха, — вдруг оборвал Коллиева Ларинен. Вейкко высказал то, о чем Воронов все время думал.

— Да, отдых прежде всего, — не мог не согласиться Коллиев. — А что же нам остается? Без секретаря партийной организации нам нечего тут делать.

Начало подмораживать. Они шли по обочине дороги, где землю уже немного прихватило морозцем. На свежем воздухе и настроение поднялось само собой. Воронов спросил у Коллиева уже совсем другим тоном:

— Ты, часом, не охотник? Мне надо достать хорошую собаку, чтобы на дичь ходить.

— Да, видишь ли... — Коллиев растерялся. — Когда был помоложе, я тоже охотился. Потом стало некогда, все дела, дела. Теперь досуг провожу за книгами, почитываю.

...Когда Елена Петровна пришла домой, в комнате было тихо, прибрано. Не было никаких следов, что здесь только что веселилась молодежь.

Елена Петровна села в кресло, покрытое восточным ковром. Мирье это кресло напоминало чем-то качалку, которая стояла в доме Матикайненов в Алинанниеми. Только не хватало полозьев. И мать, которую Мирья всегда видела в движении, напоминала сейчас чем-то Алину Матикайнен. Впрочем, Алине, тихой, вечно озабоченной женщине, тоже некогда было раскачиваться в качалке. Только иногда, утомившись, присядет на минутку и вздохнет. Когда Мирья вспоминала дом, в котором она выросла, Алину, у нее начинала болеть душа, и она чувствовала себя одинокой, покинутой. Сегодня утром у нее было хорошее настроение. Потом оно почему-то испортилось. Почему — Мирья сама не знала. Пришла Нина, увела ее в общежитие. Потом все вместе пришли сюда. Слушали пластинки, танцевали, было весело. Потом Васели стал расспрашивать об общих знакомых, которых все знали, кроме Мирьи. Ударились в воспоминания — Мирья опять оказалась лишней. Начали спорить о жизни, о стиле руководства в прежние и новые времена, о дружбе. О ней, Мирье, словно забыли, словно ее с ними и не было. Потом все отправились в общежитие на воскресник, а ее, Мирью, не взяли. Ее не позвали. Если бы сказали: «Пойдем с нами», она, конечно, пошла бы.

— Что с тобой? — спросила мать.

— Ничего, — ответила Мирья и рассказала, что у нее были гости.

— Ты почему-то грустная, — заметила мать. — Значит, Марина Коллиева была у нас. Еще кто?

— Васели, брат Нины.

— Васели приехал? Хорошо.

— Что же в этом хорошего? Насколько я поняла, ему, кажется, пришлось уйти из университета.

— Хорошо, что у тебя были гости. Тебе надо больше бывать среди молодежи.

— Мама, когда я пойду работать?

— Тебе так не терпится?

— Они пошли убирать общежитие. А меня не взяли, — Мирья грустно улыбнулась.

Елена Петровна внимательно посмотрела в лицо дочери и поднялась:

— Пойдем посмотрим, что за уборку они затеяли.

По дороге Елена Петровна объяснила Мирье, что, может быть, Васели и не исключен из университета, бывает, что студент на год прерывает учебу, где-то работает, а потом возвращается обратно в университет. «Конечно, может быть и так», — согласилась Мирья.

В Хаукилахти было два общежития. Одно помещалось в бараке. Длинный узкий коридор, по обе стороны небольшие комнаты. Три комнаты побольше занимали ребята, в остальных жили одинокие рабочие пожилого возраста. Дом приезжих временно служил женским общежитием. Там имелись три комнаты и кухонька. Уборка шла у девчат. Девушки были одеты в лыжные костюмы, поверх которых натянули еще юбки. У Мирьи такой наряд вызвал недоумение. Зачем еще юбки? Или — чтобы случайно не перепутали с ребятами?

Девушки мыли полы, ребята таскали воду. Железные кровати были сложены у крыльца одна на другую, матрацы вытащены во двор, где ребята выбивали их палками. Били они их немилосердно.

— Игорь, Игорь! Ты же от матраца ничего не оставишь, — Нина отняла у Игоря палку и показала, как надо выбивать матрац. — Видишь, как Васели выбивает.

Васели напевал веселую песенку, временами помахивая палкой, как дирижерской палочкой.

Воронов и Айно Андреевна шли мимо с полными авоськами в руках. Видимо, из магазина. Заметив ребят у общежития, Воронов передал авоськи жене и направился к дому приезжих.

— Это что за дирижер у нас появился? — начальник остановился перед Васели.

Парень отложил палку и представился. И тут же спросил не без ехидства:

— Нет ли у вас в общежитии какой-нибудь гармошки, или, может, здесь палка считается единственным музыкальным инструментом?

Воронов смерил парня с ног до головы внимательным взглядом и ответил, цедя слова:

— Любопытно. Бывал я на многих стройках, но нигде мне не давали первым делом в руки гармошку. Топор давали, пилу. И я тоже давал людям топоры и пилы. Могу и вам дать, ежели такое желание появится.

— Только-то и всего. Немного же вы обещаете. А если найдется рабочий, которому этого покажется мало? И он потребует, например, чтобы к нему относились по-человечески. Чтобы начальник был более вежливым.

Воронов прищурился и спросил, пряча улыбку:

— Неужели вам так много пришлось повидать и человеческого и бесчеловечного отношения?

— Столько, чтобы научиться постоять за себя.

Елена Петровна усмехнулась про себя.

— У нас только рычат, но не кусаются, — сказала она парню. — Будет и гармонь, и радио. На то есть постройком. Михаил Матвеевич, Айно ждет вас.

Но Воронов не торопился уходить. Он с любопытством разглядывал Васели. Странный человек этот Воронов. Если ему что-то не по душе, он становится ехидным, колючим, но стоит ему возразить, дать отпор, как он сразу меняется. Если бы парень стал заискивать перед ним, смутился, Воронов говорил бы с ним еще более язвительно. Но теперь он спросил, как ни в чем не бывало:

— Что вы еще умеете делать, кроме как выбивать девичьи матрацы?

— Умею давать сдачи тем, кто полезет ко мне.

— Еще что?

— Об остальном можно поговорить серьезно.

— Машины любите?

— Смотря какие. Швейную — нет.

— Могу взять вас помощником тракториста, потом пошлем на курсы, если, конечно, покажете себя. Идет?

— Не знаю, — протянул Васели. — Стоит ли загадывать так далеко. Я здесь временный.

— А-а, временный, значит. Это меняет дело. Елена Петровна, возьмите этого временного к себе. Разнорабочим.

Мирья стояла на дворе, растерянная, одинокая. Потом кто-то из ребят сунул ей в руки ведро с водой и мотнул головой в сторону крыльца. Мирья внесла ведро в дом и передала девушкам. Только она вернулась, как ей сунули другое ведро. Девушки мыли уже коридор, и ребята в грязных сапогах не хотели входить в дом. Откуда-то появился Валентин. Он тоже схватил ведро и побежал за водой. Передавая ведро Мирье, он спросил, придет ли она сегодня вечером в клуб — там будет собрание, потом танцы.

В Хаукилахти все время приезжало много молодежи. В большинстве это были парни и девушки, еще не имевшие никакой профессии. Поэтому решено было провести открытое комсомольское собрание с повесткой дня: «Почетная профессия — строитель». Валентину как секретарю комсомольской организации предстояло сделать доклад о строителях Хаукилахти и о будущем поселка.

Валентин был плохой оратор. Он хоть и написал текст доклада, но читал его, запинаясь и нервничая.

— Господи, что он там мелет! — вздохнула Нина. — Доказывает, что дважды два — четыре. Ни одной путной мысли.

— Но ведь профессия строителя в самом деле важная и почетная, — Мирья пыталась защищать Валентина.

— Так бы и говорили об этом. Ты только послушай, как он вещает. «Труд — дело славы и доблести». Мы это и без него знаем. «Мы строим для себя во имя будущего»... Ну и пустозвон.

Валентин перечислял бригады — одни имеют такие-то показатели, другие такие-то. С одних надо брать пример, другим следует подтянуться.

Нина шептала Мирье:

— Видишь? Никто его и слушать не хочет. И нечего тут слушать. Многие вообще не пришли на собрание. И правильно сделали. Сидят, наверно, дома и пьянствуют.

— И тоже правильно делают? — засмеялся Васели, сидевший рядом с Мирьей.

— А вот Изольда как-то делала доклад... — шептала Нина.

— О чем? О том, как надо компот варить? — спросил Васели.

— Нет. Об искусстве. О том, как искусство облагораживает человека. Она говорила так, что собрание кончилось, а мы все еще спорили. Пошли к ней и полночи проспорили. Вот так надо делать доклады.

Валентин собрал свои бумажки и сел за стол президиума. Васели ради шутки начал аплодировать, но никто не поддержал его.

Собрание вел Игорь. Он постучал карандашом о горлышко графина.

— У кого есть вопросы к докладчику? Нет. Раз нет вопросов, перейдем к прениям. — В зале было тихо. Игорь пытался расшевелить людей. — Кто выступит первым, регламент ограничивать не будем. Ну, кто первый? Первого нет. Ну, кто второй?

Все молчали.

— У меня есть вопрос! — наконец крикнул Васели, Танцы скоро начнутся и есть ли гармонист?

Игорь усмехнулся:

— Танцы будут, и гармонист найдется, но давайте, товарищи, ближе к делу. Вопрос очень важный. Кто хочет выступить?

— О господи! — вздохнула Нина. И вдруг подняла руку. — Я хочу.

Нина хотела говорить с места, но ее заставили выйти на трибуну. Она поправила волосы и начала:

— Я хочу сказать, что такие доклады, какой сделал Валентин, нам не нужны...

В зале засмеялись. Нина растерялась: она не видела, как комично вытянулось вдруг лицо Валентина. Игорь опять постучал по графину. Когда стало тихо, он спросил Нину:

— Что ты имеешь в виду? Почему это не нужны доклады?

— Нам не нужно пустозвонов, громкие слова...

— Правильно! — крикнули из зала.

— Товарищи! — Игорь поднялся. Собрание принимало неожиданный оборот, и он решил не допустить, чтобы началась буза. Он же председатель, и это будет позорным пятном для него. — Что ты хотела этим сказать? — грозно спросил он Нину.

— Я хотела сказать, что... что мы сами в состоянии разобраться, что к чему. Не нужно нам говорить о том, что и так каждому ясно... Помните, Изольда делала доклад об искусстве...

Игорь побледнел. При чем тут Изольда? Это в его огород камешек. Валентин поспешил на помощь:

— Товарищи, сегодня речь идет не об искусстве. Давайте будем говорить по повестке дня.

Нина махнула рукой и сбежала с трибуны. В зале зашумели, заспорили.

— Почему не дали Нине выступить?

— Нечего чепуху нести...

— Мысли у нее правильные, только она не сумела выразить их.

— Сумела, как еще сумела...

Игорь стучал по графину, требуя тишины.

Поймав его беспомощный взгляд, Марина Коллиева решила спасти положение, подняла руку: «Прошу слова». В зале внезапно стало тихо, и она не спеша поднялась на трибуну, на ходу расправляя укладки на гофрированной юбке.

— Я считаю, что вопрос, поставленный в повестку дня нашего собрания, заслуживает всяческого внимания, — начала Марина спокойным ясным голосом. — Я не знаю, как расценивать выступление Нины. Было ли оно просто необдуманным поступком или это сознательная попытка отвлечь внимание собравшихся от наиважнейшего вопроса нашего времени? Если да, то с какой целью? Можно ли называть идейно-воспитательную работу пустозвонством, от которого, нам следует отказаться?

— А девочка она ничего себе, только глупа как пробка, — шепнул Васели Мирье.

Игорь поспешил закрыть собрание. В заключительном слове он сетовал на неорганизованность молодежи, на непонимание важности темы, предложил вернуться к этому вопросу снова и обсудить причины, по которым обсуждение доклада на этом собрании сорвалось. Его почти не слушали.

Начали убирать стулья. Баянист занял свое место. Мирья не заметила, куда ушла Нина. В сенях ее не оказалось. Мирья вышла на крыльцо. На дворе было- темно, только огненными точками вспыхивали папиросы парней, вышедших покурить. Мирья вернулась в клуб. Проходя мимо дверей дирекции клуба, она услышала голос Коллиева:

— Нет, это нельзя оставить так...

Думая, что Нина тоже там, Мирья толкнула дверь. Коллиев что-то говорил Ларинену, но заметив Мирью, не закончив начатой фразы, заговорил о другом:

— Да вот если бы озеро замерзло...

Мирья повернула обратно.

— Мирья, не уходи, — окликнул ее Ларинен, — посиди с нами...

Но Мирья была уже за дверью. И вдруг ей пришла мысль, что на танцы она не останется — ей здесь нечего делать, раз люди остерегаются ее, боятся говорить при ней.

С утра погода была морозная, и настроение у Мирьи было бодрое. А теперь шел дождь, противный, моросящий осенний дождь. Дорога размокла, стала грязной и скользкой. Под ногами противно чавкала грязь. На душе тоже было противно. Мирья торопилась домой, в тепло.

— Мирья, подождите.

Ее догнал Васели.

— Где Нина? — спросила Мирья.

— Домой побежала, спать. Почему вы уходите? Пойдем потанцуем.

— Нет, я хочу домой.

— Я провожу вас. — Васели взял ее под руку и стал утешать: — А вам-то зачем расстраиваться? Вот Нина — как ей досталось, а она хоть бы что. Это у нас всегда. Лозунги, громкие слова. Это же провинция. Здесь еще долго будет так. Вы понимаете меня?

Мирья не ответила. Она посмотрела на свет в окошке своего дома и ускорила шаги.

— А я здесь временно, — говорил Васели. — Сегодня я здесь, а завтра, если не понравится, могу уйти. С полгода я здесь пробуду. Ну, может, год. А вы? Неужели вы собираетесь жить здесь, в этой глуши?

— Через год здесь будет хороший поселок, — ответила она.

— Может быть. Только люди останутся прежними.

Они подошли к дому Мирьи.

— Спокойной ночи. Спасибо, что проводили.

— А через год ваша мать увезет вас опять куда-нибудь в глухую тайгу, где придется опять начать вот с таких хибарок. И снова вы услышите доклад о том, что труд строителя — дело доблести и славы. И цифры... цифры...

— Я замерзла. Спокойной ночи.

Мирье наконец удалось освободить свою руку из рук Васели.

Елена Петровна сидела за чертежами.

На стройке не хватало пиломатериалов, и пилорама работала даже в воскресенье. Поэтому свет был неровный, настольная лампа то ярко вспыхивала, то чуть «светила.

— Уже все кончилось? — спросила у Мирьи мать, не отрываясь от своих чертежей.

— Нет, начались танцы.

— А почему ты не осталась?

Лампочка опять замигала, а Елене Петровне некогда было ждать, когда накал станет сильнее, и она, поднеся логарифмическую линейку чуть ли не к самой лампе, старалась разглядеть мельчайшие деления.

Мирья хотела ответить, что ей там, на танцах, делать нечего, но она промолчала, она боялась, что мать начнет расспрашивать, почему да как. А что она могла объяснить? Просто ей стало грустно, она почувствовала себя здесь такой одинокой...

Свет снова вспыхнул ярко, и Елена Петровна стала торопливо записывать цифры. Если бы все время был такой накал, она, пожалуй, успела бы закончить расчеты до двенадцати. В двенадцать электричество выключат.

— Как прошло собрание? — спросила мать, совершенно не обратив внимания на то, что дочь ей ничего не ответила на вопрос, почему ушла с танцев.

Мирья приводила перед зеркалом в порядок промокшую прическу.

— Выступила Нина, сказала, что доклад, мол, сухой, общие слова: честь строителя, взгляд на будущее, лучшие бригады, отстающие... Марина Коллиева, потом Игорь поправили ее...

— М-да. Вот так. — Мать не заметила, что дочь рассказывает о собрании неохотно, с каким-то скрытым раздражением. — Значит, собрание как собрание. И Нину поправили? Бывает. Она хорошая девушка, серьезная, работящая. Ты выпей чаю. Я скоро кончу.

Настольная лампа отбрасывала на стену тень Елены Петровны. Тень была большая, почти неподвижная. Казалось, что за столом сидит какой-то другой человек, большой и чужой. Мирья отвела взгляд от тени и взглянула на мать. Каким близким, родным, добрым было ее лицо, когда она получила в Финляндии фотографию матери. Теперь лицо матери не было ни добрым, ни злым, даже не было равнодушным.

В тот момент Елена Петровна совсем не замечала, что у ее дочери на душе, она жила своими мыслями — вот этими цифрами и расчетами, за которыми видела живую жизнь, видела дома, в которых будут жить люди. У нее было сегодня рабочее настроение, и, охваченная вдохновением, она радовалась, как, наверное, радуется поэт, композитор или художник, которому удалось найти нужные слова, удачные краски или мелодию и воплотить в художественные образы то, что волнует его, что он хочет сказать людям. Может быть, и поэт, создающий возвышенный мир поэзии во имя человека, порой совсем не замечает, что рядом с ним страдает, радуется или переживает самый близкий и дорогой ему человек.

Мирье трудно было понять мать. Еще меньше Елена Петровна понимала свою дочь.

На имя Воронова пришло официальное письмо от капитана буксира. Капитан доводил до сведения руководства стройки, что их работник Андрей Карху использует рабочее время, а также вверенный ему катер и государственный бензин в неблаговидных целях. В ночное время он приезжает в Кайтаниеми и нарушает покой жителей деревни. Чем, как не хулиганской выходкой, является тот факт, что Андрей снимает с выхлопной трубы глушитель, заводит мотор и будит оглушительным треском всю деревню. Люди не могут ночами спать, а днем они не в состоянии работать в полную меру, и таким образом от этого страдает выполнение плана, — утверждает автор письма. Кроме того, Андрей терроризирует жительницу Кайтаниеми Наталию, он довел ее до такого состояния, что бедная девушка не смеет слова сказать против и безропотно подчиняется его воле. Самым странным, непостижимым, по мнению автора письма, было то, что такой человек, как Андрей, считается комсомольцем и является даже членом бюро райкома ВЛКСМ. Автор письма считал, что поведение Андрея должно быть осуждено как злостное хулиганство. Использование принадлежащего государству судна и горючего для хулиганских выходок также надо расценить как преступление. Терроризирование женщины является пережитком капитализма в самой отвратительной форме. Автор письма обращался к Воронову с просьбой призвать к порядку зарвавшегося хулигана не только от своего имени, но также от имени всей команды буксира и матери Наталии, подписей которых почему-то под письмом не было.

Воронов прочитал письмо, усмехнулся и позвал к себе секретаря комсомольской организации.

— Ознакомься-ка с этим важным документом.

— Что там? — спросил Валентин. — Что-нибудь-серьезное?

— Очень. И хулиганство, и антигосударственные поступки, и пережитки капитализма, и тому подобное!

Валентин был буквально ошарашен. Как же так? Андрей считается примерным работником; в любую погоду, хоть днем, хоть ночью, он готов отправиться на «Лебеде» куда прикажут. Активный комсомолец. Много читает. Может даже лекцию прочитать по политическим вопросам. Как же это возможно? Неужели в Андрее может уживаться и другой человек, которому не место в комсомоле? Но ведь и Изольда казалась честной, добросовестной, а потом выяснилось, что все это была маска, за которой скрывалась расхитительница государственных средств. Валентин до сих пор не мог поверить в это, но так оно было, Изольда сама призналась. Правда, что-то еще не ясно, что-то еще выясняют. Говорят, Изольда на свободе, но в поселок не едет. Боится. Наверно, стыдно. Как секретарь комсомольской организации, он должен подойти к этому делу со всей серьезностью.

Валентин задумался. «Надо посоветоваться с Ларине- ном», — решил он.

Вейкко не любил, когда приходили к нему в рабочее время и мешали работать. Но, поняв по озабоченному виду Валентина, что парень не просто зашел покурить, Ларинен отложил топор. Письмо он прочитал внимательно, долго разглядывал подпись, словно сомневался в ее подлинности, снова пробежал письмо глазами от начала до конца и сказал удивленно:

— Вот те и на! Кто бы мог подумать!

Валентин спросил Ларинена официальным тоном, как секретарь комсомольской организации секретаря партийной организации:

— В каком порядке будем изучать это дело?

— А как ты сам полагаешь?

— Может, мне сперва сходить на буксир, поговорить с Николаем и его ребятами?

— У Андрея и Наталии ничего не собираешься спрашивать?

— Надо и у них кое-что выяснить.

— Ну а дальше? Может, комиссию создать для изучения этого вопроса?

— Правильно, я тоже так думаю, — подхватил Валентин, но тут же осекся: «Какого дьявола Ларинен все улыбается?» Он обиделся: — Мне не приходилось расследовать такие дела. Потому я и пришел посоветоваться. Ты чего смеешься?

Ларинен перестал улыбаться.

— Андрея лучше всего знают у нас, в Хаукилахти, — посоветовал он. — Поговори с ребятами.

— Но тогда и Андрей об этом письме узнает.

— Ну и что же? Спроси его прямо, как и что было.

— Ты не придешь к нам на бюро?

— Я думаю, что женитьбу Андрея на Наталии проводить решением партийной организации абсолютно не обязательно. — Ларинен похлопал Валентина по плечу и взялся за топор.

Такой он, этот Вейкко. Даже обижаться на него нельзя.

Вечером, когда в клубе собрались на репетицию, Валентин показал письмо Игорю.

— Да это же... это же! — Игорь засмеялся так заразительно, что все собрались вокруг него. — Это же хоть в стенгазету можно!

— Почему в стенгазету?

— Вместо фельетона о клеветнике.

Письмо тут же выхватили, и оно пошло по рукам. Смеялись, хватаясь за животы, оживленно комментировали жалобу капитана буксира. Потом кто-то сбегал за Андреем. Он пришел с Наталией. Дали ему письмо. Наверно, никто еще никогда не видел, чтобы Андрей, всегда степенный, чуточку мрачноватый, хохотал так, что слезы текли из глаз. Наталия тоже смеялась, прикрывая рот уголком платка, словно не желая показать свои красивые зубы.

— Но хоть что-нибудь в этом письме соответствует истине? — допытывался Валентин, стараясь казаться серьезным.

— Все, до последнего слова, — заявил Андрей. — И то правда, что Наталию я силком увез от этой шантрапы.

— Ну брось, — сказала Наталия. — Люди и в самом деле могут подумать, что меня так легко увезти. Захотел — и увез. Скажи, как было. Я сама пошла с тобой.

— И то правда, — продолжал Андрей, — что я снимал глушитель и будил ночью всю деревню. Я просто привет Наталии передавал, так сказать, во всеуслышание. Теперь глушитель не снимешь. Мы с Наталией его намертво приклепали.

— Но ведь... — Валентин считал, что такими вещами шутить нельзя. — Но ведь... Ведь это же нехорошо, вам бы надо... Я имею в виду формальную сторону.

— Одним словом, он хочет сказать, — уточнил Васели, — что должна быть свадьба. Или вы ее тайком отпраздновали? Вопрос ясен.

— Как же это мы свадьбу устроим, если мы живем порознь? Если б хоть комната какая-нибудь была... — сокрушался Андрей.

С жильем в поселке было туго, сколько ни строили. Постройком ломал голову, как бы выделить побыстрее квартиру Андрею и Наталии. Коллиев горячо говорил о том, что такие вопросы надо решать в первую очередь, что от решения этого вопроса зависит будущее молодой семьи что семья — это... Он говорил, что надо учесть и то, что Андрей сын Степана Никифоровича, прославленного по всей Карелии лесоруба, и он уж конечно заслужил, чтобы его сын жил по-человечески. Он говорил долго и подробно, хотя ему скучно, или, может быть, его ждет какая-то срочная работа», — подумала она.

Они с Ниной вышли на улицу. В домике Воронова горел свет. Значит, так и есть — ушел со свадьбы. Светилось окно и в хибаре, где жили Елена Петровна и Мирья. Неужели мама тоже ушла? Пришла, посидела, поздравила — и домой, опять за работу. Чудные они люди. И мама, и Михаил Матвеевич... У других праздник, веселье, люди пляшут, поют, у кого-то горе и слезы, а у них — все работа, расчеты, отчеты, сметы. Нет, Мирья не осуждала их. Просто ей становилось грустно при мысли, что ей непостижим этот мир долга и ответственности, мир радости жить во имя других, забывая себя. Ей тоже хотелось быть такой, как мама. Но она — другая, она здесь лишняя, ненужная, одинокая. Вот Нина поедет к маме, чтобы хоть своим присутствием утешить, помочь. А она, Мирья... Ну, придет домой, а мама спросит что-нибудь и, даже не слушая, что ответит дочь, опять уткнется в свои чертежи.

Вдруг Нина порывисто обняла ее и горячо заговорила:

— Знаешь, Мирья. Поедем со мной. Поедешь? А?

— Я? А как же?.. А свадьба? А мама? — растерялась Мирья.

— Свадьбу пусть гуляют. Только сходи туда, шепни Васели. Может быть, он тоже поедет. Ладно? Но сперва сбегай домой, отпросишься у мамы. Не бойся — она отпустит... А я — к Воронову.

Нина побежала к домику Воронова, оставив растерянную Мирью на дороге, и уже издали, из темноты, крикнула:

— Не забудь надеть сапоги. А то там такая грязь...

Елена Петровна в самом деле сидела опять за чертежами. Когда влетела Мирья и стала сбивчиво, торопливо объяснять, что уезжает с Ниной, что у Нины несчастье, забрали отца, что они едут немедленно, Елена Петровна смотрела на дочь, а сама думала все еще о проекте, от которого только что оторвала взгляд. И только когда за Мирьей захлопнулась дверь, подумала, что надо было бы подробней расспросить. Впрочем, пусть едет. Хорошо, что Нина позвала ее. А то Мирье, кажется, временами грустно и одиноко.

И Елена Петровна опять взялась за логарифмическую линейку.

Никто — ни начальник строительства, ни секретарь парторганизации — не возражали. Но где взять квартиру? Недавно закончили одну квартиру — две комнаты и кухню, но туда уже вселился Коллиев. Следующая квартира на подходе, но она давно обещана Елене Петровне.

Елена Петровна прервала Коллиева и сказала решительно:

— Давайте сделаем так. Дадим молодым мою квартиру. Мы с Мирьей подождем.

Так и решили.

Когда собрались уходить, Воронов неожиданно спросил:

— Что вы думаете об Игоре? Мне кажется, он был бы более подходящим комсоргом, чем Валентин. Ведь до курсов он был секретарем, организация работала активнее. Кажется, у них намечаются перевыборы.

— Да, он, конечно, побойчее, чем Валентин, — согласился Ларинен. — Только пусть сами комсомольцы решают.

Коллиев поддержал Ларинена:

— Я тоже был бы за Игоря, но только вот...

— Что «только вот»? — усмехнулся Воронов.

— У него что-то там было с Изольдой.

— Ох боже ты мой! — воскликнула Елена Петровна. — Какое нам дело, что у кого с кем-то там было! Тоже мне нашли врага в Хаукилахти... Изольда, Изольда! Неужели всех, кто с ней хоть немного был знаком, нужно подозревать в чем-то?

Коллиев обиженно пожал плечами:

— Мне-то что: я здесь человек новый.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В Хаукилахти готовились к большому торжеству. Заведующая магазином сама поехала на базу, чтобы добыть для праздничного стола такие деликатесы, какие до их далекого поселка никогда не доходили. Шеф-повар столовой совсем запарилась, выполняя заказ на блюда, которых в обычные дни не готовили. Баяниста клуба освободили на пару дней от работы, чтобы он смог подготовиться к празднику. Нет, в Хаукилахти собирались отмечать не юбилейную дату и даже не выполнение плана строительных работ. Готовились к свадьбе, к семейному празднику. Но это была, во-первых, комсомольская свадьба, и, во-вторых, женился не кто-нибудь, а Андрей Карху, сын Степана Никифоровича Карху, заслуженного, известного по всей республике лесоруба, человека, которому, глядишь, вот-вот и Героя дадут.

Заправлял всеми приготовлениями лично председатель постройкома Коллиев. Он всеми командовал, и даже сам жених оказался у него на побегушках. Однако вскоре Андрей запротестовал и махнул рукой:

— А ну вас... В конце-то концов, кто женится — отец или я?

И его оставили в покое. Воспользовавшись этим, Андрей и Наталия занялись обстановкой своей квартиры, которую им выделили в новом стандартном доме.

И вот настал день свадьбы. Приехал Степан Никифорович. Стали съезжаться гости. Большинство гостей Андрей и в глаза никогда не видывал. Да и встречал их не он, а отец. Поздравления адресовали в первую очередь отцу, а потом лишь жениху. Даже большинство из свадебных подарков Андрею пришлось получать через отца. Андрею не оставалось ничего иного, как отшучиваться:

— Я тут ни при чем, главный вот он — отец, без него и жениха не было бы.

Наталия и мать Андрея, тихая, застенчивая старушка, хлопотали на кухне. Встречать гостей они выходили, только когда их специально требовали. Наталия выбегала, принимала быстро поздравления и подарки и тут же возвращалась обратно. Мать Андрея долго вытирала руки о передник, робко подавала маленькую костлявую руку и тоже торопилась на кухню. Она уже в который раз принималась рассказывать Наталии, как гуляли свадьбу в годы ее молодости:

— На лошадях с бубенцами подкатили ко двору, пальбу из ружей открыли. Потом торговаться начали, как и положено. Знали ведь, что за мной в приданое дают корову, а сваты еще телку требовали. Откуда телку взять-то, не было, знали, но обычай такой — торговать. А как пировать начали — три дня гуляли. Без водки было весело, будь она неладная, водка. — И, тяжело вздохнув, она о чем-то задумалась.

Мирья впервые была на свадьбе в этой стране. Нарядная, в новом шелковом платье, которое мать накануне купила, она стояла на крыльце, с любопытством наблюдая, как Степан Никифорович и Андрей принимают гостей. К дому подъехала легковая машина — гости из райцентра. Первой из машины вышла полная женщина в модной шляпе с перьями, с большой сумкой в руках. Перед ней расступились, освободив ей дорогу к крыльцу. Гостья из райцентра быстро поздравила Андрея, а потом стала вынимать из сумки одну чашку за другой — целый чайный сервиз — и выкладывать на руки Мирье. Растерявшись, не понимая ничего, Мирья с готовностью подставила руки и, только когда женщина чмокнула ее в щеку и, держа за локоть, стала что-то говорить по-русски, сообразила, что ее приняли за невесту. Потом вся залилась краской и бросилась бежать на кухню. И конечно, уронила одну из чашек.

Гостья тоже растерялась и, охая, побежала вслед за Мирьей.

— Посуда бьется к счастью! — крикнул Андрей и стал со смехом собирать осколки чашки.

Грянул такой дружный смех, что Васели выскочил из дому и стал расспрашивать, над чем смеются. Когда ему сказали, он нахмурился:

— Чего гогочете? Мирья еще не знает наших диких обычаев.

— Что же тут дикого-то? — возразили ему, но смеяться перестали.

Когда сели за стол, сперва все шло как положено — произносили традиционные тосты, кричали «горько», а потом, по мере того как веселье возрастало, о женихе и невесте забыли и в центре внимания оказался Степан Никифорович. Он восседал, как хозяин, за столом, потный и раскрасневшийся, и, дирижируя вилкой, управлял нестройным хором захмелевших гостей, певших «Стеньку Разина».

Гости даже не заметили, что Андрей и Наталия выскользнули из-за стола и ушли в кухню, знаками позвав за собой Мирью, Игоря и Марину.

— Давайте быстро отпразднуем нашу свадьбу, — деловито предложил жених. — Выпейте поскорее и пожелайте нам счастья, долгих лет жизни, любви и кучу детей. Все пожелания я принимают. Спасибо.

— А почему Нина не пришла? — спросила вдруг Мирья.

— Не знаю. Мы ее приглашали, — сказал Андрей. — Спросим у Васели.

Васели сидел сумрачный и подавленный.

— Она дома.

— Почему? Что случилось?

— Да ничего. Потом скажу.

— Я схожу к ней, — сказала Мирья.

— Я с тобой. — Васели направился следом.

— Нет, я одна! — ответила решительно Мирья.

Нина лежала на кровати, повернувшись лицом к стене. Она не услышала, как Мирья вошла в комнату, и, только когда та дотронулась до ее плеча, вскочила и быстро смахнула слезы со щеки.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто так. Скучно стало, вот и реву — сдуру.

— Скучно?

— На свете, Мирья, много хороших людей. Иногда скучаешь по кому-нибудь из них.

Нина потерла щеки, взглянула в зеркальце и попыталась улыбнуться.

— Да, я понимаю, у каждого свои печали.

Мирья подумала с горечью, что с кем-нибудь другим Нина поделилась бы своей печалью. А с ней нет. Она здесь чужая, с ней нельзя делиться. Вот если бы ее, Мирью, спросили, она рассказала бы. Рассказала бы о том, что ее все чураются. Внешне вроде относятся по-дружески, а в душе все-таки считают ее чужой. И никто ее не понимает. Даже мама. И та мама, которая осталась в Финляндии и которая понимала ее раньше с полуслова, теперь, наверно, тоже не поймет.

— Да ничего, — успокаивала Нина Мирью. — Реву сдуру. Вспомнились школьные годы. Чудесное было время. Я храню дневник, который я тогда вела. Я дала бы тебе почитать, но ты не умеешь еще читать по-русски. Сколько я тогда писала ерунды! Какой умной мне хотелось быть! Философом. О чем только мы не мечтали...

— Потому и плачешь? — нахмурилась Мирья. Я пришла за тобой, Андрей зовет. Пойдем.

— Нет, я не могу.

— Почему?

— Они — счастливые, Андрей и Наталия. Там не место плачущим.

— Но скажи мне, что все-таки с тобой?

— В жизни всегда так. У одного радость, у другого горе. — Нина отвечала неопределенно. — Кто-то смеется, кто-то плачет. Так заведено. Наверно, только очень сильные, волевые натуры никогда не плачут. Я не люблю таких людей. А ты?

— Не знаю, — ответила Мирья. — Вот мама... Она человек сильной воли, но она добрая.

— Мама — это другое дело. — Нина опять всхлипнула. — И папа. У меня хороший папа. Он никому ничего плохого не сделал. Он был для меня как родной отец. Да, да, отец у меня неродной. Отчим. Он из-под Курска. Своего папу я не помню. Он погиб в войну... Отчим, правда, пил иногда. Но и тогда он ничего не говорил. Выпьет, возьмет меня на колени и сидит. И слезы почему-то на глазах.

— Почему ты говоришь — «был»?

Нина уткнулась лицом в плечо Мирьи и опять заревела.

— Я не знаю, увижу ли его еще. Его... сегодня... арестовали.

— Ужасно!

Мирья слышала, что когда-то, до войны, арестовывали и без вины. Но сейчас?

— Мирья, я тоже ничего не понимаю. Случилась какая- то ошибка, — говорила Нина. — Ведь папа не мог сделать ничего плохого. Он работал на тракторе. Получал премии. Вечерами всегда сидел дома, даже в кино почти не ходил...

— Может, просто какое-то недоразумение, и все скоро выяснится, — утешала Мирья.

— Конечно, выяснится. Ведь не могут же невиновного осудить. Ну, ошибки бывают. Разберутся и выпустят. Я тоже так думаю.

— Но почему ты плачешь?

— Я уже не плачу, — Нина попыталась улыбнуться.

— А Васели знает?

— Знает. Но Васели... Его это так не трогает, как меня. Папа для него чужой человек. Они друг друга не любили. Васели только один раз был у нас. Это сложная история. Ведь Васели вырос в детском доме. А маму ему, конечно, жалко. Вот письмо пришло от мамы, видишь. — Нина достала письмо, раскрыла его и тут же сложила опять листок вчетверо.

— Может быть, я могу чем-нибудь помочь? — спросила Мирья. — Может, попросить маму выяснить, в чем дело? Или, может, вам что-то нужно...

Нина усмехнулась сквозь слезы. «Эх, Мирья, Мирья, добрая ты душа! Чем ты поможешь? Только — мама. Мама? А как же там моя мама? Почему я сижу здесь и реву, а мама там одна в беде? Сколько сейчас времени? На автобус, еще успею. Пойду отпрошусь у Воронова... Он на свадьбе или уже дома?»

Мирья не знала, на свадьбе Воронов или уже ушел. Когда садились за стол, он был среди гостей, но Мирья успела заметить, что он все время беспокойно поглядывал на часы, не принимая участия в общем веселье. «Может, ему скучно, или, может быть, его ждет какая-то срочная работа», — подумала она.Они с Ниной вышли на улицу. В домике Воронова горел свет. Значит, так и есть — ушел со свадьбы. Светилось окно и в хибаре, где жили Елена Петровна и Мирья. Неужели мама тоже ушла? Пришла, посидела, поздравила — и домой, опять за работу. Чудные они люди. И мама, и Михаил Матвеевич... У других праздник, веселье, люди пляшут, поют, у кого-то горе и слезы, а у них — все работа, расчеты, отчеты, сметы. Нет, Мирья не осуждала их. Просто ей становилось грустно при мысли, что ей непостижим этот мир долга и ответственности, мир радости жить во имя других, забывая себя. Ей тоже хотелось быть такой, как мама. Но она — другая, она здесь лишняя, ненужная, одинокая. Вот Нина поедет к маме, чтобы хоть своим присутствием утешить, помочь. А она, Мирья... Ну, придет домой, а мама спросит что-нибудь и, даже не слушая, что ответит дочь, опять уткнется в свои чертежи.

Вдруг Нина порывисто обняла ее и горячо. заговорила:

— Знаешь, Мирья. Поедем со мной. Поедешь? А?

— Я? А как же?.. А свадьба? А мама? — растерялась Мирья.

— Свадьбу пусть гуляют. Только сходи туда, шепни Васели. Может быть, он тоже поедет. Ладно? Но сперва сбегай домой, отпросишься у мамы. Не бойся — она отпустит... А я — к Воронову.

Нина побежала к домику Воронова, оставив растерянную Мирью на дороге, и уже издали, из темноты, крикнула:

— Не забудь надеть сапоги. А то там такая грязь...

Елена Петровна в самом деле сидела опять за чертежами. Когда влетела Мирья и стала сбивчиво, торопливо объяснять, что уезжает с Ниной, что у Нины несчастье, забрали отца, что они едут немедленно, Елена Петровна смотрела на дочь, а сама думала все еще о проекте, от которого только что оторвала взгляд. И только когда за Мирьей захлопнулась дверь, подумала, что надо было бы подробней расспросить. Впрочем, пусть едет. Хорошо, что Нина позвала ее. А то Мирье, кажется, временами грустно и одиноко.

И Елена Петровна опять взялась за логарифмическую линейку.

...Мирья остановилась у двери и взглядом позвала Васели. Валентин, заметив, что Васели пробирается между тесно поставленными стульями к выходу, тоже выскочил из-за стола.

— В чем дело? — спросил он у Мирьи.

— Я еду с Ниной к ее маме...

— Я тоже еду, — сказал Васели, наконец добравшись к двери.

— А как же я? — растерянно спросил Валентин, выйдя следом за Мирьей и Васели на крыльцо. Вопрос прозвучал смешно и глупо. Да и у самого Валентина был глупый вид.

— А ты? — ответил Васели с серьезным видом. — Тебе нельзя уходить. Свадьба комсомольская, и ты должен возглавлять идейное и прочее руководство. Мало ли что может случиться. С кого тогда спросят?

Валентин уловил издевку, весь побледнел, губы его задрожали.

— Знаешь, ты... ты... — заикаясь, сказал он. — Вот что я тебе скажу... Ты в наши, комсомольские дела... Иди-ка ты, временный... Это тебе не... — Он не мог закончить ни одной фразы. Потом он круто повернулся, захлопнул дверь, вошел в дом, где веселье было в самом разгаре, и захмелевший Степан Никифорович пел оглушительным басом «Рябинушку».

Автобус был почти пустой — только в конце машины дремали, покачиваясь и крепко держась за пухлые авоськи и сумки, две старушки и старичок в ушанке. Мирья и Нина сели на передние кресла, Васели позади них.

Свет фар с трудом пробивался сквозь косые струи дождя. На поворотах в ярких полосах света на мгновение появлялись оголенные стволы берез и осин, и тогда волосы сидевшей перед Васели Мирьи тоже на мгновение вспыхивали в светящемся ореоле на фоне мелькавших белых деревьев.

Васели смотрел на Мирью, и ему хотелось, чтобы это мгновение длилось дольше, но машина мчалась вперед, деревья опять исчезали в непроглядной темноте, и опять ему приходилось ждать следующего поворота. Надолго ли Мирья появилась в его жизни? Васели захотелось, чтобы эта девушка с волосами цвета соломы, так неожиданно, случайно появившаяся на его жизненном пути, не исчезла, как эти белые березы в ночи. Но ведь в мире нет ничего постоянного, все проходит безвозвратно. Такова вся жизнь.

Живет человек, и ему кажется, что без его существования все на свете не имеет смысла, а умрет — дожди будут лить так же и ветер будет бить в лицо, но уже другим людям... Все это и смешно, и глупо, и грустно.

Васели усмехнулся своим мыслям: «Ишь, расфилософствовался» — и стал думать о том, что случилось в семье его матери. Судьба отчима его почти не волновала. Васели не любил его и не считал своим родственником. Он даже был ему не отчим, а просто чужой человек. Жалко было мать и маленькую Сандру. Сандре-то он все-таки отец. Туго теперь придется их маме. «Ну ничего, мы с Ниной поможем», — думал Васели.

Васели хорошо помнил своего отца и всегда гордился им. Хотя лет ему тогда было немного, он все помнил. И помнил то летнее утро, когда у сельсовета стояло несколько полуторок из райцентра и почти все взрослые мужчины деревни сидели в машинах. Он помнил, как они обещали своим женам и детям, что вернутся, обязательно вернутся. И отец тоже обещал ему. И Васели долго верил, что так и будет — раз папа сказал, значит, вернется. Но это было единственный раз, когда отец не сдержал своего слова — он не вернулся. После войны, когда мать тяжело заболела, Васели устроили в детский дом, а когда, несколько лет спустя, его привезли домой, он увидел в их доме чужого мужчину. Мать сказала, что это — отец. Новый папа. Нина сидела у нового папы на коленях. А Васели сказал, что никакого нового папы ему не надо, у него есть свой отец... Его пытались заставить называть отчима папой, тогда он убежал обратно в детский дом. И, несмотря на все уговоры матери, не вернулся.

Они проехали километров пятнадцать и вышли из автобуса на проселочную дорогу, где хозяйничал осенний порывистый ветер. Отсюда километра три до узкого залива, на берегу которого стоят полдесятка старинных карельских изб. В сухую погоду автобус заворачивает в деревушку. Теперь дорога была в таком состоянии, что проехать можно было только на телеге.

Васели шел впереди, за ним Мирья, и Нина замыкала шествие. Временами приходилось останавливаться, чтобы очистить сапоги от налипшей тяжелой грязи. Дождь лил не переставая. Одежда стала тяжелой, и идти становилось все труднее.

Наконец дорога поднялась на каменистую сопку. Они спустились по крутому склону к озеру, помыли сапоги и потом направились напрямик к высокой избе, из маленьких окошек которой в осеннюю ночь пробивался слабый красноватый свет. Мать Нины и Васели встретила их на крыльце.

— Милые вы мои, хорошо, что приехали. Чуяла я, будто кто-то шепнул мне, что приедете, не оставите одну... Вот горе-то... А это кто? Темно тут, не признаю...

— Так Мирья же. Елены Петровны дочь.

— Заходи, заходи, доченька. Дай-ка я погляжу на тебя, — заговорила хозяйка, — надо же, как похожа. Вылитая мать. Как она там, Елена Петровна-то?..

Маленькая Сандра спала так крепко, что не услышала, как хлопнула тяжелая дверь. Мать поправила на Сандре одеяльце и вздохнула:

— Взяли у Сандры папу, пришли и забрали.

— За что его? Что они сказали? — спросила Нина, хотя и понимала, что мать знает не больше ее.

— Ничего они не сказали. Зачитали бумагу, мол, распоряжение такое, чтобы арестовать. Велели одеться. Плохого слова нам с Сандрой не сказали. Хотела я дать в дорогу ему еды кое-какой. Говорят, не бойтесь, кормить будут. И увезли. Когда на крыльцо вышли, тогда я и заревела. До того даже слезинки не пролила, ходила как очумелая. Спасибо, что приехали!

Самовар зашумел. Если на душе тяжело, если у человека горе, приглушенное пение самовара в тихой избе словно успокаивает и утешает. Разливая чай, мать рассказывала:

— Вечером бригадир заходил. Спрашивает, чем помочь. Чего мне помогать? Ему, отцу, помощь нужна. А чем бригадир тут помочь может? — Помолчала, подумала, опять заговорила: — А люди теперь хорошие. Вот раньше, когда народ забирали, возьмут кого, так никто не придет, не поможет, боялись все. А теперь, доченька, другие времена — все добра желают. Одного в толк не возьму, почему его забрали.

Ветер на улице усиливался. Сийкаярви зашумело, загрохотало, словно кто-то там передвигал с места на место скалы. Мать подошла к окну и стала всматриваться в темноту, будто могла увидеть, что делается там, на берегу.

— Как бы лодку не сорвало. Надо вытянуть на берег.

— Мы с Васели вытянем, — предложила Нина. — Нет, нет, Мирья, ты сиди.

Когда Нина и Васели вернулись, мать спросила, приступил ли Васели к работе.

— Нет еще, — ответила Нина вместо Васели. — Ему предлагают пойти помощником тракториста, а он не идет. Не знаю, чего он ждет.

— Так неужто тебе, сынок, в конторе дела не найдется? — удивлялась мать. — Учился ты не меньше, чем те, которые там бумаги марают. Парень ты толковый...

— Ученых и толковых, муамо, теперь развелось слишком много, — усмехнулся Васели. — Надо же кому-нибудь и дураком быть.

— Брось, Васели, корчить шута, — заговорила Нина. — Ведь сам знаешь, что люди о тебе говорят... Весь поселок...

— Не слишком ли большая честь для меня?

— Мне уже стыдно за тебя. Все спрашивают: почему Васели не работает? Правда. Даже Воронов. Зашла я к нему отпрашиваться сюда. Поезжай, говорит. А потом спрашивает: «А брат твой как? Долго он будет баклуши бить? У нас, говорит, в поселке тунеядцев и бездельников не любят».

Васели вздрогнул:

— Воронов? А кто он такой? И собственно, какое ему дело?

— Он начальник строительства.

— Кому начальник, кому и нет. Если человек в начальство вылез, так он уже имеет право оскорблять людей, так, что ли?

Васели говорил раздраженно, и Нина стала успокаивать брата:

— Васели, ну зачем так. Я сказала ему, что ты только приехал.

Васели был возбужден:

— Я хочу быть самим собой. Понимаете — я хочу быть я. Перед кем я должен отчитываться? Ни перед кем. Человек должен обходиться своей головой, своими руками. Почему же я должен теперь идти спрашивать у всяких Вороновых, как мне жить дальше?

— Не прав ты, Васели, — мягко сказала Нина. — Своей головой, говоришь, своими руками. Когда это ты успел? Детдом тебя вырастил, школа. Немного ты еще в своей жизни работал, чтобы говорить — своей головой, своими руками.

— Знаю, знаю, что ты сейчас скажешь. Человек живет обществе, общество формирует человека. Один за всех, нее за одного. Читал, слышал, сам говорил. Говорим о личности, а что это значит, вот это еще не дошло до башки...

Васели говорил то по-русски, то по-карельски. Заметив, что Мирья с любопытством слушает рассуждения Васели, Нина стала усиленно угощать ее:

— Ешь, Мирья, ешь. Ты ведь любишь свежую рыбу, Мирья?

— Конечно, люблю. Я же карелка.

— Зря ты, Нина, так набросилась на брата, — стала защищать сына мать. — Он и так обижен. Не дал бог счастья ему. Сиротой рос, без отца и матери. Даже при живой матери, — объяснила она Мирье. — У Нины — другое дело. И отец, и мать. Неродной отец, но хороший, как родной, правда, Нина? И Васели не может плохого слова сказать о нем, правда? Где он, горе мое, что теперь с ним?

Что с ним, с отчимом Нины и Васели, и как теперь матери жить дальше, долго говорили за большим столом просторной избы. Правда, Мирья в беседе участия не принимала. Она сказала, что ей хочется спать, и ей приготовили постель в маленькой комнатке. Дверь оставили открытой, и Мирья могла слушать, что говорят в избе, или просто думать о своем. В этом доме от нее ничего не скрывали.

Кровать была широкая, старинная, пуховые перины, сохранившиеся бог весть с каких времен, мягкие и теплые. Спать Мирье уже расхотелось, и она лежала, стараясь подытожить впечатления этого дня. А день был богат событиями: свадьба, потом разговор с Ниной, поездка сюда.

Васели уже успокоился и говорил вполголоса с матерью. Он обещал устроиться на работу, говорил, что будет помогать матери деньгами.

«Интересные вещи говорил Васели, — размышляла Мирья. — Только зря он так запальчиво. Конечно, он не во всем прав...» В чем именно Васели был прав и в чем не прав, Мирья не могла себе объяснить. «Как это они его называют? Ах, да. Тунеядец, — вспомнила она. — Очень многие о нем говорят плохо. И Ларинен. И даже мама. Разве это преступление — не работать? Ведь не ворует, не спекулирует, живет на свои деньги. Там, в Финляндии, многие не работают. Например, Нийло. Как долго он искал работу и жил на сбережения. А многие ребята и девушки из богатых семей вообще не работают. Но их не презирают. Впрочем, здесь, конечно, другое дело. Ведь здесь нет безработицы. И Васели тоже будет работать, как только найдет дело по душе. Это его право — искать работу по душе». И вдруг Мирья вздрогнула: а что же говорят о ней? Она тоже уже сколько времени не работает. Правда, она учится. Но и другие тоже учатся, работают и учатся одновременно. А она? Чем она лучше Васели? Неужели ее тоже называют — как это? — тунеядец? Или нет, кажется, у русских, когда они говорят о женщине, другое окончание у этого слова. Какое — Мирья так и не вспомнила. Нет, она сюда приехала не для того, чтобы с ней обращались, как с фарфоровой куклой. Нет, завтра же она пойдет к Воронову. Пойдет сама. И маме ничего не скажет. Скажи ей — опять начнет отговаривать: мол, отдыхай, доченька, учись, успеешь еще и поработать. Завтра она скажет Воронову: «Не хочу, чтобы меня считали тунеядцем. Давайте любую работу». Ах, мама, мама. «Успеется». Неужели матери все равно, что думают люди о ее Мирье? Наверно, уже пальцем показывают: ишь, приехала из-за границы барышня. Нет! Завтра она поговорит с Вороновым и...

— ...Мы приехали прямо со свадьбы... — рассказывал Васели в другой комнате.

— С чьей же это свадьбы? — спросила мать.

— Андрея Карху и Наталии Лампиевой. Ну, дочь Марфы Лампиевой, ведь знаешь?

— Ну как не знать-то? Так, значит, у Марфы. С Марфой мы вместе в девках гуляли, хухельниками[6] ходили, вместе рыбачили. Я-то не знала, что у Марфы... Вот что значит в глуши жить. Значит, Марфа...

— Да не Марфа, а Наталия, дочь ее, замуж вышла, — засмеялась Нина.

— Так я и говорю. Что у Марфы дочь замуж вышла.

Мирья улыбнулась, слушая этот разговор. Там, на свадьбе, все крутились вокруг Степана Никифоровича, а тут главным лицом оказалась Марфа. О них только и говорят. А Наталия и Андрей? Видимо, они еще должны заслужить право, чтобы о них говорили. Пока они прославились только тем, что Андрей украл Наталию, как, говорят, принято у восточных народов.

На свадьбе Мирья наблюдала за Степаном Никифоровичем. Ей было непонятно, почему этот лесоруб пользовался таким почетом. Хорошо, конечно, когда человек своим трудом завоевывает такую славу. В Финляндии так не бывает — вряд ли там коммерции советника станут так обхаживать на свадьбе его сына. И все-таки этот знаменитый лесоруб Степан Никифорович чем-то не нравился Мирье. Почему все говорят всегда только о нем? А разве Пекка Васильев хуже его? Тоже работает с душой, ради своих лошадей на все готов. Или — Ортьо... Почему его так не чествуют? А разве Воронов, Ларинен или мама не заслуживают уважения и почета? Правда, Воронов всегда спорит с мамой, но человек он хороший...

Нет, Степан Никифорович все-таки не был Мирье симпатичен. Другое дело — его сын, Андрей. От Андрея ее мысли перескочили к Валентину. Почему Валентин не такой, как Андрей, смешной какой-то? Наверное, влюблен в нее. А если он по-настоящему? Нет, не надо. Зачем? У нее, у Мирьи, Нийло. Пусть Нийло далеко — они все равно встретятся. Надо написать Нийло, рассказать о свадьбе Андрея и Наталии, ему будет очень интересно...

Дверь была открыта, и Мирья слышала все, о чем говорили в избе. Говорили о каких-то родственниках, о делах семейных. Прислушиваясь к голосу Васели, Мирья удивлялась про себя перемене, вдруг случившейся в парне. Он всегда такой ершистый, злой, говорит с иронией, а вот с матерью — совсем другой. Наверно, он очень любит свою мать. По-настоящему. Ей хотелось подкрасться к двери и посмотреть, какое у Васели сейчас лицо, — наверное, очень доброе, ласковое. Но она отогнала эту мысль — неудобно, могут подумать, что подслушивает. А она, Мирья, любит ли она свою мать по-настоящему, всем сердцем? Да, она любила Алину, маму Алину. И сейчас любит ее. Разве ее настоящая мама, Елена Петровна, виновата в том, что двадцать лет ничего не знали они друг о друге? Конечно, мама ей очень дорога, но почему-то она часто кажется чужой, непонятной. «Нет, нехорошо я думаю, нельзя так думать о маме», — упрекнула себя Мирья. И она решила быть внимательной к матери, стараться понять ее.

«А как же быть с Нийло?» — опять задумалась Мирья. Стала вспоминать все, что было между ними, вспомнила все встречи, даже самые незначительные разговоры. Потом стала обдумывать письмо к Нийло; так и не сочинив его незаметно для себя заснула. И даже тогда, когда Нина осторожно приподняла одеяло и легла рядом, Мирья не проснулась.

Если бы Мирью спросили раньше, в чем заключается секрет работы маляра, она ответила бы — бери кисть, макни в краску и крась, вот и весь секрет. Однако оказалось, что все гораздо сложнее. Даже развести краску сумеет не каждый. Оказалось, надо знать и то, как макнуть кисть и сколько краски отжать с нее о край ведерка, чтобы она не капала на пол. Оказалось, чтобы краска ложилась ровно, тоже надо кое-что знать. Все девчата бригады были столь же неопытными малярами, как и Мирья. Только Нина имела небольшую практику, да и той дядя Ортьо сказал:

— Уж не знаю, как тебя учили. А кисть, гляди, надо держать вот так. Видишь?

Дяде Ортьо было уже далеко за пятьдесят. Он был лысый, только на висках остались необычно густые рыжие патлы, без единого седого волоса. Он что-то неторопливо говорил русским девушкам, посвящая их в секреты своего ремесла. Обращаясь к Мирье, он переходил на карельский язык.

— Гляди, вот так. Здесь мы проведем вот так. В нашем деле никогда нельзя говорить, мол, авось сойдет. Надо делать так, чтобы любо было поглядеть. Старому зятю все сойдет, так у нас раньше говорили, а коль делаешь для людей, так делай так, чтобы о тебе добрым словом вспоминали.

Мирье нравилось слушать карельскую речь дяди Ортьо, степенную, плавную, с поговорками да присказками. Наверно, в старые времена так и говорили калевальцы.

— Ваша жена Хотора? — вдруг спросила она. — Она так здорово пела в день рождения Айно. А почему вас не было?

— Петь-то она мастерица, моя Хотора, — усмехнулся старик. — Вот уже скоро сорок лет, как она своей песней мою голову закрутила. И ничего — живем. И дети стали взрослыми. Бойкая она еще. Уж коли скажет: «Сиди-ка, старик, на печи», так точно, из избы не выйдешь. А сама петь пошла. Славная она у меня, моя старушенция...

— Скоро сорок лет? — Мирья макнула кисть в краску и недостаточно сильно отжала ее о край ведерка. Краска с кисти закапала на пол.

Ортьо взял у девушки кисть, снова сунул ее в ведерко и показал, как надо отжимать лишнюю краску. Потом он отошел к другим ученицам, объясняя им, как красить белилами оконные рамы, и, вернувшись к Мирье, взял кисть и стал рассказывать о своей Хоторе:

— Теперь, конечно, нет у нее той силушки, что прежде была. Помню, как-то до войны еще мы отправились в гости к сестре Хоторы. Дело было весной, захватили мы с собой семенной картошки нового сорта. Ну, примерно полмешка или побольше даже было ее, этой картошки-то. А день-то был воскресный. Старики меня пришли провожать, ну я тут и хватил чуть-чуть лишку. День стоял теплый, озеро спокойное, ну я и думаю: пусть Хотора гребет себе помаленьку, а я покимарю. И улегся на дно лодки. А Хотора гребет да честит меня и по батюшке, и по матушке. Она осерчала, что выпил я немножко. Я слушал ее, слушал, как колыбельную, и заснул. Подошли мы к берегу, а я сплю себе. Взяла Хотора под одну руку мешок с картошкой, под другую меня подхватила и пошла вверх по крутому берегу. Тут я и проснулся. А Хотора шагает да честит меня — и такой я, и сякой я. Вот какая она была, моя Хотора, раньше. Теперь она уже не та.

— Мешок картошки в одной руке и мужчину под мышкой? — Мирья была поражена. — Неужели у женщины может быть столько силы?

— Да она же карелка, — объяснил старик.

Так у Мирьи началась трудовая жизнь на ее родине. Бригада, в которой она работала, была дружная, а бригадир — словно добрый дедушка, окруженный внучатами. Мирье даже в голову не пришло, что комната, которую она сама, собственными руками выкрасила, станет ее жильем. Впрочем, не знали этого и другие. Когда они закончили малярные работы и дом приняли, при распределении жилой площади было решено отдать эту квартиру Елене Петровне. Избушку же, в которой они с Мирьей жили, приспособили под склад.

Елена Петровна и Мирья перетащили свои небогатые пожитки в новый дом. Воронов в шутку предложил отметить новоселье. Елена Петровна ответила, что если бы она стала праздновать каждое свое новоселье, то, наверное, ее зарплаты не хватило бы даже на половину из них, — столько раз ей пришлось уже менять квартиру за время кочевой жизни строителя.

Но тут как раз подошел день получки, и Мирья получила первую в Советском Союзе зарплату.

— Мама, как же получается, — смеялась она. — Государство заплатило мне за то, что я выкрасила свою собственную квартиру...

Мать задумалась, потом объяснила лаконично:

— Ведь в конечном счете нам всегда платят за то, что мы делаем для себя. Только не все еще это понимают, не думают об этом. А что, Мирья, может, все-таки устроим новоселье, а?

Гости собрались в воскресенье. Не хватало только Воронова. Елена Петровна послала Мирью за ним — чего он там копается. Васели вызвался идти вместе с Мирьей. Тут поднялся и Валентин, сказав, что по пути захватит из клуба магнитофон.

Когда они ушли, Хотора стала рассказывать Елене Петровне:

— Вижу, у дочки твоей отбою от ухажеров нету. А ведь я, милая, девушкой когда была, тоже не знала, куда от них деваться. Идем с посиделок, а за мной провожатых-то ну на каждый палец по одному. Ортьо был стеснительный, даже подойти боялся. Стоит в сторонке да все поглядывает. А другие тем временем меня под руку — и пошли. Жалко стало мне бедного парня. Раз подошла я сама к Ортьо и говорю, чего, мол, глазами хлопаешь, пойдем со мной. И его под ручку. Он пошел. Вот и идет со мной с тех пор — сорок лет.

— Мели, мели, может, чего-нибудь и намелешь, — буркнул Ортьо. Он разглядывал полы: — Видите, как хорошо покрашено. Это Мирья работала. Толковая у тебя дочь, Елена Петровна.

Мирья встретила Воронова, он уже шел к ним. Позади шли Васели и Валентин, неся тяжелый магнитофон. Около общежития они остановились, оттуда доносился какой-то шум, крики.

— Драка, что ли? — нахмурился Воронов. — Подождите меня здесь.

Мирья пошла за Вороновым.

Вдоль стен в длинном узком коридоре общежития стояли шкафы и комоды, отчего коридор казался еще уже и длиннее. В самом конце его толпились люди, и чей-то пьяный голос кричал:

— П-пустите!.. Я... я... ей покажу... этой, — и посыпались такие грязные ругательства, что старухи, с любопытством следившие за происходящим, качали головами и зажимали уши.

Воронов взял Мирью за руку и повернул ее к выходу:

— Иди скажи матери, что я сейчас приду. Через пять минут. — И он показал ей пять растопыренных пальцев. — Понимаешь?

Мирья пошла, но остановилась у выхода, где стояли Валентин и Васели.

Заметив начальника, люди отпустили парня, которого они держали за руки.

— Это что за спектакль? — грозно спросил Воронов.

Одна из старух стала охотно объяснять:

— Да вот Борис наш... Напился как свинья и хотел свою Валерию поколотить. А люди добрые спрятали ее. Она там. Борис ведь и убить может. — Старушка плохо говорила по-русски и поэтому перешла на карельский язык. — Скажите-ка вы этому начальнику... Разве дело это? Раньше мужики тоже баб били. Что ж, случается. Но чтоб вот так в пьяном виде бушевать, вовек не бывало. А этот, басурман...

Парень старался казаться трезвым.

— Я такой человек, я люблю, чтоб было по-моему... я возьму и...

— Возьми-ка и иди спать, — оборвал его Воронов, — и оставь в покое Валерию Владимировну.

Но парень все петушился:

— А мне плевать на всех вас. Что хочу, то и делаю. Разве ты, начальник, не знаешь, что я ухожу в армию? На плечо! И шагом марш, раз-два, левой, левой! «Шел солдат своей дорогой...» — загорланил парень.

— Знаем, знаем, — прервал его Воронов. — Там тебя сделают шелковым.

— Я такой человек, что...

— Пока ты станешь человеком, ты не раз отсидишь на губе и гальюны почистишь. Марш спать — и немедленно! — приказал Воронов.

Парень бросил свирепый взгляд на дверь комнаты, куда его не пустили, и пошатываясь пошел в свою комнату. Люди начали расходиться.

Воронов только теперь заметил Мирью.

— Ты не ушла? — прошипел он сердито и рявкнул стоявшим в дверях Валентину и Васели: — А вы чего тут торчите?

— Вот она, хаукилахтинская культура, — злорадствовал Васели. — Да ведь и за это отвечает начальник, не так ли?

— Зато тебя не касается. Ты у нас временный...

Мирья потянула Валентина за руку.

— Пойдемте, Михаил Матвеевич, — звала она начальника. Васели заметил, что его не приглашают, и решил не идти на новоселье: что ему там делать, тем более что Воронов будет там.

— Спокойной ночи, товарищ постоянный и номенклатурный, — бросил он Воронову и повернул в другую сторону.

— Пришли наконец-то! — воскликнула Елена Петровна, увидев Воронова.

Сели за стол, Марина Коллиева опять оказалась рядом с Игорем. Она и предложила, чтобы Игорь сказал первый тост.

— Почему я? — удивился Игорь. — Пусть Воронов скажет. Или — Валентин. От имени молодежи.

— Давай скажи, — махнул рукой Воронов. — Я боюсь: если я скажу тост, то мы с Еленой Петровной сразу разругаемся.

Игорь встал, задумался, потом начал торжественно, пожалуй, даже высокопарно:

— Мы живем в тайге. Вернее, здесь была раньше глухая тайга. Теперь нашими руками здесь строится новый поселок, социалистический поселок. Каждое такое новоселье для нас большой праздник. Пусть будет больше таких праздников. Я поднимаю тост за Хаукилахти. За Хаукилахти, у которого нет прошлого, есть только будущее, большое и светлое.

— Хороший тост, — похвалила Марина и тоже встала. За ней поднялись и другие, и стали чокаться рюмками. Только Ортьо остался сидеть.

— Ортьо, что же это ты... — изумилась Елена Петровна.

— Нет, за этот тост я своей рюмки не подниму, — заявил старик.

— Почему?

— А вот почему. Будущее, конечно, есть будущее. Все это правильно. Но прошлое... Его нельзя просто так со счету сбрасывать. Мол, не было его. Нет, Игорь, было, было у Хаукилахти свое прошлое. Здесь люди и раньше жили.

Потом старик взял свой стакан и обратился к Елене Петровне по-карельски:

— А за тебя, Петровна, я выпью. И за то, чтобы молодежь не болтала, чего не знает... Ну, будь здорова, Петровна.

Его неожиданно поддержал Коллиев:

— Да, за Елену Петровну надо обязательно выпить. Я человек непьющий — вы все знаете, а за Елену Петровну — не могу не выпить. Ведь мы знаем друг друга давно. Вместе работаем, одно общее дело делаем. Иногда спорим, ругаемся — без этого не обойдешься, — как говорится, в спорах истина рождается. И я хочу сказать, что я думаю о ней, о нашей Елене Петровне. Ведь надо не только ругаться, надо не бояться говорить друг другу и хорошее. — Коллиев поднялся с рюмкой в руке и стал говорить торжественно, словно с трибуны: — Давайте не будем бояться громких слов. Они тоже нужны. Елена Петровна наша это образец настоящей советской женщины. Она строитель новой жизни, человек с государственным подходом к большим и малым делам, принципиальный и предельно честный. Она — мать, многострадальная, стойкая, чуткая и...

— Да брось, Яков Михайлович, — прервала его Елена Петровна, — ты же не характеристику мне пишешь. Скажи короче, что, мол, влюбился в меня. И все будет ясно.

Коллиев смутился, поднял рюмку к губам и храбро выпил ее до дна, чуть не задохнувшись с непривычки.

— За Елену Петровну! За тебя, Петровна!

Мирья с благодарностью смотрела на Коллиева.

— Кийтос, спасибо вам, — сказала она по-фински и по-русски ему.

Когда гости стали расходиться, Мирья вышла на крыльцо проводить их. Валентин отстал от других, чтобы остаться наедине с Мирьей, и тут же из-за угла вышел Васели, видимо давно поджидавший ее. Заметив, что девушка оказалась между двух огней, Ортьо подхватил ее под руку:

— Не знаешь, кого выбрать? Лучше пойдем со мной, надежнее будет.

— Пошли, доченька, пошли к нам, — обрадовалась Хотора, — а то ты что-то к нам, старикам, не захаживаешь.

Елена Петровна стала убирать посуду. Из гостей остался один Коллиев.

— Помочь тебе, Елена Петровна? — вдруг предложил он.

— Какой из тебя помощник?! — улыбнулась Елена Петровна. — А впрочем — на. Вот тебе фартук. Покажи, как ты умеешь мыть посуду.

Коллиев надел передник. Оказалось, он умеет обращаться с посудой, сразу видно — давно уже холостой.

— Вот так мы и живем, Елена Петровна, — говорил он. — Одинаково живем. У тебя — дочь. У меня — дочь. У тебя — все только работа. У меня тоже. А годы-то уходят. И плохо, когда дочери растут одна без матери, другая...

— Ты к чему это клонишь? — засмеялась Елена Петровна. — Уж не сватать ли собираешься? Поздно уже, Яков Михайлович.

— Почему поздно? Мы ведь еще с тобой не так стары.

— Да нет, я не о старости говорю. Поздновато ты речь завел — гости успели уже уйти, а снова их собирать да стол, накрывать — канители много.

— Все шутишь. Хорошо, хоть ты шутить умеешь, — сказал Коллиев. — А то мы слишком серьезные — все только о делах говорим...

— Смотри, тарелку уронишь...

— А может, попробовать — на счастье. — Коллиев поднял тарелку, но не уронил ее, а положил на край стола. Потом осторожно взял Елену Петровну за руку: — Елена Петровна, я ведь за столом говорил от всей души. Ведь я о тебе думаю...

— Спасибо, спасибо. — Елена Петровна высвободила руку. — Теперь я скажу, что думаю.

— Ну что?

— Я думаю вот о чем. — Елена. Петровна стала серьезной. — У Ортьо Кауронена с желудком плохо. Мне Айно Андреевна говорила. Сам не жалуется. Завтра решается вопрос о его отпуске. Так что давай доставай ему путевку в Ессентуки или Железноводск. С утра же позвони куда следует.

— Хорошо, позвоню. — Коллиев помрачнел. — Ты не хочешь понять меня?

— Я все поняла, Яков Михайлович, все. У тебя — дочь. У меня — дочь. Тебя дома ждет Марина, так что иди домой. И не забудь о путевке.

— Ладно, пойду. Только, Елена Петровна, прошу тебя — подумай. Я ведь серьезно...

— Ладно, ладно. Там, кажется, дождь. Что это ты с плащом на руке, как молодой? Надень, а то еще простудишься.

Мирья вернулась домой поздно. Решила зайти к Ортьо и Хоторе на минутку, да разве уйдешь от них — Хотора сразу самовар поставила, а Ортьо вспоминал:

— Да, Мирья, задело меня за живое, когда поднимается такой молокосос и говорит — нет прошлого у Хаукилахти, ничего не было. Неправда это. Здесь люди и раньше жили. И многое видели и многое пережили. Вот как мы жили.

Ортьо начал с того, как в этих краях, в Кайтаниеми, по другую сторону озера Сийкаярви, появилась первая школа.

Пришел человек, уже пожилой, с тяжелым рюкзаком за спиной — а в нем одни только книги — и сказал, что его послали сюда учителем.

Дело это было новое и большое, поэтому решили созвать собрание. А собрания тогда проводились чуть ли не каждый божий день: столько появилось общих дел, которые решали миром. Ну так вот. Школы, конечно, никакой не было, и построить ее сразу, конечно, не могли. Зато у вдовы Малафеевой изба была большая, и жила она в ней одна. Вот в этой избе с позволения вдовы и устроили школу. Она поставила те же условия, что ставила всегда, когда молодежь собиралась у ней на посиделки, — избу убирать самим и дрова приносить самим.

Класс был один — первый. Первоклассники были разного возраста — от семи до двадцати. Каждый ученик приносил с собой из дому скамейку и, уходя, уносил ее, чтобы она не мешала хозяйке дома. Учебников не было. Только те, что учитель принес с собой в рюкзаке. Поэтому читать учились по тому, что оказалось под рукой; годились также старые газеты. Учитель не получал даже зарплаты. Ученики приносили ему кто бутылку молока, кто кусок сушеного мяса, кто немного соли. А у кого ничего не было, те учились бесплатно.

Вдова-старушка в грамоте была столь же сильна, что и остальные бабы в деревне, она не знала ни «а», ни «б», но с первого дня стала незаменимым помощником учителю. Конечно, завучем (тут старик воспользовался современным термином) она была неважным, но зато по части дисциплины — тут она оказалась на высоте. Обычно она сидела во время урока на лежанке и что-то вязала. Руки ее были заняты спицами, а глаза все видели, кто и как слушает учителя. Стоило кому-то чуть пошевельнуться, заерзать, как вдова предупреждала сердитым голосом:

— Чего завертелся? Вот спущу штаны да лучиной пройдусь по мягким местам, так узнаешь, как на уроке сидеть.

В тот год Сийкаярви замерзло рано. За морозами пришли метели: проедешь по Сийкаярви на санях, а след тут же заметет. Метели заметали следы и тех ночных гостей, которые все чаще стали проезжать через Сийкаярви. Известно было, что приходят они издалека — из-за границы. Знали и то, зачем приходили.

Старики сидели у пылавших печей и в тревоге вздыхали, думали и гадали, что же все-таки будет?

Время было новое. Происходило что-то тревожное и таинственное, о чем старались не говорить. Жили будничными заботами, делая вид, что ничего особенного и ч происходит. А ночью кое-кто из крестьян увозил хлеб в лес и прятал в ямах. Из лесу возвращались уже в середине дня, ехали так, чтобы все видели, — мол, ездили за сеном или за дровами. Окованные железом сундуки, в которых хранилось приданое девиц на выданье — шелка да ситец, пуховые подушки и вышитые одеяла, стали таинственным образом исчезать из домов. Даже сами хозяйки не знали, не ведали, в какой лесной избушке захоронено их добро. Этим занимались только мужчины. Резали коров и телок и сушили мясо впрок. Кадушки с засоленной рыбой из кладовых попадали на островки Сийкаярви, где их прятали подальше от чужих глаз. Занимались этими тайными делами главным образом мужики побогаче. Те, у кого было что прятать. Прятали свое добро, прятали и что-то еще, привезенное откуда-то. А тем, кому ничего ниоткуда не привозили, а своего добра было лишь пуукко на поясе, куча голодных детишек да оборванная жена, незачем было ночами тайком ездить в лес. Впрочем, не на чем им было и ездить. Они-то и жили в постоянной тревоге. Уже ходили слухи, что в Юшкозере бандиты напали на клуб, где люди отмечали Октябрьский праздник, и убили много народу. Однажды ночью учитель Кайтаниемской школы встал на лыжи и покинул деревню.

Родители Ортьо в этой самой Хаукилахти считались ни бедными, ни богатыми. Была у них лошадь, хорошая лошадь, правда небольшого роста и не очень быстрая на бег, но зато сильная, рабочая. Держали они и корову. В один год коров было даже две, но потом вторую сменяли на муку и соль.

Хотатта, отец Ортьо, был из тех карельских мужиков, которые умели делать любую работу. Когда кто-нибудь начинал строить избу, приглашали Хотатту рубить сруб. Он делал лодки — большие, чтобы тянуть невод. Самые маленькие — челноки — тоже были нужны в хозяйстве. Знал отец Ортьо и кузнечное дело, и жителям Хаукилахти не приходилось звать кузнеца со стороны. А если кто собирался жениться и хотел заиметь для этого пьексы[7] поизящнее, то опять на помощь приходил отец Ортьо. И трубки, что вырезал он, тоже были самые красивые.

У них росли три сына — Мийккула был старший, Ортьо — средний, Хуоти — младший. В те годы карельским парням не приходилось выбирать себе жизненный путь, они шли по стопам отца. Смолоду, сызмальства впрягались в крестьянскую работу. Но семья Хотатты составляла в некотором роде исключение. Их первенец, Мийккула, который был лет на шесть старше Ортьо, рос красивым, но слишком худосочным парнем. Рубить и возить лес он не мог, невод тянуть тоже. Да родители его и не заставляли делать тяжелые работы: они заметили, что парень растет толковым и умным, и отец решил выучить его. Мийккула четыре года учился в Кеми в русской школе. Читать и писать по-фински он научился самоучкой. Это было еще до революции. После революции стали учиться другие сыновья — Ортьо и Хуоти. Хуоти теперь — большой инженер, работает в Ленинграде. А сам Ортьо окончил только начальную школу. Он пошел по стопам отца, стал умелым плотником, столяром, сапожником, маляром, умел делать и лодки, — словом, он стал мастером на все руки, какими бывали мужики-карелы в старые времена.

О своем старшем брате Ортьо обычно никому ничего не рассказывал. Он сам, правда, думал о Мийккуле нередко. Интересно, как сложилась жизнь у парня, если он еще вообще жив.

Из Кеми — это было уже после революции — Мийккула вернулся замкнутым, неразговорчивым парнем. Ходил один, что-то обдумывая, что-то читал и посвистывал. С людьми разговаривал мало: видимо, считал, что здесь, в глухомани, вряд ли что люди смыслят в том, что творится на свете. Если его спрашивали, чем же кончится эта заваруха, отвечал уклончиво: дескать, — поживем, увидим. Потом получилось так, что на какие-то курсы в Петрозаводск из их мест попросили послать грамотного человека. Мийккула был самой подходящей кандидатурой. Отец был очень рад и поговаривал, что, раз власть своя, народная, хорошо, что и служащие будут свои, из простого народа.

Мийккула проучился на курсах все лето и вернулся поздно осенью, когда начались метели. Время наступило беспокойное и непонятное.

Ортьо хорошо помнил те времена. Ему тогда шел уже пятнадцатый. Он очень гордился Мийккулой — ведь не у каждого есть брат, кончивший «большевистскую школу». Жили тогда в постоянной тревоге. Мать и отец боялись за Мийккулу. Мийккула тоже ходил мрачный, только вздыхал:

— Не знаю, муамо и туатто, что тут будет и как быть.

Однажды ночью отец вернулся из Кайтаниеми и сразу бросился к постели старшего сына:

— Ну, сынок, дела так обстоят, что вставай-ка скорей на лыжи и отправляйся в путь. Только побыстрее.

— А куда я пойду?

Мийккула проснулся сразу, но не торопился одеваться.

— Сам знаешь. К своим. Или укройся в лесу. Я знаю одну избушку. Никто вовек ее не найдет.

— Ночью идти?

— Завтра приедут за тобой. Время сейчас такое — не лучше ли спрятаться?

— На что им я? Люди-то свои. А что там в деревне говорят?

— Всех мужиков сгоняют в Ухту. Собрание какое-то будет. Хотят Карелию отделить от России. Тоже мне нашлись отделители, мать их... — выругался отец.

— Да вед не убьют же они меня. Люди-то свои.

— Не знаю. Свои — да не свои. Кто их знает, что они за люди.

Так прошла ночь, но Мийккула никуда не пошел.

На следующий день на Сийкаярви появились люди, они шли к Хаукилахти. Отец еще раз предложил Мийккуле укрыться, пока не поздно. Но Мийккула сидел растерянный и не двигался с места. Потом и отец успокоился. У людей, подходивших с озера, не было даже оружия.

— Муамо, поставь-ка самовар, — предложил Мийккула.

В их избу вошло десятка полтора мужчин.

— Что, на свадьбу идем или в гости? — спросил Хотатта, набивая трубку, когда пришельцы расселись на скамье вдоль стены.

— О свадьбе да о гостях мы думаем, и ни о чем больше, — усмехнулся один из пришедших, подошел к пылающему пийси[8] и стал ковыряться в своей трубке. Другие тоже нашли себе какое-то занятие. Один из мужиков вертел чурбак, которым хозяин дома пользовался при обтесывании, рассматривая его со всех сторон, словно впервые видел такую штуку. Другой внимательно следил за тараканом, забившимся в щель.

Но кто-то должен был нарушить молчание. Крайним, ближе к столу, сидел бородатый мужик, которого Хотатта не знал. Был, видимо, откуда-то с берегов реки Кеми, судя по разговору. Он заговорил первым, стал хвалить погоду, говорил, что лыжи хорошо идут. Мужики поглядывали на него. Потом один из них сказал бородачу:

— Ну, Тимо, тебе говорить, что за свадьба у нас теперь будет.

Бородач кашлянул и стал говорить уже по-фински:

— Нет, хозяин, мы идем не на свадьбу. Дела у нас поважнее. Настала пора и карельскому народу решить свою судьбу. Так что давай-ка, хозяин, бери с собой старшого и пойдем с нами в Ухту решать общие дела.

— А почему это именно в Ухту? — спросил Хотатта.

— Там мы создадим свое правительство Карелии.

Хотатта заметил с деланным простодушием:

— Прежняя царская власть была далековато от нас, в Питере. А теперь правительства поближе, значит, будут. Одно в Ухте, другое в Реболах. А может, найдется какое-нибудь правительство и для нашего Хаукилахти? Тогда было бы совсем рядом...

Мийккула, сидевший молча на краю кровати, оборвал отца:

— Туатто, брось ты... Ведь речь идет...

— Ну, ну. О чем же идет речь, скажи, молодой человек? — подхватил бородач, уголком глаза все время следивший за Мийккулой. — Давай говори. Ты же и книги читал, и у большевиков учебу проходил. Давай выкладывай, что ты думаешь?

Мийккула не успел ничего ответить, как отец его вскочил:

— Я скажу....

Мать с испуганным видом остановилась посредине избы с блюдцем в руках. Ортьо и Хуоти, сидевшие на печи, отталкивая друг друга, ползли к краю. Мужчины перестали набивать трубки.

— Я скажу... — повторил Хотатта. — Россия — великая страна. Ее никто никогда не ставил на колени и не поставит. Если мы будем воевать с Россией, это все равно что убивать себя. Да и не хотят карелы отделяться от России.

Бородач Тимо не спеша расстегнул полушубок, медленно вытащил из-за пазухи черный блестящий револьвер и молча положил на стол.

— Покажи-ка мне эту штуку, — Хотатта шагнул к столу. — Я таких еще не видел. Мне, как кузнецу, любопытно.

Кто-то из мужиков поспешил вмешаться:

— Убери-ка ты свою железяку, Тимо. Откуда ты ее раздобыл? Мы и не знали, что у тебя есть такая штука. Что, и в Ухте собрание проведем при помощи таких штучек?

Тимо спрятал револьвер за пазуху и сказал примирительно:

— Что вы! Я просто так. Мне один знакомый дал. За медвежью шкуру... Так что же молодой хозяин скажет, а?

Мийккула сказал неуверенно:

— Пустая это затея — все это сборище в Ухте.

— Но раз уж пошли, так... — засомневался кто-то из пришедших. — Почему бы не сходить да не послушать. Дорогу-то домой мы всегда найдем.

— Надо идти, пора, — заторопил бородач. — Дорога длинная. Послушаем, что народ скажет.

Отец и сын переглянулись. Мать стала уговаривать:

— Что вам там делать, без вас хватит людей, вон сколько туда прет. Дома сено не вывезено, хлев обещали построить новый... Старый хлев скоро обвалится.

Но Мийккула уже одевался. Мать заплакала.

— Да не плачь. Я недолго там буду, — утешал ее сын.

— А сам хозяин что, не собирается? — строго спросил Тимо.

— Нет, — громко ответил Хотатта. — Я боюсь, если я пойду, то один из нас с тобой не дойдет до Ухты. Вот так.

— Хватит и одного. Пусть молодой пойдет. Он ученый.

Мужики попили чаю и отправились в путь. Не глядя в глаза матери, Мийккула обнял ее, пожал отцу руку и выбежал из избы...

— Трубку забыл, подожди...

И отец бросился вслед за сыном.

Домой Мийккула уже не вернулся.

С тех пор прошло около сорока лет.

Никакого особого собрания в Ухте тогда не было. Об этом узнали скоро и в Хаукилахти. Созванных обманным путем карельских мужиков построили и объявили, что они пойдут воевать против красных. Кто не хочет — тому пуля в лоб.

Так Мийккуле, прошедшему «большевистские курсы», пришлось нашить на рукав белую повязку и взять винтовку.

Несколько дней спустя старый Хотатта тоже покинул свой дом. Только воевать он стал по другую сторону фронта — против собственного сына.

Ортьо хорошо помнил те времена.

ГЛАВА ПЯТАЯ

На опушке леса горел костер. Вернее, не столько горел, сколько дымил. Ветра почти не было, и падал мокрый снег, не давая пламени разгореться. Дым, медленно вырастая в клубы, неторопливо полз в сторону поселка. Молодежь поселка собралась на воскресник, решили разбить на бывшей вырубке, начинавшейся у самого Хаукилахти, спортплощадку. На воскресник пришла не только молодежь. У костра сидел пожилой человек, одетый несколько необычно. В старой велюровой шляпе, в резиновых сапогах и в фуфайке, видимо взятой у кого-то напрокат, — слишком уж она была велика для старика. Это был Наум Сидорович, отец Изольды. Он приехал к дочери в гости. Когда Изольда уехала в райцентр, старик остался в поселке. Оказалось, он старый артист, теперь на пенсии. Наум Сидорович попросился в руководители самодеятельности, и его взяли. Старик подзадоривал молодежь:

— Эй, Андрей, покажи-ка, как женатики работают!

И Андрей показывал: он один тащил огромное бревно, такое тяжелое, что его впору было тащить двоим.

Ларинен тоже был на воскреснике. С тех пор как его мать привезли в больницу, он стал все чаще на воскресенье оставаться в поселке. Ирина приезжала в Хаукилахти, и они вместе навещали больную Наталию Артемьевну. Кроме того, сегодня его ожидали еще другие дела. Накануне состоялось комсомольское собрание, секретарем комсомольской организации избрали Игоря, и ребята попросили его прийти и присутствовать при передаче дел. «Обязательно им нужно в воскресенье передавать дела, как будто в понедельник не успеют», — усмехнулся Вейкко, но пообещал прийти. Да еще надо было вечером сходить на репетицию духового оркестра. Коллиев почему-то недоволен Наумом Сидоровичем... Надо разобраться, что у них за контры. Вейкко возился с выкорчеванным пнем, стараясь подтащить его к костру. Ему хотели помочь, но он не подпускал никого к своему пню. Он пыхтел и кряхтел, обливаясь потом.

— Что за черт? За что он зацепился?

— За ваши годы, брат. Вот за что зацепился, — подсказал Наум Сидорович.

— За мои годы?! Нет, шалишь. — И, широко расставив ноги, Вейкко с такой силой дернул пень, что тот с треском полетел к костру. — Вот вам и годы!

— Хвастун ты, и только! — сказала Ирина. Она пришла за Вейкко, чтобы вместе с ним идти в больницу.

Мирья и Нина пилили поваленное ветром дерево. Валентин все время держался неподалеку от Мирьи. Почему-то он всюду оказывался рядом с ней. Он идет в другую сторону, но ноги несут его обратно. Ему самому было не удобно, он думал, что все уже смеются над ним. Сердясь на самого себя, он с такой силой орудовал топором, что только лезвие звенело да сучья отлетали словно выстрелянные. «Что они все зубоскалят?»

Подошел Андрей и сказал с серьезным видом:

— Девчата, поосторожнее. Видите, Валентин в йогах вертится. Еще отпилите у него ноги.

«Тоже мне друг, — хмурился Валентин. — Почему они не дразнят Игоря и Марину? Они все время рядышком, как голубь и голубка».

Марина была одета не так, как остальные девушки. На ногах новенькие блестящие резиновые сапоги. Поверх темно-синего костюма синий халат. Она умела одеваться со вкусом. Вот и сегодня стоит ей снять халат и сменить сапоги на туфли, можно идти хоть на танцы. Стараясь не запачкать в смоле изящные кожаные перчатки, Марина вытягивала руки, и Игорь накладывал хворост.

— Я не понимаю людей, которые все откладывают на последний момент, — выговаривала Марина Игорю, причем так громко, чтобы все слышали. — Человек должен всегда иметь твердую цель. Каждый день должен быть распределен. Это мое правило. Вот прошлой весной я готовилась к английскому. Я решила во что бы то ни стало сдать на пятерку. И получила ее.

Игорь кивал и накладывал хворост. Конечно, Марина права. У него, у Игоря, нет твердого распорядка дня. Днем он на работе, можно, конечно, и остальное время распределить. Столько-то часов — на учебу, столько-то — на общественную работу. Но что поделаешь, если не хочется браться за книги, а хочется пойти на танцы, поиграть в шахматы или еще что-нибудь. Да, Марина говорит правильно. Игорь слушал ее и думал уже совсем о другом. У Марины такие румяные, нежные щеки, так и хочется взять и погладить их рукой. Только страшно — она такая серьезная, все поучает, как надо правильно жить. И глаза у нее красивые, когда она улыбается. Только редко она улыбается, иногда усмехнется, и то как-то пренебрежительно.

— Хорошо, Марина. Ты уже говорила. Неси хворост.

— Почему ты не хочешь слушать, Игорь, когда с тобой говорят серьезно? Неужели ты считаешь, что можно жить как попало? Какой же ты тогда комсорг, если...

— А сегодня ты очень, очень красивая.

— Только сегодня? — скривила губы Марина, но взгляд ее потеплел. И голос тоже стал менее поучающим. — Чтобы уйти от серьезного разговора, ты говоришь всякие глупости. Положи еще сучьев. Не думай — я не слабая. Я каждое утро делаю зарядку. А ты небось ленишься, не занимаешься, да?

К костру со всех сторон приносили хворост. Временами к небу поднимался густой дым, потом взмывало огромное пламя.

Все собрались к костру отдохнуть. Андрей притащил целое бревно, чтобы девчатам было на чем сидеть.

— Вот это рыцарь! — похвалил Игорь и спросил Наталию, как она смотрит на подобные вещи. Наталия со смехом сказала: пусть носит хоть того больше бревна, только бы девушек не стал носить на руках.

Валентин бросил снежком в Мирью, но промазал и попал в Нину. Нина не осталась в долгу, и они начали осыпать друг друга снежками. К ним присоединились остальные, и начался бой. Снежки делать уже было некогда, просто хватали в пригоршню сырой снег и бросали кто в кого успеет. Ребята схватились врукопашную. Нина улучила момент и ловко повалила Валентина в снег. Куча мала! Со смехом и криками все бросились на Валентина, не давая выбраться ему из сугроба.

Наум Сидорович с улыбкой наблюдал за веселой возней. Ну дети, совсем дети! До скольких годов человек может оставаться ребенком?

Марина сидела у костра и неодобрительно морщилась, наблюдая за Игорем, включившимся в общую потасовку.

— Чье добро горит? Эй! — С ловкостью, неожиданной для старого человека, Наум Сидорович вскочил и сбросил в снег фуфайку, висевшую на дереве рядом с костром, — языки пламени дотянулись до нее, и она загорелась. Подбежала Нина, схватила горевшую фуфайку за тлеющий рукав и швырнула в огонь.

— Пусть горит. Я не знала, как от нее избавиться. Выбросить жаль, а носить неохота.

— Эх, пропадай моя телега! — закричал Андрей и стал расстегивать свой ватник. Он был еще довольно крепкий, только замасленный. Наталия еле успела удержать:

— Ты что, Андрюша, рехнулся?

Глядя, как догорает фуфайка Нины, Наум Сидорович подумал вслух:

— Да, трудно расставаться со старым. Хоть оно и ни к чему, все жалко отказываться. И от старых вещей, и от старых понятий, привычек.

— А иногда хочется какой-то старины, хочется быть несовременным, — вдруг сказал Валентин. — Скажем, запрячь бы бойкую лошадку, сесть в сани и помчаться так, чтобы колокольчик под дугой звенел и комья снега летели из-под копыт. Это куда романтичнее, чем трястись в автобусе.

— Да еще бы прихватить с собой девицу-красу, — засмеялся Игорь, подмигнув в сторону Мирьи.

Валентин смутился и обиженно замолчал.

— Бойкую лошадку теперь трудно найти, — заметил Андрей, — особенно в Хаукилахти, где лошадей держат впроголодь. На них далеко не уедешь. Никакой романтики!

— О, это как раз и есть романтика, романтика Хаукилахти!

«Романтика Хаукилахти» — это была любимая фраза Васели, которую он бросал по любому поводу.

— У каждого свое понятие о романтике, — усмехнулась Марина. — Лентяй поехал бы, да лень лошадь запрягать.

Васели тут же отпарировал:

— А я-то, грешным делом, собирался как раз идти за трибуной. Поставили бы ее у костра, и Марина нам речь произнесла. Только мне действительно лень ее тащить. Может, дорогуша, встанешь на этот пень и с него толканешь речугу, а? На любую тему — нам все равно и тебе тоже.

— Тебя речами уже не исправить. — Марина встала. — Хватит болтать. Давайте работать. А то Васели места не хватает у костра.

— Нет, подождите, — прервал ее Игорь. — Ребята, знаете, какая у меня идея. Я тут читал про антиматерию. И ничего не понял. Может, Васели, в самом деле ты нам расскажешь, ну лекцию, что ли, прочитаешь. В клубе можно. А?

Васели показалось, что Игорь посмеивается над ним, и он ответил язвительно:

— Быстро тебя Марина обработала. Уже под ее дудку пляшешь. Не ожидал я...

— Да нет, я серьезно. — Игорь сказал это так искренне, что Васели перестал хмуриться. — Ты же на физмате, да?

— Какой из меня лектор! — улыбнулся Васели. — Об этой антиматерии сами профессора толком не могут рассказать.

— Антиматерия — что это значит? — спросила Нина. — Это что — совсем нет материи?

— Нет, — ответил Васели. — Вопрос о такой материи, которая является противоположностью известной нам материи. Диалектика.

Марина надулась, отошла от костра. Но ей все-таки было интересно послушать, о чем говорят ребята, и она старалась прислушиваться к разговору у костра.

— Значит, договорились? — заявил Игорь. — Давайте соберемся... сегодня вечером. Чего откладывать?

— Ишь какой прыткий. Решил — и баста, — усмехнулся Васели. — Ну, соберемся сегодня, я поговорю минут пять — на большее меня не хватит, — а ты палочку-галочку поставишь, мол, мероприятие проведено.

— Да нет, я не ради палочки, — стал возражать Игорь. — Ведь это очень интересно... Антиматерия и теория относительности. Это — будущее! Человек может за один год прожить сто лет. Для этого нужно немного: энергия антиматерии и скорость света — только и всего.

Марина с раздражением слушала Игоря. Ей было непонятно его поведение: ее, Марину, оскорбили, а он уговаривает этого тунеядца и болтуна выступить с лекцией. Тоже нашелся лектор. И тут она вспомнила, о чем отец говорил утром, и подсела к Мирье.

— Мирья, — Марина пыталась говорить по-фински, старательно выговаривая каждое слово, — твоя мама говорила тебе, что папа и я ждем вас к нам?

— Да, да, — ответила Мирья, внимательно слушавшая разговор Игоря и Васели. Она не все понимала, потому что они говорили по-русски. — Правда, интересно, Марина?

— Да ну их с их антиматерией, — поморщилась Марина. — Мы очень ждем. Мой папа и твоя мама будут говорить о делах, а мы будем слушать пластинки. У меня много русских, у тебя — финских. Потанцуем. Ладно? Ты принесешь пластинки?

— А кто еще придет?

— Никто. Только твоя мама и ты. Или ты хотела бы кого-нибудь пригласить?

— Да нет, я просто так спросила.

— Я бы пригласила ребят, — вздохнула Марина. — Только они не могут без выпивки. А в нашем доме принцип — веселье без спиртного. Такому, как Васели, у нас будет скучно.

Нина старалась не слушать разговор Мирьи и Марины. Но при упоминании имени брата она вздрогнула, хотела что-то ответить Марине, но потом, видимо, передумала и спросила тихонько у Андрея:

— Слушай, ты читал сегодня газету? Там опять о твоем отце. Так расписали. Мол, ездит опытом делиться. Ты же знаешь, каким опытом он делится. Приедет и пьянствует. Не понимаю, зачем нужно в газетах писать неправду? Совсем человека испортили.

Андрей нахмурился. Нина, конечно, была права. Но что он мог поделать? Вместо него в защиту Степана Никифоровича неожиданно выступила Марина: у нее была удивительная способность — слышать все, где бы, о чем бы ни говорили.

— Степан Никифорович — это совсем другое дело. Его понимать надо. Он человек заслуженный. Вот и папа говорит, что...

Но Васели прервал ее:

— Дело не только в заслугах, а вообще человек должен взять все от жизни. Есть такой анекдот. Пришел один человек к врачу, спрашивает: «Скажите, доктор, доживу ли я до ста лет, если брошу пить, курить и на женщин махну рукой?» Знаете, что ответил врач? Он дал такой совет, исходя из последних достижений медицины: «Нет, до ста лет вы не доживете, а выглядеть будете, конечно, как столетний».

Все рассмеялись. Только Марина поморщилась, встала и принялась за работу. За ней поднялись и остальные. Васели — тоже. Он выхватил у Нины пилу и протянул ее другой конец Мирье.

Валентин сдавал дела новому секретарю комсомольского комитета Игорю. Дел было немного — всего две папки. В одной протоколы заседаний и собраний, план работы и списки комсомольских поручений. В другой — документы о сборе членских взносов.

— Планы, планы, — посмеивался Игорь. — Сплошные планы. Антирелигиозная пропаганда. Помощь пионерской работе, драмкружок. И все только на бумаге?

— Почему? — обиделся Валентин. — Вот в прошлый месяц мы провели лекцию на антирелигиозную тему. По плану.

— И сколько из верующих вам удалось наставить на путь истинный? — спросил Коллиев. Он сидел, перелистывая подшивку газет, ожидая Ларинена: они с Вейкко договорились сходить на репетицию духового оркестра, но Вейкко почему-то задерживался. Время от времени Коллиев поглядывал на часы — он должен сегодня прийти пораньше домой, у них ведь будут гости. Конечно, он мог бы сказать Вейкко, что к ним сегодня придет Елена Петровна, но почему-то ему не хотелось говорить об этом.

Валентин растерялся:

— Сколько? Да у нас всего-то несколько верующих. И те не были на лекции.

Игорь захохотал:

— Вот это здорово! Значит, мы агитируем сами себя. Верующие сами по себе, мы сами по себе. Так сказать, мирное сосуществование.

Коллиев улыбнулся и снова углубился в газеты. Игорь нахмурил брови и спросил:

— А почему здесь числится пионерская работа?

— Разве она плохо ведется — пионерская работа?

— Это заслуга школы и пионервожатой.

Валентин не хотел соглашаться, что они ничего не делали.

— А воскресник сегодня кто организовал? Мы.

— Так решения на этот счет у вас нет, — говорил Игорь. — Вот папка запланированных 'мероприятий. Где этот воскресник? Покажи.

Валентин стал перелистывать бумаги.

— Ищи, ищи, — поторапливал Игорь.

На пороге появился Ларинен, он остановился в дверях, с улыбкой наблюдая, как Валентин, весь взъерошенный и серьезный, роется в бумагах, что-то выискивая в них.

Наконец Валентин вспомнил:

Да, мы не записали. Просто решили провести воскресник и провели.

Коллиев оторвался от газет:

— В нашей жизни происходит столько хороших вещей, что если каждый стал бы относить их на свой счет, то накопилось бы слишком много заслуг. Молодежь проявила инициативу, молодежь полна вдохновения. Если комитет комсомола оказался не в состоянии руководить этой инициативой, то надо так прямо и сказать.

— У нас есть комиссия по массовым мероприятиям, — стал оправдываться Валентин. — Есть комиссия по...

— Комиссии да комитеты, планы о создании новых комиссий и комитетов? — засмеялся Вейкко. — Лучше вы, ребята, научитесь хорошо танцевать да одеваться. Разве это дело — парни в грязных сапогах, а то и в валенках приглашают девчат на танец?

— А ты, что ли, в накрахмаленном воротничке был, когда в прежние времена с девчатами танцевал? — съязвил Коллиев.

— Нет, не был. И плохо, что в те времена не было накрахмаленных воротничков. Мы тогда считали даже галстук пережитком капитализма, танцы тоже отрицали. Да, ума у нас была палата — ничего не скажешь.

— Давай, давай, секретарь парторганизации, побольше о танцах им говори. Уж эти-то советы они учтут. Не так ли, товарищ завклубом? — обратился Коллиев к Валентину.

Валентин молчал. Он ждал, что скажет Ларинен.

— Ну пошли, Коллиев, — сказал Ларинен.

— А, этот надоедливый старик! — вздохнул Коллиев и с недовольным видом стал застегивать пальто. Аккуратно разгладил складки на кашне. Проверил, на все ли пуговицы застегнуто пальто. И неторопливо, медленными шагами пошел вслед за Лариненом.

Валентин смотрел из окна, как парторг и председатель месткома шли по заснеженной улице. «Глядя на них, не скажешь, кто из них кто. Пожалуй, наоборот. Солидного, важного Коллиева примешь за партсекретаря. А Ларинен слишком простой, чуть ли не легкомысленный. Вот шагает как мальчишка, руки в брюки, фуфайка нараспашку. Идет, словно вышел прогуляться или в картишки пошел перекинуться. А Коллиев идет уверенно, важный. Сразу видно, что знает, куда идет. Даже походка вызывает уважение».

Игорь тоже думал о Ларинене.

— Почему наш парторг ведет себя так? Мог бы назвать по имени-отчеству. А то — пошли, Коллиев.

— Коллиев мне не нравится, — признался Валентин. — Ларинен совсем не такой. Он человек простой.

— У тебя устарелые понятия, брат, каким должен быть человек на руководящем посту...

Валентин предложил:

— Давай составим акт. И кончим это дело.

Игорь сел писать. Его голова наклонялась то влево, то вправо, следуя за движениями карандаша от начала до конца строки. Вдруг карандаш остановился посредине фразы, и Игорь поднял голову:

— Слушай, Валентин, тебе еще не надоело?

— Что? Комсомольская работа?

— Да нет. Вот эти бумаги.

На лице Игоря появилось мальчишески-озорное выражение.

— Знаешь, Валя, оставим все это к черту. Кому этот акт нужен? Пойдем куда-нибудь.

— А если спросят?

— Кто? Коллиева это не касается. А Ларинен...

— Ларинен не станет спрашивать, — уверенно сказал Валентин. — Если он и спросит, то только не об акте, а о деле. — Валентин захлопнул папку, завязал тесемки и протянул Игорю: — Вот, держи. И руководи. Вот еще ключ. А в этом шкафу будет твоя канцелярия. Куда мы пойдем?

Они были уже просто друзьями. Когда речь идет о дружбе, для этого не нужно никаких причин. Причины нужны для неприязни.

Они вышли на улицу.

— Пойдем к Коллиеву, — предложил Игорь. — Послушаем пластинки, потанцуем.

— Я не пойду, — ответил Валентин. — Лучше пойдем к Елене Петровне. Там тоже пластинки хорошие.

Игорь рассмеялся и толкнул товарища кулаком в бок:

— Ну и хитрые мы! Коллиев мне нужнее не больше, чем тебе Елена Петровна. К Мирье тебя тянет.

— А тебя к Марине.

— Отстал ты, брат, от жизни, — пояснил Игорь. — Потому я и говорю: пойдем к Коллиеву, там будет твоя Мирья. В гостях.

— Никакая она не моя, — нахмурился вдруг Валентин. — И к Коллиевым я не пойду.

Сегодня ребята хотели быть вместе. Они пошли в общежитие играть в шахматы.

Со стороны школы доносились звуки духового оркестра. Там то начинали играть марш, то обрывали его и через минуту начинали сначала.

— Никак не могу понять, — говорил Коллиев, — чего старик добивается. Подозрительная все-таки личность.

Наум Сидорович оказался настырным стариком. В этом Коллиев быстро убедился. Ему вечно чего-то не хватает: то не хватает костюмов для драмкружка, то достань ему ноты, то вынь да положь какой-то корнет. Когда все это приобрели, оказалось, старику не нравится помещение для репетиций. В своих капризах он дошел до того, что стал ворчать, что дрова плохие. Дескать, шипят и чадят, а в клубе холодно. Наконец Коллиев вышел из себя и сказал: «Зачем вы сюда приперлись, если вам здесь все не нравится? Люди как люди: приехали сюда строить, а не требовать — подай это, подай то. Обходились мы без вас, Наум Сидорович, и впредь обойдемся». Но старик и бровью не повел, а только гнул свое: народу, мол, нужно искусство, он делает что в его силах, и никто ему не помешает, а сюда его никто не звал, сам приехал, и никто его отсюда не выгонит. Завклубом до сих пор работала Люся, дочка Ортьо Кауронена. Девушка молодая, без опыта. Она, конечно, сразу попала под влияние старика. Только и бегает, просит да требует, что старику на ум взбредет, — то требует сухих дров, то какого-то реквизита. Нет, конечно, завклубом она не годится. Да что поделаешь. Местная, выучилась — надо было устроить. Судя по диплому, она может вести и драмкружок. Коллиев настоял в постройкоме, которому подчинялся клуб, что Люся будет руководителем самодеятельности, а завклубом можно поставить кого-нибудь другого. Он уже договорился с Валентином.

Когда решение было вынесено, Коллиев пригласил к себе Наума Сидоровича. Он говорил дружески, словно извиняясь и сожалея, что постройком благодарен за всю ту большую работу, которую провел Наум Сидорович, и, к сожалению, не все просьбы, вполне обоснованные, оказалось возможным удовлетворить, и что, мол, теперь Наум Сидорович может продолжать свой отдых. Пусть молодежь работает, у нее сил побольше. Старик тут же отпарировал: дескать, он очень доволен. Люся, мол, справится с этой работой. Он тоже не будет в стороне, он будет помогать по мере сил своих. Зарплаты ему не нужно, он опять выйдет на пенсию. Сказал, что очень рад тому, что профсоюз заботится о самодеятельности. И опять закончил своей любимой фразой: искусство нужно народу, и всем на этом поприще хватит работы.

«Да, этот старик за словом в карман не полезет. Есть такие люди: говорят красиво, и не знаешь, что у них на уме, что они хотят, и только соглашаешься с ними», — сетовал Коллиев. А ведь старик решил отомстить ему, Коллиеву. Он стал ходить в школу, организовал там драмкружок и музыкальный кружок. Сумел втереться в доверие к директору школы и учителям. Теперь те, кто ходил в драмкружок в клуб, стали вечерами пропадать в школе. И никто даже думать не хочет, ради чего он так делает. Даже парторг. Впрочем, что от такого парторга ждать. А вот он, Коллиев, единственный человек, понимающий истинные цели Наума Сидоровича. Нет, его, Коллиева, не проведешь.

Старик просто решил любой ценой добиться всеобщего уважения в поселке. И не ради славы, а ради дочери. Он думает таким образом смыть позорное пятно с Изольды, растратчицы. Это не просто догадки. Ведь старик говорил во всеуслышание, даже в присутствии Ларинена, что он, мол, не верит в виновность дочери. А Вейкко есть Вейкко: «Подождем, все выяснится. Так что, Наум Сидорович, не беспокойтесь». Тоже утешитель нашелся!

Все это огорчало Коллиева: партийный работник не должен вести себя так. К сожалению, все это надо учесть, запомнить. Он, Коллиев, старый опытный руководитель, не должен проходить мимо. Впрочем, теперь все разболтались. И долго ли будет так продолжаться? Коллиев возмущался про себя.

Широкий коридор школы служил и зрительным залом. В конце коридора была сцена. Направо двери в классы, налево большие окна, занавешенные вечером гардинами. В зале горели яркие люстры, было светло и тепло.

Здесь оказалось много людей, словно был праздник или собрание. Школьников было немного, да и из них многие сидели на сцене и с таким остервенением дули в разные трубы, что могли лопнуть барабанные перепонки. Больше всего было рабочей молодежи. Они сидели в зале и слушали. Почему они здесь, ведь сегодня репетиция? — недоумевали и Ларинен и Коллиев. Была здесь даже Люся Кауронен, заведующая клубом. А в клубе темно. Кино было днем, а вечером... А вечером она сидит здесь. И Прасковья Федоровна, директор школы, здесь — словно все идет так, как и положено.

Наум Сидорович стоял спиной к залу и увлеченно махал палочкой. Выпучив глаза и надув щеки, школьники следили за движениями дирижера и дули в трубы. Коллиев потянул Ларинена за рукав: можно зайти сюда и в другой раз. Ему сейчас хотелось домой. Но Ларинен стал слушать.

Дирижерская палочка выписывала все более энергичные круги, словно подзадоривая оркестрантов. Ребята дули изо всех сил. Наконец последний резкий взмах дирижера, последний раз рявкнули трубы — и настала тишина.

Директор школы захлопала, за ней стали аплодировать и другие. Ларинен тоже стал хлопать, кивая Науму Сидоровичу, который обернулся и раскланивался, как настоящий дирижер на концерте. Музыканты снимали мундштуки с труб, обтирали их, продували. Наум Сидорович постучал палочкой по пюпитру и стал что-то говорить оркестрантам.

Коллиев махнул рукой Люсе Кауронен. Она подошла к нему.

— Что вы еще собираетесь здесь делать? — спросил Коллиев сердито.

— Сейчас начнется занятие драмкружка.

— Почему не в клубе?

— Так они сами захотели. Директор школы разрешила.

Прасковья Федоровна подошла к ним, поздоровалась с Коллиевым за руку.

— Школа, конечно, не место для репетиций. Но что же делать: в клубе холодно. Вот я и разрешила.

— Кроме того, Наум Сидорович обещал вести репетицию, — вставила Люся.

— Ты сама, что ли, не можешь вести? — Коллиев удивился. — За что же мы тебе деньги платим?

— Зачем вы так? — девушка покраснела. — Наум Сидорович согласился консультировать. Он же актер. Профессиональный, опытный.

«Ну конечно, опытный... актер... — подумал Коллиев. — Знаем мы, в чем он опытный...»

— Что же получается? — сказал Коллиев. — Ты довела работу в клубе до такого состояния, что сама не хочешь идти в клуб. Ты человек молодой, как ты не понимаешь современной молодежи? Ведь она, молодежь, не хочет сидеть сложа руки, как сидишь ты. Если людям нечем заняться, они начинают пить. Ты понимаешь? Мы говорим о тунеядцах, мы думали, что в Хаукилахти их нет. А это что такое? Ты деньги получаешь, а...

— Хватит! Ты сперва подумал бы, а потом говорил, — оборвал Вейкко Коллиева. Ларинена все считали человеком спокойным, он редко повышал голос, но сейчас он не выдержал.

— Послушай, ты... — Коллиев обернулся, но взял себя в руки: этого еще не хватало, чтобы председатель постройкома и парторг схватились у всех на глазах. Он обратился к директору школы: — Хорошо, что вы идете навстречу пожеланиям молодежи. Хотя это и не совсем законно. Но дело в том, что в клубе полный развал. Вы сами понимаете, Прасковья Федоровна, что у клуба и у школы свои цели. И нехорошо, если из-за авторитета школы пострадает авторитет клуба.

Директор школы пожала плечами, повернулась и пошла к двери. Ларинен попытался превратить разговор в шутку:

— Давайте создадим в Хаукилахти два независимых государства — школу и клуб. Только на условиях мирного сосуществования.

Старик назначил ребятам время следующего занятия, попрощался с ними и потом обратился к Коллиеву:

— Ну, как мои ребятки? Они, конечно, дети еще, но есть среди них очень способные.

— Да, ничего. Вроде получается, — буркнул в ответ Коллиев с видом знатока. — Только я хочу вам напомнить, что инструменты эти — имущество клуба. Если так дальше пойдет, то скоро весь клуб по бревнышку растащат по поселку.

— Трубы мы взяли с разрешения Люси, — оправдывался старик. — Под расписку. Здесь на них хоть играют, а там...

— Люся уже не заведует клубом, — сухо заметил Коллиев.

— Значит, вы собираетесь отбирать трубы?

— Надо обдумать, обговорить, и если решим оставить, то надо оформить как положено.

Коллиев говорил это рассеянно, а сам смотрел на Мирью, тоже сидевшую в зале. Заметив его взгляд, Мирья вспомнила, что они сегодня обещали прийти в гости к Коллиевым. И посмотрела на часы: еще рано. А Коллиеву стало вдруг приятно на душе: вот если бы со всеми было так — понимать друг друга с одного взгляда!

— Ну, у меня еще дела, — сказал он Ларинену. — Я пошел.

Коллиев шел домой, с горечью размышляя о том, что его здесь не понимают, не то, что с одного взгляда, не понимают ни слов его, ни дел. Единственный человек, кто его понимает, — это дочь. С ней можно и поговорить, и поделиться... Да, Марине он сумел дать правильное воспитание. Дочерью он доволен. А кто еще понимает, что он старался ради общего дела, все — другим, а себе — ничего? Ровным счетом ничего. Шел туда, куда посылали, — никогда не отказывался. Всегда горой стоял за линию партии. Был принципиальным, непримиримым. Не то что Ларинен — тот и нашим, и вашим, бесхребетник какой-то. А еще парторг. А вот Воронова не поймешь... Дело делает, пользуется уважением и авторитетом в верхах. На собраниях краткий, деловой, человек, конечно, сухой. А за сухость не наказывают. Интересно, за что же его любит Айно Андреевна? Если бы Елена Петровна так же... Коллиеву очень хотелось, чтобы Елена Петровна понимала его с полуслова, с одного взгляда. И чтобы она... А пока она только посмеивается, подшучивает. Надо поговорить с ней серьезно. Они люди немолодые, обо всем могут договориться по-деловому. Спешить, конечно, не стоит. Только — как она будет относиться к Марине? Марину он, отец, в обиду не даст никому. А вот с Мирьей сложнее... Тут нужно подумать, приглядеться. Все- таки она воспитывалась там... Пока она усердно учится. Это — дело. Может быть, послать ее учиться куда-нибудь подальше? Тут он, Коллиев, взял бы на себя все хлопоты, всю заботу. Он пошел бы в райком или даже в обком, попросил бы помощи. Правда, отношение теперь не то, что было раньше. Раньше его ценили, оказывали доверие, и он всегда оправдывал это доверие. А теперь там — новые люди, старых почти не осталось, вот и не понимают его и не знают его заслуг. Хорошо, что о его трудоустройстве позаботились. «Вам же немного осталось до пенсии?» Так и сказали.

Что ж, пенсия так пенсия. Елене Петровне тоже немного осталось до пенсии...

Было уже темно, когда Наум Сидорович вернулся к себе, в маленькую нетопленую комнату, которую Изольда занимала в общежитии.

Наум Сидорович мало бывал дома — одному слишком тоскливо и одиноко в этой комнатке. Из окна видна лишь куча бетонных плит, наваленных на затоптанном грязно-сером снегу. Старик смотрел на эти плиты и думал: «Вот она, жизнь. Живет человек, топчет снег, таскает тяжелые бетонные плиты. Потом умирает. Его закопают в землю, скажут на могиле пару теплых слов — и забудут. Другие будут жить в домах, сооруженных из этих бетонных плит. Они тоже будут работать, делать что смогут, будут заняты мыслями о призвании человека. Но никому не дано прожить столько, чтобы увидеть мир завершенным и совершенным. Да, очень небольшой отрезок времени отведен человеку, он видит только крохотную долю истории. Но не все люди используют и это время так, чтобы с чистой совестью сказать: я сделал все, что смог». Такие невеселые мысли лезли в голову в этой неуютной комнатке, при виде этих плит.

Веселее шло время среди молодежи и школьников. У них свои думы, свои заботы, они по-иному смотрят на настоящее и будущее. Им мир видится менее совершенным, чем людям старшего поколения. Человеку, прожившему свой век, кажется, что он сделал больше, чем сделал на самом деле, а молодое поколение, которое пока что не сделало ничего, полагает, что оно в состоянии совершить больше, чем оно на самом деле способно сделать. Вот она, проблема отцов и детей. Так всегда было. В старину, бывало, отцы ремнем учили сыновей уму-разуму, и сыновья с превеликим уважением обнажали голову на могиле отцов.

Уж эта молодежь... О чем только не говорили у костра! Об антиматерии, теории относительности. «Человек за один год может прожить сто земных лет. Для этого достаточно только мчаться с огромной скоростью. Со скоростью света, используя энергию антиматерии». Наум Сидорович поправлял головешки в печке и усмехался про себя. Ему хотелось заметить им, что на земле человек тоже должен находиться в более ускоренном движении. Ну конечно, двигаться не со скоростью света, а по мере своих сил и способностей. Чтобы жизнь была прожита с максимальной пользой. Но он ничего не стал говорить у костра. Ведь они, эти ребята, много читают, им и так уже оскомину набили всевозможными советами и нравоучениями. Если уж говорить им, то надо говорить что-то новое. Пусть они мечтают об антиматериях и антимирах. Будет время — сами поймут, что на земле жизнь надо прожить по земному времени.

У старика тоже были свои земные заботы. Даже свои домашние дела, которые он выполнял каждый вечер в той же последовательности. Сперва он затопил плиту. Когда дрова разгорелись, взял ведро и пошел за водой. Валил снег, и тропу к проруби опять занесло. Ветер бросал в лицо колючий снег. Старик светил карманным фонариком, пытаясь отыскать тропу, по которой ходили за водой.

Когда он вернулся, комната показалась уже уютней: в плите весело трещали поленья и стало теплее. Старик поставил на плиту чайник и проверил свои запасы. Опять забыл зайти в магазин. В шкафу нашлась горбушка хлеба, кусок мяса и немного колбасы. На ужин хватит.

Науму Сидоровичу довелось за свой век жить и питаться по-всякому. Он знал жизнь и обеспеченную, приходилось ему жить на хлебе и воде, притом порой и хлеба не было. Он жил и в богато обставленной квартире со всеми удобствами, и приходилось ему лежать на жестких нарах холодного и сырого барака. Он получал и цветы и пинки, слышал крики восхищения и злые окрики.

Старик открыл дверцу плиты и присел погреться у огня. Хорошо вот так посидеть дома, перед огнем, и не думать ни о чем. А как заставишь себя не думать, пока жив, все думаешь: «Как там Изольда, бедная Изольда!» Изольда, его доченька Изольда под следствием, обвиненная в растрате, в хищении.

Науму Сидоровичу самому пришлось побывать даже в тюрьме, но и тогда, в те тяжелые времена, он сумел отнестись к своему положению философски. Он был один из многих. Но — Изольда, доченька! У нее ведь жизнь только начинается. Что она знает в жизни? Школу, подруг школьных да книги.

Старик знал, в чем обвиняют дочь. И ничем не мог помочь ей: все подтверждалось документами, да и сама Изольда признала растрату. Но старик не верил, что Изольда воровка, расхитительница. Что-то тут не так.

Когда он думал об Изольде, на душе становилось невыносимо тяжело. Он долго не мог заснуть, потом начинала болеть голова. И Наум Сидорович старался заставить себя думать о чем-то другом.

«Неужели Коллиев отберет инструменты?» Наум Сидорович представил, каким ударом это будет для детей. Они увлеклись духовым оркестром. Он уже мысленно видел огорченные лица ребятишек и с печалью подумал, что в их глазах он будет чуть ли не предателем, человеком, не сдержавшим своего слова. Ведь они так уверены, что дядя Наум не даст их в обиду, отстоит созданный только что духовой оркестр.

Наум Сидорович в душе сознавал, что характер у него не ангельский. Все он требует, все ему мало. Да, требовать он умеет, но не для себя. Если ворчит и ругается, то отнюдь не ради себя, а во имя общего дела. Да, случается, он и хватает через край, слишком горячится, слишком много шумит. Но что поделаешь, если у него такой характер, если он не может равнодушно пройти мимо, а идет часто напролом.

Поужинав и убрав со стола, Наум Сидорович стал рассматривать книги на этажерке Изольды: что бы почитать перед сном? Тургенев, Горький, Толстой, Ремарк, Хемингуэй, Стендаль... А вот тетради — в них Изольда записывала понравившиеся ей мысли из прочитанных книг. О жизни, о любви, о счастье, о честности и искренности... Прекрасные, чистые, честные мысли — а сама теперь под следствием, растратчица.

Нет, сегодня Наум Сидорович не станет перечитывать эти тетрадки — и так слишком горько на душе. На пол упала лежавшая сверху книга. Старик поднял ее. «Молодая гвардия». Из книги выглядывала тонкая тетрадь в синей обложке. Наум Сидорович машинально развернул ее и увидел между страницами ветку березы с маленькими засохшими листиками. Дочь давала ему читать свои дневники, но эту тетрадку он видел впервые.

Наум Сидорович залез под одеяло, пододвинул настольную лампу ближе к кровати и раскрыл синюю тетрадку.

«Опять прошел день. И заполнен он был сплошной прозой: говядиной, рыбой, капустой. Большие весы отсырели и, кажется, врут. А счеты так заржавели, что костяшки, пожалуй, скоро придется передвигать двумя руками.

Странная вещь. Везде люди как люди, только не в столовой. В столовой они вечно шумят, скандалят. Глядя на них, я вспоминаю Пушка, такую маленькую, ласковую собачку. Пушок был такой добрый, лаял он только от радости. Но не дай бог подойти к нему, когда он ел, — он урчал, скалил зубы. Но ведь люди-то должны есть по-человечески. Больше всего я боюсь тех, кто тайком приносит с собой водку. Я знаю: они разливают ее по стаканам под столом. Я скорее пошла бы и вырвала из зубов Пушка кость, но к этим больше не пойду, пусть лакают сколько влезет. Меня и так уже обругали последними словами и даже грозили, что, мол, покажут мне.

Не знаю, что сегодня было бы, если бы не вмешался один парень из ремонтных мастерских. Его зовут Игорь. Он сидел за соседним столиком. Смелый парень — подошел и, ничего не говоря, вывернул из руки одного из этих пьянчуг бутылку с водкой и выбросил на улицу. Их, этих пьянчуг, было несколько, а Игоря они побоялись тронуть.

В десять я закрыла столовую. Подсчитала чеки, проверила выручку. Шел уже двенадцатый час, когда я вышла. На улице меня ждал Игорь. Я удивилась и даже перепугалась. Спросила, что он тут делает. Он растерялся, не знал, что сказать. Потом стал говорить, что слышал, как грозились со мной расправиться, и решил проводить меня. Ведь сегодня суббота, и получку давали. И вправду — неподалеку горланили пьяные. Я обрадовалась. Хотя, впрочем, мне ничего не угрожало, и я не боялась ни капельки — ночи сейчас светлые и люди еще не спят. И Игорь вовсе не показался мне таким сильным, как днем, — очень уж он был стеснительным. Мы стояли с ним во дворе столовой и не знали, о чем говорить. Он передвигал носком ботинка; с места на место щепку, а я смотрела на эту щепку.

Сегодня я хочу писать об Игоре. Только для себя. Может, когда-нибудь дам прочитать Игорю. Но только ему — и больше никому. Какие глупости я сейчас пишу: разве должен нормальный человек после первой встречи думать о таком? Нет, этот дневник не будет читать никто, никто. Только я, когда стану совсем старой и чуть умнее, возьму и прочитаю, чтобы посмеяться над собой.

Мы вышли на берег. Игорь, как и подобает телохранителю, шел немного в стороне от меня. Он совсем как мальчишка. На дороге валялась консервная банка, он стал ее пинать, как мячик, хотя на ногах у него были новенькие ботинки. Галстук на нем тоже был новый, только слишком яркий. А губы у него мягкие и толстые. По-моему, такие губы должны быть у девушек, а не у парней.

Озеро было спокойное. На берегу — лодки. Я очень люблю кататься на лодке. Особенно в такую погоду, когда тихо. Только у меня почему-то лодка не идет прямо, поворачивает то туда, то сюда. Поэтому я одна выходить на лодке на озеро боюсь. Мне кажется, что вдруг я не вернусь обратно. Я думала, что сейчас Игорь скажет — пойдем покатаемся. И решила, что откажусь. Я ведь еще его не знаю. С чужим мужчиной, почти ночью отправиться на озеро? Впрочем, какой он мужчина, он мальчишка. Игорь мне ничего не предложил. Наверное, побоялся. Он смотрел на озеро и «пек блины». Он выбирал плоские-плоские камни и так ловко бросал их, что камень подскакивал раз двадцать над водой, прежде чем уходил на дно.

И все время он на меня поглядывал. Посмотрит и опять отведет взгляд. Что он меня разглядывает? Я подумала: если он только скажет, что я красивая, то между нами все будет кончено. Я не люблю лгунов. Я знаю, что я некрасивая. Даже папа никогда не называл меня красивой. Он бы это сказал охотно — ведь он единственный человек, который любит меня! Зато я люблю всех, мне все нравятся. Папа меня за это ругает. Но я напрасно боялась, что Игорь сделает мне комплимент. Игорь ничего мне не сказал. Он только поглядывал и бросал камешки.

Потом мы поднялись по берегу к общежитию и распрощались. Он пожал мне руку. Я поблагодарила его за то, что он решил охранять меня. Игорь спросил, можно ли ему завтра прийти к столовой и проводить меня, ведь завтра воскресенье. Я не ответила ему. Сказала «спокойной ночи» и побежала к себе. А зря не ответила. Пусть бы пришел. А может, он не придет? Напрасно я с ним говорила сухо. Ну ладно, завтра увидим...

В воскресенье Игорь пришел. В десять вечера он уже ждал меня у столовой. Если бы его не оказалось во дворе столовой, я бы вернулась обратно и подождала, занялась чем-нибудь. Дело в столовой всегда найдется. Вот и сегодня не успели выкатить во двор бочки из-под пива. Утром за ними приедут. Сегодня все так спешили домой, что было не до бочек. Одна я тоже не стала возиться с ними.

Игорь спросил, как мне спалось, как я себя чувствую. Так справляются о самочувствии больных и стариков. Я ответила: «Спасибо, ничего. Только перед дождем кости ломит и сердце покалывает. Старость — не радость». Я согнулась, будто иду с клюкой. Игорь рассмеялся.

И тут мне пришла мысль:

— Игорь, пойдем в столовую.

Он почему-то растерялся. Я только что при нем заперла дверь, и в столовой никого не было. Я открыла замок, взяла Игоря за руку и повела по темному складу: ставни были закрыты, было совсем темно, но я ориентировалась в своей столовой и в темноте. Игорь послушно шел за мной. Я привела его в комнатку, где хранилась наша спецодежда. Там окошко без ставен, и было светлее. Игорь все еще выглядел каким-то растерянным. Вид у него был даже глуповатый. Не знаю почему. Я дала ему халат и велела надеть его. Игорь напялил его и долго вертелся, разглядывая себя в этом одеянии, и смеялся.

— Ты поможешь мне выкатить бочки? — спросила я его, хотя знала, что он не откажется.

Игорь — сильный. Он не дал мне даже прикоснуться к бочкам. Тяжелые бочки были в его руках что игрушки. И все-таки он еще ребенок. Он забавлялся тем, что бочки с грохотом катились по ступенькам вниз, и смеялся как дитя. Мне приходилось уговаривать его быть поосторожней, бочки ведь могут поломаться, хотя самой тоже было интересно смотреть, как катятся бочки. Я хотела помочь ему, но он взял меня за руку и, не выпуская моей руки, одной рукой катил бочку. Так, держась за руки, мы и ходили взад и вперед за бочками. Мне было очень приятно и в то же время забавно: романтика среди пивных бочек.

Потом вышли на берег, помыли руки и пошли по поселку. Нас все видели. Интересно, что подумали люди? Мы сели в лодку и уплыли далеко-далеко. Было тихо, и, хотя на веслах сидела я, лодка шла прямо, потому что Игорь правил.

Игорь не любит говорить о себе. Ему, пожалуй, нечего и рассказывать. Во время войны он потерял родителей, он не помнит их. Детдом, школа, курсы трактористов — вот весь его жизненный путь, который привел его из Белоруссии на это карельское озеро, в эту лодку, в которой мы сидели вдвоем. Не знаю, от кого ему достались такие кудрявые волосы и эти губы, от матери или от отца. Он и сам, наверно, не знает этого.

Я бы охотно рассказала о своей жизни. Но не решилась: ведь я жила совсем по-другому, чем Игорь. Мой рассказ мог бы доставить ему боль. У меня есть отец, а он отца не помнит. И маму я хорошо помню. Я выросла в большом городе, многие из наших знакомых — люди, известные всей стране. Я могла бы похвастаться, что уже успела наделать таких глупостей, что сама не могу простить себе. Я могла бы рассказать, как стала заведующей столовой, хотя столовая мне вот как опротивела. Не знаю, понял ли бы меня Игорь. У него характер твердый, а у меня вообще нет характера. Только как я могла тогда поступить? Всем классом решили поехать на новостройку в Карелию. По призыву комсомола. Мы решили: поедем туда, где мы нужнее. Меня послали на курсы общепита, я не стала противиться. Поехала. Но я не стала рассказывать даже Игорю, какое разочарование тогда испытала. Еще до приезда в Хаукилахти, на курсах, когда зубрила калькулирование, кулинарию, сан- гигиену, оргтехнику. Нет, эта работа не подходит для меня.

Я часто думаю, какая работа подошла бы мне, была бы по душе. Я ведь почти еще и не работала. Может, я просто обманываю себя, внушаю себе, что у меня тоже есть призвание. Не знаю. Я мечтала стать актрисой. Но папа сказал, а он это знает, что никто не должен идти на сцену просто так, попробовать свои силы: а вдруг и получится. Так можно испортить себе жизнь. У человека, решившего стать актером, должно быть такое призвание, должен быть такой талант, что не идти на сцену невозможно. А если его нет, то искусство превратится в ремесло, которым будешь только кормиться. Это уже профанация искусства. Я решила, что из меня артистки не получится. Папа говорит, что намного благороднее восхищаться искусством из зрительного зала, чем пытаться создавать его на сцене без вдохновения, с остывшим сердцем. Это касается, сказал он, также живописи и поэзии. В детстве я хорошо рисовала, мои рисунки выставляли на детских выставках. И стихи я тоже писала. Папе они нравились, но он предупредил: есть много писателей, которые пишут только потому, что однажды начали писать. Они пишут, хотя им уже нечего сказать людям. Они уже не думают, греют кого-нибудь их строки или нет. Книжные полки выдержат что угодно, даже самые плохие книги, им все равно, но людям-то не все равно. Игорь, хочешь я скажу тебе, в чем мое призвание? Папа, кажется, понял это раньше, чем я. Но теперь я тоже начинаю понимать. Я хотела бы верить в людей, верить в то, что плохих людей нет, что любой человек в своей душе хороший, что подлость не может быть прирожденным качеством. Я хотела бы делать только добро, и, если мне это удастся, я буду так рада, что готова плакать. Папа сказал однажды, что из меня получился бы неплохой педагог или воспитатель. Дети любили бы меня, потому что они чувствуют, если у человека добрая душа. Это главное в работе педагога. Это больше, чем любовь к детям. Детей любят все, но далеко не все умеют воспитывать в детских душах стремление к добру и красоте.

Да, Игорь, обо всем этом я думала не раз. А теперь я заведую столовой, выслушивая, как люди ворчат на официанток, как пьяные ругаются нецензурными словами. Игорь, а ты любишь свою работу? Машины — это мужское дело, но почему у тебя такие ласковые глаза?

Спасибо, Игорь, за этот воскресный вечер. Он такой хороший. Озеро было тихое-тихое, твои волосы такие мягкие, и мы молчали, вернее, мы вели молчаливый разговор, стараясь угадать мысли друг друга. Помнишь, мы иногда смотрели друг на друга, взгляды наши встречались, и мы опять отводили глаза и смотрели далеко-далеко, где у другого берега лес отражался в воде верхушками вниз.

Мы сказали друг другу буквально несколько слов. Совсем не обязательных, ничего не говорящих.

Сегодня в клубе был вечер, посвященный итогам соцсоревнования. Игорь сказал мне, что соревнование вдохновляет человека, зажигает его. Он сравнивал его со спортивными состязаниями. Тот же дух, азарт, борьба тоже идет славы ради. Только слава в работе — понятие более содержательное. Но когда об этом важном деле говорят затасканными, шаблонными фразами, хочется быть подальше от всяких соревнований.

Почему Игорь, когда он со мной, такой робкий? Мне хотелось бы поговорить с ним о многом-многом. А иногда Игорь совсем как ребенок. Мы стали тоже соревноваться, кто кого перегребет. Я гребла двумя веслами, а Игорь кормовым, в обратную сторону. Я нажимала изо всех сил, но он все равно победил. Он такой сильный.

Когда мы вернулись на берег, весь поселок спал. Только мошкаре не спалось. Она налетала на нас целой тучей. Игорь отломил березовую веточку и отгонял мошек от моего лица. Мы не назначили свидания. Но я знаю, что послезавтра мы обязательно увидимся. Завтра у меня выходной. А послезавтра вечером Игорь придет к столовой. Где еще мы можем встретиться? Все-таки, пожалуй, хорошо, что в поселке есть столовая и я работаю в ней. Спасибо, Игорь!

Прощаясь с Игорем, я взяла у него веточку. Теперь она стоит передо мной в вазе. Уже утро. Солнце взошло. Скоро Игорь проснется и пойдет на работу. Интересно, что ему сегодня снилось? А может, он тоже не спит? Я не сплю, сижу и пишу о тебе, Игорь. У меня выходной, я могу отоспаться. Только мне ни капельки не хочется спать. Если бы у меня был рабочий день, я могла бы хоть сейчас пойти на работу. Послезавтра Игорь придет опять. Нет, завтра — ведь уже понедельник.

Эту веточку я положу в тетрадь. Пусть она сохранится. Моя миленькая, хорошенькая веточка, как я хочу, чтобы ты не пожелтела. Обещай мне, что будешь всегда зеленой!»

Наум Сидорович положил тетрадь на стол. Значит» Игорь? Этот новый комсорг? Парень, который старается во всем походить на Коллиева. Эх, Изольда! Твоя веточка по: желтела. Она сохранилась только потому, что лежала в твоей тетрадке.

Елена Петровна погасила свет, пожелала Мирье спокойной ночи и легла спать.

В комнате было тихо-тихо. Только будильник на столе торопливо тикал да с пилорамы время от времени доносился скрежет пилы.

Мирья не спала. Ома перебирала в памяти сегодняшний вечер, проведенный у Коллиевых. Приняли их хорошо, ужин был скромный, но вкусно приготовленный. Марина, видимо, хорошая хозяйка: в доме — чистота и порядок, очень уютно. И все-таки что-то Мирье в этом доме сразу не понравилось. Может быть, то, что у Марины все время расписано как по часам, даже на сегодняшний вечер была составлена программа. Но ничего: вечер вроде прошел неплохо. Посидели за столом, потом Марина увела Мирью к себе — пусть Елена Петровна и папа говорят наедине, у них свои дела, не будем мешать. Стали слушать пластинки. И тут Марина предложила такой порядок — пластинку русскую, пластинку финскую, так по очереди. Потом беседовали. Вернее, говорила больше Марина, а она, Мирья, слушала. Говорить Марина умеет, и говорит правильные вещи. Кажется, она человек очень строгих правил и о людях тоже судит очень здорово. За короткое время пребывания в Хаукилахти она успела настолько приглядеться к людям, что смогла дать каждому довольно точную характеристику. Впрочем, Мирье казалось, что Марина чересчур требовательна к людям: по ее оценкам получалось, что и дружить в поселке не с кем. Даже о Нине она говорила... Нет, наверное, Марина не совсем права. «Нина человек неплохой, но слишком уж ограниченный, ей бы учиться, а она не хочет. Культуры у нее не хватает. И вообще примитивная».

— Так ведь... — Мирья попыталась возразить. — Все зависит от того, с какими критериями подходить.

Тогда Марина стала доказывать, что у них, у советской молодежи, критерии одни, самые высшие, что они должны жить по правилам новой морали, быть примером для других. Она говорила общими высокопарными словами, и, слушая ее, Мирья вдруг подумала: Марина говорит так только потому, что считает ее, Мирью, человеком из другого мира. «Другим бы она не стала вот так проповедовать», — с обидой думала Мирья.

Потом Марина достала свой аттестат зрелости: у нее были почти одни пятерки. Показала свою библиотеку. Стала спрашивать: «Ты это читала? Нет? И это не читала? Тебе нужно читать больше. Хочешь, составлю тебе список книг?» Марина говорила покровительственно. И вдруг спросила:

— Как тебе нравится Игорь?

— Игорь? — Мирья засмеялась. — Он, по-моему, очень хороший парень.

— Я тоже так думаю, — сказала Марина серьезно. — Только он еще... Ну как бы тебе сказать... он еще не обтесанный. Хочешь, я открою тебе один секрет? Игорь любит меня.

— А тебе он очень нравится? — спросила Мирья.

— Понимаешь, Мирья... Все зависит от того, как он будет вести себя. Я — добрая, я умею прощать. Я ведь его даже словом не попрекнула за то, что он с этой... фу, даже имени называть не хочется... Ты, наверное, знаешь, о ком я говорю, об Изольде...

— А мне Изольда показалась славной девушкой. Всегда приветливая...

— Эх, Мирья, Мирья. Как плохо ты разбираешься в людях! Некоторые так умеют притворяться.

И Марина стала рассказывать, как Изольда пыталась завлечь Игоря. Как она крутилась возле него. Весь поселок видел, как она ночью тащила его в столовую, когда там никого не было. Кто знает, чем они там занимались. Правда, Игорь клянется, что ничего такого не было. Но этим парням тоже верить нельзя. Впрочем, Игорь не из таких. Он парень чистый. А Изольда...

— Но ведь все говорят, что Изольда не виновата, что она не могла присвоить такую сумму, — перебила Марину Мирья.

— О, Мирья. Она хитрая, она не просто воровка. Не себе она взяла. Я кое-что слышала. Только говорить не буду. Нельзя. Не надо тебе знать. Как говорят у нас: много знать будешь, рано состаришься.

Мирье стало неприятно от этих слов Марины. Сказала бы прямо, что ей нельзя доверять, а то все намеками, что у них так-то, а у нее, у Мирьи, — все по-другому. Она хотела встать и уйти, но было неудобно. К счастью, ее позвала Елена Петровна:

— Ну, доченька, нам пора. Спасибо, Яков Михайлович, за угощение, за приятный вечер.

И они ушли.

Елене Петровне тоже не спалось.

Она думала о Коллиеве.

«...Черствый, сухой, такой и сякой». Легко осуждать человека. А ведь никто в его душу не заглядывал. Живется ему нелегко. Никто из нас не ангел, у каждого свой характер. Да, одиноко ему, очень одиноко. Вот Воронов, тоже ведь человек замкнутый и внешне черствый, а с Айно они живут хорошо, любят друг друга».

И она опять вспомнила Николая, своего покойного мужа, отца Мирьи. Как они любили друг друга. Лицо Николая часто всплывало в памяти Елены Петровны. В жизни он был всегда жизнерадостный, веселый, а теперь она видела его почему-то печальным. Смотрит он на нее грустно, с каким-то упреком. Да, и Николаю теперь уже было бы за пятьдесят. Каким бы он выглядел? Елена Петровна не могла представить его немолодым — в ее памяти он вечно оставался таким, каким уходил на фронт.

Мирья услышала, как мать тяжело вздохнула. «Наверное, во сне», — подумала она.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В клубе появилась «молния».

На большом листе нарисовано четыре дома. Из окон смотрят люди, как человек в клетчатом пиджаке, засунув в огромный мешок целый дом, убегает, воровато оглядываясь. В выглядывающих из окон можно узнать кое-кого из жителей поселка. Вот беспомощно разводит руками Вейкко Ларинен, а это, наверное, Елена Петровна. Такой клетчатый пиджак носит главный бухгалтер, а лицом вор чем-то смахивает на Воронова. Под рисунком написано: «Держите вора! Летом в Хаукилахти привезли пять стандартных домов. Четыре собрали. Где пятый?»

Перед «молнией» толпились люди.

— Молодцы ребята, здорово изобразили.

— Да, я тоже помню: домов было пять.

— Посмотрите, посмотрите. Вор-то похож знаете на кого?

— Две квартиры, глядишь, было бы, а теперь две семьи будут маяться в бараке. Так у нас делается.

Вошел Ларинен и стал рассматривать «молнию».

— Вот чертенята! Прямо быка за рога взяли, — засмеялся он.

— Что, знакомые физиономии видишь?

— Вроде есть. Кажется, вот — моя...

— Так, значит, это правда?

Вейкко ответил уклончиво:

— Наверное, нет дыма без огня.

Воронов сидел у себя в кабинете мрачный как туча.

— Не по совету ли парторга «молнию» вывесили? — ехидно спросил он, когда вошел Ларинен. — Тебе показывали?

— Теперь все увидели. Людей там как на ярмарке.

С трудом сдерживая себя, Воронов барабанил пальцами по столу:

— Но ты ведь знаешь, как дело было?

— Они полагают, что знаю. Мою физиономию тоже намалевали.

— Где это ты, дьявол тебя побери, научился так крутиться? — взорвался Воронов. — Что черт вокруг алтаря. Я тебя прямо спрашиваю.

— Не знаю. Черта никогда не видел, на алтаре не бывал.

— Сейчас ты скажешь: мол, предупреждал, говорил. Так всегда поступают, когда хотят улизнуть в кусты.

— И не собираюсь. Дело сделано, и отвечать нам вместе. Деньги-то мы не себе взяли. Так что, наверно, нас не повесят.

Воронов порылся в бумагах, пощелкал на счетах, потом резким движением отбросил костяшки обратно. Поднялся и стал ходить взад-вперед по кабинету.

— Ну и черт с ними... — решил он. — Пусть нам попадет. Как-нибудь выдержим. Зато из положения мы вышли. Люди хоть зарплату вовремя получили. Интересно только, кому это вздумалось из мухи слона делать? А?

Вечером Игорь опять сидел у Коллиевых.

— Валентин не решился бы на такое, — говорил Коллиев. — Вот теперь можно сказать, что комсомольская организация в Хаукилахти не только существует... Только зря ты Елену Петровну поместил. При чем тут она? Не она решает, а начальство. Да ладно, переживет как-нибудь. Лес рубят — щепки летят. В добром деле бывают и перегибы, не без этого. Тебе не нравится вино? — спросил Коллиев, заметив, что Игорь так и не дотронулся до рюмки. В магазин привезли сухое румынское вино, брали его неохотно, и продавщица в шутку предложила Коллиеву: берите, Яков Михайлович, вместо лимонада, вы же непьющий. Коллиев и взял бутылку — угостить Игоря.

Игорь отпил глоток вина и поставил рюмку на стол. Кислятина!

— Не пьешь? Молодец! — похвалил Коллиев.

— Нет, вообще-то пью. Только покрепче.

— Папа, ты слышишь? — воскликнула Марина.

— Иногда, — уточнил Игорь.

— Лучше вообще в рот не брать, — добродушно посоветовал Коллиев. — Тебе нужно помнить, кто ты. Но дело ты хорошее затеял. Вот так и надо стоять на страже общих интересов.

Игорь в душе уже был почти согласен с ним. Пожалуй, они правы. Идею ему подсказал Коллиев, а он — ребятам.

У Коллиевых было тепло. Настланные наискосок домотканые половики придавали квартире уют. Одна стена завешена медвежьей шкурой. Над ней развесистые лосиные рога. Книги на полках и газеты на маленьком столике в отменном порядке.

Марина лежала на диване, читая «Роман-газету». Временами она отрывалась от чтения и вслушивалась в беседу отца и Игоря. Что это отец так расхваливает Игоря? Парень и без того о себе много мнит, все время возражает. Она решила ударить Игоря по больному месту — чтобы тот перестал ершиться.

— Говоришь, все ясно? А вот начнут копаться, такое могут выяснить. В деле Изольды тоже кой-какие детали еще не выяснены...

Игорь побледнел. Удар был для него слишком неожиданным, и он не выдержал, повысил голос, чего с ним никогда не случалось в этом доме:

— «Изольда, Изольда»! При чем тут опять Изольда?!

Марина отложила журнал и села.

— Ты чего раскричался? Скажи, кто тебе деньги посылал? Ну что? Молчишь...

Коллиев заговорил примирительно:

— Брось, Марина, не надо... Откуда он мог знать, из каких денег...

— Я ни у кого ни копейки не просил. Она сама послала. На день рождения. Из своих сбережений, — оправдывался Игорь.

— «Из сбережений»... — протянула Марина иронически.

— Хватит, Марина, — строго сказал отец.

— Я вам уже сказал и могу сказать где угодно... А деньги я верну ей...

— Так беги, беги вслед за ней, — издевалась Марина.

— Надо будет — побегу.

Игорь схватил свое пальто.

— Не делай глупостей. Хватит.

Коллиев хотел задержать его, но парень выскочил из комнаты.

Марина бросилась следом:

— Игорь, не дури. Игорь, вернись сейчас же!

Коллиев перехватил дочь на пороге:

— Вы с ума спятили. Сначала он, за ним ты. Ты что, не понимаешь, что все услышат, все увидят. Он тоже не такой дурак. Походит и успокоится.

Игорь спешил, сам не зная куда. «Черт бы побрал эти деньги! — сокрушался он. — Ну и влип я с ними в историю. А Изольда тоже хороша... Разыгрывала из себя честную, человечную, добрую, а потом — бах — и растрата». И даже ему послала. Как теперь вернуть ей эти проклятые пятьдесят рублей? А если в поселке узнают об этом, что тогда о нем подумают? За этими мыслями приходили другие, совсем противоположные, — может, как-то помочь Изольде, занять у кого-нибудь денег и покрыть растрату? Но зачем ему-то, Игорю, вмешиваться в эту грязную историю? А вдруг Изольда не виновата? Все выяснится, и она снова начнет честную жизнь.

Вспомнился один вечер. Это было перед его отъездом на курсы. Они говорили и никак не могли наговориться. Они уже не смущались, как в первые дни их знакомства. Нет, они не говорили еще о совместной жизни, но все их планы, помыслы совпадали. Они будут жить в Хаукилахти, заочно кончат институт... Когда Изольда что-то возбужденно, вдохновенно доказывала или мечтала о чем-то, она становилась красивой. Тогда Изольда была Игорю особенно дорога. Ему хотелось сказать ей об этом, но он так и не сказал. В тот вечер Изольда перебирала тонкими пальцами его волосы, а прощаясь, прошептала ему на ухо «спокойной ночи», словно кто-то мог услышать ее слова. Их губы были близко-близко, казалось, вот-вот встретятся, но вдруг девушка отпрянула:

— Нет, не сейчас. Потом.

— Когда потом? — спросил Игорь, заглянув в ее широко раскрытые глаза.

— Когда приедешь.

Когда он вернулся с курсов, Изольды в поселке уже не было. Во время его учебы они переписывались. Но о том, что произошло в столовой, Изольда не сообщила ему. Узнав о растрате, Игорь растерялся. Потом решил, что с Изольдой все кончено, и сжег ее письма. Но его письма к ней, наверно, остались. Где они? Может быть, их забрали при обыске, и они теперь у следователя. Как он о них раньше не подумал? Надо немедленно идти к Науму Сидоровичу. Если писем не окажется, он пойдет к следователю и попросит вернуть письма. Ведь они к делу не относятся.

Увидев Игоря, Наум Сидорович был немало удивлен. Он даже обрадовался. Может быть, березовая веточка не совсем пожелтела? Ведь в жизни часто так бывает: подумаешь одно — окажется другое. Игорь выглядел растерянным.

Старик понимал его. Парень хочет узнать о судьбе Изольды, но не решается спросить.

Наум Сидорович решил быть как можно деликатнее. Он попросил Игоря войти и ждал, что парень скажет, зачем он пришел.

— Простите за беспокойство. Мы с Изольдой переписывались...

Старик понимающе кивнул.

— Я пришел за письмами, которые я написал ей. Если они сохранились, я хочу получить их обратно.

Старик был ошарашен. Не зная, что сказать, он еще раз предложил Игорю сесть.

— Нет, спасибо. Мне нужны письма! — Голос Игоря прозвучал уже требовательно.

— Ясно, — сухо произнес Наум Сидорович. — Вы вправе требовать их. Но где они?

— Поищите, пожалуйста. Я подожду.

Наум Сидорович посмотрел на Игоря долгим, пристальным взглядом.

— Поищите.

Тогда в душе старика закипело. Сдерживаясь, он сказал как можно спокойнее:

— Послушай-ка, молодой человек. Я могу поискать их, но могу и не искать. А пока садись вот на тот стул и жди. Но учти: если вздумаешь открыть рот, то прежде подумай о том, что я старше тебя в три раза. В противном случае тебе придется ждать на дворе.

Игорь смутился: конечно, он не прав, нельзя таким тоном разговаривать со старым человеком.

— Вот так, — сказал старик, когда парень сел на стул. Он вытащил чемодан Изольды, бормоча под нос: — У девушек плохая привычка хранить письма. Не знаю, была ли у Изольды такая привычка. Посмотрим, посмотрим. Нет, здесь их нет. Может, где-нибудь в ящиках стола. Бедные девушки — хранят письма и не думают, стоит ли их беречь. Да, да, ты их должен получить обратно. Обязательно.

В комоде, под бельем, нашлась небольшая шкатулка, полная писем. Игорь сразу узнал их и протянул руку. Но старик стал не спеша просматривать письма.

— Подожди чуточку. Надо поглядеть, нет ли тут не принадлежащих тебе. Нет, кажется, все твои. Оно и понятно: не станет же Изольда хранить письма от отца с твоими письмами. Вот, забирай свое добро.

— Извините, что побеспокоил. — Игорь встал.

— Ничего, ничего. Наоборот. Я рад, что ты теперь можешь быть спокоен.

После ухода Игоря Наум Сидорович долго сидел, уставившись на пламя в плите. Ему казалось, что он должен был что-то сделать. Но что именно — он не мог вспомнить. Он пододвинул стул ближе к огню и вспомнил. Старик поднялся, разыскал на этажерке синюю тетрадь и достал из нее засохшую веточку березы. Веточка была такая сухая, что вспыхнула сразу, и старик едва успел отдернуть руку, чтобы не обжечься.

«Ну вот и нет ее. Сгорела», — грустно улыбнулся Наум Сидорович.

Степан Никифорович опять заехал в гости к сыну. Андрей был рад его приезду, хотя в последнее время он с беспокойством думал об отце. Слишком мало отец бывал у себя на лесопункте и слишком уж много стал разъезжать. Люди уже начали посмеиваться. Был Степан Никифорович человек как человек и работник что надо, а теперь стал живым плакатом, ничем другим не занимается, только ездит да себя показывает, было бы хоть на что смотреть.

Последнее было не совсем верно — вид у Степана Никифоровича внушительный. Словно стыдясь своего огромного роста, он ходит сутулясь, и все равно его голова всегда возвышается, где бы он ни появлялся. А руки, слишком длинные даже для его высокого роста, болтаются где-то у колен. Забавно наблюдать, как он обрубает сучья. Когда он становится посередине поваленного дерева, ему почти не приходится сходить с места, чтобы достать до верхушки и до комля. Правда, сучкорубом ему, кажется, никогда не приходилось работать — только когда он показывает другим, как надо обрубать сучья. Степан Никифорович — один из немногих людей, кому довелось валить лес всеми орудиями труда, которые применялись на делянках Карелии: топором, и двухручной пилой, и лучковой, и электропилами как старых, так и новейших конструкций. Моторная пила «Дружба» в его ручищах выглядит просто игрушкой. Легко, как лось, шагает он по сугробам, а когда становится на лыжи, то его спутникам приходится нажимать вовсю, чтобы поспевать за ним, хотя идет он спокойно, не торопясь. Лицо у Степана Никифоровича широкое, на нем выделяется большой узкий нос, про который рассказывают даже анекдоты. Дескать, был со Степаном Никифоровичем и такой случай. Зашел он в пивнушку, пива выпить. Из кружки пить не может — нос мешает: вот и пришлось ему попросить тарелку.

Над Степаном Никифоровичем добродушно посмеивались, рассказывая о нем анекдоты, да и сам он был не прочь отлить пулю. Когда начинали вспоминать разные случаи из фронтовой жизни, Степан Никифорович рассказывал, что однажды на фронте видел он огромную пушку. На фронт ее везли три паровоза, три дня ее заряжали, и когда из нее выстрелили, то три дня осколки летали. А когда собирались рыбаки, Степан Никифорович вспоминал, как он однажды поймал щуку. Тянул ее, тянул, метра на три уже затащил в лодку и только тогда до глаз добрался. Подумал, куда ему такая большая рыбина, и отпустил. Пусть подрастет.

Но были в жизни Степана Никифоровича и действительные случаи, похожие на анекдот. Как-то он ехал на «Москвиче». Машина застряла в грязи. Шофер пытался дать задний ход — машина ни с места. Пробовал так, пробовал сяк — не вылезает из грязи, только глубже погружается. Тогда Степан Никифорович, ничего не говоря, вышел из машины, встал перед ней, расставил ноги и, крякнув, поднял за передок, как игрушку.

Когда-то Степана Никифоровича звали просто по-деревенски Микин Степана, и он был хорошим работником. Его избрали депутатом сельсовета, потом райсовета, а потом он все шел и шел в гору. Его портреты печатались в районных и республиканских газетах. Да, о нем тогда действительно стоило писать. Он ходил в новаторах, когда в свое время внедрялись первые электропилы и когда потом стали пропагандировать поточный метод работы в лесу и малые комплексные бригады. Он ездил по лесопунктам, делился опытом. И не было, пожалуй, такого совещания или собрания лесозаготовителей республики, куда бы его не пригласили. Уже много лет его называли не Микин Степана, а Степан Никифорович. Даже когда говорили по-карельски.

Каждый приезд Степана Никифоровича в Хаукилахти в гости к сыну становился праздником чуть ли не всего поселка. И на этот раз гостей было полно. Пришли родственники, а родственников у Степана Никифоровича полпоселка. Конюх Пекка Васильев — двоюродный брат, Ортьо тоже кем-то приходится... Пришли просто знакомые. Степан Никифорович пригласил и Коллиева, своего бывшего начальника. Звал он и Вейкко Ларинена.

С Вейкко они знакомы с детства, воевали вместе. При встречах они обычно подшучивают друг над другом. Степан Никифорович называет Вейкко сийкаярвинским премьером. Вейкко, в свою очередь, в шутку спрашивает Степана Никифоровича, мол, что случилось со звездой первой величины, не собирается ли она угаснуть, глаза-то вон какие стали мутные.

Вейкко Степан Никифорович увидел, въезжая в поселок. Он остановил машину.

— Слушай, премьер, у тебя не найдется свободного времени пару часиков? Заглянул бы к Андрею, погутарил с народом. У нас имеется и горячительное.

— Боюсь, что горячительного и без меня не хватит, — ответил Вейкко. — Сегодня я иду в клуб. На лекцию. Приходи и ты послушать. Об антиматерии.

— Что это за штука?

— Другая материя, не наша, но обладает такой силой, что даже представить трудно.

— Да ну ее! А у меня есть привычная материя, такая, что дух захватывает. Тоже — смела! Чистый спирт...

Наталия накрыла стол одновременно и по старому карельскому обычаю и по-новому: посредине стола красовался, как положено, огромный рыбник и в конце стола, где сидела хозяйка, возвышался самовар — ее приданое, и для каждого из гостей была поставлена тарелка, вилка и нож, а рядом с горячими пирогами-калитками стояли тарелочки с аккуратно нарезанными кружками колбасы и ломтиками сыра.

— И больше ничего для гостя в вашем доме не припасено? — Степан Никифорович с усмешкой смотрел на сына.

— Чем богаты, тем и рады, — смутилась Наталия. — А что еще надо?

— Ты, невестушка, сиди. Об этом сам хозяин должен побеспокоиться.

— А надо ли? — Андрей подошел к шкафу и достал бутылку водки.

— Неси, неси на стол, — заговорила Наталия. — Кому ты бережешь?

— А вот невестка у меня правильная! — похвалил Степан Никифорович. Потом он взял свой саквояж и вытащил две бутылки. — А я с собой спирту прихватил на всякий случай. Просто хотелось поглядеть, угостит ли сынок или нет. Знаешь, Андрей, ты сам пей или не пей, а отца не забывай.

— Ну что ты, папа! Разве я забываю?

— Я ведь совсем молодой парнишка был, когда первый раз пришел с заработков. Извозом мы промышляли. Туатто встретил во дворе, помог распрячь лошадь. Пекка, ты помнишь его, дядю-то? Мой отец тебе ведь дядей приходился?

— Как же, дядю я помню, — промолвил Пекка. — Мужик был справный. Лошадь вашу тоже помню. Небольшая была, вороной масти, но сильная. Кормили ее хорошо. Не то что теперь в Хаукилахти лошадей кормят.

— Ну, завел опять о лошадях, — засмеялся Коллиев. — Тебе люди не так важны, как лошади. Даже родной дядя.

Пекка оборвал его:

— Ты, Коллиев, дядю моего не рожь. Не тебе о нем говорить. Это был человек: он знал толк в лошадях. А у нас — так и материться хочется. О людях-то у нас маломальскую заботу проявляют, о некоторых даже больше, чем следовало бы. А лошади — хоть с голоду подыхай. Такие у нас хозяева нынче пошли.

— Так ты и скажи это хозяевам, — посоветовал Коллиев.

— Ты ведь тоже того поля ягода.

Пекка всегда говорил то, что думал. Он не умел угождать, выпили по рюмке, и Степан Никифорович продолжил свой рассказ:

— Вошли мы с отцом в избу. Я вытащил четверть водки — вот тебе, туатто, от сына. У старика даже слезы на глаза навернулись, хотите верьте, хотите нет. Он не очень чтоб любил выпить. По праздникам если только рюмку пропустит. А вот о том, что сын ему привез четверть водки, он всю жизнь вспоминал.

— Да, дядя не был охочим до водки, — подтвердил Пекка. — Народ другой теперь стал. Выпить-то они не забудут, а что лошадей кормить надо — забывают. Наши отцы не такие были.

Пекка Васильев поблагодарил хозяев и ушел: «Лошадей, наверно, уже привели».

Конюшню построили совсем недавно. Благодаря стараниям Пекки в ней было всегда тепло и в стойлах чисто.

Лошади стояли мокрые от растаявшего снега и пота. Услышав скрип ворот, они повернули головы и заржали: они понимали, что теперь их накормят и на спину им набросят попоны. Лошади прислушивались к звяканью ведер, хотя и знали, что воды им еще не дадут. Сперва им положено сено, потом накроют попоной, потом дадут воду и овес.

— Ну, ну, не балуй, — ворчал Пекка. — Эх ты, растяпа, опять ключицы натерло. Тоже мне — нет чтобы посмотреть, в порядке ли хомут... Ты что, пугать меня вздумала? Все равно лягать не умеешь.

Пекка досконально знал каждого из своих подопечных. У каждой лошади свой норов, как и у людей. От людей их, пожалуй, отличало только то, что лошади не умели жаловаться.

Всю свою жизнь Пекка Васильев был связан с лошадьми. В детстве ему пришлось быть ездовым на чужом облучке, своего коня у них не было. Только когда Пекке исполнилось шестнадцать, им наконец удалось обзавестись лошадью. Они получили от государства ссуду и купили костлявого мерина. Откормили его, и он исправно служил несколько лет. Потом в Кайтаниеми организовался колхоз, и они отвели мерина на общую конюшню. Сделали это, разумеется, без особой радости, но что делать — все отдали своих лошадей, они тоже. Надо полагать, именно из-за этого мерина отец Пекки стал колхозным конюхом, а Пекка его помощником. Глядишь, своему коню и лишнюю охапку сена подбросишь или овса побольше сыпанешь. Они, конечно, сознавали, что поступают нечестно. Но скоро этому пришел конец: лошадь была уже старая, дни ее были сочтены. После этого Пекка относился ко всем лошадям с одинаковым вниманием.

Началась война. И Пекка расстался с отцом. Отец отправился в эвакуацию. Домой он уже не вернулся. Пекке дали винтовку и лошадь. Так всю войну он и пробыл ездовым в обозе. Только один раз ему пришлось пустить в ход винтовку. Вражеская диверсионная группа напала на обоз. Лошадь, на которой ехал Пекка, рухнула на дорогу. Пекке навсегда запомнились ее глаза, большие, словно умоляющие о помощи. Тогда он, в первый и последний раз в своей жизни, стрелял. Он бил из винтовки, дрожа от злости и негодования: ах, сволочи, невинных животных еще мучают, получайте, гады!

После войны Пекке предлагали разные работы и различные инструменты — электропилу и топор, штурвал трактора и руль автомобиля. Он неизменно спрашивал:

— А лошади у вас есть?

Он понимал, что живет в век техники. На трелевке работают трактора. Пахали тоже тракторами. На вывозке — лесовозы. Из деревни в другую тоже на машинах ездят. Лес на сплаве пучкуют всякими блокстатами — лошадям тоже отставку дали. Но лошадь все-таки нужна, без нее не обойдешься. Раз нужны лошади, нужен и конюх. Пекка был уверен, что на его век коней хватит, а значит, и работы.

Он знал, что над ним посмеиваются, но не обижался. Пусть! Он любит лошадей, а лошади его. Сколько у него было начальников, с которыми он ругался из-за лошадей, но никто из них на него зла не затаил: понимали его. Уж на что Воронов резкий, крутой человек, а терпит, хотя Пекка, бывало, так его отчитает — только держись. А с возчиками сколько ругаться приходится. Если в пуки Пекке попадала плетка, то он ее ломал на куски и такого давал дрозда хозяину плетки, что Воронов официально распорядился, чтоб никаких плеток больше не было. Пекке было дано право браковать по своему усмотрению хомуты, если у них находился какой-либо изъян. Недавно не успели вовремя завезти овес и сено, и Воронову так досталось, что теперь он без напоминаний сам приходит и спрашивает, что привезти. Посылая людей за фуражом, он говорил: «Давайте побыстрее, чтоб Васильев опять скандал не устроил».

Так лошади были в тепле и сыты. Они заслужили это — сегодня они немало поработали. Возчики уже дома, поужинали, — может, сидят в клубе. «Что за лекцию Васели там устроил? — подумал Васильев, заканчивая свои дела. — Не заглянуть ли на полчасика в клуб, послушать этого тунеядца».

Пекка сел у самых дверей: если надоест, легко будет уйти.

Васели говорил о звездах, находящихся от Земли на расстоянии многих миллиардов километров. О каких-то световых годах. О ракетах, которые вернутся обратно через сотни лет. О скорости света. «Триста тысяч километров в секунду». Будто кто там бегал с секундомером в руках и мерил эти километры! «Чепуха, — думал Пекка. — В Кайтаниеми и то не проедешь, когда дорогу занесет. Попробуй сегодня попади».

Пекку удивляло то, что зал битком набит и все внимательно слушают. Вон и Ларинен. Сидит с таким видом, точно ему эти миллиарды километров позарез нужны. Лучше бы побыстрее строили жилье для людей!

Пекка вздохнул, встал и пошел домой.

Жена уже спала. Она поднялась и стала подавать Пекке ужин.

— Шляется где-то! — ворчала она. — Я уж в окно смотрела, конюшня давно на запоре.

— В клуб я ходил.

— Ишь молодой какой, по клубам бегает. Может, ты скоро и девушек провожать будешь?

— Там Васели людей уму-разуму учит.

— Научит он лени да безделью.

— Да и говорит он там какую-то чушь, даже слушать не хочется.

— Ты к своим лошадям пойдешь еще или отдыхать ляжешь? Нет. Так снимай сапоги. Видишь, полы помыла.

— Нет, больше сегодня не пойду, — сказал Пекка.

Но он ошибся.

У Андрея пир шел горой. Приходили новые гости, на стол ставились бутылка за бутылкой. Степан Никифорович любил погулять на широкую ногу. Гости слушали своего прославленного друга и, перебивая один другого, вспоминали, где и когда они работали вместе со Степаном Никифоровичем.

А потом случилось так, как часто бывает в таких случаях, — не хватило выпивки. Магазин был уже закрыт. Андрей наотрез отказался пойти к завмагу на дом. Он стал уговаривать отца: дескать, и так уже много говорят, и вообще некрасиво бежать ночью за водкой.

— Брось, Андрей. Только ей скажи, что мне надо, побежит и откроет свою лавку.

Степан Никифорович был поражен. Как это так, сын не слушается его?

— Вот видите, что получается. Мало мы драли нынешнюю молодежь. Вот и артачатся. Ну, кто пойдет?

Кто-то забежал на квартиру к заведующей магазином, но оказалось, что она уехала к матери, в Кайтасалми. Тогда решили взять машину и поехать в Кайтаниеми. Там есть магазин и есть знакомый продавец, который в любое время продаст водку. Пошли к завгаражом. Завгаражом выслушал и дипломатично ответил, что машину он, конечно, дал бы, но вот беда — дорогу на Кайтаниеми занесло и расчистят ее только завтра. Что же делать? Наконец кого-то осенило. Возьмем лошадь получше, запряжем ее, к дуге колокольчик привяжем и прокатимся в Кайтаниеми, как в старые добрые времена, с ветерком.

— Ну, Пекка, твои лошади теперь понадобились. Давай коня порезвее и сани покрепче.

— И колокольчик. Только скорее.

По раскрасневшимся лицам, по нетерпеливым и возбужденным голосам Пекка понял, зачем нужна лошадь.

— И далеко вы решили прокатиться?

— До Кайтаниеми. Ты чего спрашиваешь? Гони лошадь, Степан Никифорович требует. Понимаешь?

Пекка не тронулся с места. Он спокойно продолжал ужинать.

— Давай, давай скорее, — поторапливали его.

— А не лучше ли вам, ребята, идти спать, — посоветовал Пекка.

— Ты что, рехнулся? Тебе же человеческим языком говорят: немедленно запрягай лошадь. Слышишь?

Пекка вытер ложку и встал.

— Лошадь вы не получите. Ни хорошую, ни плохую.

— Иди сам спать. Лошадь мы запряжем без тебя. Пошли, ребята.

— Без меня вы не возьмете! — Пекка стал одеваться.

Когда он прибежал к конюшне, там уже готовились к катанию на лошади. Одни тащили к конюшне розвальни, другие возились у двери, стараясь открыть замок. Оттолкнув их, Пекка встал в дверях.

Степан Никифорович стал уговаривать конюха:

— Брось ломаться, Пекка. Это мне нужна лошадь. Мне! Понимаешь? Мне никогда ни в чем не отказывали.

— А я не дам! Будь ты, Степана, хоть того выше шишка.

Прибежал человек с запиской от Воронова.

— Все в порядке. Вот распоряжение начальника. — Он протянул записку Пекке, но тот даже не взял ее.

— Приказ начальника, товарищ Васильев, надо выполнять. Ты же знаешь...

— Знаю я — водка у вас кончилась. Хоть того больше бумажек несите, лошадь все равно не дам.

— Это приказ Воронова. Ты понимаешь?

— Понимаю. Пусть сам берется за оглобли и тащит.

— Чего на него смотреть? Поехали! — крикнул один из жаждавших прокатиться и схватил Пекку за плечо, но тут же полетел в снег. Когда он вылез из сугроба и с руганью бросился на конюха, тот уже помахивал обломком оглобли.

— Ну, кому лошадь нужна — подходите!

Степан Никифорович двинулся к Пекке:

— Послушай, братан, тебе худо сейчас будет. Меня оглоблей не испугаешь.

— Отец! Назад! — Между конюхом и Степаном Никифоровичем встал Андрей, тоже прибежавший к конюшне.

Вряд ли Степан Никифорович тронул бы конюха, но, увидев сына, он взорвался:

— Ты? Сопляк! Мне, отцу?!

Андрей успел перехватить занесенную руку отца. Так они на мгновение и застыли с поднятыми руками — отец, высокий и огромный, и сын, ростом поменьше, но в плечах такой же широкий. Они смотрели в упор друг на друга, а люди молча смотрели на них. Еще мгновение — и отец и сын уже катались по земле.

В это время молодежь возвращалась из клуба. Васели чувствовал себя героем дня. Окруженный ребятами и девушками, он шел, продолжая рассказывать о вселенной. Он как раз говорил о том, что недалек тот час, когда человек поднимется на другие планеты и это будет нашим достижением, что... и тут его оборвали:

— Смотрите — что там?

— Никак, драка? — Игорь направился к конюшне.

Марина пыталась удержать его:

— С ума сошел. Зачем с пьяными связываться?

— Пусти.

Игорь бросился к Андрею и его отцу и разнял их.

Васели комментировал:

— Это не имеет отношения к вселенной. Это романтика Хаукилахти.

Поняв, что с катанием на лошадях ничего не получилось, полная пыла и решимости компания вдруг утихла и стала расходиться.

Ни на кого не глядя, Степан Никифорович зашагал к дому Андрея, схватил свой саквояж, взял из саней лыжи и, не оглядываясь, направился через озеро в сторону Кайтасалми.

Когда Андрей пришел домой, Наталия лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала.

— Какой стыд! Отец с сыном дерутся. При всем народе. Ты-то ведь не пьяный.

Андрей сидел, кусая губы.

...Когда все разошлись, Пекка вошел в конюшню. Просто так — поглядеть, как там. Лошади спокойно хрустели сеном. Пекка поправил попону на одной, другую похлопал по крупу, третьей потрепал гриву.

— Отдыхайте. Завтра ведь опять надо работать.

Не знали лошади, какое сражение пришлось выдержать их конюху, чтобы они могли отдыхать.

На двери у Коллиевых висел замок.

— Пойдем к нам, — предложила Марина Игорю.

— А отец — где он?

— Да у него всегда дела.

Они были опять вдвоем в уютной комнате Марины. Марина поставила чайник на плитку, приготовила бутерброды. Правда, они уже поужинали в столовой перед тем, как пойти в клуб, и бутерброды остались нетронутыми.

— Бедный папа, он так устает.

Марина опять заговорила о папе. И Игорь соглашался: да, конечно, люди такие невнимательные, никто не предложит, чтобы Коллиев взял себе путевку, поехал отдыхать. Только другим он достает путевки.

— Ты добрый, Игорь. — Марина была тронута. — Намекнул бы хоть ты Воронову или Ларинену. Ведь папа сам ни за что не попросит, если ему не предложат.

Марина встала и зажгла настольную лампу. Верхний свет она погасила.

— Так уютнее, верно? — Проходя обратно к дивану, она нечаянно оперлась рукой о плечо Игоря, сидевшего возле стола. — Если папа уедет в дом отдыха... — Марина чему-то засмеялась и села на диван, откинувшись назад, — ты будешь приходить ко мне? Конечно, я позволю тебе быть у нас только до десяти. (Игорь невольно взглянул на стенные часы — шел одиннадцатый час.) Ты знаешь, что у меня свой принцип. Все должно идти так, чтобы ничего плохого не подумали. Я не люблю людей легкомысленных и развязных.

Игорь изменил позу, чтобы не казаться развязным. Марина говорила опять об отце.

— Когда папа уедет, ты будешь приходить ко мне, да? Ведь в этом нет ничего плохого. Обо мне никто плохо не подумает. Мы будем все вечера проводить вместе. Без тебя мне скучно. Папа, ведь он такой... Он всегда занят, всегда серьезный. Мама была совсем другая, ласковая. У папы всегда много дел, и он очень болеет за свои дела. Таких, как он, мало. Но... Жизнь все-таки порой такая однообразная. Иногда хочется посмеяться, совершать какие-нибудь проделки, пошалить. Я тебе не рассказывала, как мы однажды в школе начудили? Перед уроком английского мы сунули в учительский стул под клеенку почтовые карточки. Знаешь, есть такие, — на них нарисован смешной котенок, нажмешь — открытка мяукает. Здорово получилось! Мы так смеялись. Ребят потом к директору таскали. Но ребята меня не выдали. Конечно, мы некрасиво поступили. Видишь, какая я была. Не веришь? А ты когда-нибудь такие штучки выкидывал? Я знаю тебя: ты еще не такое проделывал, у тебя есть странные наклонности.

— Опять! — промолвил Игорь обиженно и взглянул на часы.

— Папа, наверное, не скоро придет. Игорь, дай, пожалуйста, мне кофточку. Вон она на вешалке. Что-то холодно стало. Я, как кошечка, люблю тепло.

Марина уронила с ног тапки, подобрала под себя ноги, свернувшись калачиком в уголке дивана. Она в самом деле казалась кошечкой, маленькой и мягкой. «Только коготки у нее спрятаны», — подумал Игорь. Он взял кофту и накинул ее на плечи девушке.

— Садись рядом со мной.

Она взяла его руку в свою и прижалась к нему.

— Ты не обижайся, если я иногда учу тебя. Я хочу тебе добра. Если бы мне было все равно, какой ты, я бы ничего не говорила — живи как знаешь. Не обижаешься, нет? И ты мне тоже говори прямо, если что-то тебе не понравится. Ты никогда ничего не говоришь. Разве ты не хочешь, чтобы я была лучше? Разве тебе безразлично, какая я? Скажи, Игорь.

— Ну зачем ты спрашиваешь такое?

— Да, я знаю, я тебе нравлюсь. Только ты не умеешь говорить об этом. Я тоже не умею.

Она просунула голову под его руку и прижалась еще плотнее. Так было теплее. И хотя в комнате не было холодно, все равно было приятно сидеть вот так, в обнимку, чувствуя тепло девичьего тела и горячее дыхание.

Вдруг Марина подняла голову, заглянула прямо в глаза и спросила:

— Игорь, скажи мне... А ты еще ее вспоминаешь? Ты знаешь, о ком я спрашиваю.

— Опять ты о ней! Было так хорошо — сидеть вот так и ни о чем не думать.

— Тебе хорошо? — Марина опять зарылась лицом в грудь Игоря. — Давай не будем говорить о ней.

Игорь кивнул в ответ. Марина тянула его голову вниз, все ближе к своему лицу.

После долгого горячего поцелуя Игорю пришлось еще одним поцелуем доказать, что он любит Марину. Только ее — больше никого. Потом ему пришлось доказать, что он никогда-никогда не будет думать ни о ком, ни о ком. Только о ней...

— Иди запри дверь, — шептала Марина. — Иди скорее. Ну почему ты такой? Ты боишься? Чего ты боишься? Сюда никто не придет. Давай скорее... Иди скорее... Иди ко мне... — сказала она, когда Игорь запер дверь на крючок. — Сюда вот. Вот так. Ну ближе, прижмись ко мне, мне холодно. — Она целовала Игоря горячими губами и шептала: — Ну что ты? Что ты думаешь обо мне? Ведь я говорила тебе, что я... Ну какой ты, Игорь. Ведь мы договорились, все решено? Тогда в этом нет ничего плохого. Подожди, принеси одеяло. Нет, не надо. Так лучше. Нет, не гаси свет. Пусть горит, чтобы люди не думали плохое. Ой, Игорь, какой ты...

Было около полуночи, когда под окном послышались шаги. Игорь бросился открывать дверь, Марина быстро раскрыла тетрадки и книги на столе. Когда Коллиев вошел, они уже сидели за столом.

— Сегодня мы с Игорем решили очень трудную задачу. Вот и засиделись, — объяснила Марина. — Так ты уверен, Игорь, что мы правильно ее решили?

— Решить-то решили. Только не знаю, правильно ли, — ответил Игорь, внимательно рассматривая тетрадь.

Коллиева не интересовало, какую задачу решили его дочь и Игорь и как.

— Ты чай приготовила? — хмуро спросил он дочь.

Марина удивленно поглядела на него.

— Конечно. Давно. Он, наверное, уже остыл. Сейчас я подогрею. А что с тобой, папа?

Коллиев махнул рукой:

— А-а, с такими людьми... Стараешься как лучше... А тебе...

— Ты у Андрея был? Что-нибудь из-за Степана Никифоровича? Ты видел, как он у конюшни...

— Да ну его, — прервал Марину отец. — Без него у меня забот хватает. Неси чай.

Коллиев не видел, что произошло у конюшни. Когда кончилась водка и Степан Никифорович отправился с компанией к конюху, он счел благоразумным незаметно уйти. Он — председатель постройкома, и ему не стоит вмешиваться в такие дела. А чтобы эти пьяницы не обратились за содействием к нему — как-никак он человек авторитетный, и слово его тоже вес имеет, — Коллиев решил зайти в такое место, где его ни один черт не догадался бы искать. И он пошел к Елене Петровне.

Он шел и думал: «Надо поговорить с Еленой Петровной серьезно. Люди мы солидные, можем обо всем договориться. Надо и насчет дочерей. Да, с Мирьей, конечно, будет труднее. Бегает с этим Васели. Доиграется она с ним!»

Елена Петровна немного вздремнула после ужина и только что встала. Она ушла в кухню и долго плескалась холодной водой под умывальником, оставив гостя одного. Вернувшись, заявила:

— Я буду сейчас работать. Скоро ехать, а отчет не готов. Что у тебя нового? — спросила она Коллиева таким тоном, что тому только осталось обиженно усмехнуться.

— Прямой ты человек, Елена Петровна. Мол, выкладывай быстро и убирайся. Да?

— Да нет, что ты, — Елена Петровна сказала это мягче. — Мне в самом деле некогда. Уже звонили из Петрозаводска.

— К Новому году вернешься? Встретили бы вместе.

— А если не вернусь? Скучать будешь, да?

— Все шутишь. Хорошо, когда человек умеет шутить, — грустно произнес Коллиев. — Я тоже люблю шутки. Только, Елена Петровна, нам с тобой надо бы поговорить серьезно.

— О чем?

— «О чем, о чем»! Ведь я тебе уже говорил. Я человек серьезный и такими вещами шутить не люблю. Ты меня понимаешь?

Елена Петровна раскрыла папку с бумагами, уставилась в темное окно:

— Где же это моя Мирья гуляет?

— А я знаю, — Коллиев усмехнулся. — Взрослых дочерей тоже надо воспитывать, глядеть за ними. Я тоже отец, и у меня есть дочь, но мне за Марину не надо беспокоиться. Я ее знаю. Она не позволит себе ничего такого. Вот и теперь — сидит дома и занимается. В институт готовится.

Он долго рассказывал, какая у него дочь, но Елена Петровна, думая о чем-то своем, его почти не слушала, и, только когда Коллиев вдруг произнес: «А вот твоя дочь, Елена Петровна...» — настороженно посмотрела на него в упор и спросила:

— Что моя дочь?

— Твоя дочь, Елена Петровна, — другое дело. Ты не обижайся, пойми меня. Говорю тебе как лучший друг... Ты должна больше заниматься ее перевоспитанием. Она выросла в другом мире, там у них другие нравы, другая мораль. Вот и теперь ты мало тревожишься — где она?

— Что ты хочешь сказать?

— А я знаю, где она и с кем. Она шла с Васели. Я видел...

— А-а...

— Не говори «а-а». А подумай, кто такой Васели? Это еще тот тип. Ему подавай все западное. И одежду, и танцы. Все наше ему не мило. А вот моя Марина... Я ее воспитал по-другому. Я хочу с тобой поговорить по-серьезному о наших детях. Если они будут тоже вместе...

«Они тоже вместе?..»

Об этом Елена Петровна и не думала. Если и думала о Коллиеве, только сочувствуя ему, жалея: одинокий человек, с кем-то ему надо поговорить, поделиться, вот и заходит на огонек. О чем же они будут «говорить серьезно»? Она слушала Коллиева и чувствовала, как в ней растет раздражение: «Затянул свою волынку и кончить не может. Все Марина, Марина...»

— Моя дочь воспитана иначе, — говорил Коллиев. — Она разбирается в людях. Знаешь, что она думает о Васели?.. А Мирья...

Тут в Елене Петровне что-то прорвалось. Неожиданно для самой себя она вскочила и уже не могла сдержать себя:

— Так вот, Коллиев... Катись-ка ты со своей дочерью!.. И чтобы духу твоего тут не было! И не забудь записать себе в блокнот, что тебя выгнали. Ну, живо!..

Коллиев сам не заметил, как очутился на улице. Сбежав с крыльца, он оглянулся, не летит ли ему вслед полено. Эта рассвирепевшая баба в самом деле способна запустить чем-нибудь вслед. Потом огляделся, не оказался ли кто свидетелем его изгнания.

«Ну вот и поговорили серьезно... И то хорошо, что никто не видел», — утешал себя Коллиев.

Мирья пришла домой веселая, румяная, немного возбужденная. Она даже не заметила, что мать чем-то взбудоражена.

— Где ты пропадала? — спросила Елена Петровна, не поднимая голову от бумаг, чтобы дочь не заметила ее состояния.

— Ой, мама, знаешь, как здорово получилось! Знаешь, Васели так интересно рассказывал. Как настоящий лектор! Потом мы пошли к Нине. Там тоже было весело. Мы говорили, спорили...

— О чем же вы спорили?

— Слушай, мама. Разве Васели не прав? Почему, когда он говорит, что у нас... — Мирья запнулась. «У нас» было для нее еще непривычно. — Я тоже удивляюсь, почему иные, когда говорят на собраниях или пишут в газетах, стараются приукрашивать. Ведь каждый видит сам, какая она — жизнь. Все хотят, чтобы жизнь стала лучше. Вот Васели и сказал, что надо говорить правду, не обманывать себя. Как ты думаешь, ведь лучше правда, чем красивые слова?

— Кто там еще был?

— Нина, Валентин. Мама, ты знаешь... Мне кажется... что Валентин... что ему...

— ...что ты нравишься Валентину. Знаю. Давно заметила. — Мать улыбнулась.

— Он такой смешной. Всем весело, а он сидит, молчит, грустный. И все на меня смотрит. Мне даже жалко его стало. Не знаю прямо, как мне с ним быть?

Мирья задумалась, стала наливать себе чай, сосредоточенно глядя, чтобы не перелить через край.

— А потом Васели достал бутылку красного вина.

— Опять? — Елена Петровна нахмурилась. — В честь чего это?

— Завтра он пойдет на работу. Учетчиком или как там. «Как тут не выпить», — сказал он. И я тоже выпила свою долю. Можно за это?

— Ну ладно. За это — можно, — улыбнулась мать. — А теперь ложись спать. Мне надо работать. Скоро ехать с отчетом.

— Нет, спать я не лягу. Я уберу посуду, а потом напишу Нийло письмо. Ему ведь интересно будет узнать, как прошел у меня сегодня вечер.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

На деревьях поблескивал желтоватый снег. На небе ни облачка. Несколько дней стояла оттепель, а потом опять ударил мороз и снег накрепко примерз к ветвям. Наст такой крепкий, что местами хоть пешком шагай. А на лыжах скользить — одно удовольствие.

В канун Нового года молодежь Хаукилахти направилась в агитпоход в соседние деревни. Программа была большая — решили показать искусство танцоров, певцов, баянистов, познакомиться с работой комсомольских организаций соседних поселков, рассказать о своих делах.

Шли напрямик, через лес. Шоссейная дорога осталась правее. По насту каждый шел как хотел. Бежали наперегонки, уходили далеко вперед, потом останавливались, поджидая отставших.

На краю широкой поляны Валентин предложил Мирье:

— Давай — кто скорее добежит вон до той сосны.

И тут же ему пришлось пожалеть о своем предложении. Мирья сразу вырвалась вперед. Потом она пошла помедленнее, хотя и делала вид, что нажимает изо всех сил. Когда до сосны осталось всего несколько метров, Мирья вдруг наехала на куст, и ей пришлось остановиться. Валентин обогнал ее. Но юноша вовсе не радовался своей победе: он заметил, что Мирья нарочно поддалась ему.

— Настоящая лыжница. Прет, как молодая лосиха, — похвалил Андрей Мирью.

Валентин сконфуженно признался:

— Я мало хожу на лыжах. Только когда нужно куда-нибудь идти. А специально не тренируюсь.

— Я тоже, — ответила Мирья. Она говорила по-русски, старательно подбирая слова. — В Финляндии есть народная школа. В народной школе есть уроки лыж. Зимой есть лыжные каникулы. Я была маленькая. Я бегала на лыжах из школы домой и утром шла в школу на лыжах. Дом был на Алинанниеми. Это была избушка. Папа называл этот мыс Алинанниеми. Маму звали Алина. Правильно я говорю? Потом папа продал избушку...

Валентину нравилось слушать эти короткие предложения, в которых подлежащие и сказуемые на своем месте. Когда-то, в общежитии, он тоже начинал говорить по-русски вот так же. Над ним посмеивались, но он не обижался. Они с Мирьей условились говорить между собой побольше по-русски. Валентин имел представление о том, примерно каким словарным запасом располагает девушка. Если слово должно было быть известно ей, он заставлял вспомнить его, подсказывал только новые слова.

— Нийло писал мне в письме, — рассказывала Мирья, не подозревая, как больно Валентину слушать это, — что приедет весной в Советский Союз.

— В Советский Союз? Насовсем? — хрипло спросил Валентин, стараясь казаться равнодушным и спокойным.

Мирья внимательно посмотрела на него и покраснела.

Они шли молча. Было слышно, как под лыжами шуршит твердый наст.

— Нет, туристом. В Ленинград. У Нийло нет денег. Поездка стоит дорого. У него есть маленькая-маленькая земля. Как это по-русски?

— Участок.

— У Нийло есть маленький-маленький участок земли. Он хотел строить дом. Он не строит дом. Он продал участок. Он купит билет. Он приедет в Советский Союз. Он приедет не насовсем. Его родина есть Финляндия.

— Ты, конечно, поедешь в Ленинград, встретишь его? — спросил Валентин.

Мирья не ответила.

— Смотри, какой красивый лес! — прервала она вдруг молчание. — Он красивый и жестокий... Нет. По-фински сказали бы...

— Суровый, — подсказал Валентин.

Он заставил Мирью повторить это слово несколько раз, пока она не стала произносить его правильно.

— Я не охотник, но лес люблю. Смотри — сейчас деревья как бы в отпуске. Правда? Зимой они отдыхают, отсыпаются. Только ветер шумит в ветвях. А придет весна — опять проснутся. А когда поднимается смола в хвойных деревьях и сок в лиственных — это как завтрак перед рабочим днем. Летом деревья работают, у них страда...

— А мне жаль, что люди нарушают их мир, — сказала Мирья.

— Да, но бывает, что и деревья мешают друг другу расти. Видишь, вон там скала. Летом хорошо видно, как обнаженные корни деревьев ползут по скале, ищут, за что бы зацепиться. Если дерево слабое, оно погибает. Ты читала Дарвина?

— Мало, — призналась Мирья. — У нас в обществе были газеты. Была статья. Я не помню автора. О Дарвине. Я читала бы, но на русском языке мне трудно читать. Со словарем долго. Без словаря не понимаю.

— Я помогу.

— Спасибо. Ты и так много времени тратишь на меня.

— Я охотно помогу, очень охотно, Мирья.

— Спасибо. — Мирья не стала говорить, что точно такими же словами свои услуги предлагал Васели.

Валентин снова стал думать о том, что и Мирья поедет в Ленинград повидать Нийло. Что это за господин? Мирья1 ни разу не рассказывала о своем Нийло. Только однажды сказала, что он очень честный. Что у них там понимается под честностью? Ведь это понятие относительное. Все считают себя честными, каждый по-своему... И Валентин рассердился на себя: это же глупо, он уже ревнует... Он с силой оттолкнулся палками и стал нагонять Андрея. Мирья не обиделась, что Валентин оставил ее: она понимала — неудобно все время идти вдвоем, отделяясь от других.

Андрей шел впереди, показывая дорогу. Впрочем, каждый и так знал дорогу на залив Сийкаярви и оттуда в Кайтаниеми. Не впервые они проделывали этот путь. Да и заблудиться тут невозможно. За деревьями налево почти все время виднеется покрытое снегом Сийкаярви.

Андрей почти все время шел один. Даже Наталия осталась где-то в хвосте колонны вместе с другими девушками. Поравнявшись с Андреем, Валентин некоторое время шел молча рядом с ним. Потом спросил, понизив голос почти до шепота, хотя поблизости никого не было:

— Слушай, что ты думаешь об Изольде? Мне ее дело все не дает покоя.

— Дело темное, — ответил Андрей и, помолчав, спросил: — А почему оно не дает тебе покоя?

— Она же комсомолка. А я тогда был еще секретарем. Мы не сказали ни слова ни «за», ни «против».

— Да, надо было обсудить. Обсудить ее.

— Я не мог.

— Почему?

— Почему? — Валентин замялся. — Не знаю.

— Странно, — Андрей посмотрел на него с любопытством. — Ну, говори.

— Ведь не могли же мы встать на защиту человека, которого обвинили в хищении.

— А почему ее надо было обязательно защищать?

— Потому что я не верю, что она растратчица. Я совершенно уверен, что нет.

— Это надо доказать.

— У меня нет никаких доказательств. Но я знаю людей'.

— Ну и что же тебе подсказывает твое знание людей? — спросил Андрей, усмехнувшись.

— Что Изольда не может быть нечестной. Если человек нечестный, это видно по его глазам, заметно даже по его голосу. — Валентина сердила усмешка Андрея, в ней он почувствовал какой-то подвох. — Нельзя же людей сортировать, как картошку — гнилую в одну кучу, здоровую — в другую. Чего ты все время улыбаешься?

— Вот слушаю твою картофельную теорию.

Они остановились. Перед ними поднималась почти отвесная скала. Налево — крутой спуск в густой ельник, направо — нужно карабкаться вверх в гору. Они сбились с дороги, взяли слишком вправо.

— Вот видишь, что получается, когда идешь слепо за кем-то и сам не смотришь, куда идет дорога, — буркнул Валентин. — Куда ты нас привел?

— Сам ты меня сбил с дороги своей картофельной теорией, — улыбнулся Андрей.

За ними следом к скале подошли и другие. Сперва Марина, за ней Игорь. Валентин и Андрей не замечали, что Марина и Игорь все время шли за ними следом, буквально в нескольких шагах. Марина любила подслушивать, когда люди что-то говорили наедине. И любила высказывать свою точку зрения во всеуслышание.

— Меня всегда удивляет, почему о таких вещах надо секретничать. Почему ты, Валентин, не наберешься храбрости сказать открыто и честно, чтобы все слышали, как ты защищаешь воров и расхитителей?

Игорь недовольно скривил губы. Шли мирно, было весело, и вот опять — Изольда! И зачем Марине нужно вечно влезать в чужие разговоры? Наверно, чтобы досадить ему, Игорю. Кошечка показывает коготки. И чтобы не слушать неприятный разговор Марины с Валентином, он заговорил с Мирьей, стал хвалить ее, что она хорошо ходит на лыжах, спросил, не устала ли.

Мирья смущенно улыбнулась. Но Марина тут же заметила язвительно:

— Конечно, устала. От такой заботы кто угодно устанет. Только ты, Игорь, теряешься — один ты не предлагал еще свои услуги поносить ее на руках. Давай бери и неси.

Мирья беспомощно оглядывалась, не понимая, за что Марина так сердита на нее. Недавно они сидели вместе у Коллиевых, дружески беседовали. Мирья ее ничем не оскорбила. Что случилось?

— Что ты, Марина, сегодня такая сердитая? — спросил Андрей. — Какая муха тебя укусила?

— Я не сердитая, я — принципиальная.

— Давай лучше замолчи с твоей принципиальностью! — сказал Валентин с необычной для него резкостью.

Марина покраснела, что-то хотела ответить, но Андрей остановил ее тремя повелительными словами:

— Все. Точка. Пошли.

Марина обиженно поджала губы и пошла вперед.

Игорь с завистью взглянул на Андрея: вот человек, к которому даже Марина прислушивается!

Они направились к берегу и дальше пошли через широкий залив. На другой стороне виднелись покрытые снегом избы деревни Кайтаниеми.

Вейкко Ларинен пришел в Кайтаниеми раньше их. Он в шутку пригрозил, что тоже выйдет на сцену, будет петь и танцевать.

— Знаешь, премьер-министру как-то неудобно идти петь и танцевать перед всем народом, — сказал Андрей Ларинену.

Премьер-министром Вейкко стали называть с тех пор, как он в споре, какой из поселков на берегу Сийкаярви самый главный — Кайтаниеми, Кайтасалми или Хаукилахти, упорно отстаивал свою деревню Кайтаниеми. Вопрос, конечно, был сложный. В Кайтасалми построен большой рабочий поселок, самый большой лесозаготовительный пункт на Сийкаярви. На месте сгоревшей деревни Хаукилахти возводится деревообрабатывающий комбинат, и вскоре туда придет железная дорога. А что касается Кайтаниеми — это самое старое селение, да и жители Кайтасалми и Хаукилахти ведь в основном родом из Кайтаниеми. Здесь находится сельсовет, здесь самый большой клуб, самая большая библиотека, самая большая ферма... Да и в строительстве Кайтаниеми не отстает. Здесь строят все. И сельпо, и совхоз, и сельский Совет, и сами жители. Кроме того, эти три поселка, жившие между собой в добрососедстве, в районе называли Кайтаниемским кустом, — в них проводились общие собрания, выборы и прочие мероприятия. Чем Кайтаниеми не столица?

Почти у всех участников агитбригады в Кайтаниеми имелись родственники либо хорошие знакомые. Так что не было проблемы с ночлегом. Вейкко Ларинен сам вышел их встречать: если окажется, что кому-то некуда идти, он устроит на ночлег. Когда все разошлись по домам, он повел Мирью и Валентина к себе. Марина проводила их усмешкой, хотя ничего предосудительного в этом не было: Валентин племянник Ирины, а Мирья уже ранее гостила у Лариненов.

Ирина вернулась с работы раньше обычного: в детском саду был утренник, и после него детей разобрали по домам. Когда пришли гости, Ирина занималась украшением елки.

— Ой, какая красивая елка! — уже с порога воскликнула Мирья.

Елка как елка, ничем особенным она не отличалась. Но Мирья вспомнила, как она наряжала рождественскую елку в Финляндии, в Алинанниеми. А это была первая праздничная елка, которую она видела в Советской стране. У себя дома они не стали устраивать елку, потому что встречали Новый год врозь: Елена Петровна уехала в Петрозаводск, а оттуда решила поехать в Туулилахти. В этом поселке, который она сама строила, у нее много знакомых, и там она встретит Новый год.

Мирья сразу бросилась помогать Ирине. Развешивая елочные игрушки — их у Ирины было много, — Мирья вспомнила песенку, которую пела в детстве в рождественские праздники.

На верхушке елки под ветками Белочка устроила гнездо...

— Спой эту песню на концерте, — предложила Ирина. — Сегодня, в Новый год, она будет в самый раз.

— Но это же детская песенка.

— Все равно спой.

Вейкко и Валентин уже сидели за столом.

— Меня попросили написать характеристику на Ярослава Ивановича, — рассказывал Вейкко.

— То есть на отца Нины, которого арестовали, — пояснил Мирье Валентин. — И что ты написал?

— Написал, как было дело. Что он добросовестно работал. И при мне, когда я заведовал фермой. И говорят, после меня — тоже.

— В чем его обвиняют?

— Не знаю.

Мирья села за стол. Ирина стала разливать чай и спросила:

— А Васели? Его, кажется, судьба отчима трогает меньше, чем Нину. Он с вами не приехал?

— Что ему здесь делать? — ответил Валентин. — На репетиции он не ходил, в концерте не участвует.

— Хорошо, что он наконец поступил на работу, — сказал Вейкко. — На него уже начали косо посматривать. Говорят, он неплохо работает.

Мирья вспомнила, как Васели недавно острил: «Пилорама в Хаукилахти еще той конструкции, на какой Адам и Ева пилили себе доски для свадебной постели». Она хотела уже сказать, как Васели охарактеризовал их пилораму, но передумала: вдруг Валентин опять обидится, странный он парень. Стоит ей упомянуть имя Васели, как надуется. И Мирья сказала:

— В Финляндии елку устраивают в рождество. Даже в тех семьях, где нет верующих.

— А твои приемные родители верующие? — спросил Вейкко.

— Алина немного верит, а отец нет.

Спохватившись, что она назвала Матикайнена отцом, Мирья стала объяснять:

— У Матти Матикайнена свое понятие о боге. «Что такое бог? — спрашивал он и отвечал так: — Католики, православные, лютеране велят своему богу, как мальчишке на побегушках, — люби этого, не люби того, делай так, не делай этак, дай мне то, возьми у него то... Если бы бог существовал и пытался угодить всем, он давно бы сошел с ума или спился». Вот такая у него вера, у моего приемного отца.

Начало темнеть. Пора было идти посоветоваться о программе сегодняшнего концерта.

Контора фермы, бывший кабинет Ларинена, помещалась в домике, который он построил для правления колхоза. За тонкой дощатой переборкой сидели счетовод и кассир. Новый заведующий фермой уехал на праздники к родственникам. Вейкко сел за стол, за которым сидел когда-то раньше.

— Пожалуй, программу, подготовленную хаукилахтинцами, мы обсуждать не будем, — сказал он. — Надеюсь, вы заранее обо всем подумали. Давайте послушаем, что эти столичные жители приготовили.

«Столичные», то есть молодежь Кайтаниеми, собирались медленно. Кто-то уже поворчал:

— Ну и гордая здесь публика, заставляет гостей ждать. Надо было бы тебе, Андрей, захватить с собой выхлопную трубу, тебе же не привыкать будить здесь людей.

Наконец «столичные» собрались, и можно было обсудить программу общего концерта. Оказалось, что номеров так много, что времени не остается даже на танцы. Тем и другим — и хозяевам и гостям — пришлось сокращать программу. Мирья просила выключить ее из программы, но никто не согласился. Не удовлетворили такую же просьбу Ирины Сказали — кому же петь, если не ей.

Андрей сидел рассеянный и что-то рассматривал в окно. Ларинен проследил за взглядом Андрея и догадался, чем заняты его мысли; Андрей рассматривал крыльцо конторы: дом построен из круглых бревен, а крыльцо фабричного изготовления — от стандартного домика.

— Тебя, кажется, кое-кто интересует? — Вейкко кивнул головой в сторону перегородки, за которой находилась бухгалтерия. — Ну, пойдем. Тоже мне зять Кайтаниеми, задери тебя комар.

— Покажи-ка нашему зятьку бумаги касательно крылечка, — сказал Вейкко девушке-счетоводу. — Давай показывай, чего там. Все равно от этих «прожектористов» не отвяжешься.

Документы оказались в порядке: руководство стройки Хаукилахти продало кайтаниемской ферме часть стандартного дома. Покупатель оплатил по государственной цене. Андрей спросил у Ларинена, где же остальные части дома.

— Остальные? Думаю, что ты сам найдешь их. Твои глаза все видят.

— Где я их найду? И почему их продали?

— А почему продали? — В глазах Ларинена появилась лукавая усмешка. — Ты помнишь своего деда Микки? Так вот. Когда тебя еще и в помине не было, такой случай был. Надумал твой дед купить лошадь, а деньжат не хватает. Старик думал, думал и решил продать часы. А часы отменные были, знаешь, похожие на репу или луковицу, такие большие часы, каких теперь не делают. Жаль продавать, но что поделаешь — пришлось.

— Нет, не слышал я этой истории, — засмеялся Андрей. — Значит, пришлось-таки деду продать часы. Интересно, какую же лошадь это Воронов купил?

Дорожный инженер Валерия Владимировна приехала на концерт из Юлюкоски, куда заезжала по делам. Она танцевала «Умирающего лебедя» так изящно, что Мирья даже удивилась, почему она не стала балериной. Даже ее костюм, хоть он и был собственноручного изготовления, производил впечатление настоящего. Мирье не часто в жизни приходилось видеть балет, но в Москве Елена Петровна сводила ее на «Лебединое озеро». Танец Сен-Санса в исполнении Валерии Владимировны на маленькой сцене сельского клуба произвел на нее не меньшее впечатление, чем балет Большого театра. Сперва Мирья видела только из последних сил цепляющуюся за жизнь умирающую птицу, которую ей было жаль. Потом смерть лебедя представилась ей чем-то большим, величественным, гимном жизни, красоте, чистоте...

И вдруг она вспомнила сцену, невольной свидетельницей которой оказалась вместе с Вороновым в общежитии поселка, и на душе стало горько. Валерия с таким самозабвением отдается искусству, высоким и чистым мыслям, а дома пьяница муж... Как это несовместимо!

Ирина пела русские, карельские, финские песни. Слушая Ирину, Мирья пожалела, что согласилась петь. Хорошо еще, что она выступает не сразу после Ирины. Вот Нина декламирует стихи... и уже объявили ее выступление. Когда Мирья вышла на сцену, ей казалось, люди смотрят на нее недоверчиво. Валентин ободряюще кивнул ей и опустил голову на баян.

Мирья запела. Начала она неуверенно, робко. Наверное, Валентин заметил это и стал играть громче. По мере того, как волнение у Мирьи проходило и голос ее зазвучал увереннее, Валентин играл тише. Мирья исполнила финскую народную песню «Летний вечер», потом «Подмосковные вечера» на русском языке. Слова песни она тщательно выучила. Она должна была петь еще и другие песни, но, допев «Подмосковные вечера», убежала со сцены. В зале долго и бурно аплодировали, но Мирья наотрез отказалась выйти на сцену: ей казалось, что хлопают только из вежливости, а если не из вежливости, то аплодируют баянисту, ей не за что.

Ирина бросилась обнимать Мирью.

— Мирья, ты пела просто чудесно, у тебя красивый голос, меццо-сопрано.

— Что мой голос! Напрасно я пошла после тебя выступать.

— Нет, я серьезно. Только вначале очень волновалась, а потом все шло хорошо.

Мать Вейкко была в больнице. Это чувствовалось во всем. Комната матери производила такое впечатление, словно в доме не жили. Кровать аккуратно накрыта, наволочки чистые и не помятые, стол и стулья, казалось, стоят недвижно на месте. В этой комнате Вейкко говорил вполголоса, словно мать дома и спит.

В спальне Вейкко и Ирины было много цветов. Даже зимой здесь росли китайские розы и герань. Круглый стол, стоявший посредине комнаты, был накрыт салфеткой, вышитой Ириной, и на столе в большой керамической вазе красовалась елочка.

Кухня, светлая и просторная, служила заодно и столовой. Посредине ее стояла новогодняя елка. На столе поблескивал никелированный самовар. Правда, не такой, какие раньше стояли в карельских домах, а электрический. Самовар в общем-то был не нужен, чай приготовить можно было быстрее и без него, но Ирина решила, что самовар придает дому уют.

Мирья стала вспоминать, имелся ли в их доме самовар, когда она была еще маленькая и жила здесь, в Карелии. Она хотела представить, какая тогда была мама. Молодая, красивая, иногда в ватнике, иногда в цветистом ситцевом сарафане. С тех пор Елена Петровна сильно изменилась, стала коренастой и полной, и лицо у нее теперь обветренное и грубое. Отца Мирья почти не помнила. Кажется, у него были густые темные волосы, они спадали на лоб, и он время от времени, читая при свете керосиновой лампы, отбрасывал их с глаз. Или, может быть, ей только так казалось. А вот был ли у них самовар, она так и не вспомнила. Ей тогда было три года...

Едва успели сесть за стол, как по радио начали читать новогоднее послание советскому народу. Первый тост подняли за наступающий Новый год, а второй тост сказал сам хозяин;

— Есть такой обычай — желать в новогоднюю дочь всем самого лучшего. Каждый желает своим друзьям и самому себе успеха, счастья, здоровья, желает тихой и спокойной жизни. Только нам тихая и спокойная жизнь не подходит, мы всегда в движении, всегда стремимся к новому и лучшему. Так что пусть будет побольше ветра и бури.

— Странный тост, — усмехнулась Ирина.

— Да, Мирья, такова жизнь у нас, у карел, — продолжал Вейкко, когда они выпили. — И не только у нас. Ветры и бури, только иногда временами затишье перед новой бурей.

На улице крепчал мороз. Сквозь тонкие края туч просвечивала луна. Снег поблескивал, отливая мягким спокойным светом. Заснеженное озеро казалось меньше, и дальние берега и острова словно приблизились к деревне, к теплу.

Мирья задумчиво смотрела в окно. «Это моя родина. Здесь я дома», — думала она.

Вейкко помешал ложечкой в чашке, задумавшись тоже над чем-то.

— Пей, а то остынет, — говорила ему Ирина.

Вейкко хотелось пофилософствовать.

— Как ты думаешь, Мирья, смогла ли бы ты объяснить кому-нибудь, кто не знает нашей жизни, хотя бы финнам, почему у нас еще бывает такое? Ну, например, вот такая глушь, только снег да снег кругом, — он посмотрел в окно. — Асфальта нет, машины тоже сюда редко ходят. Дикий край.

— Но ведь то же самое и там в глухих местах, — ответила Мирья.

— Или вот — почему у нас в магазинах не хватает многих товаров? А в Финляндии, говорят, если есть деньги, можно все купить, — продолжал Вейкко.

— Зато здесь то, что есть в магазине, каждый может купить, — возразила Мирья.

Ирина засмеялась:

— Странный спор... Коммунист Ларинен хвалит капиталистическую Финляндию, а девушка, выросшая при капитализме, — Советский Союз.

Мирья смотрела в окно, на освещенное луной озеро. Одна мысль ей давно не давала покоя. Правда, говорить об этом ей было трудно, потому что самой не все было ясно. Но она все-таки решила поделиться с Вейкко.

— Там было много книг, в которых рассказывалось о жизни в Советском Союзе. Здесь нет классов, нет классовой борьбы. Там у меня есть подруга Лейла, очень горячая девушка, она вся наша. Она сказала мне, что в Советском Союзе легко — только учись и честно работай. Здесь нет социал-демократов, которые досаждают тебе, здесь не надо быть все время начеку, чтобы не попасть в ловушку к буржуям. Ей, Лейле, труднее. Она обиделась, когда я уехала. Бежишь, говорит, от трудностей и борьбы. Но я не потому уехала... Ой, я не могу объяснить...

— Ты все правильно объясняешь, — сказал Вейкко.

— Мне запомнилась одна фраза, которую я услышала здесь. Один за всех, все за одного. — Мирья сказала эти слова по-русски и спросила Валентина: — Я правильно сказала? Это очень красивые слова. И хотелось бы, чтобы их вспоминали не только на собраниях.

— Ты хочешь сказать — чтобы так было и на деле? — спросил Вейкко. — Но разве у нас меньше делают, чем говорят?

Конечно, больше! — воскликнула Мирья. — Видишь, я не сумела сказать, что хотела.

— Нет, нет, говори. Мы тебя понимаем, Мирья, — заверил ее Валентин.

— Конечно, люди разные. Не все одинаково рассуждают и живут по-разному.

— Коллиев, например, — подхватил Валентин. — Он думает, что он честный. Только честный по-своему.

— Я не о Коллиеве, я плохо знаю людей. Не надо ни о ком говорить за спиной. Я вообще... Если человек хочет добра, а о нем думают иначе... Когда не доверяют...

— Кому не доверяют?

— Не мешай, — сказал Вейкко Валентину.

— Я вообще... Больно ведь тем, кому не доверяют. Но я не об этом... Я много читала о Советском Союзе. В книгах одно, а... поймите, мне надо еще ко многому, очень многому привыкнуть.

Ирина с грустной улыбкой посмотрела на Мирью, потом на мужа:

— Помнишь, Вейкко, я когда-то тоже читала романы. Но разве наша жизнь сложилась, как в книгах пишут?

Вейкко поморщился. Таковы они, эти женщины: стоит им открыть рот, так и знай, что брякнут что-нибудь. Вейкко кашлянул, как кашляют, когда поднимаются на трибуну и не знают, с чего начать.

— Вот, кстати, я вспомнил... — он обратился к Ирине. — Конечно, можно и не завтра это сделать, потерпит, но надо кого-то позвать починить каменку в бане.

— Так ее уже на прошлой неделе починили, — поджала губы Ирина.

Вейкко стал объяснять Мирье:

— Понимаешь, у каждого свой характер, свой...

— Да ведь Мирья не ребенок, — оборвала его Ирина. — Она же понимает, что не все у нас думают об общественной пользе. Скажи прямо — много у нас еще таких, кто думает только о самом себе. А есть еще и подлецы настоящие.

— Да, есть, всякие есть.

— И всегда будут, — Ирина говорила почему-то ожесточенно.

— Не знаю, всегда ли, — улыбнулся Вейкко. — Или, может, подлецы в будущем будут не такие, как теперь, будут лучше, чем те, кого мы не считаем даже подлецами, кого ничто не трогает, ни чужая радость, ни чужая печаль.

Я имею в виду равнодушных. За них не возьмешься, их ни в чем не обвинишь. Знаешь, какие они...

— Давайте лучше споем что-нибудь, — предложила Ирина. — Мы и так, Вейкко, верим, что ты мастер произносить речи.

Однако Вейкко казалось, что он еще что-то не сказал, и, когда Ирина кончила песню, он заговорил:

— Встретился я однажды с финским туристом. Стал он расспрашивать, сколько у нас стоит то, сколько это, сколько стоит мужской костюм. И стал он сравнивать уровень жизни у них и у нас. Мы даже с ним поспорили. Ведь нельзя же судить об уровне жизни только по тому, сколько стоят штаны. Не знаю, понял ли он меня. И еще хотелось мне спросить у него: как, на его взгляд, прилично ли — придет к тебе сосед, набезобразничает, перебьет, поломает, что успеет, а потом давай расспрашивать — как, мол, живете, хорошо или плохо. Почему у вас это не так и то не этак?

Без стука открылась дверь, и весь в клубах морозного тумана ввалился Дед Мороз. Мирья даже ахнула. Это же настоящий рождественский Дед Мороз. С белой бородой, в высокой шапке, как рисуют в книгах детских сказок.

— С Новым годом! — Дед Мороз говорил по-фински с карельским акцентом.

— Андрей! Молодец! — вскрикнула Мирья.

Дед Мороз открыл берестяной кошель. Первый сверток он протянул Мирье:

— За хорошую песню на вечере. Желаю тебе успеха, дорогая Мирья, в учебе, в труде на новой, настоящей родине!

В коробке лежала большая кукла. Мирья обрадовано схватила ее и прижала к груди, как ребенка, и стала в шутку укачивать. Подарки получили Ирина — за песни, Валентин — за игру на баяне, а Вейкко — с пожеланием, чтобы он тоже научился петь или танцевать, а не только одни речи произносить.

Шел уже второй час. Мирье и Валентину завтра опять в путь. Решили лечь спать. Мирья и Ирина легли в комнате Наталии Артемьевны, а Вейкко и Валентин расположились в спальне.

Из комнаты, где спали Ирина и Мирья, долго слышался приглушенный шепот. «Наверное, Ирина опять нашептывает Мирье всякое, рассказывая о временах, о которых не стоило бы и вспоминать», — думал Вейкко. Наконец шепот прекратился, Ирина заснула.

На озере потрескивал лед. Треск начинался где-то близко, потом отдалялся и, наконец, затихал далеко-далеко. Так же потрескивало морозной ночью и озеро Хаапавеси. Оно теперь далеко, за границей. Из комнаты, где спали Вейкко и Валентин, виднелся огонек папироски. Из кухни шел запах смолы. Этот запах хвои и морозный треск на озере так напоминали Алинанниеми, детство, отца и мать, которые там (остались, что Мирье вдруг захотелось увидеть их сейчас же, в эту новогоднюю ночь.

Ирина уже спала. Луна скрылась за лесом. На стене в кухне громко тикали ходики, отмеряя каждому частицы невозвратного времени.

Утром, когда встали, на дворе бушевала метель.

Сидели за завтраком, вдруг открылась дверь и вошел настоящий Андрей, весь осыпанный снегом, как вчерашний Дед Мороз. Только теперь поздравил всех с Новым годом, будто вечером и не заходил сюда.

— Садись завтракать, — пригласила Ирина.

— Так я ведь уже... — отнекивался Андрей, но все же сел.

— Знаем, что уже завтракал, — подтрунивал Вейкко — У тещи небось калитки и шаньги. Встречают уже не кочергой — не то, что в былые времена.

— Без кочерги обошлось, — Андрей усмехнулся.

— Ты за нами? — спросил Валентин. — Боишься, что опоздаем?

— Да нет, просто так...

Андрей пришел по делу. Проснувшись утром, он вдруг засомневался, стоит ли брать с собой Мирью в Кайтасалми. Во-первых, буран. Во-вторых, — это-то его больше всего беспокоило — там, на лесопункте, вечер может пройти из рук вон плохо. Ведь первое января, в клубе будет полно пьяных. Комсомольская работа там совсем запущена. Да, на Мирью все это может произвести нехорошее впечатление. А потом еще — отец. Как он встретит, что опять выкинет. И зачем вообще ехать туда в такой день? Но теперь уже поздно отказываться. Все согласовано, афиши вывешены.

Андрей начал издалека:

— Мирья, ты очень хорошо пела вчера.

Мирья покраснела, потом насторожилась: почему Андрей вдруг стал опять хвалить.

— Кто бы мог подумать, что такая пурга разыграется! Может, Вейкко Яковлевич позвонит, что не приедем в Кайтасалми, а?

— Ну вот, испугались пурги! Вот тебе и агитбригада!

— Или, может, не всем идти? Наталия останется у матери.

— А кого ты еще хочешь оставить, кроме своей драгоценной супруги? — спросил Вейкко, улыбаясь.

— Дорога будет очень трудная, — размышлял Андрей. — Я боюсь, Мирье будет тяжело, не привыкла она к таким походам. У них там агитпоходов не бывает.

Мирья растерялась. Почему ее не хотят брать с собой? Что случилось? Вчера ничего об этом не говорили. «Чужая я им, вот и все», — подумала она и сказала вызывающе:

— Я так и думала. Я и вчера не хотела петь — какая я вообще певица! Да и на лыжах я ходить не умею.

И она в упор посмотрела на Андрея: вчера все видели, как она идет на лыжах, все слышали, как Андрей хвалил ее.

Андрей отвел глаза.

Ирина, сама того не подозревая, вдруг раскрыла его карты:

— Верно, Мирья, не стоит туда идти. Сегодня праздник, а там пить любят, налижутся опять. Давай оставайся у нас. А когда Елена Петровна вернется, мы тебя доставим домой на машине.

Валентин не понимал, чего добивается Андрей и почему Мирья не должна быть с ними. Он хотел возразить Андрею, но Вейкко опередил его:

— Вот что... Мирье няньки не нужны — человек она вполне взрослый. Не лучше ли, вместо того чтобы заниматься пустой болтовней, встать на лыжи, выйти пораньше и подготовить вечер в Кайтасалми как полагается. А Мирье я предлагаю — покажи этим непрошеным опекунам, как надо ходить на лыжах. Как выйдете на прямую лыжню, в лесу ее не замело, вырвись вперед и первой приди в Кайтасалми.

— Мирья, ты меня, наверное, не поняла, — заговорил сконфуженно Андрей. — Я думал... Ну ладно. Ты уже вчера показала, как надо ходить на лыжах. Так что собирайтесь. Сбор минут через двадцать на берегу.

Залив Кайтасалми шириной всего два километра, но противоположный берег был не виден за густой пеленой снега, когда участники агитбригады спустились на озеро. Через пять минут не стало видно и деревни, из которой они только что вышли. Андрей уверенно шел впереди, остальные за ним.

— Подожди, — попросила Мирья Валентина. — У меня натирает пятку.

Она присела на лыжи и стала расшнуровывать ботинок. Валентин стоял рядом, опираясь на палки.

Затем они снова двинулись вперед, не зная, по какой лыжне ушли другие. На льду пролива было немало следов. Валил снег, и трудно было определить, какая лыжня старая, а по какой только что шли.

— Туда они ушли, — сказал Валентин, махнув лыжной палкой куда-то в метель, и стал торить заваленную снегом лыжню. Мирья шла за ним. Носок больше не натирал ногу. Ей было интересно: вокруг — снегопад, под ногами — мягкий, податливый снег, впереди — Валентин, и больше ничего, никого во всем мире. Она не имела ни малейшего представления, где деревня, из которой они вышли, и где берег, к которому они направлялись. Интересно, в какой стороне мама, в какой ее приемные родители и Нийло. Где-то они там, за густой пеленой снега, но где запад, где восток, Мирья не знала. Вся судьба ее теперь зависела от этого юноши, который торил впереди лыжню, и о существовании которого, еще полгода назад она ничего не знала.

Валентин остановился. Они долго вслушивались, не донесется ли откуда-либо какой-нибудь голос. Но мир словно вымер — ни собачьего лая, ни шума мотора, ни скрипа лыж. Они так напрягали слух, что на мгновенье казалось, будто они слышат, как снежные хлопья с мягким шуршанием падают на наст. Отчетливее всего Мирья слышала стук собственного сердца. Как удивительно устроен мир! — вдруг пришло ей в голову. Где-то в Алжире идет война, падают бомбы. По улицам тысяч городов с треском и шумом мчатся машины, трамваи. Где-то плывут пароходы, несутся самолеты, пыхтят поезда. Где-то смеются, плачут, любят и ненавидят люди. Можно ткнуть пальцем в любую точку глобуса и сказать: вот центр земного шара. А в этой точке земного шара, на льду пролива Кайтасалми, через который они шли, не было ничего, только снег, снег хрустел под ногами, да два человека на лыжах...

Валентин признался:

— Кажется, заблудились. И где? В километре от деревни Кайтаниеми, на озере, на берегах которого везде живут люди! Ты понимаешь меня, Мирья?

— Тебя-то понимаю. А вот куда нам идти, не понимаю, — ответила Мирья, улыбаясь.

Они опять долго вслушивались, потом пошли. Прошел час, другой. Было уже совершенно ясно, что они идут не туда, не к берегу пролива — туда они вышли бы давным-давно. Скорее всего, они уже плутали где-то на Сийкаярви либо оказались на другом озере, которое с Сийкаярви соединяется узким проливом, — на Петяя-ярви. Но какое это было озеро, они не знали. Так они шли и шли. Валентин — впереди, Мирья — за ним.

Они молчали. Валентин чувствовал себя виноватым, словно совершил какой-то нехороший поступок. Да, это он виноват, только он. Откуда Мирье знать все озера да проливы? А Мирья не винила ни в чем своего спутника. Она устала, и ей ни о чем не хотелось думать. Ей стоило большого труда не отставать от Валентина, который и так старался идти как можно медленнее. Одна мысль не покидала Мирью. Надо было дома поправить носок. Не сбейся носок — они не отстали бы от других, не заблудились. Она во всем виновата. Мирье хотелось хоть на несколько минут присесть на лыжи, отдохнуть немного, но Валентин повелительно сказал: «Нельзя». Конечно, нельзя. Они оба вспотели, одеты лишь в легкие лыжные костюмы, а на озере холодный ветер.

— ...Не бойся, Мирья, не бойся, — успокаивал Валентин. — Мы все равно выйдем к берегу. Разведем костер и... — Тут он осекся, вспомнив, что спичек-то у него нет.

Начало темнеть. Но по мере того, как над озером сгущались сумерки, становилось даже светлее. Метель улеглась, небо стало проясняться, и вот из туч выглянула луна. Такая яркая и полная, как вчера. Валентин остановился. Мирья догнала его и стала с ним рядом.

— Видишь берег? — Налево, куда указывал палкой Валентин, километрах в трех от них виднелось что-то черное. — Теперь я знаю, где мы, — мы на северном берегу Петяя- ярви.

— А деревни здесь поблизости нет никакой? — спросила Мирья, мечтая лишь об одном — добраться бы до жилья и лечь спать.

— Где-то в той стороне раньше стоял один дом. Не знаю, живут ли там теперь. И не уверен, сумеем ли мы найти дорогу туда.

— А в Кайтаниеми обратно мы дорогу найдем? — спросила Мирья упавшим голосом.

— Непременно. Если снова пурга не разыграется. Идти обратно далеко. Как же нам теперь быть? — спросил парень.

— Не знаю.

— Мирья, а у меня даже нет спичек.

От этих слов Мирье вдруг стало так зябко, что ее охватил озноб. Мокрая от пота одежда стала колючей и холодной, как лед.

— Пойдем обратно... Или куда-нибудь... Только медленно-медленно. Я очень устала, — сказала Мирья. — Нам нельзя стоять на месте.

— Слушай! Пошли! — воскликнул вдруг Валентин обрадованно, словно увидел где-то совсем рядом огонек человеческого жилья. Он повернул к берегу, но пошел не напрямик, а направо, удаляясь еще дальше от Кайтаниеми.

— Куда? — спросила Мирья, послушно плетясь следом. — Ты что-то придумал, что?

— Пока ничего. Иди быстрее. Не бойся — не пропадем.

— А я и не боюсь.

Валентин шел наискосок, направляясь к пустынному берегу.

— А там кто-нибудь живет?

— Нет, никто.

— Тогда зачем...

— Ну иди же, иди.

Приблизившись к берегу, Валентин пошел вдоль него, удаляясь все больше от Кайтаниеми. Они шли по руслу какой-то реки.

— Отдохнем минуту. Не могу больше, — попросила Мирья.

— Уже скоро, скоро придем. Поднажми немножко.

Силы Мирьи были уже на исходе, но уверенность Валентина в чем-то, — а в чем, она не имела и понятия, — передалась ей, и она упрямо шла за ним.

Вдруг Валентин остановился:

— Видишь?

На берегу реки, на лесной полянке, из глубокого снега выглядывало что-то черное.

— Что это? — растерянно спросила Мирья.

— Пошли, увидишь, — весело ответил юноша.

На полянке, среди нетронутых сугробов, стояла бревенчатая избушка, такая низкая, что, стоя на лыжах перед ней, можно было смотреть через крышу. Низкая дверь избушки была занесена снегом чуть ли не под самую крышу. Из-под снега выглядывала поленница дров, сложенных у стены.

Валентин стал лыжей разгребать снег перед входом. Снег был слежавшийся, твердый, плотный от ветров и морозов, и парню пришлось долбить его палкой и кусками отбрасывать в сторону. Наконец он открыл дверь и, низко; пригнувшись, вошел в избушку.

— Сейчас, Мирья, сейчас! — крикнул он из двери.

Мирье опять стало нестерпимо холодно, время шло медленно, минуты казались вечностью. В черном проеме входа в избушку вдруг вспыхнул огонек, и она услышала голос Валентина:

— Милости просим, дорогие гости, входите!

Никогда еще маленький мерцающий огонек не доставлял Мирье такой радости. Согнувшись в три погибели, она вползла в избушку. При свете лучины увидела невысокие нары, застланные сухим камышом, в углу черную каменку, на стене полочку, на которой стояли закопченный котелок и берестяная солонка. А в котелке оказалось полбуханки хлеба, правда черствого, твердого как камень, но все-таки — хлеба. Возле каменки виднелась кучка сухих смолистых щепок, приготовленных для растопки.

— Как здесь хорошо!

— А я что говорил? — гордо ответил Валентин. — А вот спички, видишь, целый коробок.

— Ты ничего не говорил, фу, нехороший какой! — Мирья прильнула к Валентину и обняла его, потом испуганно отпрянула и сказала, словно извиняясь: — Я так рада... Мне уже стало страшно за нас с тобой...

Валентин говорил деловито, словно ничего не произошло:

— Сейчас затопим печь. Дров хватит. Правда, топится она по-черному, но теплее будет. Из этого хлеба что-нибудь сварим. Отдохнем, выспимся, а утром — в дорогу.

Мирья с благодарностью смотрела на Валентина и кивала в ответ.

— А ты здесь раньше бывал?

— Давно. В первый год после войны. Дед еще был жив. Мы только что вернулись из эвакуации. Время было трудное, голодное. Дед приезжал сюда ловить ряпушку. Иногда он меня брал с собой. А мне было лет пять... — рассказывал Валентин, укладывая дрова в печурку.

Дрова трещали, загораясь. Дым клубился под низким потолком. Мирья и Валентин пригибались к полу. Валентин нашел нож с коротким и широким лезвием, вставленный в щель бревенчатой стены, раскрошил хлеб в котелок, в котором он уже растопил снег, и поставил его на огонь, Мирье впервые в жизни пришлось есть такое варево, такими потрескавшимися, обглоданными деревянными ложками.

Через два часа дым вытянуло, в печурке осталась куча ярко-красных жарких углей. Валентин закрыл дверь и прикрыл отдушину.

Мирья пыталась представить себе, какой была жизнь Валентина, когда он был маленьким. Она представляла, как его увозили в эвакуацию. Наверно так же, как ехала она с матерью. Только Валентин попал к своим, а она, Мирья, оказалась в чужой стране. В чужой? В той стране люди, воспитавшие ее, и отец и мать, приемные. Там — Нийло... Интересно, что они сказали бы, если бы увидели сейчас Мирью в этой избушке, в глухой тайге? А Лейла? Что сказала бы Лейла? Ведь при прощании она говорила: «Там, в Советской стране, все хорошо, там большие светлые аудитории, там открыты все дороги. Там большие заводы, люди там работают дружно».

И ей вспомнились слова Ирины: «Разве мы жили так, как в книгах пишут?»

Мирья смотрела уголком глаза на Валентина, освещенного красноватым отсветом углей. Лицо у него открытое, широкое. И если он скажет что-нибудь такое, что не думает, это будет видно по его лицу... В чертах его лица было что-то мужественное и в то же время что-то детское. Мирья знала, что Валентин много читает. И все-таки он умеет видеть жизнь такой, какая она есть. С ним Мирья чувствовала себя в безопасности.

Глаза слипались. Перед Мирьей промелькнуло несколько разрозненных картин: сегодняшний ужин, красноватые угли, тихий шум деревьев... Она опустилась на мягкие теплые камыши, которыми Валентин застлал пол избушки, и заснула.

Валентин хотел растолкать ее, чтобы она легла на нары, но все-таки будить не стал. Он расстелил на нарах камыш, сделал из него нечто вроде подушки, потом осторожно взял Мирью на руки и стал поднимать на устроенную постель. Мирья открыла глаза, сама залезла на нары и тут же заснула. На нарах нашелся старый, весь в заплатах мешок. Валентин накрыл им ноги девушки, хотел стянуть с ее ног шерстяные носки, но не осмелился. Потом он присел на край нар и стал смотреть на спящую Мирью. Густые золотистые волосы девушки рассыпались на сухом камыше. Красноватые блики догорающего огня падали на лицо девушки, и при их красноватом свете оно казалось еще красивее.

Затаив дыхание, Валентин любовался Мирьей. Все это казалось какой-то сказкой.

Вдруг Валентин почувствовал, будто делает что-то нехорошее. Он опустился на пол, сел перед очагом и стал поправлять угли. У дверей стояли лыжные ботинки Мирьи. Валентин взял их в руки и стал ощупывать, не сырые ли. «Какие маленькие», — подумал он и пристроил их сушиться около каменки.

Валентин решил не спать: надо сторожить огонь, чтобы случайно не загорелся пол избушки. «Что будет, если случится пожар?» — ужаснулся он. Нет, он не будет будить Мирью, он осторожно, нежно возьмет ее на руки и вынесет. Он готов нести ее на руках куда угодно, хоть до самого Кайтаниеми. Или если вдруг — стал он фантазировать — нападут звери или бандиты, он будет драться до последнего. А Мирья будет спать и ничего не узнает об этом. Мирья ровно дышала во сне. Огонь постепенно угасал. Валентин задремал, опустив голову на руки, потом, откинувшись на камыши, заснул так же крепко, как и Мирья.

Среди ночи, когда угли в очаге еще чуть-чуть тлели, Мирья на мгновение проснулась. Она никак не могла понять, где она находится. Сперва ей показалось, что она в новом доме у Нийло. Но почему здесь так темно? Нет, Нийло далеко. Но где же она? Она огляделась. И вспомнила. Валентин спал на полу. «Ему, бедному, наверное, холодно», — успела подумать Мирья и опять заснула.

Сколько времени они спали? Они не знали этого сами. Проснулись они одновременно. То ли от стужи, потому что огонь давно погас и избушка выстудилась, то ли услышав голос Андрея:

— Эй, ребята, сюда, здесь они.

На улице ярко светило солнце. Дрожа от холода и щурясь от ослепительного дневного света, Мирья и Валентин выползли из занесенной снегом избушки.

Когда агитбригада вышла на другой берег Кайтасалми, Андрей остановился и стал поджидать идущих следом. Один за другим появлялись из метели участники бригады, они все были похожи на дедов-морозов, и узнать их можно было, только заглянув в лицо. Андрей не беспокоился. Ведь никто не мог заблудиться, все же шли вместе. Он не стал проверять, все ли на месте. Только спросил на всякий случай:

— Все?

— Все, все, не беспокойся, — ответил кто-то.

— Давай пошли скорее, чего тут стоять на ветру.

От берега Кайтасалми до нового поселка было километров восемь. Проезжей дороги не было, так как через залив не было моста. Машины ходили вокруг Сийкаярви. Лыжники шли сейчас напрямик, через лес. Летом здесь проходила тропа, а зимой хорошо укатанная лыжня, которую никакая метель не могла занести. Уверенный в том, что все идут за ним следом, Андрей, не оглядываясь, пошел дальше. На этой лыжне никто все равно на заблудится. А в Кайтасалми он хотел прийти пораньше других. Надо же заглянуть к отцу, да и за концерт он ответственный. Наталия осталась у матери в Кайтаниеми.

Дом из круглых бревен стоял в одном ряду с другими такими же новыми домами, отличаясь от них, пожалуй, только забором, который был сделан более аккуратно. Отец сам поставил ограду, и если он что-то делал, то делал хорошо. Сруб дома был поставлен бригадой плотников стройки, но, когда распределили строившиеся дома, Степан Никифорович сам решил произвести внутреннюю отделку в своем доме. Строительное управление не возражало. Андрей еще не был в новом доме отца и сейчас с любопытством рассматривал его. Он неторопливо шел по двору, замедляя шаги еще и по другой причине: как-то его встретит отец после недавней стычки. Аккуратно выструганные ступени вели на крыльцо. Опорные столбы были выкрашены в белый цвет. Белая застекленная дверь вела в просторную и светлую переднюю. Вытирая ноги о половик, Андрей' вдруг обратил внимание на пол. Он сначала не поверил своим глазам: пол в передней был сделан из половых досок стандартного дома. «Не может быть. Неужели отец тоже?..» Андрей долго рассматривал пол. Да, это были именно те доски. Вот так по частям и находится исчезнувший дом: крыльцо в Кайтаниеми, пол — здесь, у отца. Видимо, и стены где-нибудь неподалеку, не за морем и не за границей.

Открыв в кухню дверь, Андрей машинально взглянул под ноги. Здесь пол тоже был из этих самых досок. Точно.

— А вой, Андрюша, — мать бросилась навстречу сыну. Она так спешила, что забыла выпустить из руки ковш. Так с ковшом в руке и обняла. Она как раз накрывала на стол. В праздничные дни они завтракали позднее, чем обычно. Андрей снял пальто, повесил на вешалку у дверей, поздравил мать с Новым годом, спросил, как здесь живут.

— Да помаленьку живем. — Мать крутилась между плитой и столом.

Андрей уже догадался, что отец дома. Сидит, наверное, в соседней комнате. И слышал, конечно, кто пришел. Андрей решил подождать, выйдет ли отец ему навстречу. Но потом подумал: если уж вопрос идет о самолюбии, то все- таки отец есть отец, а он сын. И он решительными шагами направился в горницу. Отец сидел за газетой.

— Тервех, туатто. С Новым годом тебя. — Андрей прошел к отцу и пожал ему руку.

— Тервех, — растерянно ответил отец.

Они поздоровались. И молчали. Вбежала мать:

— Мужики, мужики, скорее завтракать.

Отец и сын прошли в кухню. На столе стоял обычный карельский завтрак. Рыба соленая и вареная, рыбник, калитки и шаньги. Отец посидел, не притрагиваясь к еде, встал, достал из шкафа две рюмки и бутылку. Налил себе рюмку и поставил бутылку перед сыном: если хочешь выпить, сам нальешь. И сын решил налить. Мать наблюдала за этим довольная. Значит, отец и сын помирятся. Не дожидаясь, когда его начнут расспрашивать, Андрей стал рассказывать, зачем они сюда приехали.

— Значит, так, это хорошо, — отец не мог отмолчаться. — А у нас молодежь ничем другим больше не занимается, болтаются по вечерам, засунув руки в брюки. Не то было, когда мы были молодыми. Интересно мы жили, знали, что делали...

Андрею уже не раз приходилось слышать о тех временах: тогда, после революции, когда отец был молод, все было не так, все было лучше. Не дожидаясь ничьих директив, они выбрасывали из изб иконы. По вечерам устраивали концерты. Не спрашивая разрешения у финансовых органов, они пускали шапку по кругу и собирали деньги. Сами строили клубы и красные уголки, устраивали субботники и воскресники. А что эти, нынешние, — ничего они не могут. Им бы только время убить да жить на всем готовеньком. Не купишь им гармонь, не принесешь в клуб да готовое в руки не сунешь, сразу завоют, — мол, никакой работы с молодежью не проводится. Такая нынче молодежь пошла.

Андрей слушал, улыбаясь. Пусть старик поговорит. Пусть похвалит свою собственную молодость, свое поколение. Наверное, все поколения в свое время так поступали. Будет время — он, Андрей, тоже будет вот так вспоминать и рассказывать о своей молодости. Он только поддакивал отцу. Потом, словно дополняя воспоминания отца, рассказал о том, что они делают в Хаукилахти. Рассказывал о кружках, о том, как они выезжают с концертами в другие поселки и деревни, о том, как многие заочно учатся.

— Вот «молнию» стали выпускать. В последнем номере была интересная картинка: в Хаукилахти пропал целый дом. Точно, целый дом. Кто-то, наверное, сунул его в карман и унес. Вот мы и нарисовали, как это происходило.

— Ишь, черти, — засмеялся отец. — Когда я был мальчуганом, у нас воровства не водилось. Правда, ходили воровать репу, но не потому, что у самих ее не было. А просто так — показать свою храбрость, интереса ради. Полезешь, вырвешь несколько репин — и тягу. Вот тогда-то репа и кажется самой сладкой. — Отец становился все разговорчивее. — Я тоже ходил воровать репу. Однажды ой как мне попало. Дед твой, отец нашей мамы, поймал меня и давай ремнем стегать...

— Ну, а потом-то он тебе простил? — с усмешкой спросил Андрей.

— Конечно, простил. Прошло несколько лет, встречает меня старик и говорит: «Ну бог с тобой, хоть ты и воровал репу, от тебя иначе не отвязаться — будь моим зятем».

— Заливаешь, — заметила мать, — такого он тебе не говорил.

— Вот так прежде жили. Только репу воровали, уж потом, через много лет, стали деньги красть. А теперь, говоришь, уже целые дома воруют? Да, развитие далеко пошло, ничего не скажешь...

— Отец, скажи-ка ты между делом, где ты эти доски на пол раздобыл?

— Что? — Отец даже опешил. — Эти доски, говоришь?

— Да, да, о них я говорю. Разве они не от стандартного дома? Случайно не из того, который украли?

Степан Никифорович весь побагровел и прохрипел:

— Смотри-ка ты, эмяс... Так вот чего ради ты сюда пришел! Пришел к отцу и матери вынюхивать, из чего пол сделан? Какой черт тебе велел вести здесь следствие? Давно ли у тебя сопли под носом высохли? Это я, значит, вор! Если мне их дали, то и я давал государству немало. Знаешь это? — Отец вытянулся во весь огромный рост и стал перед Андреем, весь багровый, свирепый.

Мать вбежала из соседней комнаты, запричитала:

— Перестаньте, бога ради, перестаньте, а-вой-вой...

— А ты помалкивай. Что за черт, даже в собственном доме не дают покоя. Ты куда пришел вора искать?

— Да вы хоть при людях не ссорьтесь, — всхлипнула мать.

Отец и сын даже не заметили, что в комнату вошли Марина и Игорь. Заметив замешательство Степана Никифоровича, Марина сказала:

— Пойдем отсюда, здесь опять дерутся.

Едва успела за ними закрыться дверь, Андрей схватил пальто с вешалки и выскочил следом. Он догнал их у калитки.

— Никто там не дрался, — сказал он, стараясь казаться спокойным. — Отец только немножко понервничал.

— Бывает, — протянула Марина. — Не в первый раз с тобой нервничает.

Андрей, не обращая внимания на ее иронические замечания, спросил:

— Все пришли?

— Как будто все, — ответил Игорь.

У клуба на доске для афиш висело большое объявление: «У нас в гостях молодежь из Хаукилахти. Спектакль, музыка, песни, танцы». Рядом была приколота маленькая, написанная чернилами записка, в ней сообщалось, что состоится комсомольское собрание. Впрочем, записку было трудно прочитать. До нее надо было брести по глубокому снегу.

Андрей отправился искать секретаря комсомольской организации лесопункта. Он нашел ее в маленьком деревянном домике. Молодая полная женщина стирала на кухне детские пеленки. Рядом с ней стояла детская кроватка, к ножкам которой были прикреплены полозья. Ребенок кричал, весь извиваясь и суча ножками. Мать то качала люльку, то опять наклонялась к корыту. Ребенок так кричал, что Андрей никак не мог приступить к делу. Наконец мать взяла младенца на руки и стала укачивать. Ребенок притих.

— Что с ним? — спросил Андрей.

— Болен. Уже вторую неделю. Зубки режутся. И животик болит. Всё вместе. Ну и жизнь...

— Я по поводу собрания...

— Объявление я повесила, только вряд ли кто придет. Ведь праздник...

— Вы сами придете? — спросил Андрей. — А потом в семь вечера начнется концерт.

— Вот тут все мои собрания, и концерты, и праздники, — комсорг показала на ребенка.

— А где ваш муж? — спросил Андрей, словно это имело какое-то отношение к комсомольской работе.

— Кто его знает. В карты, наверное, играет. А может, пьяный где шатается.

— А когда вы провели последнее комсомольское собрание?

— Созывала я собрание, пять человек пришло. Да и те ушли.

— Сколько у вас всего комсомольцев?

— Где-то есть список.

— А какой вопрос вы хотели обсуждать?

— Где-то у меня записано.

— А как дела с членскими взносами? Должников много?

— Есть должники. Что с ними поделаешь?

Ребенок опять заплакал. Состояние комсомольской работы на лесопункте стало Андрею абсолютно ясным.

Андрей решил сам обойти дома и пригласить комсомольцев на собрание. Сперва он зашел в клуб. Там было тепло и чисто. В углу сцены на стуле сверкал перламутром новый аккордеон. Они по телефону договорились перед походом, что баян найдется на месте, так что Валентину не нужно тащить сюда свой. «Не плохо было бы Валентину перед концертом немножко поиграть, инструмент ведь новый, чужой для него. Где же он, Валентин? Наверно, у Николая Кауронена», — подумал Андрей.

Но у Кауронена Валентина не оказалось, Мирьи тоже. Андрей встревожился. Мать Николая, бабушка Насто, сказала, что если бы Валентин пришел, то он обязательно был бы у нее, куда ему еще идти, и Мирью бы они встретили как родную дочь. Куда же они все девались? Андрей недоумевал, а бабушка Насто заохала.

На улице он встретил Игоря и Марину. Они прогуливались вдвоем по поселку.

— А где остались Валентин и Мирья?

— Нигде они не остались, — ответила Марина. — Я своими глазами видела, как они под ручку, как пара голубков, вышли от Вейкко Ларинена и присоединились к нам.

Андрей немного успокоился: он вспомнил, что, когда они шли через пролив, Мирья и Валентин были с ними. Куда-нибудь, наверное, завернули, к знакомым.

На собрание пришло всего пять-шесть девушек и парень. Андрей стал рассказывать о том, как организована комсомольская работа у них, в Хаукилахти. Но мысли его были заняты совсем другим: где же Валентин и Мирья? Рассказывал он сухо, неинтересно. Девушки зевали и поглядывали на часы. Заметив это, Андрей стал говорить со злостью в голосе о том, что молодежь здесь ничего не делает, только пьянствует да в карты дуется. Тогда девушка, сидевшая напротив, сердито сказала:

— Что же это получается — приходят откуда-то и считают вправе учить нас, а от самих вином разит.

Андрей покраснел и растерянно пробормотал:

— Вот с отцом рюмочку выпил. А вообще-то я не пьющий.

— Ты бы научил трезвости своего отца. Каждый божий день пьян в стельку.

Никогда еще Андрей не оказывался в столь неловком положении.

Он побежал в контору звонить Вейкко:

— Мирья и Валентин ушли от тебя?

— Давно. Что, вы их потеряли? — закричал Вейкко.

— Не знаю. Я позднее позвоню.

Время подходило к семи. В клубе стали собираться люди. Решили начать концерт. Теперь уже не было никаких сомнений, что Мирья и Валентин заблудились. Открывая концерт, Андрей выступил с очень короткой речью и прямо со сцены побежал снова в контору.

— Кайтаниеми, Ларинен, — тревога. Организуй две группы, пусть ищут по той стороне Сийкаярви! — кричал он в телефонную трубку.

— Хаукилахти, Воронов, — тревога! Мирья и Валентин заблудились на озере. Да, да. Сейчас некогда объяснять. Куда? Если бы я знал, то не звонил. Пошли людей на острова. Все.

Начальника лесопункта Кайтасалми не оказалось на месте: уехал куда-то к родственникам на Новый год. Парторга Бородкина на концерте не было. Андрей позвонил ему домой.

— Говорит Андрей. У нас двое заблудились по дороге. Надо послать людей на поиски. Что, праздник? Никто не пойдет? Ну черт с тобой, празднуй.

Андрей бросил трубку на рычаг и побежал в зал. Разыскав Николая Кауронена, вызвал его на улицу. Кауронен понял все с полуслова. Он вернулся в зал и отобрал человек десять молодых парней. Разделились на две группы: одна группа пошла по одному берегу Петяя-ярви, другая по-другому. Андрей пошел со второй группой.

Вечер продолжался, словно ничего не произошло. Только Мирья не выступала, и вместо Валентина аккомпанировал один из местных парней.

На следующий день, когда агитбригада возвращалась из Кайтасалми и уже приближалась к Хаукилахти, на озере показались Андрей, Валентин и Мирья. Все закричали «ура», бросились пожимать руки, обнимать. Валентину пришлось снова повторять весь свой рассказ от начала до конца. Вздыхали, удивлялись, жалели.

Когда подошли к Хаукилахти и стали у прорубей снимать лыжи, Марина сказала Игорю, но так, что все слышали:

— А я ведь в эту историю ни капельки не верю. «Заблудились»... Небось не заблудились, когда шли к лесной избушке, нашли дорогу. А людям пришлось бегать по лесу, искать их. И все потому, что одному захотелось поучиться западной культуре, а другая захотела учить.

Игорь громко рассмеялся. Но тут он получил сильный удар в подбородок и полетел навзничь в снег. Выбираясь из сугроба, он увидел перед собой искаженное гневом лицо Валентина, и тут же на него обрушился новый удар, еще более сильный, в грудь. В глазах у Игоря зарябило, он со стоном опустился на снег. Валентин хотел снова броситься на него, но Андрей успел схватить его за руку. Марина закричала так истошно, что, наверное, ее слышали на другом краю поселка:

— Бандит, хулиган... Вяжите его! Убьет...

— Ты... — прошипел Валентин. — Ты — коллиевский выродок, скажи спасибо, что я не могу бить женщин.

Кто-то взял Игоря за руку, чтобы он не полез драться с Валентином. Но Игорь и не собирался давать сдачи. Он так растерялся, что не был способен к сопротивлению. Валентин, этот тихоня, этот увалень, и так двинул его, Игоря, который намного сильнее? А за что? Да, за что? Игорь не понимал. Но что ни говори — удар был хороший, Валентин ударил как мужчина.

Андрей подтолкнул Валентина в спину:

— Сию же минуту убирайся ко всем чертям. Иначе увидишь, что я тоже умею драться.

«Ничего не скажешь, агитпоход получился что надо», — подумал Андрей с горькой усмешкой. Двое заблудились, а он, старший группы, ничего не знал об этом в течение многий часов: он тем временем ссорился с отцом. Собрание сорвалось. От него самого на собрании разило вином. А конец похода? Бывший секретарь комсомольской организации и новый — подрались. Да, агитпоход получился на славу. Андрей решил: он пойдет прямо к Ларинену и обо всем честно расскажет.

«Да, ну и женка достанется Игорю!» — думал Андрей о Марине. Вдруг он обернулся и крикнул:

— Ребята, а где Мирья?

А Мирья бежала с лыжами под мышкой домой. Домой. Там никто ее не увидит. Даже мама. Хорошо, что ее нет дома. Руки дрожали, когда она открывала замок. Наконец попала ключом в скважину и открыла дверь. И тут силы ее кончились. Вздрагивая от рыданий, закрыла двери на замок, набросила крючок.

«Западная культура». Неужели здесь каждый, кому вздумается, может оскорбить девушку, облить грязью? И при всем народе. И никто-никто, кроме Валентина, не сказал ни слова в ее защиту. Конечно, она здесь чужая, ей можно сказать что угодно, никому до нее дела нет, она одна, совсем одна. Мама, а что скажет мама? Нет, мама все-таки была не права, не надо было привозить ее сюда.

Мирья не могла думать логично. Где уж тут до логики, если слезы так и льются из глаз. И сейчас многое она видела совсем в другом свете. Ей казалось, что ее чуждаются, от нее всегда что-то скрывают, а если и улыбаются, то только из вежливости, как иностранке.

И тут она вспомнила, как Андрей уговаривал ее не ходить с ними. Ее просто не хотели брать с собой. До деревни — пожалуйста, а дальше нет... Как будто там какие-то секреты, которых нельзя раскрывать ей, иностранке.

И вдруг пришла уже совсем нелепая мысль: может, и заблудились они не случайно. Шепнули Валентину: мол, поплутайте, а потом вернитесь в Кайтаниеми. А они заблудились на самом деле. Неужели и Валентин мог так поступить?

«А Нийло и Лейла, мама и папа, они так далеко, если бы они знали... Они тоже встречают Новый год. У них елка...»

И тогда созрело решение. Мирья знала, что ей делать. Она недавно подала заявление о приеме в гражданство Советского Союза. Надо взять заявление обратно. Она не останется здесь, она уедет туда, откуда приехала. Нет, она не изменится, она останется тем, кем была, — товарищем по борьбе, будет соратницей Лейлы в борьбе за социализм, останется искренним другом Советского Союза, останется, несмотря ни на Марину, ни ей подобных. Но она вернется туда, где выросла, к отцу и матери, к Нийло.

Мирья схватила из ящика стола конверт и написала адрес.

В дверь постучали.

— Мирья, открой, это я, Валентин.

— Уходи, сейчас же уходи, — ответила Мирья.

— Я только на минутку, у меня дело.

— Уходи, слышишь!

Валентин ушел. Вскоре скрип его шагов затих.

Постучался Андрей.

— Я уже сплю, хочу спать, — ответила Мирья, не открыв ему двери.

Пришел Вейкко Ларинен. Ему Мирья открыла.

Вейкко почти ничего ей не сказал. Мирья стояла, потирая щеки, но плечи ее вздрагивали — видно было, что она с трудом сдерживает рыдания.

— Все очень возмущены. Мы ее знаем, но это уже слишком.

Мирья не слушала. Она говорила свое:

— Если бы я знала, когда впервые увидела Айно Андреевну там... Зачем я приехала!

«Зачем я приехала!.. Вот как она теперь говорит!»

— Ты жалеешь об этом? — Вейкко растерялся. — Сейчас ты взволнована. То, что случилось сегодня вечером, возмутительно, мерзко. Я не хочу сказать, чтобы ты не обращала на это вообще внимания, на такое нельзя не обращать внимания. Но поверь, все возмущены. И все на твоей стороне.

— Не надо меня утешать. Я не ребенок.

Мирья действительно сейчас не казалась ребенком. На лице ее была написана решимость. Не зная, как быть, Вейкко спросил, очень ли она испугалась, когда они заблудились. Мирья ответила, что ей не хочется вспоминать об этом походе. Вейкко попросил не делать необдуманных шагов и пожелал спокойной ночи.

В канцелярии клуба созвали заседание бюро комсомольской организации. Так как вопрос касался и самого секретаря бюро Игоря, заседание открыл Андрей. На бюро пришли Вейкко Ларинен и Коллиев. Коллиев, как председатель постройкома, непосредственного отношения к этому делу не имел, но он был человеком активным и считал необходимым присутствовать на всех собраниях и заседаниях. Тем более сегодня — ведь обсуждался такой серьезный вопрос.

Видимо, Коллиев выжидал, когда Ларинен пройдет мимо его дома. Стоило Вейкко показаться, как он был тут как тут. И с ходу приступил к делу: мы, мол, с тобой оба люди пожилые. Ради пользы дела нам бы надо заранее обговорить, прийти к общему решению. Что ты, Вейкко, думаешь об этом деле?

Вейкко усмехнулся:

— Да что я... У нас в деревне в старые времена бытовала пословица: «Помоги, боже, тому, кто гонится, пособи и тому, кто убегает».

Коллиев нахмурился. Он ожидал, что Вейкко скажет что-нибудь такое, такая уж у него чертова привычка: ему дело говоришь, а он только увиливает.

— Все ты одно и то же. А у меня в Кайтасалми был другой порядок, — вздохнул Коллиев. — Когда я спрашивал у парторга, у Бородкина то есть, его мнение, он всегда отвечал, как положено отвечать секретарю партийной организации, принципиально, по-деловому.

— Ну да, конечно, я не сомневаюсь. У вас-то все было в ажуре. Только о таких мелочах, как, скажем, план лесозаготовок, вы забывали — вы его никогда не выполняли. Андрей рассказал мне, как прекрасно у вас там поставлена комсомольская работа. Да...

Коллиев ответил уклончиво:

— Если подходить поверхностно, предвзято, любые вещи можно подать в каком угодно свете. Надо смотреть в корень, видеть главное.

Все члены бюро были в сборе.

— Давайте начнем, — предложил Андрей.

Коллиев сел за стол рядом с членами бюро, Ларинен — на свое обычное место у печки, где можно было курить у открытой дверцы. Сперва Андрей рассказал об агитпоходе. По его мнению, поход прошел неудачно. Собрание и концерт в Кайтаниеми прошли в целом неплохо. А когда пошли дальше, двое из участников похода отстали и заблудились. Они, конечно, ни в чем не виноваты. Виноват он, старший группы. В Кайтасалми у него была стычка с отцом. Собрание на лесопункте провалилось, и он, Андрей, опять подкачал. Концерт тоже прошел кое-как. Потом произошло самое страшное: комсомолка, и притом еще член бюро, Марина Коллиева бросила в лицо одной из участниц агитпохода грязное, ничем не обоснованное оскорбление, из-за которого случилась драка. Теперь об этом говорит весь поселок.

— Кто хочет выступить?

Первой взяла слово Марина. Свое выступление она заранее написала на бумаге.

Марина выразила удивление самой постановкой вопроса. Почему же, говоря о виноватых, назвали только ее имя, а о Валентине умолчали? Ведь он вел себя как злостный хулиган. Его надо бы отдать под суд. Марина признала, что ей не следовало говорить так, но считала, что по сути дела она права: ведь вопросы морали — святое дело для молодежи, в них надо быть всегда принципиальным, не делать скидок никому.

. — Что ты этим хочешь сказать? — прервала Марину почтальонша, буравя ее маленькими круглыми глазами. — Говори прямо.

— Я не верю, чтобы все было чисто, если двое все время стараются уединяться и потом вдруг оказываются в лесной избушке, вдали от поселка, и проводят там ночь...

— Как тебе не стыдно? — не выдержала Валерия Владимировна. — Лишите ее слова.

— Я имею право сказать то, что я думаю, — вскипела Марина. — То, что я говорю правду, подтверждает лишний раз и поведение Валентина. Так может выходить из себя только тот, кому попало не в бровь, а в глаз.

— Ты что, на свой аршин меряешь? — спросил Валентин, с трудом сдерживаясь.

Все зашумели, заговорили, перебивая друг друга. Больше всех досталось Марине. На нее обрушились почтальонша и Валерия, бросал злые, резкие слова Валентин. Только Игорь сидел набравши в рот воды. Да Андрей постукивал карандашом по графину. Коллиев встал, подождал, пока все не успокоились, и начал говорить неторопливо, подбирая слова.

— Молодежь — всегда молодежь. Очень хорошо, что вы с такой горячностью подходите к таким вопросам. Вопрос очень важный. Я не собираюсь, да и не имею права защищать свою дочь. В таких случаях я обязан стоять выше родственных чувств и отношений. Здесь о Марине было сказано много верных слов. И хотя намерения у нее были самые хорошие — в этом сомневаться не приходится, — все же...

... — Что за намерения? — прервала Валерия. — Оскорбить человека, а потом разводить демагогию.

— ...Надо помнить, что эти дела очень щекотливого характера, и надо быть предельно осторожным... Горячность — хорошая черта, она говорит о честности человека, о его воспитании, но...

— А не хватит ли?

— Неужели вы не понимаете, что она сделала?

Коллиев посмотрел на Андрея:

— Ты не можешь следить за порядком?

Андрей рассеянно постучал карандашом по столу и вопрошающе взглянул на Вейкко. Стало тихо, и Вейкко сказал:

— Этот вопрос касается также и Валентина.

Коллиев пожал плечами и, тяжело вздохнув, опустился на стул.

— Мне нечего говорить, — ответил Валентин. — Как прошел наш поход, как мы отстали и заблудились, я уже рассказал, тут мне нечего добавить. Что было после — все сами видели.

— А ты что скажешь, Игорь?

Игорь отрицательно помотал головой: ему тоже нечего было сказать. Марина глазами приказывала ему говорить, защищаться, но парень не понял ее.

Потом слово взял Ларинен. Раз пришел, надо выступить. Коллиев со скучающим видом отвернулся к окну, стал смотреть на улицу.

— Мне тоже нечего добавить к тому, что уже было сказано, — начал Ларинен. — Я скажу только то, что сказали другие, — я думаю о людях всегда хорошо. Плохо я думаю только тогда, когда вижу, что человек поступает плохо, но и тогда я верю, что он исправится. И теперь я считаю, что Валентин поступил неправильно. Я думаю, мускульную энергию можно использовать и более рационально, есть дела поважнее, чем избиение своего товарища. Мне хотелось бы защитить и Марину. Человек она молодой, может сказать не подумав. Но, видимо, я должен поддержать точку зрения большинства. Самое страшное в том, что Марина даже теперь не поняла, как мерзко она поступила. Ведь из-за нее мы обсуждаем сегодня Валентина, и вы, конечно, его по головке не погладите... А душевная рана, которую она нанесла Мирье. Представьте себе, что творится сейчас у Мирьи на душе. В заключение я должен сказать Марине. Коммунистическая мораль не определяется одной тобой. И ты слышала, как горячо выступает в защиту коммунистической морали этот небольшой коллектив. Коммунистическая мораль — не только дружба, товарищество, но это и та атмосфера, которая пробуждает в человеке желание, стремление делать только доброе, благородное. Ты, Марина, тупым топором нанесла нам рану...

— Так, — заключил Андрей. — Валентин, ты тоже должен что-то сказать. Как ты относишься к своему поступку?

Валентин встал и молчал.

— Ну, ты хоть раскаиваешься в том, что применил физическую силу?

Валентин помотал головой.

— Ну хоть пообещай, что впредь...

— Обещать я могу, — буркнул тот.

— Ну и что же ты обещаешь?

— Я обещаю, я клянусь, что... что и впредь дам по морде каждому, кто оскорбит Мирью.

Вейкко улыбнулся. Андрей недовольно нахмурил брови. Марина воскликнула почти обрадованно:

— Слышите, слышите. Вот он какой!

Бюро вынесло Валентину выговор, а Марине строгий выговор с занесением в личное дело. Решили, что, когда вопрос будет обсуждаться на общем собрании, будет приглашена Мирья и Марина публично извинится перед ней.

— Я подчиняюсь решению, но я обжалую его, — заявила Марина.

Кто-то спросил:

— А что же мы будет делать с Игорем?

Андрей скрыл улыбку, стараясь выглядеть серьезным.

— Разумеется, Игорь тоже виноват. Вместо того чтобы сразу одернуть Марину, он поддержал оскорбление неуместным смехом. Но мне кажется, что он получил свое наказание сразу же на месте.

— Наказание было что надо, — улыбнулся Игорь.

Стали расходиться. Коллиевы — отец и дочь — вышли первыми. Игорь подошел к Валентину.

— Что тебе? — Валентин недобро посмотрел на Игоря, словно был готов снова ударить его.

— Да ты хоть сейчас в драку не лезь, — сказал примирительно Игорь. — Дай-ка я пощупаю твои бицепсы.

Валентин подчинился. С видом знатока Игорь ощупал мускулатуру Валентина и подтвердил:

— Да, есть силенка у ребенка. Ты, случайно, боксом не занимался?

— Однажды довелось. Ты знаешь когда.

— Слушай, пойдем сыграем в шахматы. Мы ведь уж лет сто не играли.

Но тут они услышали голос Марины:

— Игорь, ты где? Иди быстрее.

— Ну ладно, сыграем в другой раз, — шепнул Игорь и побежал вслед за Мариной.

У Валентина, впрочем, не было никакого желания играть сегодня в шахматы. Он с нетерпением ждал окончания заседания бюро, чтобы повидать Мирью. После того что случилось на берегу, они еще не встречались. Мирья отсиживалась дома, никого не впуская, а если же и выходила, то шла к Нине, где возле нее околачивался этот шалопай Васели. Валентину хотелось как-то отвадить Васели от Мирьи. Он чувствовал, что уже начинает ненавидеть Васели, который непонятно чем привлекал Мирью, болтовней, наверное, да глупыми остротами. Мирья даже учебу забросила: Валентин знал, что за эти два дня она ни разу не была у учителей. Ничем хорошим это не кончится, расстраивался Валентин. А Елена Петровна тоже хороша. Уехала, а дочь хоть пропадай. Мать называется!

Сегодня он решил разыскать Мирью во что бы то ни стало. Если даже с ней окажется Васели, он подойдет и скажет: «Пойдем, нам надо поговорить».

Дома ее не было. В окнах свет не горел, а крыльцо было припушено свежим нетронутым снегом. На двери висел замок. Валентин направился к Нине.

Нина была у себя в общежитии, но Мирьи у нее не оказалось.

— Где Мирья?

Нина пожала плечами:

— Не знаю. Я тоже ее искала. Что-нибудь случилось?

— Что, сама не знаешь, что случилось? Где же ее найти?

— М-да, — вздохнула Нина. — Заходила она ко мне. Замкнутая какая-то, ничего не говорит.

— Она не с Васели?

— Нет, он у себя, в общежитии.

Обегав почти весь поселок, Валентин узнал, что Мирья пошла с Лариненом в больницу, навестить мать Вейкко. Валентин подождал их на крыльце больницы, а когда они вышли, пошел с ними к Вейкко. В комнате Ларинена было чисто и тепло и все-таки как-то неуютно. Не на чем даже было сидеть. На табуретке стояла электроплитка, на одном стуле сложено выглаженное белье, на спинке другого висел пиджак. Ларинен убрал с тахты свою постель, пригласил гостей сесть и поставил чайник на плитку.

— Вот так и живем, по-холостяцки, — сказал Вейкко.

— Ты рассказал Мирье о бюро? — спросил Валентин.

— Нет, не рассказывал. Поручаю это тебе.

— Так вот, слушай, Мирья, — начал Валентин. — Мы провели заседание комсомольского бюро. Все очень возмущены поступком Марины. Она тоже сожалеет, что так получилось. Она извинилась перед всеми и попросит у тебя извинения на общем комсомольском собрании. Публично. Понимаешь, Мирья! Ты должна понять все и простить ее.

Мирья посмотрела в упор в лицо парня. Потом отвела взгляд и молча опустила голову.

— Вейкко, скажи, ведь так было? — Валентин растерянно обратился за поддержкой к Ларинену.

Вейкко не ответил. Он не спеша засыпал чай в чайник для заварки, с сосредоточенным видом нарезал колбасу, расставил на столе посуду.

— Ну что ты молчишь? — почти умолял Валентин. — Скажи.

— Да, так, — наконец ответил Ларинен. — Да, все очень возмущены. Да, Марина... обещала публично извиниться. Конечно, от Мирьи не надо ничего скрывать. Вот так. А ну — собирайтесь-ка за стол.

Мирья вскочила с тахты, быстро села за стол рядом с Вейкко и, словно не замечая Валентина, стала неестественно оживленно говорить Ларинену о его матери. Мол, Наталия Артемьевна выглядит лучше, чем раньше, стала жизнерадостнее, — дело, значит, идет на поправку.

Вейкко убрал плитку с табуретки, освободив ее для Валентина, жестом пригласил парня за стол и прервал Мирью:

— Ну и молодежь пошла! Сплошные дипломаты. Давайте лучше посидим. Все, чем богат, — на столе.

Мирья получила от матери телеграмму, что она задержится еще на несколько дней. В тот день, когда Елена Петровна должна была приехать, созвали открытое комсомольское собрание. Валентин зашел за Мирьей и еще раз пригласил ее на собрание. Девушке очень не хотелось идти туда, но отказаться не могла: она понимала, что ее присутствие необходимо и ее отказ может быть расценен как высокомерие. Кроме того, Валентин так просил. Когда слово дали Марине, она сказала коротко и ясно:

— Как дисциплинированный комсомолец, я подчиняюсь решению комсомольского бюро и прошу Мирью простить меня. Что же касается строгого выговора, я уже предупредила товарищей, что обжалую его.

Мирья вскочила и бросилась к выходу.

— Что с тобой, подожди! — кричала вслед ей Нина.

Мирья бежала домой. Она хотела увидеть мать, но дверь была все еще закрыта. Значит, Елена Петровна не вернулась. Вот такая она, мама. Когда ее дочери тяжело, когда у ее дочери горе, у нее, у мамы, другие дела, она где-то ездит. Мирья не могла сидеть дома. Она вышла и пошла бродить по поселку. Сунув руки в карман, нащупала письмо Нийло и вспомнила, что надо зайти к дяде Ортьо.

Ортьо и Хотора обрадовались, усадили Мирью за стол. Старик похвастался:

— Письмецо от брата получил. Из Ленинграда, от Хуоти. Он там директором завода. Приглашает в гости. Думаю весной поехать.

Хотора разливала чай и бурчала:

— Нашел чем хвалиться. Подумаешь, директор. У меня брат чином повыше — инспектор. Без его разрешения ни одной рыбы из озера не вытянешь, будь ты хоть сам директор. А я ведь не хвастаюсь своим братом. Ешь, доченька, пей.

Мирья стала рассказывать о том, что ей писал Нийло.

— Он разыскивал вашего старшего брата, и, кажется, не безрезультатно. Один знакомый дал ему адрес коммерции советника. Вот он. Напишите ему. — Мирья написала на бумажке адрес.

Ортьо достал очки, долго рассматривал бумажку.

— А зачем мне этот адрес? Ведь тут фамилия не Кауронен. А мой брат — Мийккула Кауронен.

— Но, может быть, по этому адресу вы его найдете. Нийло считает, что это один и тот же человек. Только не забудьте указать на конверте титул: коммерции советнику.

— Ну что ж, попытка — не пытка. — Ортьо сунул адрес на полку. — Найдется так найдется, а не найдется, так... Ничего мы не теряем.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Коммерции советник Микаэл Кархунен вернулся из поездки в Данию. В аэропорту Сеутула его встречали знакомые коммерсанты, супруга и сын. Кархунен так часто бывал в отъезде, что прощания и встречи с семьей стали просто формальным соблюдением этикета. Не успели они пройти через светлый просторный холл аэропорта, как Микаэл Кархунен спросил сына, сколько составил оборот за неделю, которую он отсутствовал.

— Меньше, чем за предыдущую, — ответил Лео — Кроме того, перечислили налоги банку.

Длинный, низкой посадки черный автомобиль ожидал их перед аэропортом. Лео сел за руль, отец рядом с ним. Госпожа Сайми Кархунен осталась одна на заднем сиденье. Она уже привыкла к тому, что в первую очередь отец и сын поговорят о делах фирмы. О семейных делах и заботах речь может пойти только вечером, дома, если, конечно, у отца Кархунена вечер окажется свободным. Сегодня его, разумеется, дома не будет. Уйдет на встречу с компаньонами по фирме. А вернется он поздно, усталый.

— Банк есть банк. Он ничего не признает — гони проценты и налоги, — буркнул господин Кархунен, выслушав сына.

«Видимо, придется мне ехать в Ювяскюля в прошлогоднем манто», — подумала госпожа Кархунен, прислушиваясь к разговору мужа и сына.

— Я съездил удачно. Получил выгодные заказы, — сказал господин Кархунен сыну.

«Наверное, новую шубу мне все-таки удастся купить!» — подумала госпожа Кархунен.

У Лео тоже имелись свои причины радоваться удачной поездке отца. Его невеста Лайла давно мечтает о гоночной машине. Ее папаша вряд ли раскошелится. Вот был бы для Лайлы сюрприз — подарить машину ей на день рождения. Впрочем, он, Лео, ничего не потеряет. Все равно машина вернется к ним вместе с Лайлой. Как на это посмотрит отец?

Однако ни госпожа Кархунен, ни Лео не стали сейчас и заикаться о своих желаниях: момент был явно неподходящий.

— Там на твоем столе лежит почта, — сообщила госпожа. — Одно письмо я захватила с собой. Вот. Посмотри, как смешно написан адрес: сначала город, улица, номер дома, а потом только фамилия, да и то без титула. Да и фамилия тут не твоя. Только в Советском Союзе пишут так смешно адрес.

Не поворачивая головы, коммерции советник взял письмо, взглянул на адрес и вздрогнул. Письмо было адресовано не Микаэлу Кархунену, а Мийккуле Кауронену. Коммерции советник торопливо разорвал конверт и стал читать письмо, написанное неровным почерком, рукой человека, не привыкшего к перу. Да и текст письма был необычным — полукарельским, полуфинским:

«Не знаю, как величать вас, господином или кем, и вообще тот ли вы человек, кому я пишу. Моя фамилия Кауронен, зовут Ортьо. У меня был брат Мийккула Кауронен или Хотаттов Мийккула из Хаукилахти, как у нас раньше называли...»

Коммерции советник рассмеялся. Жена и сын никогда не видели, чтобы он смеялся так тепло и задорно. Что-то далекое и очень родное наполнило его сердце, когда он читал слова «Хотаттов Мийккула из Хаукилахти». Да, когда-то его титул звучал именно так! И когда-то он был всего лишь Хотаттов Мийккула из Хаукилахти.

Господин Кархунен снова взглянул на адрес, написанный в обратном порядке, и грустно усмехнулся: «Все это, конечно, мило, но... Неужели жизнь на берегу Сийкаярви так и остановилась на этом? Никакого прогресса за сорок лет!»

Он стал читать дальше: «Одна девушка, Мирья, которая приехала к нам из Финляндии и у которой жених Нийло остался гам, дала мне этот адрес. Она сказала, что надо бы указать в адресе какой-то совет по торговле. Да я только сомневаюсь, есть ли у вас там советы. У нас хотя и советская власть, и то нет советов по торговле. В сельпо только правление...»

Коммерции советник наконец понял, в чем дело. Оказывается, Ортьо перепутал слово «кауппанеувос» с «каупанеувосто» и поэтому вместо «коммерции советник» у него получился «совет по торговле».

Письмо на плохой шершавой бумаге и буквы, похожие на каракули... «Хотя у нас и советская власть»! — усмехнулся Кархунен.

Каким образом его адрес оказался у какой-то Мирьи? Впрочем, кажется, он однажды говорил в одной компании, что он родом из Сийкаярви.

Машина остановилась перед домом Кархуонена. Швейцар распахнул парадную дверь перед хозяином и, учтиво улыбаясь, приветствовал его.

Первым делом коммерции советник хорошо попарился в бане, которая была построена при квартире в таком ультрасовременном стиле, что ее нельзя было уже называть баней. Какое наслаждение попариться после дороги и выпить после бани бутылку холодного пильснери. Обед и кофе подали прямо в кабинет. Пообедав, коммерции советник сел в кресло, в котором было удобно отдыхать и заодно просматривать почту. На некоторые письма следовало ответить. Это может сделать Лео. Были письма от обществ благотворительности и других подобных организаций, вечно просящих денег. Некоторые просьбы надо удовлетворить — так сказать, для поддержания авторитета фирмы.

Просмотрев почту, коммерции советник снова взял письмо Ортьо.

«...Туатто и муамо умерли до войны...»

Да, конечно, лет им было уже немало. В кабинете коммерции советника под стеклянным колпаком на комоде хранилась трубка из карельской березы — единственная вещь, доставшаяся ему на память от отца, от Хотатты из Хаукилахти. Коммерции советник достал трубку, и на душе его стало необычайно тепло.

«А нашей Хаукилахти уже нет. Сам знаешь, кто сжег нашу деревушку...»

«Да, война, война!» — вздохнул коммерции советник.

«Мы строим новую деревню... Моя дочка Люся кончила в Петрозаводске культпросветшколу...»

Культпросвет? Коммерции советник задумался и наконец расшифровал это слово. Как-никак в молодости он учился в русской школе. Значит, что-то вроде школы культурно-просветительной работы. Видимо, в ней готовят профессиональных пропагандистов. Интересно, как им платят, выпускникам этой школы?

«Хуоти, наш младший брат, — помнишь его? — стал инженером. Он теперь в Ленинграде директором завода».

Вот как! Здорово! Коммерции советник обрадовался. Нет, они, сыновья Хотатты, нигде не пропадут, у них голова на плечах. Были бы у всех братьев такие возможности, как у него! Он хорошо помнит Хуоти. Шустрый такой мальчуган был, ходил зимой в больших отцовских сапогах, а штаны были сшиты из мешковины. «Надо послать им одежонки, — решил Кархунен, — у них, говорят, и сейчас туговато, а я не обеднею».

«Хотаттов Мийккула из Хаукилахти...»

Коммерции советник сел поудобнее и предался воспоминаниям... Согнали их тогда в Ухту, построили. «Кто не желает воевать за Карелию, три шага вперед!» Никто не вышел из строя, знали, чем это пахнет. Его положение было посложнее, чем у других... Тимо Карельский, командовавший мужиками с берегов Сийкаярви, сказал ему с глазу на глаз: «Смотри, парень, как бы твой поход не кончился раньше, чем у других: с теми, кто прошел большевистские курсы, разговор у нас короткий». Ничего плохого Тимо парню не хотел: крови и без того придется много пролить, а парень не казался опасным. Тимо посоветовал ему быть ниже травы, тише воды, ибо за малейшее неповиновение ему припомнят его большевистские курсы — и тогда пеняй на себя, брат. Если же Мийккула даст слово выполнять все, что ему прикажут, то все будет забыто. Тимо сказал, что об этом есть уже договоренность с теми, кто знал о Мийккуле больше, чем нужно.

Что же было потом? Перед самим собой коммерции советник Микаэл Кархунен был честен, оценивая теперь, спустя. десятки лет, мысли и настроения Мийккулы. Мийккула был грамотным парнем и настолько разбирался в обстановке, что уже тогда, в 1921 году, понимал, чем кончится этот мятеж, поднятый в северной Карелии. Уж кто-кто, а он-то сознавал, что мятеж обречен на поражение. Знал он и то, что это — не восстание карельского народа, а предпринятая Финляндией попытка завоевать карельские земли, и притом попытка безрассудная. И теперь коммерции советник Кархунен от всей души похвалил Хотаттова Мийккулу: все-таки ты, Мийккула, был тогда умный парень и прав ты был во всем, хотя и помалкивал. Может, Мийккула был трус? Думал одно, а поступал по-другому, из страха? Нет, коммерции советник не считал Мийккулу трусливым. Просто тот был посложнее, чем о нем думали. В нем жили два Мийккулы. Один Мийккула, немало прочитавший книг и окончивший курсы совработников в Петрозаводске, понимал, что эта авантюра ни к чему не приведет. И был другой Мийккула, который думал только о себе. Большевики откровенно говорили, что они не обещают народу легкой жизни, во всяком случае она настанет не сразу, а во имя нее надо бороться и много работать. Мийккула знал, как жили люди в России и в Карелии, и понимал, что после стольких тяжелых военных лет надо трудиться, бороться, во многом отказывать себе. Кое-что Мийккула знал и о Финляндии. Там никто не будет мешать тебе, если ты, обладая большими, чем другие, способностями, обгонишь других и отхватишь себе кусок пожирнее. Жизнь — борьба. Это он понял, еще учась до революции в Кеми; об этом же говорили сами большевики там, в Петрозаводске, разоблачая пороки капиталистического общества. Мийккула всюду учился хорошо и старался разобраться в сути вещей. Притом не забывая о собственных интересах.

Мийккулу больше всего заботило тогда, как выйти живым из этой переделки и вместе с мятежниками перебраться в Финляндию. Он не хотел казаться трусом, но, когда под Коккосалми, не выдержав ураганного огня красных, мятежники один за другим стали покидать поле боя, Мийккула тоже знал, что с него хватит, и дал тягу, не дожидаясь приказа об отступлении.

В последний раз их бросили в бой у деревни Тийро. Самым неожиданным было то, что сам Тимо, до этого с таким рвением командовавший их ротой, первым зароптал и заявил на самом что ни на есть чистом карельском языке:

— Эмяс!.. Раз пропала вся Карелия, так пусть пропадет и Тийро!

Уж если такой человек, как Тимо, пришел к этой мысли, так что же было делать остальным? Так они оставили Тийро без боя. Черт с ней!

В Финляндии было полно всяких обществ, занимавшихся Карелией. Они собирали беженцев из Карелии, находили им работу, устраивали жилье, стараясь прибрать их к рукам и подогревать в них дух реванша. Мийккула сразу же решил, что с Карелией и тем более с обществами, занимавшимися Карелией, у него больше не должно быть ничего общего. Кроме того, ему не хотелось иметь дела с людьми, знавшими кое-что о его прошлом. Он незаметно отстал от своих и на свой страх и риск отправился пытать счастья в чужой стране. В кармане лежала трубка, которую отец сунул ему в последний момент, — вся его собственность. Трубку он все еще хранит. Чтобы выбиться в видные предприниматели, надо было стать обладателем не только трубки, но и более солидных капиталов.

И он стал.

Мийккула обладал привлекательной внешностью, знал грамоту, а грамотных среди карел-беженцев было немного. В Ювяскюля он пришел в контору небольшого магазина и попросился на работу. Сказал, что бежал из восточной Карелии, от большевиков. В те времена такое заявление служило вполне достаточной рекомендацией. У него не было никаких рекомендаций или свидетельств об окончании школы, их у него и не требовали. Только занесли в книгу имя. Мийккула Кауронен сам написал его, заодно демонстрируя свой прекрасный почерк: «Микаэл Кархунен». И тут же пояснил, что в Карелии его имя в простонародье произносят Мийккула, но пишут Микаэл.

Так перестал существовать Мийккула Кауронен. Это произошло в пасмурный осенний день в конторе одного магазина в Ювяскюля. Пусть теперь ищут Мийккулу Кауронена, прошедшего большевистские курсы в Петрозаводске!

От прошлого остались только воспоминания. Он часто вспоминал отца, мать, братьев. Пусть думают, что он погиб в бою под Коккосалми. Или лучше всего, если скажут людям, что финны увели их сына и прикончили как большевистского агента. Так им выгоднее было бы. Впрочем, им виднее — Мийккулы в любом случае уже не существует.

Первые двадцать лет он все-таки опасался, что кто-то выдаст его. Потом перестал бояться, но уже не стал рекламировать свое прошлое.

Так началась жизнь Микаэла Кархунена. Его жизненный путь был довольно прямым, и он шел по нему целеустремленно.

Дочь владельца магазина Сайми была года на три старше Микаэла. Красавицей ее было трудно назвать, но в общем-то она была и не так уж дурна. Волосы жидкие и слишком короткие, чтобы носить косы, но она, следуя моде, все-таки заплетала косички. Лицо вытянутое, подбородок слишком острый. Маленький рот и тонкие губы как бы подчеркивали замкнутый характер девушки. Глаза у Сайми были большие и смотрели всегда испуганно.

Сперва Микаэлу было просто забавно наблюдать за Сайми, но потом что-то стало в ней привлекать его. Ему хотелось защитить ее, приободрить. Слишком уж робкой она была, нельзя же дочери коммерсанта быть исполнительной, как служанка. Сайми была трудолюбива. Она много работала и по дому и в конторе отца. Она не умела приказывать и часто выполняла то, что могла и не делать. Если ей приходилось обращаться к кому-нибудь с просьбой, она краснела и говорила неуверенным голосом, что папа, мол, хотел бы, чтобы вы сделали то-то и то-то. Ее слушались, но втайне над ней посмеивались, передразнивали ее. Отец любил Сайми, но и он иногда ворчал: «Ну и дал же бог мне дочку...»

Красавец карел быстро завоевал расположение девушки. Когда магазин закрывался, все спешили домой. Микаэлу некуда было спешить: он жил в этом же доме, в маленькой каморке на чердаке. Он оставался в магазине, приводил его в порядок. Оставалась и Сайми. Правда, не часто — ей надо было вести хозяйство. Когда Сайми оставалась прибирать магазин, Микаэл не позволял ей ни к чему притрагиваться. Он все делал сам. Потом он усаживал ее на стул, накрывал прилавок скатертью, открывал бутылку лимонада и приносил пирожные. И девушка радовалась угощению, хотя Микаэл угощал за счет ее же отца.

Микаэл казался Сайми настоящим героем. Он сражался за Карелию. Ему пришлось покинуть родину, свой дом. Кроме того, она знала, что парень много читает, часто ночами напролет. Иногда Микаэл рассказывал Сайми о своем доме. Правда, он выдавал себя за парня из богатого дома. Перечислял, сколько у них было земли, лодок, сколько они держали работников. Правду он говорил только относительно лодок — его отец Хотатта был известный лодочный мастер, из рук которого вышло столько добротных лодок, что их и продавали и самим хватало. А что касается земли и работников, то тут парень мог называть любое число, ибо и земли и работники — его они были или не его — остались у большевиков. У Сайми даже слезы навертывались на глаза, когда она думала о судьбе бедного парня, бросившего все и ушедшего в чужие края.

Микаэлу удалось поступить в торговое училище. Рекомендацию ему дал отец Сайми. А Сайми стала писать ему теплые письма и втайне от отца посылала иногда деньги. Окончив училище, Микаэл вернулся в Ювяскюля, и старик отец Сайми взял его себе в помощники. Микаэл вел дела магазина и готовился к поступлению в высшее коммерческое училище. Жил он уже не на чердаке, а в хорошей комнате, на половине хозяев. Осторожно, на цыпочках, чтобы не отрывать Микаэла от книг, Сайми приносила ему кофе. Ставила на стол и молча уходила.

Но однажды Микаэл попросил Сайми остаться пить кофе с ним. Она осталась. На следующий вечер она тоже осталась и задержалась в его комнате уже дольше. А потом получилось так, что однажды вечером отец Сайми за-. стал их вместе и им не оставалось ничего другого, как просить его благословить их брак. Отец Сайми рассвирепел. Он стучал кулаком по столу и кричал: «Ах, вот какие вы, карелы, — вам делаешь добро, а вы за него так платите!» Микаэл спокойно заявил, что карелы тут ни причем и о том, что он карел, лучше забыть, разумней говорить о деле.

— Убирайся! — рявкнул старик. — Я выгоняю тебя.

Тогда Сайми проявила несвойственную ей смелость: со слезами, но с отчаянной решимостью она сказала отцу, что, если ее Микаэл уйдет, она тоже покинет отчий дом.

Видимо, в ту ночь старик не спал. Руки его дочери добивались многие, притом люди не бедные, но старик не без оснований полагал, что этих женихов больше интересует приданое, а не сама Сайми. Микаэл ему нравился: этот парень не пропадет, он выбьется в люди. Кроме того, неожиданная решимость дочери заставила старика подумать о том, не идет ли речь о судьбе и третьего человека. И он не ошибся: Лео родился через полгода после свадьбы.

Утром старик позвал Микаэла и объявил: так как Микаэл представляется ему энергичным, способным молодым человеком, то он, исходя из стремления помочь по воле божьей ближнему, готов отдать за него свою дочь и предоставить Микаэлу в долг некоторую сумму денег, чтобы парень мог завершить образование и основать затем собственное дело. Деньги он даст, конечно, под известные проценты. А что касается приданого, то пусть Микаэл на него и не рассчитывает. Микаэл ответил гордо, что он женится на Сайми, а не на деньгах и не собирается жить на приданое жены. А за заем — спасибо. Старику это понравилось.

Не всем удается идти в жизни по намеченному пути. Но Микаэл Кархунен шел уверенно своей дорогой. Из денег, взятых взаймы для завершения учебы, он израсходовал только половину, потому что ограничивал себя во всем. Затем они с Сайми основали свое дело, начали с небольшой лавочки. В первое время обходились без помощников, жили весьма экономно. Они умело вели свое дело и скоро смогли рассчитаться с отцом Сайми. Деньги старику пришлись кстати: к этому времени его дела пошатнулись, он стал нести убытки. Старик в душе был доволен, что когда-то помог зятю. На старости лет он остался не совсем без денег. Старик по-прежнему жил в Ювяскюля, жил, конечно, более чем скромно. Кархунен не был человеком бездушным и раз, а то и два раза в год посылал тестю подарки.

Через несколько лет после войны Микаэл Кархунен добился титула коммерции советника. Этим титулом он тоже никому не был обязан, получил он его благодаря своему состоянию и своей предприимчивости.

Вот так Хотаттов Мийккула прошел и «большевистскую школу» и капиталистическую школу. Он считал себя честным бизнесменом и знал границы, которых деловой человек должен придерживаться в своей честности.

«Вот вам и Хотаттов Мийккула из Хаукилахти!» От этой мысли на душе коммерции советника стало тепло.

Пришла Сайми.

— Почему не спишь? — Жена присела на край дивана. — Значит, съездил удачно? Я рада за тебя. Жаль только, что тебе приходится так много работать. Поездки так утомляют, — ворковала она. — Тебе бы надо немного отдохнуть, встряхнуться. Иногда ты выглядишь таким утомленным...

О Сайми, Сайми! Придумала бы хоть что-нибудь другое. Все эти слова, этот тон коммерции советнику давно знакомы: супруге опять на что-то нужны деньги.

Госпожа говорила долго. Наконец она перешла к тому, ради чего все это говорилось:

— Да, на рождество я поеду в Ювяскюля. Там меня ждут. Я обещала.

— Конечно, тебе надо съездить.

— Как ты думаешь, прилично ли ехать в старой шубке?

— Для других это было бы вполне прилично, нам, конечно, нет. Закажи новую.

— Ты всегда так добр ко мне. — Сайми растрогалась. — А как с подарком?..

— Да, да, конечно... Только не очень дорогой... Ну что-нибудь такое, ну сама знаешь.

— Ты так любезен. Спи, ты, наверное, очень устал.

Едва успела уйти жена, пришел сын. Он пробежал глазами письма, которые отец оставил для него, собрался было уходить, но снова подошел к столу и стал перебирать бумаги. Отец догадался, что сын хочет что-то сказать. Что же он мнется? Пусть говорит. Сегодня он, Микаэл Кархунен, не откажет ни в чем. Пытаясь помочь сыну, коммерции советник спросил:

— Ты как-то говорил, что хотел съездить Западную Германию.

— Да, там можно получить языковую практику.

— Так поезжай. Сейчас у нас срочных дел нет.

— Сейчас не поеду. Может, весной... Ну, я пошел к Лайле.

— Ах, к Лайле! Иди, иди. На твоем месте я давно бы пошел, не торчал бы здесь. Хе-хе.

— Через неделю у Лайлы день рождения. Ей исполняется двадцать семь.

— Вот как? А когда будет двадцать восемь, ты тоже будешь бегать к ней? Или она уже поближе будет? Хе-хе. Тебе-то уже давно за тридцать. Не пора ли...

— Через год мы будем вместе. Все решено.

— Подари ей что-нибудь стоящее, — посоветовал отец. — Последний подарок невесте.

— Об этом я с тобой и хотел посоветоваться. Я бы хотел купить ей западногерманский спортивный автомобиль. Все уже имеют.

— Значит, все уже? — засмеялся отец. — А я и не знал.

Лео помрачнел: неужели отец откажет?

— Нет, Лео, не все имеют. Но ты можешь иметь. Только смотри, чтобы машина вернулась обратно в наш дом. Смотри, чтобы Лайла не отдала твою машину кому-нибудь другому. Ха-ха!

— Спасибо, папа. Ну, отдыхай.

— Скажи Улле, чтобы зашла ко мне.

Коммерции советник решил, что сегодня он сделает подарки всем. Завтра он, пожалуй, не будет такой добрый. Дочь, конечно, сама не решится прийти просить деньги.

— Хорошо, отец.

Лео ушел.

Коммерции советник держал в руке письмо от брата и думал: а почему бы его сыну, сыну Хотаттова Мийккулы из Хаукилахти, не стать обладателем спортивной машины?

И тут он вспомнил. Нет, это письмо, так растрогавшее его, вовсе не такая уж неожиданность. Недели две назад пришло странное письмо, которое его тогда озадачило. Какой-то человек из общества «Финляндия — СССР» писал ему, что он получил от своего знакомого из восточной Карелии письмо. Один из жителей поселка, расположенного на Сийкаярви, ищет своего брата, ушедшего когда-то в Финляндию. Автор письма, человек из общества «Финляндия — СССР», слышал, что он родом из Сийкаярви. Автор письма просил его извинить за то, что он послал своему знакомому его адрес.

Как же его фамилия, этого человека из общества? Коммерции советник стал вспоминать. Ах да, кажется, Нурми. Нийло Нурми.

Тогда он не обратил особого внимания на это письмо: куда-то торопился, да и не интересовался он никогда, что стало с его земляками, так же, как он, ушедшими за границу. Он их никогда не разыскивал. Ему даже в голову не пришло, что его разыскивает Ортьо.

Раздался робкий стук в дверь. Дочь Кархунена Улла-Лийса остановилась на пороге. Коммерции советник поморщился: «Входит, как прислуга». Улла-Лийса была вся в мать. И даже внешне была похожа на мать. Только волосы, кажется, попышнее, чем у Сайми в молодости. И косичек нет — сейчас они не в моде.

— Вы звали меня? Лео передал.

«Вот Лео — другое дело. Настоящий бизнесмен», — подумал Кархунен.

— Садись, Улла.

Коммерции советник задумчиво смотрел на дочь. Что же ей подарить? Она такая домоседка, все дома да дома. Подруги у нее есть, да и тех мало. Видно, суждено ей остаться вековухой.

— Я хотел спросить... Видишь, я никому не привез гостинцев. Что тебе купить?

— Ой, папа... Зачем мне... У меня все есть.

«Вот человек, который не приспособлен к жизни, за себя она не постоит», — с горечью подумал Кархунен. Он достал из кармана пачку ассигнаций и положил на стол перед дочерью.

— Вот тебе. Купи что хочешь. Я не очень разбираюсь в ваших женских туалетах. Что надо, что не надо.

— Ой, папочка, спасибо. Я с мамой пойду, и мы купим...

Когда дочь ушла, коммерции советник подсчитал, сколько он сегодня израсходовал на подарки своей семье и сколько уйдет всяким благотворительным обществам. «Раскошелился, — подумал он, подсчитав. — Ну ладно. Сегодня такой день, сегодня у Хотаттова Мийккулы праздник. Пусть знают: коммерции советник Кархунен не разменивается на мелочи».

Он взглянул на часы. Надо идти. Даже сегодня. Такой его жизнь была всегда. И такой она будет. Даже после дороги не отдохнешь.

Коммерции советник поехал в филиал своей фирмы. Он считал своим долгом поздороваться с каждым из служащих за руку и справиться о самочувствии. Он не забывал, что когда-то сам так же вот тянул лямку, перебиваясь на небольшую зарплату служащего.

Здесь, в кабинете, его тоже ждала почта. Лео, правда, уже просмотрел письма и те вопросы, что он мог решить самостоятельно, решил. Коммерции советник остался доволен сыном. Лео — парень рассудительный. Способный бизнесмен. Этот не пропадет. Лео кончил высшее коммерческое училище, но больше всего, пожалуй, он получил от отца. Ни в какой школе не приобретешь тех знаний, какие мог дать советами и наставлениями господин коммерции советник Кархунен.

Открылась дверь, и вошел служащий фирмы Ниеминен.

— Простите, если помешал, господин коммерции советник. Вот тут... — Ниеминен протянул какой-то счет. — Срок оплаты, правда, не истек. Как вы решите?

Кархунен взглянул на счет. Обычно такие дела решал Лео. Видимо, Ниеминен пришел по другому делу: счет — только повод. Но Кархунен ничего не сказал. Он молча написал распоряжение об оплате. Но Ниеминен не спешил уходить.

— Как вы поживаете, Ниеминен?

— Да так... года идут потихоньку. Вот вспомнил, что через неделю будет ровно десять лет, как я у вас работаю, господин коммерции советник...

— Неужели уже десять лет? Да, время летит. А сколько же вам лет, Ниеминен?

— Зимой стукнет пятьдесят.

— Да, да. Дело к старости у вас идет, Ниеминен. Такова жизнь. У меня тоже уже годы не те, стареем, хе-хе.

— Чего вам горевать, господин коммерции советник. У меня другое дело. Трое детей. И ни один из них еще не может себя прокормить.

Коммерции советник был сегодня в хорошем расположении духа и соблаговолил пошутить со своим подчиненным:

— Вот видите, Ниеминен, что получается, когда поздно человек женится, хе-хе. Наверно, вы теперь сожалеете об этом?

— Теперь уже ничего не изменишь. Да и жена болеет.

— А вы сами, Ниеминен, тоже, кажется, частенько болеете?

— Да не так уж часто. Весной как-то с недельку прохворал...

— ...Да летом. Не так ли?

— Да было дело, я простудился. У вас изумительная память.

Видя, что коммерции советник гнет в другую сторону, Ниеминен перешел прямо к делу:

— Вот я думаю... Десять лет я прослужил у вас. И не имел от вас, господин коммерции советник, ни одного замечания. Как вы смотрите, господин коммерции советник? Я насчет повышения жалованья...

Кархунен задумался и посмотрел внимательно на Ниеминена, с покорным видом стоявшего перед столом. Да, сильно постарел Ниеминен. Стал сутулым, полысел, лицо все в морщинах. Чем-то этот человек был неприятен Кархунену: очень уж он жалок.

— Никаких, значит, замечаний? — Голос коммерции советника стал холодным. — Я слишком мягкий человек и не делаю замечаний, хотя иногда ц следовало бы. Каждый должен знать свои обязанности. Вот, скажем, этот счет. Его следовало отнести на подпись не мне, а Лео. Да и срок оплаты еще не истек. Что вы скажете, Ниеминен? Вы же давно работаете. Должны это знать. Нет, и это не замечание, а просто так, к слову пришлось.

— Да-да. Я знаю, — растерялся Ниеминен. — Я очень рад, что служу у вас, господин коммерции советник. Буду и впредь стараться.

— Да, стареем мы, стареем. А знаете ли вы, Ниеминен, сколько теперь молодых, энергичных людей стремится поступить к нам на службу?

— Все это так, конечно. Вы правы. Но я ведь десять лет служу у вас. Как вы думаете, господин коммерции советник? Может быть...

— Нет, такие дела сразу не решаются. Надо подумать. Времена теперь трудные. Жалованье наших служащих — в пределах, установленных законом. Ну, у меня тут еще дела...

— Простите. Может быть, господин коммерции советник, вы все-таки учтете мою просьбу.

Ниеминен неуклюже поклонился и вышел.

На шесть вечера у Кархунена был назначен ужин в ресторане «Ваакуна».

Коммерции советник повернул машину на улицу Силтасааренкату. Налево открывалась площадь Хаканиеми, которая днем служила рыночной площадью. Сейчас столы были убраны, вместо них на середине площади сооружена трибуна, на которой устанавливали микрофоны. «Какой-то митинг будет? — подумал коммерции советник. — Уж не коммунистов ли? Те то и дело созывают митинги и что-то провозглашают. Или, может, это профсоюзы?» Кархунен вспомнил старые добрые времена. Хорошо было — ни коммунистов, ни ДСНФ, да и профсоюзы вели себя смирно. Теперь времена переменились. Теперь коммунистам позволяют устраивать митинги даже на Хаканиеми. Ага, вот они и идут. Шагают колоннами. Со знаменами и транспарантами. Ага, это — государственные чиновники. Требуют увеличения жалованья. Что же это творится? Государственные чиновники — основа общества — бастуют! Это впервые в истории Финляндии. О них не скажешь, что они агенты коммунистов или ДСНФ. Но если бы не было коммунистов и ДСНФ, то было бы в стране все-таки спокойнее. И эти люди сидели бы сейчас по домам, смотрели бы телевизор, а не шагали под снегопадом с транспарантами в руках.

Коммерции советнику показалось, будто в колонне шагает и Ниеминен. Ниеминена, конечно, в колонне не было — он служащий частной фирмы. Но чем-то эти люди похожи на Ниеминена, такие же сутулые, сосредоточенные.

Коммерции советника от демонстрантов отделяли блестящие трамвайные рельсы.

Коммерции советник переехал через Питкясилта, и колонна осталась позади. На Эроттая было более шумно, чем на Хаканиеми. Мчались машины. Западногерманские, американские, французские. Были и чешские и советские. Их тоже было много в Хельсинки.

Стоянка у «Ваакуны» оказалась забитой автомашинами. Но машину Кархунена здесь знали, и ему тотчас показали свободное место.

В шесть Кархунен поднялся по широкой лестнице на второй этаж «Ваакуны». Портье поклонился и проводил его в салон. Все уже собрались. Ждали коммерции советника. Знали, что он приедет ровно в шесть — ни секундой раньше, ни секундой позже. Вот он и появился. Можно сесть за стол.

Когда подняли тост за здоровье Микаэла Кархунена, коммерции советник встал и, поблагодарив, заметил:

— За мое здоровье поднято столько тостов, что я, наверное, скоро лишусь его. С вашего позволения я предложу тост за одного парня из восточной Карелии, — Кархунен употребил не финское «пойка» (парень), а карельское «бриха». — Вы не знали этого «бриха», а за него стоит выпить. По-карельски его звали Хотаттов Мийккула из Хаукилахти. Итак, выпьем за Хотаттова Мийккулу из Хаукилахти.

Тост вызвал веселое оживление. Господин коммерции советник иногда любил оригинальничать. Никто из присутствующих не знал, кто такой этот «бриха» Хотаттов Мийккула из Хаукилахти. Но поскольку коммерции советник предложил за него тост, все выпили.

Какой-то молодой человек с блокнотом подошел к Кархунену и, наклонившись через его плечо, попросил повторить имя «бриха». Это будет очень интересным материалом для «Коммерческой газеты».

— Можете печатать, — улыбнулся коммерции советник. — Это был Хотаттов Мийккула из Хаукилахти.

В отделе хроники «Коммерческой газеты» появилась небольшая заметка, и Хотаттов Мийккула стал лицом более или менее известным.

Коммерции советнику Микаэлу Кархунену доложили, что какой-то человек просит принять его. Говорит, что по личному делу.

Незнакомец остановился у дверей, щурясь и хлопая глазами. Потом по-стариковски, короткими, спотыкающимися шагами, направился к столу. Подошел вплотную к столу, пристально посмотрел на Кархунена и спросил, словцо желая окончательно удостовериться, с кем он имеет дело:

— Я имею честь говорить с господином коммерции советником Микаэлом Кархуненом?

«Интересно, по какому делу он пожаловал, этот подслеповатый старик?» — подумал Кархунен, разглядывая гостя, его шершавые, с вздувшимися синими жилами руки, его костюм, новый, но очень дешевый. Коммерции советник предложил гостю сесть и спросил:

— Вы уверены, что вам нужен именно я?

— Не совсем, — признался незнакомец. — Позвольте задать вам один вопрос?

Он опять уставился маленькими водянистыми глазами в коммерции советника. Что-то в морщинистом лице старика показалось Кархунену знакомым. Когда и где он видел этого человека?

— Пожалуйста.

— Откуда вы родом?

— Гм... Цель вашего визита и заключалась в этом вопросе?

— Может быть, вы родом из восточной Карелии, из деревни Хаукилахти, что находится на Сийкаярви?

— М-да. Мои клиенты подобных вопросов обычно не задают... Ну и что же?

— Вы Мийккула Кауронен, сын Хотатты?

— Ага, значит, вы знаете меня. Да и я где-то вас встречал.

— Я Карьялайнен, Тимо Карьялайнен, бывший Карельский. Вспомнили? — гость протянул, руку и заулыбался.

— Вот как, значит, это вы. У вас, помнится, тогда была вот такая борода. И револьвер.

— Да, были... И борода была, и револьвер. Теперь нет ни того, ни другого. Нет ничего. А я-то в газете вычитал, что коммерции советник Кархунен поднял тост за Мийккулу, сына Хотатты. И думаю, пойду посмотрю, что за Кархунен.

— Хорошо, что зашли. — Коммерции советник высвободил руку из цепкой руки гостя. — Вот, пожалуйста, курите?

Карьялайнен толстыми, короткими пальцами неуклюже взял сигару, покрутил ее между большим и указательным пальцами и встрепенулся, заметив вдруг, что коммерции советник держит перед ним зажигалку.

— Да, вы тогда как в воду канули, — усмехнулся Тимо после долгой затяжки. — Мы ведь вас искали по всей Финляндии, расспрашивали...

— Зачем меня искали?

— Просто так. Боялись за вас, думали — куда парень мог запропасть в чужой стране? Все могло случиться. Ведь вы к тому же и большевистские курсы прошли. Никому не пришло в голову искать Микаэла Кархунена. Мийккула оказался хитрым парнем, хи-хи. Он был тише воды, ниже травы.

— Ну и что? — Тон гостя начал выводить хозяина из себя.

— Ничего. До сих пор, наверное, никто не знает, кто вы?

— Послушайте, Тимо, вы что, пришли вымогать? Хотите немного разжиться, да? Но зря вы стараетесь. Не выйдет. Ступайте и докладывайте. Для нашей фирмы это будет отличной рекламой.

— Что вы, господин коммерции советник, — стал заверять Тимо, — помните, мы же договорились, что все это будет замято. Если карел дает слово, он не нарушает его.

— Мне нечего бояться.

— Теперь, конечно, нечего... Времена не те. А вот тогда вам бы туго пришлось, если бы узнали... Но мы никому ничего не сказали. Я всех ребят предупредил, чтоб ни...

— И все-таки искали меня, — усмехнулся Кархунен.

— Да не потому же искали. Помочь хотели.

— Скажите, Тимо, вы по какому делу пришли ко мне?

— Не гоните меня. Хоть вы и богатый человек, а я бедный, все-таки мы земляки. Два карельских мужика, так у нас раньше говорили.

— Я не знаю, Тимо, кто мы, — сказал коммерции советник уже мягче. — Что было, то сплыло. А как ты жил это время?

— Не жил — горе мыкал, — озлобленно заговорил Тимо. — Уж кто-кто, а я верой-правдой служил делу Карелии. И что же? Остался гол как сокол. О, когда воевать надо было, мы были нужны. И после меня по городам возили, показывали — герой, дескать. Публика в ладошки хлопала. А потом выбросили, как изношенный башмак. Живи, как знаешь. Кем я только не был — сплавщиком, батраком, плотником. А чаще — безработным. Только когда забастовка, вспоминали обо мне: давай, Тимо, работай. Довелось мне еще раз побывать и в родных местах. Тоже подрядился за государственные харчи. В батальоне соплеменников служил. Вам-то, господин коммерции советник, наверное, больше не пришлось бродить по этим болотам? Потом война кончилась, — слава богу, хоть жив остался.

— Семья у тебя есть?

— Жена была. Тоже из наших. Жила, как цыганка, — ни кола ни двора. Померла жена. Сын где-то теперь болтается. Даже не знаю где. Вот такова судьба героев Карелии. Когда мы нужны были, как с нами только не носились! Ты еще умеешь говорить на нашем языке? — спросил Тимо по-карельски.

— Не знаю, — усмехнулся Кархунен. — Все забылось. И язык, и Карелия.

— А я не забуду. Я был карелом и буду карелом. Финны нас забыли. Тоже братья-соплеменники. Им один черт — хоть с голодухи подыхай. Ты спрашиваешь, зачем я пришел. Скажу тебе прямо, как карелу и человеку богатому, не грех было бы поддержать своего бедного земляка, уж коли соплеменники нас забыли...

Коммерции советник грустно усмехнулся, стряхнул пепел с сигары и протянул, цедя сквозь зубы:

— Финны... карелы... народы-братья... Все это чепуха!

— Как чепуха! Разве мы не воевали?

— Ты, Тимо, слушай, что я говорю... Что такое братство финнов и карел? Один дает деньги на это дело, а другой наживается на чужих деньгах. А третий, который не дает денег и не получает их с этого братства, отдает свою голову или становится калекой. Я тоже давал в свое время деньги на это дело всяким обществам, а они деньги взяли, красивых слов наговорили — и всё. Вот тебе и братство.

— Но ведь финны и карелы... они ведь...

— Что они ведь? Что такое финны? Один делает деньги, а другой стоит рядом и вытягивает их: создает всякие там партии, парламентские фракции, профсоюзы, стачечные комитеты... А карелы? То же самое. Я делаю деньги, а ты вот пришел и хочешь вытянуть у меня их, сперва шантажом, а потом просишь, как нищий. Вот в тебе и всего-то карела. Я-то давно знать не знаю и знать не хочу ни Карелии, ни всяких там карельских обществ, ни карел.

Коммерции советник встал. Гостю пришлось тоже подняться, но он не спешил уходить. Весь в морщинах, сутулый, мешковатый в своем дешевом костюме, который он, наверно, купил в кредит, Тимо выглядел таким жалким и беспомощным, что коммерции советник положил перед гостем две ассигнации.

— Бери. Хватит, чтобы раз поесть да выпить. Но помни, что больше ни пенни не получишь.

Тимо медлил, смотрел на деньги. Потом все же взял их в руку. Да, пообедать на них раз можно и выпить. Но не больше. И дали эти деньги ему как милостыню нищему. Спрятав деньги, он сказал отрывисто:

— Отвалил! Да, коммерции советник, наверное, редко кому так щедро милостыню подает! Иначе б, верно, не разбогател.

— Можешь убираться! — коммерции советник не выдержал. — И забудь дорогу в мой дом.

— Что ж, я в свое время забыл о вещах и поважнее. — Тимо остановился в дверях и добавил: — Сожалею, что забыл тогда. Глядишь, и на шее у финского народа одним живодером меньше было бы.

— Вон! — крикнул коммерции советник, хотя Тимо уже успел закрыть за собой дверь.

Но секунду спустя дверь снова открылась, и Тимо снова появился на пороге:

— Я забыл поблагодарить за деньги. Я принимаю их, как положенное мне вознаграждение за уничтожение твоей родной деревни. Я, видишь ли, командовал той диверсионной группой, которая сожгла деревню. Так что коммерции советник, как бывший житель Хаукилахти, выплатил мне за это вознаграждения столько, сколько ему совесть позволила. Правда, и финны немногим больше отвалили. Медаль дали, и только. Ну что ж, будем считать, что получено теперь вдвойне...

Коммерции советник взялся за телефонную трубку. Но Тимо успокоил его:

— Обойдемся без полиции. Все равно финской полиции не разобраться в наших карельских делах. Прощай.

— У-у, сволочь... карельская! — прошипел ему вслед коммерции советник.

Возбужденно размахивая руками, Тимо шагал по улице. Он все-таки был доволен. Нет, не этими двумя бумажками — их он честно заработал и честно пропьет. Да и знал он, что Кархунен много не отвалит. Больше всего он доволен тем, что высказал наконец то, что давно на душе накипело. Везет же некоторым в жизни, а ему достаются сплошные синяки да шишки, как бы он ни старался выбиться в люди. Хотя бы эти дела карельские. Он же знал, что на них погрели руки, нашлись многие, но только не те, кто своей головой рисковал. Он тоже пытался заняться коммерцией, взял ссуду, завел небольшой ларек, всякой мелочью торговал. Только быстро прогорел. Ссуду он так и не вернул, но это его не мучило. Тимо шел в ресторан. Да, он пообедает, черт побери, он выпьет. Выпьет за Карелию и на деньги карела — коммерции советника. Тьфу!

«Ну и дурак же я был! Надо было тогда, во время мятежа, эту сволочь отправить на тот свет. Даже руки самому не пришлось бы марать. Шепнул бы пару слов кое- кому — и не было бы теперь этого индюка надутого, коммерции советника Микаэла Кархунена. — Проклиная себя, Тимо шагал по улице Силтасааренкату. — Или потом, попозднее, можно было... Завернул бы вон в тот дом, что за мостом, — Тимо хорошо знал эти места, — и сказал бы: известно ли вам, господа, что Микаэл Кархунен вовсе не Микаэл Кархунен, а Мийккула Кауронен, прошедший подготовку на большевистских курсах в Петрозаводске? Интересно было бы увидеть, какую рожу скорчил бы Микаэл Кархунен, когда за ним пришли бы! Теперь уже поздно.

Да, времена не те. Если сейчас зайдешь туда и скажешь это, то там только посмеются: дескать, вот дурак нашелся. Да, времена изменились, и Хотаттов Мийккула теперь коммерции советник».

Тимо остановился у газетного киоска перед отелем «Урсула». В кармане нашлось несколько мелких монет. Как приятно в ожидании, пока тебе подадут на стол, вытащить из кармана собственную газету и просмотреть ее, как самый что ни на есть респектабельный господин.

Перед гостиницей остановился большой автобус. «Сюда, пожалуйста», — говорила по-русски девушка-гид, показывая выходившим из автобуса людям на главный вход отеля. «Советские туристы», — понял Тимо, помнивший еще немного русский язык. В руках у русских были букеты цветов, завернутые в целлофан. «Ишь, сколько им на вокзале цветов подарили». Вокруг туристов собрались финны, жали им руки, что-то говорили, приветливо улыбались. Кто-то из советских туристов отвечал по-фински, с акцентом северного карела. «Вот они, тоже карелы».

Тимо Карьялайнен угрюмо смотрел на то, как дружески беседовали финны и советские туристы. Если бы он с такой мрачной и неприветливой физиономией подошел к туристам, подумалось ему, наверное, его попросили бы отойти подальше. И даже полиция не вступилась бы за него! И все это происходит в Хельсинки!

Остается только одно — выпить. И он выпьет. Немедленно. Перкеле!

Служащий фирмы Ниеминен попросил выходной день, чтобы отметить свое пятидесятилетие. Коммерции советник разрешил это. Кроме того, Ниеминену от имени коммерции советника вручили изящный футляр с двумя авторучками. На крышке футляра были выгравированы слова благодарности за десятилетнюю службу и фамилия Кархунена с титулом. Ниеминен был тронут. Но, показывая подарок шефа коллегам, он кое-кому из них все же пожаловался:

— Конечно, я надеялся, что мне прибавят жалованье в честь такого дня. Но что поделаешь, раз нет, так нет.

В тот же день в контору пришел стройный, со вкусом одетый молодой человек и сказал, что у него к господину коммерции советнику дело частного характера. Молодой человек назвался Нийло Нурми.

Коммерции советник вышел навстречу Нийло, протягивая руки:

— Как приятно, что вы зашли. Ведь мы знали друг друга только по письмам. Будьте добры, садитесь. Пожалуйста, сигареты, не курите? Похвально. Я обязан предложить, хотя я лично предпочитаю, чтобы в вашем возрасте молодые люди не курили.

— Вот, приехал в Хельсинки по делам и решил, с вашего любезного позволения, господин коммерции советник, зайти, — объяснил Нийло цель визита.

— Очень приятно, что зашли.

Кархунен позвал одного из служащих и попросил устроить им кофе с коньяком. Нийло отказался от коньяка.

— Только кофе? Очень хорошо. Правильно. — Коммерции советник похвалил Нийло. — По письмам не видно, что вы такой приятный молодой человек. По стилю они сугубо деловые, и почерк четкий. Вы что кончали?

— Коммерческое училище.

— Да? — коммерции советник удивился, словно это было что-то невероятное.

Нийло достал из кармана диплом, предусмотрительно захваченный с собой, и протянул его господину Кархунену.

— Бухгалтерский учет — «отлично», хозяйственное вычисление — «отлично», товароведение — «отлично», торговое делопроизводство — «отлично»... Прекрасно! Почти по всем предметам «отлично», — восторгался коммерции советник. — И вы помимо всего знаете шведский и английский?

— Я изучал немного и русский...

— Да, у вас такая работа. Это — признак добросовестности, мой друг. — И тут Кархунену пришла одна мысль. — Ваша работа устраивает вас?

— Нравится, — признался Нийло. — Наше общество — организация не политическая. Оно действует в интересах дружбы и мира, — заметил Нийло, словно оправдываясь.

— Это тоже политика, — улыбнулся коммерции советник. — И политика весьма дальновидная. И вы, кажется, всей душой поддерживаете эти идеи?..

— Разумеется, господин советник, ведь мир...

— Правильно, мир — заветная мечта финского народа. Я тоже так думаю.

— В самом деле, господин коммерции советник? Я так рад, что... Хотя, конечно... ведь ваша бывшая родина...

Нийло был одним из немногих людей, знавших родословную господина Кархунена: именно через Нийло, а вернее, через его знакомую, Мирью, коммерции советник узнал, что брат Ортьо жив.

Кархунен счел необходимым заметить:

— Нет, молодой человек, для меня родина, как и для вас, — Финляндия. Я говорил просто о мире. Ведь мы заплатили за него тяжелый выкуп.

— Простите, господин советник. — Нийло даже покраснел. — Конечно. Вы сказали правильно. В наше общество входят и многие крупные коммерсанты. Многие из них имеют торговые отношения с Советским Союзом. И оказывают нам финансовую поддержку...

«Гм! — мелькнуло у коммерции советника. — Опять пришли к тому же. Опять — гони деньги...»

И вдруг мысль, которая пробудилась где-то в подсознании, когда он просматривал диплом этого симпатичного молодого человека, снова захватила господина Кархунена: а что, если... Как это звучит: активист общества «Финляндия — Советский Союз» — служащий фирмы коммерции советника Микаэла Кархунена? О, совсем неплохо, в духе времени и оригинально! Коммерции советник сразу решил реализовать свою новую идею...

— А вы не подумывали вернуться снова в область коммерции? Ведь вы с таким дипломом... А делами общества можно заниматься и в свободное от работы время. Или, может, у вас хорошее жалованье?

— Что вы! Общество в финансовом отношении бедное, и работа у меня там такая, что мое образование ни к чему. Но что поделаешь, выбора-то нет.

— А если я предложу выбор?

— Вы серьезно, господин советник?

— Я люблю шутить, — улыбнулся господин Кархунен, — но не в таких делах. Ну, как вы настроены?

— Я, разумеется, согласен. Даже не знаю, как вас поблагодарить. Для меня, поверьте, это приятный сюрприз. Я очень рад. Получить работу в Хельсинки, у вас, господин коммерции советник!

— Сейчас появилась возможность. У нас работает один Ниеминен. Стал староват, пора ему на отдых...

— Позвольте узнать, он сам решил уйти?

Не отвечая на вопрос Нийло, коммерции советник заявил уже другим, деловым тоном:

— Итак, мы с вами договорились. Когда сможете приступить к работе?

— Это уж как вам удобнее, господин советник. Конечно, мне надо съездить домой и взять расчет.

— Две недели достаточно? Ниеминен это время может еще поработать.

Затем они перешли к общим делам. Весной в Советский Союз отправляется группа туристов, в числе которых будут коммерции советник и Нийло. Кархунен сказал, что он уже написал брату Ортьо, чтобы тот приехал в Ленинград, где они встретятся. Нийло тоже договорился о встрече с Мирьей, но он не стал сейчас рассказывать об этом коммерции советнику.

— Нийло, будьте любезны, налейте нам по чашке кофе. Мне с коньяком, пожалуйста, — попросил коммерции советник.

Выпив кофе, Кархунен помолчал и потом сказал, словно само собой разумеющееся:

— Ну что ж, Нийло, вам остается позаботиться о визах и оформить все, что полагается. Вы знаете, как и что.

— Да, знаю, господин коммерции советник.

Кархунен счел нужным добавить еще:

— Пожалуй, можно напомнить с самого начала о том, что и так ясно. Служащие нашей фирмы должны в первую очередь думать об интересах фирмы. Подчеркиваю — в первую очередь. Сюда входит все — чувство долга, честность, аккуратность, энергичность, поведение. В остальном служащие пользуются полной свободой. Если человек служит верно, мы не скупимся на поощрения. Таков мой принцип. Но — как я уже сказал — что касается образа мыслей, идейных принципов, тут служащий вполне свободен. Если даже его образ мыслей не совпадает с интересами фирмы. Ведь можно найти другую работу. Нам многие предлагают свои услуги.

— Я все понимаю, — ответил Нийло. — До работы в обществе я служил в одной компании. Может, вам нужна характеристика оттуда? Или от общества? Я всегда исхожу из интересов той фирмы, в которой служу.

— Характеристику от общества? Мы верим людям.

.. Открылась дверь, и на пороге появилась Улла-Лийса. Коммерции советник поморщился. Увидев незнакомого молодого человека, девушка растерялась окончательно и, запинаясь, прошептала:

— Вот... папа... мама послала.

Кархунен взял записку, потом достал чековую книжку и вздохнул:

— Деньги, деньги... Давай, отец семейства, раскошеливайся, какими бы времена ни были. — Потом он спросил: — А вы, Нийло, женаты?

— Я? Пока нет. Мне ведь только двадцать пять.

— Немало. Самое время обзаводиться семьей. Впрочем, это уже ваше дело.

Кархунен выписал чек, но не торопился отдавать его дочери.

Улла-Лийса оправдывалась:

— Это маме нужно.

— А тебе никогда ничего не нужно?

— Да что я? Папа, вы и так...

— Да, — вздохнул отец, — себе ты не попросишь. Вот я тут выписал немножко больше, чем мама просила. Это для тебя. Скажи маме, что тебе купить.

— Папа, вы такой добрый.

Нийло сидел, уставясь перед собой в стол, — он чувствовал себя неловко, оказавшись при семейном разговоре.

Глядя на Нийло, Кархунен вдруг вспомнил: что-то подобное получилось и с ним, когда он пришел устраиваться на работу в магазин отца Сайми. Сайми тоже зашла при нем по какому-то делу. Улла-Лийса так похожа на мать! Такая же беспомощная и стеснительная. Да, в жизни многое повторяется.

Когда Улла-Лийса ушла, коммерции советник сказал Нийло официально-сухо:

— В чем будут заключаться ваши обязанности, разъяснит ваш непосредственный начальник. Итак, мы обо всем договорились. По пути скажите, чтобы пришли и убрали посуду.

Нийло считал естественным, что тон беседы резко изменился: до встречи они были просто заочно знакомыми, а теперь один из них — работодатель, другой — его служащий.

Молодой человек поднялся, поклонился и пошел к выходу. Коммерции советник попрощался с ним кивком головы, не поднимаясь с места.

«И вот, Мирья, я теперь столичный житель!» — подумал Нийло, выйдя на улицу. Он зашагал к вокзалу.

Он шел счастливый, гордо оглядывая шедших по тротуару людей. Хельсинки — все-таки Хельсинки! Движение БОН какое, а людей на улицах столько, что тротуар занят от края до края. «Кому из этих людей сегодня так же повезло, как мне?» — думал Нийло.

Несчастья у человека обычно следуют одно за другим. Так же и счастье. Нийло был счастлив, но он не знал, какое счастье ожидало его дома. Там его ждало письмо, в котором Мирья писала, что намерена вернуться обратно в Финляндию.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

По вечерам Ортьо Кауронен красил оконные рамы и двери в квартире Коллиева.

Дом был построен недавно. Малярные работы в нем производила бригада того же Ортьо. Но хозяину окраска не понравилась, — мол, слишком темная. «Мне-то все равно, могу перекрасить хоть в белую, хоть совсем в черную», — ответил Ортьо: по вечерам он свободен, почему бы и не подзаработать.

Хотора то и дело забегала к мужу: то напомнить, что пора ужинать, то звать в баню.

— Сказала бы уж прямо, что соскучилась и бегаешь вот смотреть на старика, — подтрунивал Ортьо.

— Ой как по тебе истосковалась! — смеялась Хотора. — Бросилась бы на шею, да уж очень ты грязный. Видишь, опять брюки все измазал. Вчера отмывала — прямо щелоком. А окна симпатичные получаются. Молодым будет любо жить да поживать да счастье наживать.

— Мужика по штанам узнают, — отвечал Ортьо. — Маляра всегда узнаешь, смотри хоть спереди, хоть сзади. Это у начальства спереди все в порядке — штаны отглажены да слова гладкие. А присмотришься — слова-то потертые и штаны сзади блестят.

— Не у всех они блестят, у богатых не блестят. — Хоторе не терпелось рассказать Коллиеву, какой у них богатый родственник. — Мийккула-то, брат Ортьо, двумя ложками кашу хлебает. Пишет, что и в баню на двух машинах ездит.

— Ну, ну, не очень-то загибай. В баню он не езди? Баня у него при доме. Видать, больше нигде места не нашлось, — прервал ее Ортьо. — И чего ты его хвалишь: будто мы машин не видали, эка невидаль.

— Скоро они высохнут? — Коллиева больше всего интересовали окна в его доме.

В доме Коллиевых уже две недели готовились к свадьбе. Марина съездила в город, купила свадебное платье, навезла всяких вин и деликатесов. Ведь ее свадьба должна стать чем-то большим, чем просто семейное событие. Поэтому надо было договориться, кто какой тост произнесет из гостей и какая музыка будет на свадьбе. На свадьбе, конечно, должно быть весело. Но все должно быть в дозволенных границах. Вина должно быть достаточно, но так, чтобы никто не напился. И нужно тщательно продумать, кого звать на свадьбу, так чтобы никто не чувствовал себя лишним и не портил праздничного настроения. Но в этом отношении пришлось сделать кое-какие исключения. Как не позвать Степана Никифоровича. Человек заслуженный, будет почетным гостем, хоть и может выпить сверх меры. Или Ирина. Она хорошо поет. Но вместе с ней придется позвать Вейкко Ларинена. Тем более — он секретарь партийной организации. Ничего не поделаешь — придется приглашать, вздохнул Коллиев, втайне надеясь, что Вейкко сошлется на дела и откажется прийти. Но Ларинен и не думал отказываться. Даже свадебную речь пообещал произнести: пожелать молодоженам счастья и успехов.

Коллиев был настолько выше личных обид и антипатий, что не обошел приглашением и Елену Петровну. Человек она уважаемый, пользуется большим авторитетом, а того, как она дала Коллиеву от ворот поворот, никто не видел. Но Елена Петровна наотрез отказалась прийти на свадьбу. Нет, не из-за того инцидента, о котором думал Коллиев. О том, как она выгнала незадачливого ухажера, она даже не вспомнила. Были вещи, которые она не могла забыть. Разве она может быть искренней, желая счастья Марине, если Марина так оскорбила ее дочь? «Дети есть дети», — уговаривал Коллиев. Мало ли что у них бывает, не подумают и скажут. Кроме того, ведь Марина уже понесла наказание и публично извинилась перед Мирьей. А если Елена Петровна не хочет приходить из-за Марины, то пусть придет ради него, Коллиева, будет его гостьей.

— Вот устроишь свою свадьбу, обязательно приду, — засмеялась Елена Петровна.

— Хватит смеяться, — сказал обиженно Коллиев и добавил сухо: — Дело твое. Умолять не буду, на колени не стану. Была бы звана.

Список гостей получился довольно большой — в нем были и инженеры, и прорабы, и рабочие, много молодежи.

Расходы тоже предстояли немалые, но что поделаешь: свадьба есть свадьба и бывает она раз в жизни.

Конечно, не всех жителей Хаукилахти они могли пригласить на свадьбу. Бабушка Хотора рассказывала своим кумушкам:

— Иду я по поселку, смотрю — невестушка навстречу идет. Марина наша. «Здравствуй» не говорит, такая уж гордая. А я ее и спрашиваю: «Свадьба-то скоро будет? Дай бог счастья вам, говорю». — «Будет, — говорит. — Только туда люди культурные придут, говорит, всем места не хватает». А потом и говорит, будто милость какую оказывает: «Приходи в воскресенье, после свадьбы, чай пить к нам». Будто я чаи не пивала, нужен мне ее чай, хоть в ножки будет кланяться, не пойду к ним.

Коллиев решил пригласить на свадьбу и Наума Сидоровича: какая же свадьба без скрипки.

— Только без Изольды, — сразу же поставила условие Марина.

Изольда вернулась в поселок всего несколько дней назад. Следствие закончилось. Оно установило, что Изольда действительно совершила растрату, она сама не отрицала этого. Неясным осталось только то, куда она могла потратить такую сумму. Суд постановил взыскать сумму недостачи с Изольды по исполнительному листу.

Разумеется, такой человек не может быть украшением свадьбы. Тем более что всем известно, что она еще была... кем она там была... для Игоря. Марина, конечно, права, и Коллиеву пришлось уступить.

Наум Сидорович не стал отказываться.

— Да, но... — После того как старик охотно согласился прийти и даже играть на свадьбе, Коллиеву не хотелось огорчать его. — Да, но... Вот как с Изольдой... Вы ведь понимаете?

Старик все понимал:

— Конечно, Изольда сама не пойдет.

Слава богу, и это дело уладилось.

Уже в пятницу на кухне у Коллиевых хлопотала шеф- повар из столовой, ей помогали несколько соседок. Было решено, что в субботу утром молодожены поедут в Кайтаниеми в сельсовет, зарегистрируются, и, когда вернутся, начнется свадьба. Гулять будут до воскресного вечера.

В кухне шипели сковородки, шел пар из кастрюль. Было жарко и тесно. Заправляла на кухне всем сама Марина* Вся в поту, озабоченная, она отнюдь не казалась счастливой невестой. Она успевала делать, помимо всего, и замечания жениху:

— Я тебе говорила — не надевай этот костюм сегодня вечером. И чего ты чистую рубашку напялил, вон какой потный весь. Удивляюсь, как человек не понимает таких вещей. Что ты сегодня нарядился? До завтра не можешь подождать?

Успевала она выглянуть и в окно и увидеть, что делается на улице.

— Смотрите, Мирья и Нина опять идут к Изольде. Компания для них самая подходящая.

Игорь сидел, задумавшись о чем-то своем, и не сразу расслышал, когда Марина попросила:

— Смени пиджак и сходи за дровами. Смотри не запачкай брюки в сарае. Ты слышишь? О господи, что ты за человек!

Игорь послушно надел старый пиджак Коллиева и сходил за дровами. Потом сбегал за водой.

Поднимая ведра, он нечаянно плеснул воду на пол.

— Вот как ты собираешься жить у нас? Значит, за тобой надо вечно ходить с тряпкой в руках.

— За собой-то я сам уберу. — Игорь взял тряпку и вытер пол. Потом добавил: — Кажется, я здесь лишний.

— На этот раз ты прав, — засмеялась Марина. — Только запомни, что играть в шахматы к Валентину ты не пойдешь. Не понимаю, что общего у тебя может быть с этим... Ты хочешь, чтобы тебе опять дали оплеуху? Все над тобой смеются, а ты... Ну ладно, не скажу, какой ты. Иди.

Игорь ушел, пообещав, что к Валентину он не пойдет.

— Сюда придешь утром. Смотри, приди вовремя, — сказала невеста, но жених, кажется, не расслышал ее слов.

Вернувшись после Нового года из Петрозаводска, Елена Петровна только на минутку заглянула домой: она торопилась в контору, пока оттуда не ушли.

— Ну как ваш агитпоход? — спросила мать. — Хорошо прошел?

— Хорошо, — усмехнулась Мирья. — Мы с Валентином заблудились в метель и попали на какое-то Петяя-ярви...

— Петяя-ярви? Как вас туда занесло?

— Мы заночевали там, в лесной избушке. Вдвоем.

— В лесной избушке? Вдвоем?!

Елена Петровна не заметила, что дочь внимательно следит за тем, как мать воспримет ее слова.

— Да, мы с Валентином провели ночь вдвоем в лесной избушке.

Мать опять не догадалась обратить внимание на то, как ' Подчеркнуто и вызывающе Мирья произносит эту фразу.

— Но почему так получилось?

— Вот так получилось, мама.

— Расскажи подробнее.

— Я сказала все.

И Мирья опять уткнулась в книгу или, может, делала вид, что читает.

— Ну, мы потом поговорим. Мне сейчас некогда.

Матери было некогда. И так часто ей было некогда, что она многое в жизни не замечала.

Сейчас она тоже не догадалась подумать о том, что творится с ее дочерью.

Мирья думала, что все уже прошло, она уже отплакала свое и успокоилась. Но она ошиблась. Мать, сама того не замечая, нанесла ей новый удар. Мирья сидела, кусая ногти, стараясь не расплакаться. О, как она одинока! Даже мама... Получили ли ее письмо там, в Финляндии? И Вейкко Ларинен — почему он не взял из сельсовета ее заявление обратно? Она ведь так просила его. Вейкко не сказал ничего — ни да ни нет. Только попросил хорошенько подумать...

Как ужасно медленно тянется время! Часы торопливо тикали, но казалось, что они только делали вид, что ходят. Казалось потому, что стрелки не двигались с места. И мама куда-то убежала. Больше недели не была дома, приехала, посидела минутку и ушла. Почему ее так долго нет? Неужели ей безразлично, что происходит с ее дочерью? Неужели и мама может хоть на секунду допустить, что в словах Марины есть доля правды?

А Елена Петровна спешила к Воронову — сообщить о своем приезде, вкратце рассказать о том, что было в Петрозаводске. А рассказать было о чем: надо ускорить строительство, дают дополнительные ассигнования, прибудет дополнительная рабочая сила, дополнительные механизмы...

Но Воронов молча выслушал, потом внимательно посмотрел на Елену Петровну и спросил:

— А как у тебя дома дела? Мирья как?

— Сидит за книгами, занимается.

— И все? Она о чем-нибудь рассказала?

— Чепуху какую-то. Заблудились, говорит... И все.

— И все?

— Все. Так как мы договоримся? Может быть, соберем производственное совещание?

— Эх ты, Елена Петровна! — вздохнул Воронов. — Собрания проводить мы... Только собирай... А вот с людьми обращаться не умеем. Не знаем, что происходит в своей собственной семье.

— Что-нибудь с Айно? Уже?..

— Да я не про Айно говорю. Зайди-ка к Вейкко Яковлевичу. У него к тебе дело есть. А о машинах и ассигнованиях мы потом поговорим.

С недобрым предчувствием Елена Петровна побежала к Ларинену.

Вейкко затапливал плиту. Дрова никак не разгорались, плита дымила, и Вейкко отчаянно ругался. Досталось от него и печникам, и плите, и дровам, пока дрова наконец кое-как не разгорелись. Он вытирал руки от сажи, когда вошла Елена Петровна, и вместо приветствия бросил ей сердито:

— Ну, нагулялась?

— Я не гуляла, в командировку ездила. С отчётом, — отрезала Елена Петровна, — Да у тебя и сесть негде. Или, может, мне у дверей торчать, как просителю милостыни?

— Куда хочешь, туда и садись. Только с отчетом, значит. Промфинпланом занимаешься. Похвально. Слишком даже похвально.

Гостья села на табуретку, сбросив с нее ворох газет.

— Михаил Матвеевич сказал, что у тебя есть ко мне дело. Какое?

— Да, есть у меня к тебе дело. Давно собирался с тобой поговорить, да вот тоже — все планы, доклады, проекты...

— Давай короче.

— Короче? А1ожно и короче. Дело в том, что тебя давно надо было лишить материнства.

— О материнстве... не тебе говорить. Не твоего ума дело. Говори о вещах, в которых ты что-то понимаешь. Что тут произошло?

Колкости Елены Петровны оказывали на Ларинена обратное воздействие, они не раздражали, а успокаивали его. Й он продолжил совсем другим тоном:

— Давай поговорим по душам.

— Ну?

— Ну да ну. Ты, наверное, и дома только и нукаешь. Вот что я все собираюсь тебе сказать. Вот ты нашла дочь, привезла ее сюда. Все это хорошо. А что ты дальше с ней делаешь? Ты кормишь ее, одеваешь. У нее есть крыша над головой. Ну и еще учится она. И все. Так это может делать и не мать.

— Я, кажется, ясно сказала — ты о материнстве брось!

— Нет, не брошу. В Финляндии у нее тоже был дом, кормили и одевали ее и заботились о ней. И не хуже тебя. Но они, приемные родители, делали еще кое-что, о чем ты, кажется, и не думаешь. Мирья вспоминает их с теплотой. Они ей родные, близкие. Почему — ты об этом не подумала? Нет, наверное. Они знали, чем живет Мирья, чувствовали, что когда у нее на душе. Как настоящая мать чувствует. Они помогали ей, учили. Направляли. То любовью, то лаской, а иногда, может быть, и суровым словом, но всегда — как настоящие родители. А ты?

— Я?! Да ты понимаешь, что ты плетешь? Да я... Я ли не?.. Это ты говоришь мне! — Елена Петровна задыхалась от гнева. — Когда я узнала, что она жива... Да разве, Вейкко, тебе понять. А еще говоришь!..

— Да не шуми ты, выслушай. Все видят, не один я... Разве ты мать! Ты — сухарь. Понимаешь — черствый сухарь... У тебя на уме одно — работа, работа. Пойми, Елена Петровна. У тебя же сложнейшая... Ну как бы тебе яснее сказать. Ну, скажем, «задача». Только таким языком ты и умеешь говорить. А Мирья твоя, хотя и получила хорошее воспитание и выросла в семье настоящего коммуниста, все же росла и формировалась в других условиях, в иной обстановке. Многие вещи ей надо разъяснять с азов. И не газетными фразами, на что мы с тобой слишком горазды... Ты понимаешь? Ее легко ранить, обидеть, даже ненароком. Понимаешь?..

— Вейкко, что ты хочешь от меня? Скажи, бога ради, что все-таки произошло? — Елена Петровна была в полном смятении.

— Вот что произошло. Новогоднюю ночь мы встретили и провели у меня. Скучновато, может быть, а потом... Потом Андрей ни с того ни с сего вдруг не захотел брать Мирью в Кайтасалми. Мирья обиделась, конечно, а потом, как на грех, после этого заблудились... А потом здесь, на берегу...

Елена Петровна слушала, мысленно торопила Вейкко слишком уж он медленно говорил о случившемся. Когда он закончил свой рассказ, она набросилась на него, как будто именно он был во всем виноват:

— А ты куда глядел, где был? Тоже мне «воспитатель!» Мало было оскорбления на берегу. Еще на собрании прибавили. А ты...

— Успокойся, Елена Петровна. Я и сам не знаю, что тебе посоветовать...

— Нужны мне твои советы...

Елена Петровна хлопнула дверью и ушла.

Домой она влетела вся запыхавшаяся, возбужденная.

— Что с тобой, мама? — испуганно спросила Мирья. — Мама!

А мама не знала, с чего начать, что сказать. И начала не так, она сама это почувствовала. Надо было иначе.

— Я все понимаю... («А что я понимаю?..») Слушай меня. («А дальше? Она слушает. Что слушать?») Изольда вернулась. Ты слышала?

— Слышала. Ну и что?

— Послушай, Мирья, — голос матери дрогнул. — Вот Изольду обвинили в воровстве... Я не верила, хотя очень мало знаю ее. Она сама призналась, а я все равно не верю. Ты понимаешь меня? Я говорю о тебе. Тебя я знаю лучше, чем ее. И о тебе никто плохое не думает...

— Но...

— Не обращай внимания на нее, на эту... Не хочется даже называть ее имени.

— А почему ты сразу мне не поверила?

— Я тебе поверила, — тихо сказала мать. — Нет, я ничего плохого не думала, глупенькая ты... Ты мне веришь?

Мирье хотелось прижаться к матери, заплакать, а может, засмеяться или заплакать и засмеяться одновременно. Но что-то сдерживало ее. Ведь они с матерью так редко обнимают друг друга. Мирья помнила, как мать ласкала ее, когда она была еще совсем маленькая. И потом, когда они встретились в Финляндии. И кажется, все.

Мирья стала рассказывать:

— Когда мы вышли от Вейкко, поднялась такая пурга, что в двух шагах ничего не было видно. У меня натирало ногу... и...

По голосу дочери Елена Петровна понимала, как ей было страшно и как в то же время интересно, романтично и сколько в этой ситуации было комического, над чем теперь уже можно посмеяться. В конце рассказа голос Мирьи стал отрывистей.

— Я побежала домой. Я никого не впустила. Потом... написала в Финляндию...

— О чем? О том, что случилось на берегу?

— Нет, не о том. Мама, я все-таки... Я еще тебе не все сказала, но... Поймешь ли ты меня? Там Лейла, там Нийло, там...

— Ты хочешь вернуться в Финляндию? — Елена Петровна старалась задать вопрос как можно спокойнее, но голос выдал ее.

— Но ведь я останусь такой, какой была, не изменюсь.

В комнате стало тихо. Мать и дочь не смотрели друг другу в глаза.

Наконец Мирья не выдержала:

— Почему ты ничего не говоришь?

— Но ведь ты же и не спросила, как я отношусь к этому.

— Я и так знаю. Но пойми меня.

— Ты уже взрослая. Ты выросла без меня. В других условиях. У тебя были другие...

— Нет, мама, не надо.

— Я ничего и не говорю. Только то, что дело это серьезное, надо еще раз подумать... У меня есть право просить тебя хорошо все обдумать.

«Как Вейкко, так и мама — одинаковы: «Надо думать», — мелькнуло у Мирьи. — Так не завтра же я уеду, есть время».

Они молча поужинали. Если они и обменялись несколькими словами, то не касались того, о чем они обе думали.

Потом они пожелали друг другу спокойной ночи, погасили свет и замолчали. Обе они долго не .могли заснуть.

С тех пор они молчали. Они молчали, хотя и разговаривали каждое утро и каждый вечер. Пожалуй, больше, чем раньше, мать спрашивала, как прошел день, что сегодня говорил дядя Ортьо, что новенького у девушек. Пожалуй, больше, чем раньше, она рассказывала о своей работе и заботах. И все-таки они молчали. Ни Елена Петровна, ни Мирья не обмолвились ни словом о том, о чем обе думали все время, — о намерении Мирьи вернуться в Финляндию.

О предстоящей свадьбе Марины Коллиевой говорил весь поселок. Но Мирья и Елена Петровна словно не знали о ней. Зато они говорили об Изольде. Елена Петровна сказала, как и раньше;

— Я не верю Изольде, врет она, что взяла деньги себе.

Пришла Нина и позвала Мирью к Изольде. Мирья охотно пошла. Ей Изольда тоже нравилась. Кроме того, с ней было связано что-то загадочное, а Мирья была еще в том возрасте, когда все таинственное кажется интересным.

Когда они пришли, Изольда подметала пол. Смахнув с лица волосы, спадавшие ей на глаза, она бросила веник и выбежала навстречу. Изольда так обрадовалась, что не знала, что делать: то ли помочь гостям раздеться, то ли домести пол. Она не сделала ни того, ни другого. Гости сами разделись, повесили пальто на вешалку. Пол так и остался неподметенным.

С того времени, когда Мирья последний раз видела Изольду, она мало изменилась. Только волосы ее были растрепанные и одета она была неряшливей, чем раньше. Впрочем, Мирья никогда не видела ее в домашних условиях. Они встречались только в столовой, там Изольда всегда была аккуратно причесана, в белом чистом халате, всегда сосредоточенная, озабоченная. А сейчас она, казалось, словно только что вскочила с постели, хотя был уже вечер. Ее осунувшееся лицо казалось еще более вытянутым, большой рот был чуть-чуть приоткрыт, словно она напряженно ожидала ответа на какой-то свой вопрос.

— Может, чайку попьем? — Изольда хотела идти к плите, но Нина удержала ее на месте: они пришли не чай пить.

— Мы тебя очень ждали, — сказала Нина и спросила многозначительно: — Тебе еще нужно будет ехать туда?

— Не знаю. Наверное, нет. Все и так ясно.

— Расскажи нам, Изольда, как все выяснилось, — выдавила наконец Нина.

— Выяснилось то, что было. Буду работать и постепенно погашу недостачу.

— Но это же несправедливо.

— Почему несправедливо? Кто же их будет за меня платить?

— Но ведь ты их не брала.

— Если бы не брала, то у меня бы их не требовали, — говорила Изольда безразличным тоном, словно речь шла о чем-то второстепенном. — Конфет хотите? Папа вот купил.

Она стала угощать девушек конфетами. Но Нина продолжала:

— Брось, куда бы ты такую сумму могла деть? Ведь ты ничего не покупала, питалась в столовой, у твоего отца хорошая пенсия, жили вы скромно...

— Ой-ой, — Изольда засмеялась. — Вы не знаете меня, я ведь такая, что все растранжирю, сколько бы ни было.

— Ну ладно, — вздохнула Нина. — У тебя какая-то тайна. Не хочешь сказать нам — ну и не надо.

Мирья сказала Нине по-фински:

— Чего ты расспрашиваешь? При мне она не будет рассказывать.

— Не говори чепуху, — рассердилась Нина и перевела слова Мирьи.

— А мне нечего скрывать ни от кого, — уверяла Изольда. — Все было так, как я сказала.

— Нет, не так. Если, допустим, мы поверили бы, что ты их взяла, ты бы не стала говорить с нами так. Я тебя знаю.

— Плоховато знаешь.

Изольда спросила у Нины мимоходом:

— А что слышно о Ярославе Ивановиче?

— Ничего не слышно, — грустно ответила Нина. — Мама послала запрос. Ответили, что находится под следствием. Пока еще без права переписки. Значит, расследуют его дело.

— Скорее бы он вернулся, — сказала Изольда.

Их разговор прервался: в дверь осторожно постучали. На пороге появился... Игорь.

Марина запретила идти своему жениху к Валентину играть в шахматы. Игорь дал слово, что не пойдет. И свое обещание он выполнил — он пришел к Изольде.

Игорь увидел три рта, раскрытых от изумления и похожих на букву «о». Девушки были так поражены, что' не могли даже вскрикнуть от удивления. Они не сразу заметили, какой растерянный и удрученный, чуть ли не жалкий вид у Игоря.

— Извините, что помешал, но... Изольда, я... У меня... дело к вам...

— Хорошо, говорите. — Это обращение на «вы» привело Изольду в себя.

— Я хотел бы... наедине...

— Не думаю, чтобы у нас были какие-то тайны. — • К Изольде вернулось самообладание, и, когда она обращалась к Игорю на «вы», у нее получилось естественнее, чем у него.

— Я все-таки прошу вас, — заметил Игорь уже решительно. — Может, выйдем на несколько минут.

— Вот будет здорово, — громко рассмеялась Нина, — если весь поселок увидит вас вдвоем перед свадьбой. Мирья, пойдем.

Когда остались вдвоем, Изольда не предложила Игорю сесть. Он стоял у порога, беспомощно переступая с ноги на ногу и не зная, куда девать руки.

— Изольда, я... Очень виноват... Нет, я хотел сказать...

— Насколько я понимаю, вы передо мной ни в чем не виноваты, — Изольда пожала плечами.

— Я виноват перед самим собой.

Изольда сказала уже мягче:

— Спасибо, что зашел. Может быть, ты поступил правильно. А может быть, нет. Но по отношению к Марине ты поступил нечестно. Поздравляю тебя от души и... тебе пора уходить.

— Изольда, не гони меня. Выслушай.

— Что я должна выслушать? Письма свои ты получил. Или, может, отец не все вернул?

— Прости меня, что я тогда пришел...

— А что еще простить?

— Разреши мне сесть. — Игорь подошел к столу и сел на край стула.

— Да, совсем забыла, спасибо за открытку. Я была так тронута.

Еще недавно Игорь послал Изольде открытку, он писал: «Я не верю, что ты виновата. Думаю о тебе хорошо. Игорь».

— Изольда, я... Помоги мне...

— Как, Игорь?

— Постарайся хотя бы понять меня.

— Я тебя прекрасно понимаю и от всей души поздравляю.

— Нет, я не об этом... Я не женюсь на Марине.

— Ты что, рехнулся? — Изольда пристально посмотрела на Игоря. — Завтра свадьба.

— Я люблю тебя. Я говорю это тебе в первый раз. Правда, в последний момент.

— Игорь... ты... не надо так шутить, это некрасиво. Уходи сейчас же... уходи.

— Я никогда еще не говорил так серьезно. Я прошу тебя — не прерывай меня, мне так нужно говорить, мне сейчас так нужно... Понимаешь, у меня не хватило силы воли, я делал не то, что хотел... Нет, не прерывай меня, Изольда... Да, кажется, одно время я увлекся Мариной... Она мне нравилась... Я хотел забыть тебя. Да, да, Изольда. Такой я был — ничуть не лучше. Мне казалось, что они обладают тем, чего нет у меня: ведь они во всем, всегда... правы, они принципиальны. Мне казалось, что я тоже должен стать таким... А потом — дальше, больше... А потом я заметил, что они не те, за кого я их принимал. В них нет человечности, есть только слова, слова, все только внешне. И больше ничего. А я все-таки шел дальше. И дошел до свадьбы. Я виноват перед ними, надо было кончать раньше. Но лучше все-таки хоть теперь остановиться. Завтра будет поздно. Если завтра — то две человеческие жизни будут испорчены...

— Игорь, я не верю... Я не верю ни одному твоему слову, — прервала его Изольда.

— Изольда.

Игорь смотрел на нее такими глазами и на лице его было написано такое отчаяние, что Изольда сказала ему уже совсем другим тоном:

— А если ты говоришь серьезно, вернее, думаешь, что говоришь серьезно, то это тебе только так кажется сейчас. Я где-то читала... такое бывает, когда человек волнуется, например, перед свадьбой, он может потерять чувство реальности и вдруг начать сомневаться. Но потом все проходит, и люди живут хорошо. Так что иди. Спокойной ночи.

— Нет, Изольда, я не женюсь на Марине. Может, я бы не решился на такое, если бы ты не вернулась. Ты спасла меня. Если бы ты вернулась раньше, то дело не зашло бы так далеко.

— Что собираешься делать?

— Я уже сказал. Завтра надо идти в сельсовет. Но туда я пойду только с тобой. Слышишь, Изольда!

— Слушай, если человек сходит с ума, не обязательно ему кричать.

— Только с тобой, Изольда, и обязательно завтра.

— Сколько ты сегодня выпил? Что-то непохоже, чтобы ты был пьяный.

— Если не пойдешь завтра со мной, я уеду, завтра же. Навсегда из Карелии. Должен же я когда-нибудь быть решительным.

Голос Игоря и выражение лица заставили Изольду поверить, что он говорит серьезно.

— Давай «говорить тогда прямо. Ведь, прежде чем мы с тобой пойдем в сельсовет, должно же быть хоть сколько- то... Ну, как это называют — любовью. Я тебя никогда не любила и не полюблю...

— Я не верю, Изольда.

— Какой самоуверенный! Откуда ты взял, что я люблю тебя? Ну, мы ходили вместе, гуляли, пару раз покатались на лодке, что с того? Мне уже тогда с тобой было скучно. А ты подумал, что я влюбилась. А кроме того, меня могут в любой момент забрать, посадить в тюрьму. Вот будет красиво — секретарь комсомольской организации будет бегать с передачами в тюрьму.

— Я не буду больше секретарем. И никто тебя не посадит в тюрьму. Ты честный человек.

— Какая я честная, уже выяснилось. Я растратчица.

— Никогда не поверю.

Изольда начала сердиться:

— Что же это такое! Почему я должна всем доказывать одно и то же и никто мне не верит? Сначала не верили следственные органы, не верит отец, не поверили девушки. Какое им дело? Я такая, какая есть, и оставьте меня в покое.

— Ну ладно. Если хочешь, будь преступницей. Все равно мое отношение к тебе не изменится.

— Все. Хватит. Уходи. Скоро придет отец. Я не хочу, чтобы он еще раз расстроился из-за тебя. Убирайся.

— Я уйду. Но в девять утра я приду за тобой, и мы поедем в Кайтаниеми.

— Нет, не придешь. Никогда. Еще раз желаю тебе счастья, пусть вам будет весело...

Изольда отошла к окну и, повернувшись спиной к Игорю, сказала сдавленным голосом:

— Ты не придешь никогда, слышишь? И все-таки... все- таки спасибо тебе за все, что было.

— Значит, завтра в девять, — сказал Игорь и убежал.

Изольда боялась, что Игорь сдержит свое слово и в девять утра действительно явится. Надо, чтобы отец не присутствовал при этом спектакле. Без четверти девять она попросила отца пойти в столовую на завтрак, сказав, что придет туда через несколько минут сама. Наум Сидорович удивился: до этого Изольда, как он ни звал ее, не хотела идти в столовую.

Ровно в девять пришел Игорь. Такой же решительный, как и вечером, только не такой подавленный.

— Вот и я, Изольда. Я пришел навсегда. Сейчас мы поедем в Кайтаниеми. Я взял машину.

— Опять ты? — холодно спросила Изольда. — Но это уже слишком. Надо хоть сколько-нибудь помнить о правилах приличия. Я же вам сказала вчера, что не надо больше приходить ко мне. Почему вы не послушались?

— Потому, что я не верю, Изольда. Пойдешь, слышишь?

— Я никуда не пойду.

— В таком случае я уеду, уеду навсегда.

— Счастливого пути. Впрочем, вы никуда не уедете.

— Ты так думаешь? Я сегодня на распутье. Я заказал машину в Кайтаниеми. И я купил — видишь? — билет на автобус. Вещи я уже сложил.

Изольда взяла билет и стала рассматривать: в самом деле, на сегодняшнее число. Но она решила выдержать до конца.

— Пришла повестка. Меня вызывают в прокуратуру. Прокурор потребовал моего ареста и назначил новое следствие.

Она сказала таким тоном, что Игорь поверил. Он побледнел, помолчал, потом сказал деловито:

— Сегодня суббота, короткий день. Ты все равно не успеешь к прокурору. Оставь до понедельника. А в сельсовет мы успеем.

Изольда повернулась к нему спиной и задышала часто- часто.

— Изольда!

— Игорь, ты сошел с ума или ты всерьез?

— Ты еще спрашиваешь?

, — И ты все обдумал?

— Все.

. Изольда круто повернулась, глаза ее светились.

Они поцеловались в первый раз.

Изольда вырвалась, схватило пальто.

— Едем.

Они еще постояли на пороге молча. Слова были не нужны.

В коридоре им навстречу попался Наум Сидорович. Увидев Игоря и дочь, он оторопел, отпрянул и застыл в недоумении.

— Что это? Куда?

Изольда сказала, словно что-то само собой разумеющееся:

— Папа, мы в сельсовет, записываться. Мы решили по: жениться.

Старик бессильно опустился на дрова, стоявшие в коридоре перед печкой. Изольда подбежала, чмокнула его в щеку, в губы и выскочила вслед за Игорем на улицу. Старик долго сидел, ничего не понимая.

Ведь он сжег пожелтевшую березовую веточку...

В доме Коллиевых в день свадьбы уже с раннего утра все были на ногах. Вот-вот должен был прийти жених. Вдруг в дверях кухни появился какой-то мальчуган.

— Что за ребятишки пошли? — прикрикнула на него Марина. — Такие любопытные. Марш отсюда!

— Записка, — мальчик протянул какую-то бумажку.

«Марина. Я виноват перед тобой и прошу простить меня за то, что я принял это решение так поздно. Мы не можем быть вместе. Слишком мы разные. Совместная жизнь стала бы для нас обоих мучением, и, наверно, в конце концов из нее ничего не получилось бы. Сегодня последняя возможность не губить жизнь двух людей. Я сделал свой выбор в жизни. Желаю тебе счастья. Прощай. Игорь».

Мальчик ничего не понимал. Почему невеста, получив в день свадьбы записку от жениха, вдруг разрыдалась?

Свадьба состоялась в тот же вечер. Только не там, где давно к ней готовились и был накрыт богатый свадебный стол, а там, где о ней и не думали и об угощении заранее не заботились. На стол поставили то, что успели купить в магазине и на скорую руку приготовить. Правда, и в магазин побежали не сразу: еще как-то не верилось, что все это правда, и понадобилось время, чтобы прийти в себя и взяться за свадебные приготовления. В гости позвали кого успели; многие пришли незваными. Степана Никифоровича и Ирину пригласил Коллиев, но они оказались не в доме Коллиева, а на квартире у Елены Петровны, где Игорь и Изольда устроили свою свадьбу. Комнатка Изольды была слишком тесна.

Степан Никифорович еще не был очень пьян, но уже успел хватить столько, чтобы громогласно заявить:

— Ох, Игорь, ну и влип же бы ты, если бы женился на Марине Коллиевой. Ведь их семейка — такое змеиное гнездо, ничем другим не занимаются, только шипят да ядом исходят.

За столом наступило неловкое молчание: в такой день ни о ком не хотелось говорить плохо. И хотя за столом было весело и много шутили, все, словно сговорившись, старались не упоминать имени Марины; все понимали ее не счастье и в какой-то мере даже жалели ее. Степан Никифорович почувствовал, что допустил бестактность, и махнул рукой:

— А ну и черт с ними. Что бы в этом мире ни происходило, все к лучшему.

Наум Сидорович стал играть на скрипке, и ему потребовались какие-то ноты. Изольда поднялась из-за стола и побежала за нотами. Нина и Игорь пошли вслед за ней. Увидев, что Мирья тоже направляется к выходу, Васели увязался за ней.

— .Как он противен, этот передовик, — буркнул Васели. — Сколько еще у нас будут смотреть в рот этому авторитету и ждать, какую глупость он соизволит сморозить?

— А что, он не прав? — спросила Мирья.

— Да я не об этом. Только не здесь надо было говорить и не сейчас. Уж молчал бы, если котелок не варит. Ты понимаешь меня?

— Понимаю, понимаю, — Мирья поспешила догнать Нину и Изольду.

У общежития, где жила Изольда, Васели тихо сказал Мирье:

— Давай подождем здесь.

Мирья осталась на дворе.

— Скажи, это правда, что ты собираешься вернуться в Финляндию? — спросил Васели.

— Кто тебе говорил? — удивилась Мирья.

О ее намерении знали только Вейкко Ларинен и мать. Может быть, еще Воронов.

— Не все ли равно, но скажи — правда?

— Я не скажу, пока не ответишь.

— Марина знает все. Она, видишь ли, слышала, как твоя мать и Ларинен разговаривали в конторе клуба. Библиотека за стенкой, а стенка имеет уши. Значит, правда?

Мирья молчала. Ей не хотелось врать и не хотелось говорить «да». В конце-то концов, какое дело Васели?

— Значит, правда?

Мирья кивнула.

— Вот как, — протянул Васели холодным тоном. — Выходит, я напрасно подумал, что на тебя просто наговаривают. Значит, все-таки правда?

— Наговаривают? Я тебя правильно понимаю? Но ты же сам говорил, что здесь все так... — Мирья усмехнулась. — Что здесь все не так. Что мне снова придется ехать в тайгу...

Васели пристально смотрел на Мирью, стараясь взгляд путь в глаза.

— Так, значит, правда, — вздохнул Васели. — Да, я говорил. Конечно, Мирья, там тебе будет лучше. Как-никак Запад. А здесь... сама видишь. У тебя будет что рассказать о нашей жизни. Так и расскажи там все, как есть. И о нас не забудь, о молодежи. Пусть пишут в своих газетах, что советская молодежь — это сплошные нигилисты, которые ни во что не верят. Не позабудь рассказать там...

Голос Васели дрогнул. Он говорил раздраженно, с какой-то непонятной Мирье злостью.

— Что с тобой? — спросила она испуганно.

— Со мной? А что с тобой случилось? Да, здесь вот так... Много недоделанного. Мы строим. И строим часто неважно, тяп-ляп — и готово. Да, и так бывает. Бывает. Да, если бы ты осталась здесь, то тебе пришлось бы снова уехать в глухую тайгу, начинать все сначала. Нет, лучше ты удирай. Чем быстрее, тем лучше. А мы останемся. И мы никому не отдадим того, что у нас есть. Передай и это там.

— Почему ты говоришь со мной так?

— Я хочу сказать так, чтобы там услышали без всяких посредников. Советская молодежь ни во что не верит? А они там во что верят? Мы-то верим. Мы верим в то, что сделано, и в то, что еще осталось несделанным. И сделаем лучше, чем делали до сих пор. И все это наше, каким бы ни было. Там сейчас лучше, да? Ерунда все это, мишура! У нас не будет этой мишуры, у нас будет... Жить будем по- человечески!

— Куда же они пропали?

Мирья хотела войти в общежитие. Где же девушки задержались?

— Подожди. Выслушай меня в последний раз. Меня, нигилиста. Чтобы знала, что говорить там. Но ведь ты не так будешь рассказывать. Ты понимаешь? Они хотят найти в нас союзников. Скажи им — пусть катятся ко всем чертям. О, союзника они в нас найдут, такого союзника, что жарко будет, пусть только попробуют сюда сунуться. Скажи там. Они говорят о нас — дескать, у нас есть проблема отцов и детей. Они хотели бы, чтобы она была. Да, есть и у нас упрямые остолопы, трясущиеся от старости попугаи, которые умеют только кричать «ура» или ругаться. Это они жалуются, выдумывают проблемы: молодежь, мол, такая- сякая, ориентируется на Запад. Есть такие, можешь так сказать. Но своих остолопов мы сумеем образумить. А там... а там... пусть помалкивают.

— Васел и, почему ты такой сердитый?

— «Сердитый, сердитый»... У меня был хороший отец. А они пришли и убили. Во имя... демократии, культуры, свободы, во имя всех чертей. Знаем мы их! А тут еще свои вопят: дескать, мы никуда не годимся. Мы им еще покажем...

— Хорошо, хорошо, только отпусти меня, я пойду к девушкам.

— Иди, никто тебя не будет держать, иди к ним, а еще карелка! Ты не думаешь о своем отце, который погиб, о себе.

С трудом удерживая слезы, Мирья выскочила на дорогу. Но домой она тоже не могла идти — там праздновали свадьбу. Навстречу ей шел Валентин. Он отправился на поиски ушедших за нотами.

— Мирья, что с тобой? Он обидел тебя? — Заметив стоявшего у общежития Васели, Валентин хотел ринуться к нему, но Мирья схватила его за рукав:

, г-г- Нет, он не обидел меня. Не ходи, прошу тебя. Пойдем отсюда, со мной ничего не случилось.

А Нина, Изольда и Игорь задержались потому, что, перебирая ноты, они нашли тоненькую синюю тетрадь, в которой рассказывалось о пожелтевшей березовой ветке. Изольда прочитала некоторые места из своего дневника. Когда они наконец вышли из дома, они увидели мрачного Васели, печальную Мирью и стоявшего в недоумении Валентина.

По дороге Нина шепнула Мирье:

— Знаешь, а ведь наш Васели давно в тебя влюблен...

Долгая зимняя ночь тянулась медленно, но, когда люди счастливы, они не замечают, как проходит время. Это была их ночь, ночь счастливых. Кроме нее, Изольда и Игорь больше ничего пока не имели. Даже эту первую свою ночь они проводили в комнате Елены Петровны. Хозяйка спала б комнате Мирьи.

Изольда лежала рядом с Игорем и шептала так тихо, чтобы за стеной никто не услышал. Она говорила только Игорю:

— Какая я была глупая! Как подумаю — дурно становится.

— За что тебе-то корить себя! А вот я!.. Даже думать не хочу.

— Нет, ты только подумай. Я ведь тебя гнала от себя, толкала тебя к ней, хотела отдать тебя ей навечно. А мне что бы осталось? Ничего. Слышишь, ничего. Мне нужно было драться за тебя, бороться. Вот тогда бы я поступила действительно гуманно. А если бы ты не набрался храбрости, не решился... Нет, я, наверно, сошла бы с ума.

— Если бы ты не вернулась домой, у меня, наверное, не хватило бы сил порвать с ней. Ведь я такой слабовольный.

От гаража донесся какой-то лязг. Потом залаяли собаки.

— В какое время тебе нужно в понедельник ехать? — вдруг спросил Игорь. — Может, попросить Воронова позвонить, чтобы прокурор разрешил тебе задержаться на пару дней?

Изольда прижалась к Игорю и шепнула:

— Глупый, никто меня никуда не вызывал. Никуда мне от тебя ехать не нужно.

— А почему ты сказала? — Игорь обнял ее. — Почему ты тогда сказала, что... надо?..

— Из «гуманных» соображений. Я хотела, чтобы ты отказался от меня. Хотя ты и не верил в плохое обо мне...

— Я и сейчас не верю.

— Я знаю. Никто не верит. Никто, ни папа, ни девушки, даже в столовой не верят. И следователь не поверил. Понимаешь, Игорь, что это значит, когда о человеке думают только хорошее, когда человеку доверяют... Какие хорошие люди кругом! Как подумаешь об этом, так хочется делать только хорошее, только добро.

— А я чуть было тебя не потерял.

— Спасибо, мой любимый, спасибо тебе, что ты верил в меня... — Она поцеловала его еще раз, еще. — Видишь, как я тебе благодарна, от всей души... А теперь я расскажу тебе, в чем дело.

— Наконец-то.

— Но только дай слово, что все будет между нами. Никто, никто не должен знать. Пока. Папа не знает. Даже следователю я не рассказала, никому. Обещаешь? Даже Нина не должна знать.

— Хорошо.

— Да, я в самом деле взяла из выручки столовой деньги. Их нужно вернуть. Но я все-таки думаю о людях только хорошо. Верю, как верили в меня...

— Значит, ты взяла деньги не для себя?

— Да.

— Мы должны их вернуть. — Игорь засмеялся. Наверно, он меньше верил в людей, чем Изольда. Он хотел спросить, какую сумму, но Изольда его прервала:

— Не мы, а... А сумма вот такая, — Изольда в темноте растопырила пять пальцев. — Пять тысяч. Пятьсот в новых деньгах.

— Изольда, а мне смешно. Но ты не беспокойся, за год мы выплатим.

— Это тебе приданое, — засмеялась Изольда. — А теперь я расскажу... Все было просто. И, представь себе, я ни о чем не жалею. Представь себе — я хотела спасти человека. Слышишь, человека.

— И спасла его? — шутливо переспросил Игорь. — Ну ладно, раз сама веришь, хорошо.

Это случилось так...

Нина давно упрашивала Изольду съездить к ним в гости в деревню. Говорила, что отчим, Ярослав Иванович, очень будет рад видеть ее. И мама тоже спрашивает, почему, мол, Нина всегда приезжает одна. С кем же ей приезжать? «Приезжай с подругой. Разве у тебя их нет? — сказал отчим. — Разве Изольда не подруга? Девушка славная, добрая. Пусть погостит».

Однажды Изольда договорилась в столовой, что возьмет выходной в воскресенье, обычно она отдыхала в понедельник, — и в субботу вечером они поехали к родителям Нины.

Изольда хорошо знала тракториста Ярослава Ивановича. Приезжая в Хаукилахти, он всегда заходил в столовую обедать. Такой клиент, как Ярослав Иванович, мог заставить любого работника общественного питания полюбить свою профессию. Даже Изольду. Он умел от всей души хвалить, как вкусно здесь готовят и как чудесно обслуживают. Обычно он был немногословен, но если говорил, то говорил доброжелательно, с подкупающей мягкостью. Он производил впечатление образованного человека. И даже по тому, как он вел себя за столом, в нем можно было угадать культурного человека. Изольда понимала, что человек может быть культурным, даже не имея образования, все дело в воспитании. Имей Ярослав Иванович высшее образование, он, конечно, не работал бы трактористом. Изольда знала, что во время войны Ярославу Ивановичу пришлось много испытать, но он вынес все, как подобает мужчине, никогда не хвалился тем, что досталось на его долю. Только голова его поседела да морщины на обветренном лице говорили о пережитом. Ему можно было дать все шестьдесят, хотя ему было немногим более пятидесяти. Нина рассказывала, что ее отчим во время войны потерял семью и всех родственников. Что он сражался на фронте, попал в плен, бежал, снова сражался против захватчиков. Отомстил за свою семью. Были у него ордена и медали, но он их не носил. Нина рассказывала однажды Изольде, как Ярослава Ивановича потрясла картина «Судьба человека». После фильма он долго молчал, только вздыхал, потом сказал: «Да, так было. Такое выдерживает только настоящий человек. Русским пришлось вынести больше, чем кому- либо, но они устояли, и их никто не сломит».

После войны Ярослав Иванович, оставшись без дома, без семьи, без родных, долго кочевал по стране, стараясь разыскать место, где сможет забыть о пережитом и обрести душевный покой. Потом он встретил вербовщика, набиравшего рабочую силу в Карелию. Приехал сюда. Он — тракторист, и трактористы были нужны в Карелии. Здесь нашел место, где мог основать новый дом. Женился на вдове- солдатке и, как подобает честному солдату, стал заботиться о ее детях. Эту обязанность он выполнял, как настоящий отец. Нина чаще называла его отцом, чем отчимом. Он готов был принять в дом и Васели, но парень привык к детскому дому и не захотел возвращаться. Ярослав Иванович хорошо работал, но слава его не прельщала, он не стремился попасть на доску Почета и не хотел, чтобы его куда-нибудь выдвигали...

Изольда рассказывала Игорю о жизни Ярослава Ивановича с такой теплотой, словно забыла, что сейчас ночь, и даже свадебная ночь, и что за стеной спали люди.

— Хороший он человек. Если бы все люди были такие! — заключила она.

Отчим Нины и ее мать встретили Изольду, как свою дочь, которую давно не видели. Сводили в баню, угощали с истинно карельским радушием. После бани долго сидели за столом. Хозяйка устала и легла спать. Изольду тронуло и то, как заботливо Ярослав Иванович относился к жене, как уговаривал ее:

— Ты же устала, иди, дорогая, ложись, а мы поговорим.

Ярослав Иванович оказался интересным собеседником, знал, что волнует Изольду и Нину. Он говорил с ними, как с ровесниками. О цели в жизни, о доверии к человеку. Как он был прав, приведя примеры, как необоснованная подозрительность, недоверие губили жизнь людей.

В тот вечер Изольда и Ярослав Иванович подружились, хотя разница в возрасте была большая. Ярослав Иванович стал присылать с Ниной приветы Изольде, иногда посылал даже гостинцы. Изольду это трогало, потому что ей не так- то уж часто приходилось принимать знаки внимания от чужих людей. Бывая в Хаукилахти, Ярослав Иванович каждый раз заходил к Изольде.

И вот однажды он пришел встревоженный и подавленный. Изольда сразу заметила, что он хочет что-то сказать. Ярослав Иванович никак не мог начать. Его можно было понять... Ведь трудно говорить о том, что тебе позарез нужно пять тысяч рублей. Нет, деньги необходимы не ему, надо спасти одного человека. Дело сложное, не все поймут. А Изольда, по его мнению, человек, который все понимает, но стоит ли сейчас вдаваться в подробности. Верит ли Изольда в людей? Может погибнуть невинный, честный человек. Конечно, он, Ярослав Иванович, тоже может махнуть рукой и... Но он этого не сделает. И так много людей, безразличных к чужой судьбе. Кроме того — он особенно подчеркивал — об этом не надо распространяться. Даже у него дома не знают и не должны знать ничего. Потому что, если узнают, тому человеку может быть еще хуже. Случай исключительный, такое в наше время бывает редко, но бывает. Ярослав Иванович просил Изольду никому не говорить ничего, даже отцу. Если не может помочь, то не надо: пусть забудет тогда об их разговоре...

Изольда все понимала, она верила, даже была рада, что ей доверяют такие вещи. Она сказала Ярославу Ивановичу, что не нужно ничего рассказывать, она верит и так. Что только такой человек, как он, может быть озабочен судьбой другого человека. Но вся беда в том, что у нее сейчас нет денег. Ярослав Иванович понимал, что с зарплаты завстоловой накопишь немного, но если Изольда верит, что дело очень и очень серьезное, то она сможет найти возможность помочь. Ведь можно взять на три недели эту сумму из выручки. Только на три недели, а потом он, Ярослав Иванович, вернет деньги. Так что никто не пострадает — ни государство, ни она, Изольда. Конечно, совесть Изольды будет неспокойна, это естественно, но зато она будет знать, что поступила благородно, спасла человека. В данном случае все-таки важнее жизнь человека, чем какие-то формальности. А деньги нужны не сразу, а так, в течение недели.

Изольда была не из тех людей, кто мог остаться безразличным к судьбе человека, тем более если речь шла о его спасении. Она обещала подумать и, если окажется малейшая возможность, помочь. Она заверила Ярослава Ивановича, что никому не скажет ни слова.

Изольда думала: ревизия в столовой бывает раз в месяц и обычно в одни и те же числа. У нее ревизия была два дня назад. Следовательно, почти месяц времени. Она успеет вернуть деньги. Конечно, она не сможет взять сразу всю сумму, надо оставлять в течение недели каждый день часть выручки. А когда придет ревизия, она признается, что в последние три недели сдавала выручку не полностью. Причем она не будет ничего объяснять. Ведь не отдадут же ее под суд, если деньги окажутся в кассе. Конечно, ее могут освободить от работы. Пусть освобождают, она давно просится.

Через неделю Ярослав Иванович получил нужные деньги. А потом получилось так, как получилось. Ревизия пришла неожиданно. Наверное, кто-то обратил внимание, что Изольда сдает инкассатору суммы намного меньше, чем обычно. Изольда сразу призналась, что она взяла из кассы столовой некоторую сумму денег на свои нужды и собиралась вернуть их в ближайшее время. Она все еще надеялась, что Ярослав Иванович вернет деньги и спасет ее. Но его арестовали. Наверное, случилось какое-то недоразумение или его кто-то оклеветал. В наше время невинных людей не судят, — Изольда была спокойна. Скоро отчима Нины освободят, он вернется, и тогда все это дело будет выяснено.

— Вот и вся история. Больше ничего не было. Смотри, уже начинает рассветать. Только пообещай мне еще раз, что никому не скажешь ни слова — ни отцу, ни Нине. Игорь, почему ты молчишь, ты спишь?

— Нет, Изольда, я не сплю.

— Дай слово, что никому не скажешь.

Игорь молчал.

— Что с тобой?

Игорь сказал с той же нежностью, только голос его был решительный:

— Изольда, все, что ты рассказала, я понимаю. Я бы так не поступил, но я тебе обещаю, что никому не скажу: ни твоему отцу, ни Нине, никому в поселке. Но вот властям, следствию...

— Игорь, но ты же дал слово, — испугалась Изольда.

— Но я ничего и не говорю. Я никуда не пойду. В понедельник ты сама сядешь в автобус и поедешь к прокурору.

— Но ведь Ярослав Иванович просил...

— Вот именно — поэтому ты и поедешь, Изольда. Постарайся понять, — Игорь говорил настойчиво. — Этот человек взял у тебя деньги, взял тайком. Потом его арестовали. Разве тебе не кажется, что между этими обстоятельствами может быть какая-то связь?

— Ты научился думать о людях плохо, раньше ты был не такой.

Это был первый упрек, услышанный Игорем от жены. Он замолчал, потом сказал:

— Вера в людей, доверие — это хорошо. Только верить нужно открыто, чтобы все видели. От органов правосудия не надо ничего скрывать. От государства, от общества. Они нас защищают.

На улице было уже совсем светло. В соседней комнате проснулись. Там ходили, потом из кухни послышался звон посуды.

В воскресенье целый день приходили гости. Одни приходили справляться, как себя чувствуют молодожены; другие помогали хозяевам расставлять мебель по своим местам, — вечером, когда праздновали свадьбу, половина мебели была вытащена в переднюю. Относили посуду и стулья, взятые на вечер у соседей.

Молодой паре повезло — на следующий день им удалось получить комнату.

Дорожный инженер Валерия Владимировна переехала в дом дорожников, ее комната в общежитии освободилась. Комната, правда, холодная, маленькая, добрую часть в ней занимала грубо сложенная печь. Но Игорь и Изольда были рады и этому. Не они первыми начинали совместную жизнь в такой каморке. Когда люди счастливы, они не обращают внимания на жизненные неудобства. Наоборот, в первое время неудобства придают жизни романтическую окраску, а потом, когда их начинают замечать, многое уже налаживается, устраивается. Комната была удобна и тем, что в том же коридоре, чуть ли не напротив, находилась прежняя каморка Изольды, в которой остался отец. Так что они могли теперь жить одной семьей и вместе питаться.

Мебели у них пока не было, но обставить комнату удалось просто. Пришел кто-то, сказал, что есть у него стол и он ему не нужен, выбрасывать жалко, так что берите. Таким же образом появились буфет и несколько стульев. Кровать Игорь притащил из своего прежнего общежития.

Целый день они приводили в порядок комнату. О поездке Изольды в прокуратуру они избегали говорить. Не хотелось портить настроение. Да и что говорить — и так все ясно: в понедельник она должна ехать. Изольде больно было думать о предстоящей поездке. Она же подведет Ярослава Ивановича: она дала слово, а теперь поедет и нарушит его.

В понедельник утром Игорь проводил Изольду на автобус.

Отъехав от поселка, автобус обогнал лошадь в упряжке. В легких санях сидели Мирья и Валерия Владимировна. Изольда помахала им через стекло. Валерия и Мирья заметили ее и стали махать вслед автобусу.

Валерия и Мирья направлялись на стройку Юлюкоскинской ГЭС.

Валерия отвечала за участок дороги от Кайтаниемского лесопункта до поселка Хаукилахти. Строители ГЭС тоже пользовались этой дорогой — вывозили лес. Так как дорожникам одним было не под силу содержать дорогу в хорошем состоянии, Валерия решила съездить в Юлюкоски и договориться с руководством стройки о помощи. Бывала она в Юлюкоски и раньше, но всегда по воскресеньям и не по служебным делам.

Мирья ехала в Юлюкоски впервые. Об этой стройке ей рассказывала Елена Петровна. Узнав, что Валерия направляется в Юлюкоски, Мирья попросила взять ее с собой. Ей хотелось увидеть собственными глазами, как в Карелии строятся большие промышленные предприятия, не какие-то там маленькие поселки вроде Хаукилахти с деревообрабатывающим комбинатом местного значения. Кроме того, у нее было и дело в Юлюкоски. Строители собирались с концертом к ним, в Хаукилахти, и Валентин поручил Мирье обо всем окончательно договориться, узнать, какой реквизит потребуется гостям и что они смогут привезти с собой.

Пекка Васильев, который обычно неохотно давал лошадей на такие поездки, ссылаясь на то, что можно добраться на попутной машине или на лыжах, сегодня сам отобрал лошадь получше. Он дал девушкам молодого рысака Виркку, которого он берег и по возможности старался не использовать на тяжелых работах. Пекка сам запряг лошадь в легкие сани карельского типа. И упряжь он подобрал с украшениями и с бубенцами.

Застоявшаяся молодая лошадь, казалось, наслаждалась тем, что наконец могла мчаться по ровной, укатанной машинами дороге. Валерия пыталась порой заставить ее идти шагом, но та упрямо бежала рысью. Только кусочки льда, вылетая из-под копыт, бились о передок саней да звенели бубенчики. Валерия и Мирья сидели под теплым тулупом, которым их предусмотрительно снабдил конюх.

Мирье никогда прежде не приходилось ездить на лошади. Вернее, ездить-то она ездила, но медленно, спокойно. Когда-то в Финляндии у приемного отца была лошадь, но это была рабочая лошадь, которая никогда не бежала рысью. Мирья вспомнила, как они с Алиной однажды ехали в церковь. Другие с гиком неслись мимо них, а их Полле едва-едва плелся шагом, спокойно оглядываясь вокруг. Мирье нравилось мчаться вот так, с ветерком, ей хотелось, чтобы эта поездка продолжалась как можно дольше. Она стала мысленно сочинять письмо Нийло. Ей хотелось рассказать о сегодняшней поездке и о том, как ей хорошо. Или, может, не стоит об этом писать: Нийло может подумать, что она к нему не вернется. Во время этой поездки Мирье приходилось все время говорить по-русски: Валерия не понимала ни по-карельски, ни по-фински. Это тоже хорошо — тренировка. Она будет изучать русский язык, если даже... Почему ей в голову пришло это «если даже»?

Мирья говорила медленно, стараясь строить грамматически правильные фразы:

— Я видела, как ты танцевала «Умирающий лебедь». Ты танцевала в клубе Кайтаниеми. Я сидела в зале. Ты танцевала хорошо. Когда ты танцевала, я думала: хорошее искусство есть чистое. Хорошее искусство можно делать... Не делать, а как это...

— Создавать, — подсказала Валерия.

— Спасибо. Хорошее искусство можно создавать, когда есть чистое сердце. Хорошее искусство можно создавать, — Мирье хотелось запомнить это новое слово, — когда есть чистые мысли. Я правильно говорю?

— Мирья, ты говоришь совершенно правильно, — заверила Валерия. — Когда художник творит, у него должны быть чистые, благородные, красивые мысли. Когда художник неискренен, люди замечают сразу. Ты понимаешь? Какое слово тебе непонятно?

— Все слова я поняла, — сказала Мирья. — Но разве художник никогда не должен думать плохо?

— Нет, должен. Он должен также уметь ненавидеть все то, что .мешает людям жить.

— Да, я понимаю, — ответила Мирья. — Но есть и другое искусство... Модерни искусство. Ты меня понимаешь? — Мирья не знала слова «абстрактное искусство» и поэтому употребляла финское «модерни», но Валерия поняла и только кивнула в ответ. И Мирья продолжала: — Васели говорил, модерни надо понимать, нельзя его полностью отвергать. А Вейкко Ларинен и мама говорят, что модерни — это ерунда, это не искусство, это — оружие врага. Кто говорит правильно — Васели или Вейкко с мамой?

— А ты сама как считаешь?

— Я?.. Я плохо знаю искусство. Но я люблю хорошие картины и хорошие стихотворения. Хороший реалист хорошо. Плохой реалист плохо. Есть одно стихотворение — я не умею переводить это стихотворение, — я люблю это стихотворение. Хорошие слова, и очень хочется думать. Писал это стихотворение поэт модерни. Я знаю, что он не враг, он честный человек... Я не умею говорить.

— Почему не умеешь? Очень даже хорошо. Что я думаю? Я слишком мало знакома с абстрактным искусством, чтобы хвалить его или ругать. И я не хочу сказать, что плохо все то, что я не понимаю. Модернизм — понятие более широкое, чем мы привыкли думать. И нельзя всех модернистов ставить на одну доску, понимаешь? Модернист — это искатель. Есть такие русские поэты — Ломоносов, Пушкин, Маяковский, Есенин, — ты ведь знаешь? — поэты они очень разные, непохожие и жили в разные эпохи, а мы их всех любим. Ты говоришь: вот поэт-модернист, а пишет красиво и заставляет думать и человек он честный. Никто не имеет права сказать, что он враг и что все, что пишет, ерунда. Разве будущие поэты или художники должны писать точно так, как пишут теперь, следуя одним и тем же канонам? Жизнь ведь идет вперед, так и искусство...

Рысак летел как ветер, пофыркивая и всхрапывая. Мирья сидела тихая и задумчивая, потом сказала:

— Как это хорошо: не надо сказать, что плохо все то, что я не понимаю! Жизнь тоже есть такая: не все плохо, что я не понимаю. Надо себя учить понимать, потом знаешь, что плохо и что хорошо. Правильно я говорю? Я очень много не понимаю.

— И хочешь научиться понимать — чудесно, Мирья! Надо смотреть, изучать, читать, а главное — самой жить настоящей жизнью.

— А если я ошибусь?

— Ну и что? Только трусы боятся на каждом шагу — только бы не ошибиться. Кому она нужна, такая жизнь, — жизнь в вечном страхе ошибиться. Кому нужен человек, который может шагать только по готовой дороге, по асфальту. А ведь те, кто строят дороги, не раз спотыкаются о пни и камни. Понимаешь, что я хочу сказать?

— Понимаю, Валерия...

— И я тоже, может быть, слишком часто ошибаюсь. И в жизни и в работе. Бывают и горькие, непоправимые ошибки. Я тебе как-нибудь расскажу о себе. Вот ты говоришь — я танцую. Я люблю балет со школы, потом увлекалась в институте. У нас была общая балетная группа двух институтов. Володя тоже танцевал.

— Какой Володя?

— Сегодня я вас познакомлю. Он директор будущей ГЭС. Очень способный инженер. Он контролирует строительство, вплоть до самых мелочей. И принимает работы. Он очень талантливый инженер, — повторила Валерия и, помедлив, добавила: — И замечательный человек.

Дорога поднималась на скалистую сопку. Вдруг с вершины ее перед Мирьей открылась картина, какой ей никогда не приходилось видеть. Над лесом возвышался железный мост, он держался в воздухе на двух железных опорах. Мирья успела заметить, что железный мост вместе с опорами двигался. Дорога опустилась в ложбину. Вокруг снова пошел нетронутый лес и снег. Затем дорога полезла в гору. И наконец они увидели ГЭС. Высокая плотина протянулась поперек широкого русла реки, перегораживая его. С двух сторон по берегам поднимались огромные скалы. На скале стояло серое, под цвет окружающим скалам, здание с высокими узкими окнами — главное здание ГЭС. На другом берегу, по которому они ехали, среди высоких сосен они увидели десятка два двухэтажных желтоватых домов.

То, что Мирья приняла за вознесенный к небесам мост, оказалось мостовым краном. Остановившаяся под ним грузовая машина казалась маленькой, как спичечная коробка, брошенная под высокую скамью. У канала, прокопанного чуть пониже главного здания, работали краны поменьше. В прежнем русле реки по глубокому снегу шли бульдозеры, толкая перед собой глыбы скал. Отсюда, с вершины сопки, в сравнении с гигантским мостовым краном, они казались маленькими трудолюбивыми муравьями.

По отлогому склону Валерия и Мирья спустились к жилым домам. Перед магазином, как обычно, стояло много грузовых машин, неподалеку от него была сделана, как в старину в селах, коновязь.

Хотя Виркку никогда здесь не бывал, он сразу догадался, где его место, и сам повернулся к коновязи. Валерия ослабила подпругу, сняла удила, привязала лошадь и накрыла попоной.

— Теперь дадим сена, потом, когда он немного обсохнет, воды и только потом овес.

Виркку привык к такому распорядку. Он с удовольствием стал уничтожать сено, растрепав и рассыпав всю охапку по земле.

К ним торопливыми шагами направлялся молодой мужчина в синей куртке с «молниями», в оленьих унтах и в кепи лыжника. Он подбежал к Валерии и схватил ее за руки.

— Мирья, познакомьтесь. Это — Володя. Ах да, здесь тебя нужно величать по имени и отчеству — Владимир Михеевич.

— Очень приятно, — Володя пожал руку Мирье. — Валерия много рассказывала о вас. О, где вы раздобыли такого бойкого коня?

— Купили, — похвасталась Валерия.

Володя сунул руку под попону.

— Вас надо поругать. Зачем так быстро гнали?

Виркку мотнул головой и оскалил зубы, словно хотел сказать: что ты, мол, тут пришел девушек учить, сам-то хоть разбираешься в таких делах?

— После такой дороги не грех и чайку попить. У меня час времени, даже час с четвертью. Пойдемте ко мне, — предложил Володя.

Володя занимал две комнаты и кухню.

— Какое безобразие, — с деланным возмущением говорила Валерия. — У других с жильем так туго, хоть кричи, а он занимает такие апартаменты. Холостой парень живет один в таких хоромах, ай-яй.

— В нашем поселке живет только будущий коллектив ГЭС. Многие квартиры стоят еще совсем свободными, — стал объяснять Володя Мирье, — а строители живут отсюда километров за тридцать. На работу ездят на автобусе.

Мирья тайком наблюдала за Володей. Ей казалось невероятным, что такому молодому парню могли доверить контроль над огромной стройкой, над всем, что делается под гигантским, вознесенным к небесам мостовым краном. «Для балета, пожалуй, он больше подходит», — подумала Мирья.

— Он здесь большой начальник, такой важный, что даже не считает себя обязанным предложить женщинам раздеться, — заметила Валерия.

Володя отодвинул в сторону чайник, который он хотел доставить на электроплитку.

— Помоги сначала Мирье, — командовала Валерия.

В квартире было чисто, но в ней чувствовалась какая-то неуютность, которой всегда отличается жилье одиноких мужчин.

Володя попил с ними чаю, сбегал напоил Виркку и дал ему овса. Потом пошел на стройку. Валерия и Мирья увязались за ним. Надо же Мирье увидеть, что здесь делается.

Навстречу им шел пожилой сутулый человек почтенного вида в пыжиковой шапке, в валенках и в коротком модном пальто.

— Главный инженер строительства, — шепнула Валерия.

Главный инженер любезно поздоровался с женщинами, извинился и обратился к Володе:

— Владимир Михеевич, посмотрите вот... — он достал какой-то чертеж. — По-моему, здесь ошибка. — Он развернул чертеж.

Володя внимательно разглядывал чертеж, углы которого загибал ветер, достал логарифмическую линейку и что- то быстро подсчитал.

— Да, вы правы, Геннадий Александрович. С этими расчетами мы не можем никак согласиться. Лучше вовремя исправить. Пока не поздно.

— Спасибо. Я так и знал, что вы согласны, но на всякий случай решил посоветоваться. Значит, договорились. А гости, надо полагать, приехали посмотреть, как мы работаем? — обратился он к Мирье и Валерии. — Валерии Владимировне, видно, понравилось у нас, раз так зачастила. Уже и по будням приезжаете.

— Так понравилось, что даже подругу привезла, — ответила Валерия. — Здесь есть на что посмотреть.

— Пока еще не на что смотреть, — ответил главный инженер. — Обычная стройка. Простите, мне пора идти.

— Вот так получается, когда расчеты и чертежи готовятся за сотни километров от места строительства, — сказал Володя, словно Валерия и Мирья были в курсе всех его дел. — Прекрасный специалист наш главный инженер. Лет тридцать строит гидростанции. Представьте себе, какой метод он использует при монтаже турбины. Обычно монтаж турбин происходит на месте. Сварщикам тесно работать. Им трудно, соединяя части весом в много тонн, соблюдать точность в миллиметрах. А у нас турбины монтируются на свету, на просторе, вон там, на специальной площадке. Это гарантирует качество работы. А потом мостовым краном мы устанавливаем турбину на место. Экономится, кроме того, и время.

— Ты нам еще немножко объясни, и мы с Мирьей тоже научимся монтировать турбины, — подтрунивала Валерия.

Они остановились на краю скалы. Налево возвышалась плотина. Уровень воды уже сейчас был выше, чем место, где они стояли. Впереди и направо открывалось новое русло глубиной метров тридцать. Дно его было усеяно обломками скал. В широких гнездах, приготовленных для турбин, на лесах у главного здания и в самом здании в его залах работали люди и машины. Ослепительно вспыхивала электросварка. Люди на дне русла рядом с огромными скалами выглядели крохотными. Отсюда, со стороны, было трудно понять, что каждый из них делает. Казалось, они работают без всякой целенаправленности, каждый делает что хочет, просто так копошатся и возятся. Но так только казалось, потому что умом Мирья понимала, что колоссальный мостовой кран создан и вознесен силой этих маленьких людей. Это они обуздали бешеный порог, перегородили его плотиной. Чем занимается каждый из этих тружеников, знает главный инженер, старый, много повидавший, солидный человек, руководивший их работой. Знает Володя, Владимир Михеевич, который решает, чью работу принимать, а чью нет. Вот так и происходит смена поколений. Старое поколение передает созданное им своим потомкам, новому поколению. Ведь именно поколение Володи будет пользоваться благами, которые дадут новые ГЭС, оно будет управлять ими, поэтому оно должно знать, как монтируются его машины. Оно должно следить за тем, чтобы в расчетах не было бы тех ошибок, которые допускались прежде. Как на строительстве, так и в жизни.

Мирья чувствовала себя ничтожно маленькой и беспомощной, следуя за Володей и Валерией по стройке. Все увиденное буквально ошеломило ее. Она только усмехнулась, вспомнив, ради чего живет Нийло. Участок земли, да собственный дом, аккуратно окрашенная калитка, да молоко, кипящее на собственной плите. И она, Мирья, должна вернуться туда, смотреть, чтобы это молоко не сбежало. Да, видимо, такова ее судьба. Но неужели это ее судьба? Мирье не хотелось задумываться над этими вопросами, но и уйти от них она тоже не могла.

Валерия должна была сходить к начальнику строительства. Когда она ехала сюда, то думала просто попросить помочь им: согласятся — хорошо, нет — так нет. Но сейчас она решила, что просить не будет, а будет требовать, настаивать. Ведь они, хаукилахтинцы, помогают строителям ГЭС, и строители тоже должны оказать им помощь. У них и техники полно, и людей много.

Но сперва Валерия проводила Мирью до клуба. Здание клуба не соответствовало масштабам стройки, оно было небольшим, но внутри было чисто и уютно.

— Тамара, — представилась заведующая клубом, молодая, примерно одних лет с Мирьей, только очень высокая, намного выше ее. — Очень хорошо, что вы, соседи, стали к нам приезжать. Валерия Владимировна и раньше бывала, но клуб-то ее не интересует.

Тамара оказалась словоохотливой. Она ни о чем не спрашивала, а только говорила. Она даже не поинтересовалась, кто Мирья и почему она плохо владеет русским языком. Ей было достаточно, что Мирья назвалась представительницей молодежи Хаукилахти.

— Да здесь большой клуб и не планировали строить, — затараторила Тамара, оглядывая помещение клуба. — Ведь этот клуб только для персонала будущей электростанции. А людей здесь будет немного. Приезжают к нам и строители, но у них свой клуб, временный, как и весь поселок. Они, строители, сегодня здесь, завтра там. Давайте посмотрим вместе, что мы привезем...

Мирья успевала только кивать в ответ или мотать головой, когда Тамара спрашивала, надо ли брать тот или этот реквизит с собой, подходит ли это для их сцены, что есть у них самих. Однако Мирье удалось улучить момент и наскоро перечислить, что не надо везти с собой. Тамара записала. Мирья еще высказала пожелание, чтобы гости из Юлюкоски приехали чуть пораньше, надо же успеть прорепетировать на незнакомой сцене.

Уже вечерело. Рабочий день кончился. В клубе начался кинофильм, но Мирья не осталась, хотя Тамара ее очень уговаривала. Надо ехать домой, да и Виркку, наверно, застоялся и продрог на морозе. Однако Мирье пришлось уступить уговорам Тамары и пообедать у нее: мать ее, как утверждала Тамара, сготовила такую солянку, какую ни в какой столовой на найдешь, и солянка действительно была отменная.

К вечеру мороз спал. Небо по-прежнему было безоблачным. Сверкали звезды, удивительно большие и яркие. Володя заботливо укрыл Валерию и Мирью тулупом, йотом передал вожжи Валерии. Виркку рванул с места и побежал так резво, что на повороте Мирья даже вскрикнула, когда сани накренились и чуть было не перевернулись.

— Обещали помощь, — сказала Валерия, когда они выехали на широкую, очищенную от снега дорогу. Она ослабила вожжи, и Виркку бежал как хотел. — Уже завтра начнут. У них много машин и рабочей силы тоже достаточно.

— Конечно, Володя, не откажет, — подтвердила Мирья.

— Нет, это зависит не от Володи, — стала объяснять Валерия. — У строителей своя организация, которая должна строить, а также заботиться о состоянии дорог. А Володя — представитель будущей ГЭС. Он ее начальник, он принимает работы. У него нет дорожников.

Мирья кивала. Конечно, она все понимала, только не подумала. Ей хотелось, чтобы Валерия рассказала побольше о Володе. То ли Валерия угадала желание Мирьи, то ли она в этот момент думала не столько о строителях, сколько о начальнике будущей ГЭС, — помолчав, она продолжала:

— Володя тоже приедет в Хаукилахти на вечер. Может быть, мы вместе выступим. Ты не видела Володю на сцене — он танцует изумительно. А как он поет! И играет. Еще и стихи пишет.

— А его стихи печатают?

— Нет. Он писал их только для меня.

— В таком случае они должны быть чудесными.

— Во всяком случае, для меня они чудесные.

Они помолчали. У Мирьи было чувство разочарования, какое бывает, когда читаешь интересный роман, глава которого кончается на самом захватывающем месте, а следующая глава начинается с чего-то второстепенного, неинтересного.

— С Володей мы вместе учились. Только пусть это будет между нами, — сказала Валерия.

— Что будет между нами — то, что вы учились вместе? — спросила Мирья.

— Нет, то, что ты сейчас услышишь. Я никому об этом не говорила. Но тебе расскажу. Я ведь обещала когда-то рассказать.

— Мы учились вместе. Вернее, не вместе, а в одно и то же время. Я в строительном, он в энергетическом. Ты понимаешь, его специальность — электричество. Между нашими институтами были тесные связи. Мы ходили на вечера к ним, они к нам. У нас был общий драмкружок и общий танцевальный кружок. Так я познакомилась с Володей. Если б ты видела, как он танцует! Впервые мы танцевали вместе... это был отрывок из «Тристана и Изольды». Ты видела? Нет? Отрывок из него ты увидишь в Хаукилахти. Я тогда нервничала, боялась, что не справлюсь. Хотела уже отказаться. Но я знала, что заменить меня некем. Ведь в институте я считалась лучшей балериной.

— Я видела в Кайтаниеми!

— Нет, это не то. Надо регулярно заниматься. Так я и не смогла отказаться. В тот вечер я танцевала как никогда. И я старалась не ради себя и не ради публики, а ради Володи. Ты понимаешь, что со мной тогда случилось? Я влюбилась. Я не могла дождаться того часа, когда мы вместе будем на репетиции. Я тогда даже лекции не могла слушать. Только никому не рассказывай об этом и не смейся. Как нам тогда хлопали! Представь себе — нас вызывают снова и снова, и каждый раз мы выходим вместе. Володя берет меня за руку, и мы кланяемся. И я чувствовала себя самым счастливым человеком.

Вот с этого и началось. В тот вечер мы с Володей гуляли по набережной Невы. На следующий вечер тоже. А потом... А потом мы стали встречаться, как только выдавалось свободное время. Студентам всегда не хватает времени и денег. В день стипендии мы сидели в кафе, из кафе шли в театр на оперу или балет. Я все чаще бывала у них в институте. Там мы тоже выступали с концертами. И однажды я заметила, что Володя нравится не только мне. Я заметила, что Лиза тоже влюблена в него. Она была интересная — стройная, с черными волосами, с большими черными глазами. На танцах она всегда оказывалась недалеко от нас. Володя иногда приглашал танцевать и ее. А я не могла смотреть, как они танцуют. Однажды я сбежала с танцев и весь вечер проплакала. Я так ревела, что хоть выжимай наволочку. А на следующий день Володя позвонил мне. Что со мной случилось? Я сгоряча ответила: «Тебе и без меня интересно». И бросила трубку. И тут же пожалела: какая я дура, стоит ли показывать ревность. Володя позвонил снова, сказал: «Не дури». Звал на прогулку. Впереди были экзамены, времени оставалось мало, но я схватила пальто и понеслась как сумасшедшая. Я должна же была сказать, что пусть он танцует с кем угодно, живет как хочет. Но ничего не сказала. Только сидела в парке на скамейке и плакала. А Володя гладил мою руку.

Была не только Лиза. Была еще Люба. Она училась со мной. Настоящая красавица. Волосы у нее пышные, мягкие, золотистые. Такие, как у тебя. А глаза... своими глазами она могла добиться чего угодно. Она могла быть мечтательной и робкой. У нее очень красивая фигура, плавная походка. Она могла бы стать балериной, если бы занималась. Но Люба не любила трудиться ни в учебе, ни в чем. Все свое время она тратила на косметику, и деньги у нее уходили тоже на это — всякие кремы да помады. Любе тоже нравился Володя. Она крутилась около него, строила ему глазки. Девушки рассказывали, будто бы Люба сказала кому-то: «И чего Володя в Валерии нашел». Знаешь, как меня задело, хотя она была права — во мне нет ведь ничего особенного. Мне тогда очень хотелось стать красивой. Но ведь мне не стать красавицей, тут никакая косметика не поможет. Да я и не умею пользоваться ею... Виркку, Виркку, давай не спеши. Послушай и ты, дай мне рассказать до конца... Однажды Володя пошел танцевать с Любой. Мне хотелось убежать, расплакаться, но я сдержала себя. Они станцевали один танец. Володя проводил ее на место и вернулся ко мне. Я взглянула на Любу: ее глаза тогда были совсем не робкие, не красивые, а злые. Потом как-то мы собирались кататься на лодках. Володя, я, Люба и другие девчата. Но я не смогла поехать. Я вдруг заболела. Вечером пришел Володя.

— Вам было очень весело? — спросила я.

— Очень, — ответил Володя. — Мы баловались как дети.

— А ведь Люба красивая? — спросила я.

— Да, красивая, но...

— «Но», что «но»?

Володя рассказал, что не знал, о чем с Любой говорить, что ей интересно. Попытался заговорить о литературе, об искусстве, даже коснулся международного положения... А Люба все отвечала: папа тоже так говорит, мама тоже так думает. А что она сама думает, так Володя и не узнал.

Потом пришли девушки, стали наперебой рассказывать, что Люба целый день обхаживала Володю. Я сказала: мне- то что, пусть, она же глупа как пробка. Это не нужно было говорить, я не подумала. Но я ведь всю жизнь делаю глупости. Кто-то передал ей мои слова, и она решила отомстить. И отомстила. Как еще отомстила!

Я тебе не говорила, что Володя кончил институт на два года раньше, чем я? Он на два года старше меня, хотя и кажется таким молодым. Его оставили в аспирантуре при институте. Он часто бывал в командировках — ездил по гидростанциям. Ему уже тогда доверяли важные поручения. Он очень талантливый инженер. Я кончила институт, меня направили в Карелию, в Хаукилахти. Он тоже должен был приехать сюда, в Юлюкоски. Конечно, это не случайное совпадение, ты понимаешь? Я приехала весной, Володя тоже приезжал, ознакомился с местом работы и вернулся в Ленинград. У него остались какие-то дела незаконченные. Тогда-то Люба и отомстила. Вдруг я получаю от нее открытку. Пишет, как подруге, что живет хорошо, едет на работу к себе на Урал, спрашивает, как мои дела. И потом, как бы между прочим, вопрос: знаю ли я, что Володя собирается жениться на Лизе?

Я ничего не знала об этом. Я решила ничего не писать Любе. Заказала разговор с Володей. У меня сердце билось так, что казалось, выскочит из груди. Спросила, как его дела. Говорит: через час уезжает в Сибирь. На две недели, посылают в командировку. Тогда я спрашиваю его прямо: «Правда, что ты женишься?» — «Собираюсь, — отвечает он. — Правда». Больше я ничего не спрашивала. Не помню даже, поздравила ли его. Я повесила трубку.

Я всю жизнь была слишком опрометчива. Я решила отомстить Володе. Представь себе, что я сделала. Был у нас тракторист Борис, ты, наверное, знаешь его. Мне он казался тихим, добрым пареньком. Он буквально прохода не давал. Все ходил за мной и просил выйти за него замуж.

Клялся, божился, что даже бросит пить. Я о нем плохо не думала, отвечала: мол, ты хороший парень, ты еще найдешь себе девушку по душе и так далее. Мне нечего о нем рассказывать. И вот я получила эту открытку. Мне казалось, что я схожу с ума. И кажется — на самом деле сошла. Я ни о чем другом не думала — как бы только отомстить. И тут опять этот Борис подвернулся. «Хорошо, я согласна, говорю». Мы даже свадьбы не устроили. Я боялась, что за свадебным столом сделаю какую-нибудь глупость. Успела я прожить с Борисом десять дней, — приходит письмо от Володи. Большое письмо, очень теплое. Пишет о своих делах. А в постскриптуме буквально слово в слово: «Нас тогда прервали. Я тебе еще раз скажу, что сказал тогда: да, я собираюсь жениться. Только я удивляюсь, почему ты в этом сомневалась. Мы поженимся сразу, как я приеду в Карелию».

Слышишь, Мирья, что он написал? — Валерия чуть ли не кричала. — Что я тогда делала, думала, в каком состоянии я была, не буду рассказывать, не могу. Скажу только: страшно, когда перестаешь верить в людей. Я поверила клевете и перестала верить Володе.

А теперь? Что сделано, то сделано. Володя все еще надеется, что рано или поздно я вернусь к нему. Нет, у него нет никого. Ни Лизы, ни Любы. Я не хотела бы, чтобы он женился на Любе. А Лиза, говорят, стала хорошим энергетиком, как и Володя. Вот и все. Я никому об этом не рассказывала, никому...

— Борис? — Валерии не хотелось отвечать. — Да что о нем рассказывать. Видимо, любит меня. По-своему. Ревнует к Володе. Когда напьется, скандалит. Теперь он в армии. А что дальше? Теперь уже ничего не изменишь... Может быть, Борис станет старше, умнее. Ведь он моложе меня. Может, мне надо заставить его учиться. Я ведь могу ему помочь.

Валерия замолчала. Потом сказала беззаботно:

— Какой Виркку у нас умный. Все точно рассчитал. Как я кончила, как раз он и привез.

— Спасибо, Валерия, что ты мне доверяешь, — сказала Мирья. — Это что-то такое... как такое может быть! Я как-нибудь расскажу о Нийло. Он в Финляндии. Он чудесный парень.

— Да, — сказала Валерия. — И ты уедешь к нему.

— Кто тебе говорил?

— Никто, — смутилась Валерия, — Никто. Просто так пришло в голову. Ты же сказала, что Нийло там, в Финляндии.

Мирья недоверчиво посмотрела на Валерию. Виркку весело заржал, сворачивая с дороги к конюшне, у ворот которой стоял Пекка Васильев, поджидая их.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В семье Коллиевых жили тихо и мирно. Никто не знал и не должен был знать, какую бурю вызвало в их доме известие об измене Игоря. Начало этой бури видели только мальчишка, принесший записку, и соседки, занимавшиеся предсвадебными приготовлениями. Мальчишка тут же убежал. Соседки заохали, заахали и тоже ушли. В поселке стало известно только, что, успокоившись, Марина была даже довольна. Ведь она чуть было не испортила себе жизнь, собираясь выйти замуж за такого негодяя. Марина объяснила: она еще неопытная, вовремя не разглядела, что за тип этот Игорь. Правда, она и раньше примечала, что Игоря тянет ко всему преступному и нездоровому. Изольда сумела расположить его к себе украденными деньгами, которые посылала ему на курсы. Кроме того, Игорь якшается с Валентином. В шахматы, мол, играют. Кто их знает, чем они занимаются. Валентин-то давно уже показал, на что способен: в любой момент может рассвирепеть и дать волю рукам. А сейчас ему Мирья закрутила голову. Но мы еще посмотрим, что за птица сама Мирья. Марина намекала на что-то такое, чего другие не знали, но о чем скоро придется пожалеть. Узнают, мол, кого пригрели. А Игорь — вконец испорченный человек: как они, Коллиевы, ни пытались по- дружески направить его на истинный путь и научить жить по-человечески, ничего из этого не получилось.

Люди относились по-разному к этому происшествию. Одни осуждали Изольду, другие защищали ее. У Игоря тоже были друзья и имелись люди, не любившие его. Во всяком случае, после такого шага Игоря число его друзей не увеличилось, а к Коллиевым, наоборот, в поселке стали относиться более сочувственно, хотя некоторые за глаза и посмеивались. Бабушка Хотора всегда была в курсе того, что в поселке происходит и кто о чем думает. Она рассказывала своим кумушкам:

— Иду я из клуба, гляжу: бедняжка Марина мне навстречу. «Как живешь, Мариночка?» — спрашиваю. «Хорошо живу, говорит, бабушка Хотора». Я ведь ее понимаю, бедную. Горько у нее на душе. Такой парень бросил. На посмеяние людям. Ах, молодежь нынче пошла, нет, в наши времена такими парни не были. Вот мой-то как пришел ко мне свататься, хоть палкой гони — не прогонишь. Так всю жизнь вместе и прожили.

Сочувствие простых женщин из народа всегда на стороне тех, у кого горе или несчастье.

Конюх Пекка Васильев, мысли которого так были заняты заботой о лошадях, что ему некогда было думать о людях, и тот однажды сказал Коллиеву:

— Когда тебе понадобится куда-нибудь ехать, ты не ищи попутной машины и не ходи на лыжах. Есть же у нас и лошади. И не всегда они заняты.

Коллиев умел ценить отношение простых людей. Он говорил секретарю партийной организации:

— Коллектив у нас прекрасный. Народ-то разбирается, что хорошо, что плохо. Что поддержать и кому сочувствовать. Также в вопросах морали и нравственности.

Опираясь на эту поддержку и сочувствие, у Коллиева было право высказать свое мнение о людях, которые вышли из народа.

— Вейкко Яковлевич, ты обратил внимание, что народ думает и говорит о Степане Никифоровиче?

Ларинен давно обратил внимание и думал о Степане Никифоровиче. Неимоверно раздутая слава, торжественные выезды на другие лесопункты, высокие показатели в работе, которых Степан Никифорович неизменно добивался благодаря исключительным, искусственно для него лично созданным условиям, окончательно вскружили ему голову. Он считал, что ему все дозволено. Все чаще стал выпивать и даже прогуливать. Изменилось и его отношение к товарищам по работе. Если перед ним заискивали, он был добрым, человеком широкой натуры. Но стоило сказать что-то наперекор ему, он сразу же бросает презрительно: помалкивай, разве не знаешь, с кем говоришь? Люди платили той же монетой: они начали посмеиваться над ним. Иногда ему в лицо говорили такое, что дело доходило чуть ли не до драки. На своем лесопункте Степан Никифорович уже не пользовался никаким авторитетом, только на других лесопунктах он был почетным гостем.

Ларинен знал все это. И хотя он не являлся секретарем партийной организации лесопункта — парторгом лесопункта по-прежнему был Бородкин — и хотя, казалось, ему до этого не было никакого дела, он был озабочен: пропадет человек.

Ведь он с детства знал Минин Степану, как звали Степана Никифоровича в их деревне. И позднее им то и дело доводилось встречаться. И даже арена боевых действий Великой Отечественной войны, раскинувшаяся от Ледовитого океана 'до Черного моря, оказалась настолько тесной, что они столкнулись и там носом к носу. Случилось это в Восточной Пруссии. Подразделение Вейкко участвовало в бою вместе с саперами соседней дивизии. Саперам поставили задачу проделать проход 6 колючей проволоке и через минное поле и, перед тем как начнется атака, взорвать дот противника. Подрывать дот пошел всего один человек. Правда, под сильным прикрытием артиллерийского огня. Узнав об этом, Вейкко высказал свои сомнения комбату саперов, справится ли один человек с таким заданием, атака-то должна вот-вот начаться.

— Не беспокойтесь, — успокоил его комбат. — Я послал такого парня, который сделает даже невозможное. Не в первый раз.

Потом командир саперного батальона пристально посмотрел на Ларинена:

— Кстати, тот парень говорит по-русски с таким же акцентом, как и вы.

Тут вражеский дот взлетел в воздух. И началась атака.

Позднее, уже после боя, Вейкко стал искать смельчака, который взорвал дот и который говорит по-русски с таким же акцентом, как и он.

По траншее навстречу ему шел Микин Степана, такой же высокий, неуклюжий, каким Ларинен помнил его с довоенных времен. Степана низко пригибался, но голова его все равно то и дело появлялась над бруствером. Солдатская форма явно не шла ему: длинные руки чуть ли не на пол-локтя высовывались из рукавов, а штанины кончались там, где начинались голенища сапог. Да, выглядел он совсем не бравым воином-героем, только что совершившим подвиг.

— Эмяс! — обрадованно выругался Степана по-карельски, увидев Вейкко.

— Не эмяс, а Ларинен, — поправил его Вейкко, протягивая руку, которая тотчас же оказалась в медвежьих лапах земляка.

— Да я смотрю, ты капитаном стал, — сказал Степана. — Молодец.

— Наше дело — знаешь... Солдатское. Ну как ты? Жив, здоров, вижу. И слышал — воюешь как надо!

Но тут начался артналет, и поговорить они не успели. Договорились только, что вечерком, когда будет поспокойнее, разыщут друг друга, Степана зайдет к Ларинену.

— Приду, обязательно приду, — пообещал он.

И не пришел: саперам дали новое задание, и батальон срочно перебросили на другое место.

А теперь Коллиев спрашивает, что он, Ларинен, думает о Степане Никифоровиче. Да, кое в чем мысли с Коллиевым совпадают: так больше не может продолжаться — пропадает человек. Но они сейчас думали о разных периодах жизни Степана Никифоровича, Ларинен вспоминал их встречу в Восточной Пруссии, Коллиев думал о том, что Степан Никифорович говорил о нем на свадьбе Игоря с Изольдой, как чернил его, Коллиева, человека, который, будучи начальником лесопункта, сделал так много для Степана Никифоровича.

— Или тебе все равно, какого человека у нас возносят? Люди давно над ним смеются, — сказал Коллиев, потому что Ларинен медлил с ответом.

— Я вот думаю, — глухо сказал Ларинен, — почему именно сейчас ты завел разговор о нем. Что же случилось?

— Ах да, ты не знаешь, — усмехнулся Коллиев. — Не знаешь, что он пьянствует, совершает прогулы. Откуда тебе знать? Я с Бородкиным разговаривал по телефону. Позавчера опять вышел на работу только во второй половине дня. Ты полагаешь, что передовики должны быть вот такими?

— Что ты меня спрашиваешь? Я, что ли, его возносил как передовика, разве я ему создавал особые условия? Кто был начальником лесопункта — ты или я?

— Я был начальником лесопункта. При моем содействии его поднимали, и было за что, — ответил Коллиев. Он задумался и заметил с горькой усмешкой: — Да, задним умом мы все крепки. А вот попробуй поступай всегда правильно, когда ты занимаешь руководящую должность.

— Вот видишь, опять наши мнения сошлись, — усмехнулся Ларинен. — Ты правильно говоришь. Задним умом мы все крепки.

На берегах Сийкаярви три крупных населенных пункта и три первичных партийных организации — поселка строителей Хаукилахти, фермы Кайтаниеми и Кайтасалминского лесопункта. У соседей нередко находились общие дела, и тогда три первичных партийных организации проводили одно общее собрание.

Пропавший дом нашелся на берегах Сийкаярви, никто не стащил его дальше. Вернее, нашелся не дом, а его части. Поэтому и собрались вместе, чтобы окончательно выяснить, как же так могло случиться. Встретив Андрея, Мирья спросила его:

— Все говорят, что исчез целый дом. Объясни мне, пожалуйста, как это случилось. Мне эта история непонятна.

Андрей хотел отделаться шуткой, вспомнив, как Ларинен комментировал пропажу дома в канун Нового года в Кайтаниеми:

— У моего дедушки когда-то были хорошие часы. Пришлось ему их продать, чтобы купить лошадь. А почему тебя так интересует это дело?

— Что, разве нельзя продать дом?

— Почему нельзя? — Андрей стал объяснять девушке: — Понимаешь, у нас строительство ведет государство. Все — машины, дома, все принадлежит государству. Все делается по плану. Но бывает — вдруг денег уходит больше, чем предусмотрено планом. Откуда их взять? Надо запросить дополнительные средства. Но это потребует времени. А у нас решили иначе: продали дом, чтобы побыстрее достать деньги. Это — нарушение финансовой дисциплины. Вот Воронову и дали выговор...

— Так он же не себе взял. — Мирье было жаль начальника: такой честный, хороший человек. Скоро вернется Айно с маленьким ребенком, а ему дали выговор, а может, и уволят с работы.

Словно угадав ее мысли, Андрей пояснил:

— Мне тоже жаль его. Иногда так трудно найти выход. Но ничего, переживет. Ничего с ним не случится, будет только лучше руководить.

Андрей говорил спокойным тоном, словно ничего страшного не случилось. Это успокоило Мирью — никаких секретов тут, оказывается, нет. Все просто. Просто и удивительно. Особенно ее удивило, что эти простые рабочие — Андрей, Игорь, Валентин — подняли такое дело и начальник стройки, которому все должны подчиняться, не может сказать им: «Зачем вмешиваетесь? Вас это не касается». Наоборот, он даже выговор получил. «Если написать об этом Нийло, он не поверит, — размышляла Мирья. — Было бы забавно посоветовать ему: так и так, попробуй-ка сунуть свой нос и поинтересоваться, как твой коммерции советник распоряжается финансами фирмы. Вряд ли перед ним коммерции советник станет отчитываться...»

Мирья завидовала Андрею и его друзьям: они осмеливаются поправлять даже начальника, а у нее не хватает храбрости вмешаться в некоторые мелочи, с которыми она не согласна. Ей хотелось бы сказать, почему некоторые дома красят с наружной стороны в синий цвет? Ведь от жилья, покрашенного в синий цвет, веет холодом, неуютностью. Но разве скажешь — вдруг ей ответят: «Ты-то чего лезешь? Опять учишь западной культуре...». Нет, лучше молчать. У нее, у Мирьи, нет права говорить. А у Андрея и у ребят есть.

Когда Мирья рассказала матери о разговоре с Андреем, Елена Петровна стала объяснять, как могло случиться, что средств надо больше, чем отпущено. Мирья представила себе.

...Тяжело нагруженная лесом машина сворачивает с шоссе к стройке. Колесо прицепа наезжает на пень. Водитель не видит этого, он нажимает на газ. Машина дергается, из-под заднего колеса летит снег, колесо проваливается все глубже и глубже. Шина трется о камень и начинает дымиться. Водитель выключает мотор и кричит, что дальше он не поедет, надо разгружать. Елене Петровне приходится снимать людей со стройки, чтобы доставить брусья с машины до объекта, а нести далековато, метров триста. Им за это надо заплатить. А в сметах такой случай не предусмотрен. Прораб Елена Петровна и начальник стройки Михаил Матвеевич спорят. И спор кончается тем, что начальник, ругаясь и чертыхаясь, поддается требованию прораба и подписывает ведомости о выплате. И он же получает выговор. Про себя ругается, зачем подписал. И знает, что придется и в дальнейшем ругаться и подписывать, если дело требует. И готов получить еще выговор. Главное, чтобы выросли новые дома. И новый, ранее не виданный в этих краях лесопильный завод.

Одним словом, дело о пропавшем доме было всем ясно, все согласились с Коллиевым, предложившим поставить на этом точку и больше не трепать нервы людям. «Молния» свое дело сделала, а теперь следует заняться делами поважнее. На повестку дня предстоящего собрания вынесен и такой важный вопрос, как персональное дело Степана Никифоровича Карху. Это не внутреннее дело одной только организации лесопункта, в которой Степан Никифорович состоит на учете. Человек он известный далеко за пределами своего лесопункта. Есть над чем поломать голову, есть о чем поговорить, рассуждал Коллиев.

Местом очередного общего собрания трех партийных организаций выбрали лесопункт Кайтасалми.

Сразу после работы, наскоро поужинав, коммунисты Хаукилахти сели на покрытый брезентом грузовик и отправились в путь. Вместе с ними отправился и Андрей. Надо же было случиться, что на одном и том же партийном собрании обсуждали вопрос о приеме сына в партию и персональное дело отца.

Мирья решила посвятить вечер уборке и кое-что выстирать. А потом, если останется время, позаниматься. Не успела она взяться за работу, как пришли Нина и Изольда. А вслед за ними, конечно, появился Игорь. Его сразу послали колоть дрова, а девушки вместе прибрали комнату и взялись за стирку. Мирья тайком наблюдала за Изольдой И Игорем. «Какие они счастливые!» — подумала она, и ей самой было радостно на душе.

Потом ей организовали что-то вроде экзаменов: Мирья должна была повторить пройденный материал по русскому языку и по истории.

А мимоходом Нина сообщила:

— Васели тоже занимается. Сидит сосредоточенный, важный. Я сказала, что пойду к тебе. Он тоже хотел пойти, даже встал, потом сел обратно. И ничего не сказал. Не поймешь его.

«Валентин какой-то странный... — подумала Мирья. — Грустный, говорит о чем-то второстепенном, отводит взгляд...»

Оставшись снова одна, Мирья вспомнила, что она еще не ответила на последнее письмо Нийло. Несколько дней назад от него пришло письмо, полное восторга и радости: он теперь житель Хельсинки, у него хорошая работа, служит у влиятельного коммерции советника — родного брата Ортьо. Мирья пыталась представить братьев вместе — крупного, важного коммерции советника и всегда скромного Ортьо, простого и мудрого.

Она хотела было сесть и написать ответ Нийло, но что- то мешало ей взяться за перо. Нет, она, конечно, напишет, но не сегодня. Да и мама скоро должна вернуться.

Шел уже первый час, когда хаукилахтинцы вернулись с собрания. Мирья еще не спала. Перед ней лежал роман «Как закалялась сталь» на русском языке. Когда-то она читала эту книгу на финском языке, книга ей понравилась, и теперь решила почитать ее в оригинале.

— Здесь так тепло! — воскликнула Елена Петровна, войдя в комнату. — Я насквозь промерзла в машине.

Мать пришла не одна. В прихожей кто-то вытирал ноги, потом открылась дверь.

— Заходи, заходи. Мирья еще не спит.

Вошел Вейкко.

Елена Петровна стала объяснять дочери:

— Вижу, свет еще горит, решила — пусть человек погреется, выпьет чайку. Живет он как бобыль — даже чай некому приготовить. Долго ты так думаешь жить, Вейкко?

— Сам не знаю. Все думаем с Ириной, что здесь я — временно. Жалко покинуть деревню. Вот муамо поправится, вернусь на ферму.

Елена Петровна и Вейкко Ларинен с необычайной жадностью глотали обжигающе горячий чай. Только принимаясь за третий стакан, Вейкко сделал передышку и, добродушно усмехнувшись, промолвил:

— Как там наш бедный Степана? Наверное, всю ночь не будет спать.

— Да, есть у него теперь над чем подумать, — улыбнулась Елена Петровна.

— Ну, как вы там решили относительно Степана Никифоровича? — поинтересовалась Мирья и тут же умолкла: она знала, что о решениях закрытого партийного собрания не принято говорить публично. И теперь немало была удивлена, когда Вейкко и мать стали говорить об этом. Впрочем, они не столько рассказывали Мирье, сколько сами делились впечатлениями. В машине все сидели молча, обдумывая про себя то, что произошло на собрании.

— Я даже не ожидала, что оно так пойдет... — говорила Елена Петровна.

— Чего ты не ожидала? Такой критики? — спросил Вейкко.

— Такого оборота.

Какого оборота? Мирья смотрела на них выжидающе.

— Да, Мирья, сегодня нашему герою люди сказали все, что у них было на душе, — начала Елена Петровна. — Все припомнили.

— И то, что он возомнил себя черт знает кем, и то, что стал выпивать, — стал перечислять Вейкко. — Ты понимаешь — мы с ним выросли вместе, со многими он воевал вместе, вместе работаем. И вот на тебе — задрал нос.

— Нос его и так видно, об этом тоже так и сказали. Мол, такой носище за версту виден, — вставила мать. — Кажется, это Ховатта говорил.

— Да, он. Вышел выступать с трубкой, потом сунул ее в карман, чуть карман не прожег. Правильные вещи он говорил: мол, одинаковой деревянной ложкой похлебку хлебали, а теперь Степану подавай серебряную чашу с золотой вилкой.

— А кто его поднимал? Они же сами. Те же люди, что сегодня его критиковали, — размышляла вслух мать.

Вейкко нахмурился:

— Люди, люди, но не так просто все происходило: собрались и выдвинули. Нет, обязательно должны быть инициаторы, чтобы все прошло организованно. И было за что Степана Никифоровича выдвигать. Беда только, что вовремя не пригляделись, куда мужик идет, что с ним происходит...

— Да брось ты... — Елена Петровна махнула рукой. — Как раз вовремя. Ничего страшного не произошло.

— Нет, Елена Петровна, я давно думал...

— Думал и ничего не делал. Скажи спасибо, что Коллиев надоумил.

— Ну, Коллиев — это другая статья. Вообще не знаю, дошло ли до него, что по сути ему досталось больше, чем Степану Никифоровичу?

Мать объяснила дочери:

— Вот я и говорю, что не ожидала такого оборота. Критикуем мы, значит, Степана Никифоровича, ругаем на чем свет стоит, кое в чем даже перегибаем палку. Я тоже поддаю жару, а сама уже боюсь, как бы не переборщить. Так критиковали, так ругали, что Коллиеву только и осталось в конце подвести итоги: так, мол, и так, как нам ни больно... А разве ему больно, он того и добивался, чтобы Степана исключили из партии. Мол, у всех складывается такое мнение... Как ему хотелось, чтобы сложилось такое мнение. Тогда мы обрушились на него! Кто тебе, мол, такое предлагал! Кто ты такой, чтобы нам диктовать, какое решение принимать! И пошло, и пошло... Степан Никифорович остался уже в стороне. Вот о таком обороте я говорю.

— А главное, сказали, — вставил Вейкко, — Степана мы знаем, свой человек, мы его критикуем, мы и решение примем. Крепко сказано. Не знаю, как Коллиев это понял... Э-э, да уже третий час... — И Ларинен встал.

Мирье хотелось еще спросить об одном:

— А ведь собрание было закрытое?

Она ожидала, что Ларинен скажет: да, и поэтому пусть весь их разговор не выходит за стены этого дома. Но он сказал:

— Ну и что же? Для правды нет закрытых дверей. Я бы хотел, чтобы, например, этот случай стал достоянием всех. Вот так мы и живем.

— А Андрей? — Мирья спешила задать еще один вопрос и не заметила, как подчеркнуто Ларинен произнес последнюю фразу. — Его приняли в партию?

— А как же. Андрей же!.. Кстати, вид у него был даже чуть обиженный.

— Кто его обидел?

— Понимаешь, парень очень серьезно готовился к этому дню. Не только выучил Программу и Устав партии. Это само собой разумеется. А — внутренне. И в работе, конечно. Для него это — большое событие. И конечно, для всех нас. А решили вопрос о его приеме буквально в течение двух минут. Вот что его... ну, не обидело, лучше сказать — обескуражило. А что говорить-то, когда все ясно и его все знают. Ну, я пошел. Спокойной ночи.

Мать и дочь не сразу уснули. Мирье хотелось еще о многом спросить.

— А как сам Степан Никифорович? Как он?

— Да, ему тяжело, но пусть подумает. Что сказал? А что ему осталось сказать? Сказал, что верно говорили, правильно.

Мать рассказала, как после обсуждения Степан Никифорович вышел в фойе, где собрались мужчины. Он достал из кармана смятую пачку папирос, но в ней нашлась всего одна папироса, да и та сломанная, швырнул пачку в урну для мусора и попросил:

— Мужики, дайте закурить.

Курил он с наслаждением, глубокими затяжками, уставясь в одну точку и думая о чем-то.

— Значит, завтра опять едешь? — спросили его.

Степан Никифорович ответил не сразу.

— Никуда я, к черту, не поеду. Ну их к лешему. В лес я пойду. Вот. — Помолчав, добавил: — И делянки особой мне не нужно. Неужели вы, мужики, думаете, что... Ведь на любой делянке лес одинаково валится.

— Это мы знаем. Знаем, что пилу ты в руках еще умеешь держать.

— В честь такого случая не грех бы и по маленькой пропустить после собрания, — предложил кто-то.

— Ну их к черту, эти маленькие! — чертыхнулся Степан Никифорович. — Неужели человек без них прожить не может! Я зарок давать не буду, чтоб совсем ни-ни. .Можно пить, можно и не пить. Только ум пропивать нельзя. Не так ли?

— У тебя вроде как у того старика получается, который своей бабе сказал: «Разбей-ка, старуха, бутылку, чтоб в грех она меня не вводила. Только, смотри, сперва водку во что-нибудь перелей, чтоб не пропала».

Все рассмеялись. Степан Никифорович тоже усмехнулся:

— Да разве те старики пили по-настоящему! Не пили они, да и не на что им пить было, только языком трепали. И зачем бутылку бить — она не виновата.

— А пол тоже ты к лешему отправишь? И будешь ходить по такому же, как у других?

— Пол ломать я не буду. Пол хороший, — ответил Степан Никифорович. — Я тут думал, и пришла мне такая мысль — надо поменяться домами.

— С кем?

— Говорят, в детсаду пол холодный. А у меня дом не меньше и пол теплый. Пусть переходят. Уж у меня пол такой, что детишкам в попку ни одна заноза не вонзится.

— Ас сыном ты, значит, уже помирился?

— А что мне с сыном? Сын у меня что надо, весь в отца. Голыми руками не возьмешь...

Мать объяснила Мирье:

— Степану Никифоровичу досталось и за то, что пол в своем доме сделал из досок, взятых из того пропавшего дома. За свои деньги купил, но все же Коллиев ему устроил.

— Мама, — спросила опять Мирья, — а что было бы со Степаном Никифоровичем, если бы его исключили из партии?

— Что? — Вопрос показался матери по-детски наивным. — У него бы отняли партийный билет, и он бы больше не считался членом партии.

— А еще что?

— А разве этого мало?

— И он не лишился бы работы, дома, его не выслали бы никуда?

— Глупышка! Что ты говоришь! По-прежнему валил бы лес, жил, как и раньше.

— И ему платили бы так же?

— О господи! — Елена Петровна даже села. Она живет с дочерью уже несколько месяцев, она думала, что Мирья сама все поймет, что делается кругом, как и чем люди живут. Она только изредка объясняла дочери то, что могло быть ей непонятным, и то, о чем Мирья сама спрашивала. А самого главного, самого существенного она так и не объяснила Мирье. Мирья прочитала Программу партии, Устав. Но этого, конечно, было мало. Мать привыкла к тому, что советские люди понимают все это с одного слова, когда мы говорим — партия. Понимают потому, что росли, трудились, боролись во имя партии, независимо от того, является человек членом партии или беспартийным.

Наверное, немногим матерям приходилось объяснять такое своим взрослым детям. Вот уже более двадцати лет, а все еще сказываются последствия войны. Сказывается то, что есть два мира, два понятия о жизни.

— Мама, почему это так страшно, когда исключают из партии?

— Но вот Матти Матикайнен — тоже коммунист, — начала мать и сразу поняла, что так ничего не объяснишь. Там, в Финляндии, другие условия, другая обстановка. — И твой отец тоже был коммунистом...

— Мама, ты мне очень мало рассказывала про папу...

— Да, Мирья, мало. О многом, Мирья, я еще не успела рассказать. Сама не понимаю, почему так получилось. Все некогда. Твой папа, Мирья, был...

Деревня, в которой родились и выросли Елена и Николай, ничем особенным примечательна не была. Деревушка как деревушка, да и та всего в двадцать изб. Но сами жители считали, что их деревня особая. Ведь не зря самые красивые птицы — лебеди — задолго до пасхи, когда кругом еще лед и морозы, прилетали именно к ним. Деревня стояла на берегу пролива, который только в январе, в самые лютые морозы, покрывался льдом, да и то это был не лед, а какая-то кашица, кисель из затвердевшего снега. Почти всю зиму туман клубился над быстриной. Озера еще подо льдом, а на проливе лебедей уже видимо-невидимо. Посмотришь с берега, и кажется, что пролив покрыт чистым-чистым снегом, который колышется на волнах.

Деревня славилась гостеприимством. Но горе тому путнику, который вздумал бы, хотя б забавы ради, потревожить лебедей, пальнуть в них, чтобы просто попугать. Ни в одном доме, даже ни в одной бане ему не дали бы ночлега, ни один житель не угостил бы его ни глотком воды, ни крохой хлеба. Мужики отвели бы его подальше от деревни и велели бы убираться и забыть дорогу в их деревню. А ребятишки проводили бы его градом твердых снежков.

У каждой деревни был свой праздник. У них праздновали покров день. В покров к ним съезжались соседи, а соседними в северной Карелии считались все деревни, которые находились на расстоянии не более шестидесяти, а то и ста верст. В покров день в деревне не было ни богатых, ни бедных, и никто не скупился на угощение, наоборот, даже соревновались, кто сумеет лучше принять гостей, накрыть стол побогаче. Гостей чуть ли не силком хватали прямо из-за стола и тащили в другой дом и опять садились за стол. А угощать было чем: ведь покров день встречают осенью, когда кадушки полны ягод и грибов, когда сиг и ряпушка сами лезут в сети, в лесу дичи полно и когда хозяин уже знает, какую скотину забить на мясо и какую оставить. А бывало, что в какой-нибудь семье победнее и не собирались резать единственную телку или овцу, а потом вдруг решали: что ее жалеть, гулять так гулять, мы не хуже других. Ничего не жалели, хотя знали, что, когда придет рождество, почти всем его нечем будет встречать. Бог с ним, с рождеством. Это праздник соседней деревни, пусть они и запасаются. Да что рождество! После него еще зиме конца не видно, а к весне — это знали по опыту — не будет ни мяса, ни рыбы. Может, кое у кого останется немного грибов или мороженых ягод — и все. О хлебе и думать нечего. Бывало, даже сосновая кора, осенью заготовленная впрок и высушенная, кончалась раньше, чем наступала весна. Но вот приходила весна, и опять прилетали лебеди. И опять становилось радостно на душе: глядишь, и лето скоро, а там опять осень со своими дарами и опять покров день.

— Так мы и жили, Мирья, так прошло наше детство.

Вплотную к деревне подступал густой бор, за которым начиналось озеро со множеством островов, а за озером возвышалась огромная скала, с которой видно было на десятки километров. Скалу называли Хийсикаллио — Бесова скала. Сохранилось предание, будто скалу ту облюбовал бес, придет и сидит часами. Видно, бес тот был большим любителем природы, потому что место он выбрал просто исключительное: куда ни бросишь взгляд, всюду красотища — бесчисленные острова, заливы, ламбушки, леса, скалы, вараки. Даже дух захватывает.

— Красиво у нас было, Мирья. Вот такая была твоя деревня, где ты родилась. Теперь ее нет, нашей деревни. Сожгли ее. Вот так мы и живем, Мирья, — сожгут, а мы заново строим. Ах да, я же собиралась рассказать о папе...

Николай рос без отца, но хорошо помнил его. Ему было года четыре, когда карелы — в который раз! — прогоняли непрошеных гостей со своей земли. Отец Николая погиб под Вокнаволоком. Жили они бедно. Их покосившаяся избушка была самой захудалой в деревне. Правда, рядом с избушкой стоял сруб пятистенного, довольно большого дома. Отец Николая начал было строить для своей молодой жены и первенца-сына настоящий дом, но не достроил. Сруб гнил и разваливался и был любимым местом детских игр. Особенно дети любили играть в прятки.

В деревне открыли школу. Сперва в пустовавшем доме, хозяева которого в годы бандитской авантюры убежали в Финляндию и остались там. Потом построили настоящую школу, небольшую, правда, но места в ней всем хватало: деревня была маленькая, и один учитель вел все четыре класса...

Не так тогда жили и работали, как теперь. Николай кое- как окончил четыре класса. Кое-как не потому, что плохо учился. Учился он старательно. Но матери было трудно учить его. И ему все время приходилось отрываться от учебы и ходить на заработки. Хоть и зарабатывал малец гроши, а все же... То на сплаве, то в лесу. После четвертого класса продавец магазина взял Николая к себе в помощники. Конечно, это был не настоящий магазин. Обыкновенный амбар, и в нем продавали продукты. Продавца, подслеповатого старикашку, вызвали на месячные курсы переподготовки. Образование-то у него тоже было два или три класса церковноприходской школы. Николай остался в магазине один. Продуктов навезли перед распутицей много, а народу понаехало из всех деревень — открыли лесопункт. Вот Николай и торгует — хлебом, мукой, рыбой, мясом каким-то там, сахаром, махоркой. А продавца все нет и нет. Курсы уже кончились, а он не может приехать, распутица. Затяжная была осень. Скует озеро льдом, а через пару дней опять ветер поломает лед, снова замерзнет, снова бури. Пришла лодка с продуктами, затащили мешки к Николаю в амбар, а через день он смотрит — из мешков крупы пар поднимается. Мальчик бегает, чуть не плачет — добро пропадает… Собрались мужики, составили какие-то там акты и распределили крупу на корм для скотины, за полную цену, кажется.

И вот наконец приехал каким-то образом или прошел по лесам старикашка. Прибежал ночью, весь трясется, гонит мальчика с постели. «Сколько тебе лет?» — спрашивает. «Тринадцать с половиной». Старикашка за голову схватился: «Закон, говорит, есть, нельзя несовершеннолетним магазин доверять. Деньги-то хоть есть у тебя?» — «Кажется, есть немного». — «Где? Покажи».

Ночью с фонарем пошли в амбар. Николай отодвигает какие-то ящики, ломом поднимает полугнилую половицу, вынимает из-под нее брезентовый мешок, полный денег. Как не быть деньгам: почти два месяца торговал. Подсчитали деньги, утром проверили остатки товара. Все сошлось, все оказалось в порядке. Старикашка обнимает мальчика — молодец, мол, только вот расстаться надо. Возраст не тот. По закону не положено.

— Вот так, Мирья, твой отец тоже был торговцем, но не таким, как... этот... коммерции советник твоего Нийло.

— Зачем ты так, мама? Ничего же не решено... с Нийло.

В годы коллективизации Елена и Николай уже были комсомольцами, Николай даже секретарем ячейки. Образование тогда у него было уже семь классов. Комсомольская ячейка работала активно. Так работала, что другим в пример ставили. Они ездили по деревням и, так же как у себя дома, организовывали вечера художественной самодеятельности, Николай даже с докладами выступал. И неплохо выступал. Читал он очень много. Его в деревне любили и говорили, что далеко пойдет парень, потому что он умный, и трудолюбивый, и честный, и во всем справедливый. Им восторгались, хвалили его. Все были уверены, что Николай не останется в деревне, а уедет учиться и будет большим человеком. Только она, Елена, не могла даже представить себе, чтобы Николай уехал куда-нибудь и она не видела его... Ведь ради него — в этом теперь, через много лет, можно признаться — она тоже ездила выступать по деревням, хотя никаких талантов у нее не было.

Ездили они то на лыжах, то на лошадях. Боже ты мой! — о каких высоких делах они говорили, спорили! Какие планы строили. Говорили, что ревность, например, — это пережиток капитализма в сознании людей, продукт чувства собственника. Елена чуть не плакала от досады, она тоже так говорила, а сама ревновала. Да еще как ревновала!

В соседней деревне жила одна девушка. Настоящая красавица и пела хорошо. Она всегда ездила с ними в культпоходы. И тоже из-за того же Николая. Елена это знала, вернее, не знала, а чувствовала. К Елене Николай относился как к другу, как к товарищу по комсомольской работе. И только. А к Ирье... И Елене было больно и досадно оттого, что в ней, активной комсомолке, жили пережитки капитализма, жила ревность.

Ирья окончила педагогический техникум и вернулась в свою деревню. Елена была в отчаянии, она понимала, что не ей соперничать с учительницей! И вот однажды проводилась конференция учителей. Николай тоже оказался в райцентре, наверное не случайно. Пошел на вечер учителей, где была Ирья. Все нарядные, а он же пришел как настоящий деревенский парень — в сапогах, без галстука. Ирья даже танцевать с ним не пошла: ей было неловко за него.

Так Николай и Ирья поссорились. Николай не понимал Ирью и не хотел понимать. И постепенно они стали друг другу совершенно чужими. Правда, Ирья попыталась помириться с ним, но бесполезно.

Может быть, тогда, а может быть, уже раньше Николай заметил, что Елена любит его, такого, какой он есть, — простого парня, в сапогах, без галстука... И не она, а он сказал ей просто, чуть, правда, покраснев: «Елена... Я давно думаю о тебе... Ты — хорошая...»

— Просто, Мирья, правда? Что он во мне хорошего нашел? Но так он сказал, сказал, как думал.

И так же просто, неделю спустя после свадьбы, он сказал ей: «Лена, я думаю вступить в партию». Николая приняли в партию. А почему она не вступила тогда? На этот вопрос трудно ответить. Если бы ее тогда спросили, почему она не следует примеру мужа, она бы, наверно, ответила, что еще не считает себя готовой вступить в партию, достойной быть членом партии. Теперь она думает иначе. Разве она могла сказать, что не готова к вступлению в партию? Во имя чего же она тогда жила, училась, работала? Она была активной комсомолкой, она шла туда, куда посылали, где была нужнее всего. Работала в колхозе, на скотном дворе, а весной, летом и осенью в поле. Однажды, зимой, когда колхозу дали задание помочь леспромхозу, Елена пошла в лес, работала сучкорубом. Разве она жила другими помыслами, чем Николай, разве она не поступала во всем, как ее муж? Быть может, она была только менее начитанной, чем Николай. Да и то старалась не отстать от него. И все- таки, когда Николай вступил в партию, она считала это совершенно естественным, иначе быть не могло, а о себе думала, что еще не настало время.

— Вот так, Мирья, — иногда человеку самому трудно определить, достоин или не достоин он стать членом партии. Но бывают трудные моменты, когда нет времени размышлять и думать, когда нужно в одну минуту обрести внутреннюю уверенность и сказать, кто ты. Поэтому в годы войны часто случалось, что беспартийный перед боем оставлял заявление: «Если погибну, считайте меня коммунистом». И многие погибли коммунистами, хотя и без партийного билета. Твой отец тоже погиб коммунистом, но с партийным билетом. Правда, было время, когда его лишили партийного билета. Но он с честью вынес это испытание!

Настало тревожное, беспокойное время. Об этом мать рассказывала Мирье еще раньше. Арестовали председателя колхоза. Неплохой был председатель. Мужик хозяйственный, хотя грамотностью не мог похвастаться. При нем построили новый скотный двор, силосную башню, даже небольшой клуб, обновили почти весь сельскохозяйственный инвентарь, в его колхозе на трудодни давали денег и продуктов намного больше, чем в соседних колхозах. Предприимчивый был председатель. Он понимал, что на животноводстве и полеводстве колхоз не разбогатеет. Собрал стариков, знавших места тоней, время нереста, создал из них рыболовецкую бригаду. Решил он построить даже гидростанцию на ручье Пуорустаёки, пусть маленькую, но свою. Но не успел. Из-за этой станции все и началось. У колхоза и так было маловато средств, чтобы строить станцию, а тут еще предложили оказать материальную помощь соседнему колхозу, где дела шли хуже. Председатель наотрез отказался, — мол, пусть лучше работают. Ах так, сказали ему, только о себе и думаете. И прицепились к мужику. В одном обвинили, в другом, а потом приписали еще и преклонение перед буржуазной техникой, потому что в колхозном инвентаре оказалась борона типа финского «хангмо», невесть когда привезенная из Финляндии. И забрали председателя.

Николая стали вызывать в райцентр. Раз, другой, третий. Один из руководящих работников допытывался у него, почему он, коммунист, не разоблачил вовремя врага народа, а, наоборот, поддерживал его. А Николай не видел в действиях председателя ничего вражеского. А тот все не отставал. Кончилось тем, что у него отобрали партийный билет. Просто отобрали, и все, — без собрания и без обсуждения. Конечно, если бы он сказал, дал показания, что председатель такой-сякой, его бы оставили в покое, но Николай не мог клеветать на людей! Весь этот год они жили в тревоге. Ночами, бывало, не спали... В то время Елена Петровна была беременна Миркой.

Потом как-то все обошлось. Партийный билет Николаю вернули. Родилась дочь. Вскоре молодая семья переехала на лесопункт. Николай начал готовиться к поступлению на заочное отделение Лесной академии.

— Это время и я чуть-чуть помню, — вставила Мирья. — Помню, как папа сидел за столом, а волосы спадали ему на лоб. Он махнет головой, отбросит их назад и опять читает. А волосы у него были темные.

— Да, темные и мягкие. И характер у него был мягкий, добрый. Я тоже помню, как ты сидела в кроватке. Сидишь и все смотришь из-за решетки, как папа занимается.

Николай усиленно готовился к экзаменам, но сдавать ему их не пришлось: его ждали другие испытания, более суровые и жестокие. В воскресенье узнали о начале войны, а в понедельник утром отец поехал в военкомат. Перед тем как уйти, он долго держал дочурку на руках, целовал ее, ласкал, потом поцеловал жену и сказал:

— Что бы ни случилось, дочку береги.

Но она не уберегла. Когда их стали эвакуировать, налетели самолеты, посыпались бомбы. Она запомнила на всю жизнь крик дочурки: «Ма-ама!» Потом яркая вспышка — и ничего не стало.

Когда она пришла в себя, она увидела, что лежит на носилках и ее несут по лесу. «А где Мирка? — с трудом спросила она. — Где дочка моя?» — «Не было Мирки, не было дочурки», — ответили ей. Но Елена Петровна уже не слышала, она снова потеряла сознание.

А партизаны, подобравшие ее на дороге среди убитых женщин и детей, сказали ей правду. Мирки на дороге действительно не было. Потому что до партизан по дороге прошли финские солдаты, гнавшие колонну военнопленных. Они увидели рядом с телом матери плачущего ребенка, велели пленным взять девочку, и так Мирка оказалась на чужбине.

Три месяца Елена Петровна пролежала в госпитале. И там узнала другую страшную весть — что Николай погиб. Так она осталась одна.

Были слезы — видимые и невидимые, были мысли — тяжелые, как камень на сердце. Казалось, все потеряно, в жизни ничего уже не осталось.

Но жизнь продолжалась, и тогда в госпитале она приняла решение, которое осуществила сразу после выписки. Она вступила в партию. Она вступила, чтобы занять место Николая. И вместо него стала учиться заочно — в строительном институте.

— Вот так прошла наша юность, Мирья; Юность твоего отца и моя. Отец лежит под Масельгской. Да, время идет. Мы давно стали взрослыми. Мы и наша страна тоже. Пора уже. А юность наша, как вспоминаешь, все же была неплохая. Пусть мы были наивны, многое не понимали, много делали не так, а все же...

Мирья смотрела на мать затуманенными глазами. Ей хотелось о многом расспросить мать, но они и так засиделись, скоро, наверно, светать начнет. И она спросила только:

— Мама, а можно съездить на место, где стояла... наша деревня?

— Конечно. Мы обязательно съездим. Я сама жалею, что не была там давно. Всё дела, всё некогда. Там сейчас тоже строится новый поселок.

И еще об одном спросила Мирья:

— А что стало с тем, кто отнял у папы партийный билет, кто хотел, чтобы он стал клеветником?

— А что с ними сделаешь? Пусть живут. Они уже доживают свой век. Многие поступали так не по своей воле, другие после поняли, что были не правы. А тот... ты его знаешь. Не стоит о нем говорить. Вот так, Мирка. Мирка, Мирка! Так тебя звали в детстве. И теперь у тебя хорошее имя, Мирья.

Мать помолчала, потом добавила:

— А Степан Никифорович вступил в партию в том же году, что и твой отец.

В субботу был вечер художественной самодеятельности строителей Юлюкоски. Мирья думала, что она со своей стороны сделала все, чтобы вечер удался. Договорились о спектакле, костюмы привезли, афиши заранее вывешены, клуб натоплен!

Но Мирья ошиблась. Заведующий клубом Валентин попросил ее помочь гостям из Юлюкоски во время спектакля. «Почему бы тебе не вести спектакль? — убеждал он. — Содержание пьесы ты знаешь. Какой реквизит привезли из Юлюкоски и что имеется на месте — знаешь, какие костюмы им нужны — тоже знаешь». Одним словом, у Валентина оказалось достаточно причин, чтобы заявить, что только Мирья может справиться с этой работой и, если она откажется, вечер может провалиться.

Мирья не собиралась отказываться. Только подумала — может быть, кто-нибудь другой мог лучше справиться, чем она. Но потом решила: нет, она не может допустить, чтобы из-за нее сорвался вечер, она сделает все, что в ее силах, раз уж взялась. В довершение ко всему ей поручили еще и объявлять номера программы. Тут она стала отнекиваться: она плохо говорит по-русски, да и вообще не умеет выступать. Но не тут-то было. Валентин опроверг ее доводы: номера надо объявлять на двух языках — на русском и финском. И если она произнесет какое-нибудь слово не так, сделает неправильное ударение, ничего, поймут. И кроме того, надо же Мирье практиковаться в языке.

В субботу Мирья ушла с работы раньше других. Дядя Ортьо проводил ее словами:

— Иди, иди, справимся. Ты докажи там, что в нашей бригаде умеют не только краской стены малевать. А мы придем посмотрим.

И Мирья старалась. Задолго до начала репетиции она проверила, все ли на месте. Она так горячо взялась за дело, что стала распоряжаться и командовать завклубом: Валентин, неси туда, Валентин, поставь вот сюда, нет, не так, вот так. И Валентин безропотно подчинялся.

Мирья не понимала Валентина. Весь поселок уже знал, что она собирается возвращаться в Финляндию. Правда, она никому не говорила об этом, но люди откуда-то узнали. Только Валентин один, казалось, ничего не слышал. Мирья ожидала, что он придет к ней, спросит у нее самой, и даже обдумала, что она ему ответит. Но Валентин ничего не спрашивал, и незаметно было, чтобы собирался спрашивать. Только ходил как пришибленный. И с Мирьей говорил, говорил, словно боялся дать ей сказать то, чего не хотел бы слышать. Он был с ней предупредителен, но рассеян. А вот Васели... как только узнал о намерении Мирьи, набросился, изругал ее, а теперь избегает ее. Только поздоровается и идет себе мимо.

— Что ты там ищешь? — спросила Мирья, заметив, что Валентин роется в чулане под лестницей, где хранился всякий хлам.

— Где-то у нас была картонная коробка. Она вполне сошла бы за книжную полку.

— Боже ты мой, да она уже давно стоит на сцене.

— Да? Давай посмотрим еще... — бормотал парень. — Давай понесу стол. Здесь такая пыль. Смотри не запачкай кофту. Я сейчас сбегаю за щеткой.

Валентин принес щетку и стал чистить кофту Мирьи.

Пришел Вейкко Ларинен. Он долго стоял у входа и задумчиво смотрел, как Мирья хлопочет. Когда Мирья заметила его и подбежала, чтобы поздороваться, он сказал:

— Я насчет твоего отъезда...

«Нашел тоже время...» — подумала Мирья.

— Ты еще не забрала свое заявление? — спросил он. — Мы ведь договорились: пусть полежит пока в сельсовете. Дело в том, что я уезжаю, — продолжал Вейкко.

— Надолго?

— Недели на две. На Украину. Там будет суд.

— Суд?

— Да. Я еду туда свидетелем по делу Ярослава Ивановича.

— Что, его будут судить? За что?

— Не знаю.

— Мирья, ты идешь или нет? — кричали со сцены.

— Ну, желаю успеха, — Ларинен протянул руку. — Значит, договорились?

Мирья пожала ему руку и побежала на сцену.

Зал был набит битком. Спектакль прошел без всяких неожиданностей. Мирья с замиранием сердца следила в щелочку из-за кулис и чувствовала себя счастливой: в успехе спектакля есть и доля ее участия. На сцене все стояло на своем месте, а главный герой, когда он переживал и страдал, метался взад и вперед по сцене, не натыкался на столы и стулья. Артисты знали свой выход.

Мирье опять пришлось петь, и пела она лучше, чем в Кайтаниеми; объявляя номера, она иногда неправильно произносила слова на русском языке, но сразу же поправлялась и улыбалась, как бы прося извинить ее. Она спустилась в зал, чтобы увидеть танец Володи и Валерии. Публика вызывала танцоров несколько раз. Они выбегали снова и снова на сцену и, держась за руки, раскланивались. Мирья с таким упоением хлопала им, словно сама была причастна к счастью и радости, которыми светились лица Валерии и Володи.

В программу вечера пришлось внести кое-какие изменения: прибежала Нина и стала дергать Мирью за рукав.

— Я не могу выступать, не могу.

— Почему?

— Ой, Мирья, Мирья! Если бы ты знала!

— Что случилось?

— Вейкко Яковлевич едет...

— Да, знаю. Все кончится хорошо, поверь мне.

— Верю, Мирья, но сегодня не могу выступать. Пойми меня. У меня в голове все перемешалось. Слушай, попроси Изольду. Она хорошо читает стихи.

— Ладно. Скажи ей, чтобы она пришла сюда.

Нина сбегала за Изольдой.

— В самом деле, Мирья? Но... Что скажут люди?

— Они обрадуются тебе, — уверяла Нина.

И не ошиблась. Изольду встретили бурными аплодисментами.

— Спасибо, — только и смогла сказать Изольда. Она прочитала стихотворение Владимира Морозова. Читала сначала запинаясь, но потом успокоилась, стала декламировать с подъемом.

— Вечер прошел чудесно, — сказала Елена Петровна, когда Мирья пришла домой. — Где ты так долго пропадала?

— Там такая метель. Валентин провожал меня.

— Значит, опять метель, — промолвила мать, ни на что не намекая, но Мирья рассмеялась.

— Но на этот раз мы не заблудились. Только немножко погуляли по поселку. Он тоже сказал, что вечер прошёл чудесно.

— А что он еще говорил?

— Ничего. Только, прощаясь, сказал: «Мирья, не уезжай». И больше ничего. Попрощался и пошел. Чудак.

— А твое заявление еще в сельсовете?

«Зачем мать спросила об этом?» — поморщилась Мирья: у нее было такое хорошее настроение, и вовсе не хотелось говорить и даже думать об этом больном вопросе.

Ничего не ответив, она стала накрывать на стол.

Коллиеву никто не поручал заботиться о делах комсомольской организации, но как он мог быть безразличным, если вопрос такой важный, а парторга Вейкко Ларинена нет в поселке и никто не знает, когда он вернется.

Игорь сам сообщил райкому комсомола, что случилось в его личной жизни. Он сожалел только о том, что не оказался вовремя решительным и из-за этого в своих отношениях с Мариной зашел далеко. Он считал, что у него нет морального права быть секретарем комсомольской организации, и просил райком освободить его от этих обязанностей и разрешить провести перевыборы.

Из райцентра приезжал какой-то паренек. Поговорил с Игорем, расспрашивал у Марины и Изольды, как же так получилось. Но, видимо, паренек был слишком неопытный, и поэтому на бюро райкома Игоря даже не наказали за морально-бытовое разложение, просто согласились удовлетворить его просьбу. Обеспокоенный тем, что такой важный вопрос оставлен на самотек, Коллиев пришел к Воронову: демократия демократией, а помочь советом молодежи надо.

Коллиев говорил, что секретарем должен стать, наконец, человек безупречного поведения, принципиальный, хороший организатор. К сожалению, таких людей мало, а те, кто бы отвечал этим требованиям, не подходят по формальным соображениям. Например, Марина вполне подошла бы, пусть она даже его дочь, но Марина не член бюро и, кроме того, у нее выговор.

— Давай подождем Ларинена, — посоветовал Воронов.

— Самой подходящей кандидатурой был бы Андрей, — продолжал Коллиев. — Но говорят, он собирается уехать к отцу, на лесопункт.

— Да, я слышал. Отец зовет его. И райком комсомола тоже считает, что Андрей нужнее там, надо оживить работу комсомольской организации.

— Или вот еще Валерия Владимировна, — нашел Колли ев еще одну кандидатуру. — Женщина образованная, жена солдата, умеет руководить... но... уж такая нынче пошла молодежь. Ходят слухи — она собирается бросить мужа. Слышал?

Воронов начал нервничать:

— Пока нет. Как только мы выстроим полностью поселок Хаукилахти, я только и буду делать, что по вечерам высматривать, кто с кем встречается и кто кого собирается бросить.

На этом разговор оборвался. Вопрос о новом секретаре комсомольской организации так и остался нерешенным. Игорю пришлось выполнять свои обязанности, дожидаясь очередных перевыборов.

...Пилорама работала. Из-под пилы выходили доски, случался и брак. Машины возили стройматериалы на объекты. Одни из них доставляли груз на место назначения, другие застревали в снегу, как только сворачивали с шоссе. Созывались совещания, перестраивали работу, исправляли ошибки и совершали новые. Случалось, Елена Петровна делала замечания Воронову, что тот опять пришел на работу небритым. Духовому оркестру, которым руководил Наум Сидорович, пришлось прервать репетиции — Коллиев забрал инструменты. Вскоре дело уладили, постройкому пришлось вернуть инструменты ребятишкам. Мирья со смехом спрашивала у матери, неужели хаукилахтинцы не могут собраться и договориться сразу обо всех делах, чтобы не созывать собраний каждый вечер, то по одному, то по другому поводу. Новая заведующая столовой ушла в декретный отпуск, и нужно было найти заместителя. Многие считали, что Изольда должна вернуться на свою работу, но она и слышать не хотела об этом. Валентин то и дело жаловался, что клубу выделяют слишком мало средств и не на что покупать необходимый реквизит. Люди спорили, сетовали, ссорились. Среди сугробов вырастали дома, и, как только новый дом подводили под крышу, снег засыпал ее. Коллиев принимал заявления о предоставлении путевок в дома отдыха и санатории, добивался этих путевок и снова принимал заявления, подписывал распоряжения об оплате больничных листов, оформлял протоколы, а по вечерам записывал в толстую тетрадь свои наблюдения о людях и об их ошибках. Такие вещи надо помнить, на всякий случай, считал он.

Так шла жизнь, и все знали, что так оно будет идти, пока не будет построен поселок и деревообрабатывающий комбинат. А тогда они, строители, опять отправятся на новое место, в какую-нибудь глушь, где надо все начинать сначала: работу, дискуссии, споры.

По вечерам старики вспоминали ушедшую молодость, вздыхали, что раньше, мол, все было не так. Молодежь была не такая, живее, энергичнее, морально устойчивее... Молодежи некогда было препираться со стариками. Она торопилась построить поселок в Хаукилахти и гидроэлектростанцию в Юлюкоски, она водила тракторы, машины, управляла кранами, выпускала «молнии», бегала на репетиции драмкружка, готовилась к экзаменам, играла в шахматы, ходила на лыжах, завязывала дружеские связи и порывала их, клялась в любви и требовала объяснений...

Это были будни в Хаукилахти.

И вот вернулся Вейкко Ларинен. В день его приезда в поселке получили также и газету, в которой была большая статья о судебном процессе.

Люди собирались в клубе послушать Вейкко, пришли в рабочей одежде, мрачные, возбужденные, встревоженные: пришли не на праздник.

Ларинен поднялся на трибуну, оглядел зал, словно выискивал кого-то, без присутствия которого он не мог начать. Начал он хрипло, отрывисто.

— Я еще ни разу в жизни не оказывался в таком неловком положении. Я доказывал следователю, как хорошо он... — Ларинен не назвал имени. Все знали, о ком идет речь. — Как хорошо он работал у нас. Я защищал его, хвалил. Дорогие товарищи, знаете, кто дышал с нами одним и тем же свежим воздухом в Сийкаярви?..

Отчима Нины не всегда звали Ярославом Ивановичем. Когда-то жил-был Роман Долгожилов, сын колхозника. Он был не способнее, чем его ровесники, деревенские мальчишки, но отец и мать решили дать ему высшее образование: они не хотели, чтобы сын оставался малограмотным, как они. После средней школы парень поступил в сельскохозяйственный институт. Экзамены он сдал кое-как, с курса на курс он тоже переходил с трудом и кончил институт с посредственными оценками. В те времена специалистов сельского хозяйства было мало, они нужны были и на практической работе и для научных исследований. Роман стремился попасть в аспирантуру, но с его дипломом не стоило об этом и мечтать. Его направили на работу в колхоз. Ему было тем обиднее, что в аспирантуре оставили его сокурсника Олега, человека, которого он не любил. Олегу учеба давалась легко, у него на все хватало времени, он был активным общественником, занимался спортом, успевал ходить в театры и много читал, намного больше, чем полагалось по программе. Ректор института и преподаватели часто призывали брать пример именно с Олега. Товарищи любили его за открытый характер, чего нельзя было сказать о Романе, который воспринимал успех любого другого человека как личное оскорбление. Прикрываясь словами о дружбе и товариществе, он говорил об Олеге, что тот хочет поставить себя над другими и добивается расположения начальства. Никто не принимал эти слова Романа всерьез, но он все больше и больше замыкался в себе.

Однажды Олег в общежитии говорил, что у нас слишком много времени, сил и средств затрачивается порой на такие открытия в области сельского хозяйства*, которые в некоторых западных странах уже давно стали делом практики и дали хорошие результаты. Роман запомнил слова Олега и сообщил о них куда следует. На этом научная карьера Олега оборвалась. Но Роману от этого не стало легче: ему все равно пришлось остаться в колхозе.

Началась война. Лейтенант запаса Роман Долгожилов был призван в армию и оказался на фронте. Взводу, которым командовал он, дали задание прикрыть с фланга главные силы полка при их отступлении на новые рубежи. Место было болотистое, и фашисты не могли применять в бою танки. Под прикрытием ожесточенного пулеметного огня цепи атакующих фашистов приближались к окопам. Лейтенанту Долгожилову стало страшно. Вот они идут, немцы, которых никто и нигде не смог остановить. А что может сделать их взвод перед такой силищей! В то время, когда другие спокойно уходят в тыл, он, Долгожилов, должен прикрывать их и умереть. Все это промелькнуло в какие-то доли минуты. А больше всего он боялся приближающегося противника — смерти. Он, командир взвода, так и не дал команды об открытии огня, а бросил позиции, отступив вместе со своим взводом. Так фланг остался открытым, й противник воспользовался этим. Полк не успел закрепиться на новых позициях, ему пришлось отойти дальше на восток. Лейтенант Роман Долгожилов попал под трибунал. Его трусость была равна измене. Время было такое, что за такой поступок могли приговорить к расстрелу. Роман Долгожилов понимал это и, представ перед судом, дрожал от страха. К своему величайшему изумлению, он увидел за столом трибунала... Олега. Как это было возможно, он не понимал. Но это был Олег, на его петлицах были кубики лейтенанта. Олег тоже узнал его, и ему стало стыдно за своего прежнего товарища по институту. Олег сидел не поднимая головы, словно перед судом был не его товарищ, а он сам.

Дело было ясное. Роман сам не отрицал, что струсил. Олег шепнул что-то судье на ухо. Тот удивленно вскинул голову, Олег снова что-то говорил, судья нахмурился и отрицательно покачал головой.

Суд долго совещался. Когда обвиняемого привели выслушать приговор, Олег посмотрел на него ободряюще. Скучным голосом судья читал постановление трибунала: лейтенант Долгожилов Роман Назарович, совершивший измену из трусости, заслуживает высшей меры наказания, но, учитывая его молодость и неопытность, и то, что он проявил трусость впервые, военный трибунал считает возможным заменить смертный приговор тюремным заключением сроком на 10 лет и лишает Романа Долгожилова офицерского звания. Военный трибунал нашел возможным отправить осужденного в штрафной батальон, где он сможет своим мужеством искупить вину.

В тот момент Долгожилов был вне себя от радости. Ему удалось избежать смерти, он остался жив. Но только в тот момент. Уже по пути в штрафной батальон он стал думать по-другому. Чтобы показать свое мужество, надо все время смотреть в глаза смерти. А он не способен на это.

Штрафной батальон находился в обороне. Противник наступал. Под прикрытием артиллерийского огня шли танки.

Батальон упорно удерживал позиции. На огонь отвечал огнем, на смерть — смертью. Он был составлен из людей, совершивших в минуту слабости ошибку. Их послали в этот батальон, чтобы они доказали на деле, что они умеют сражаться за родину. И они доказывали. Штрафной батальон не отступал и там, где другие бы уже отошли. Бывший лейтенант, а теперь рядовой Долгожилов слышал грохот разрывов, треск выстрелов, стоны раненых, слышал, но не видел. Он лежал на дне воронки, уткнувшись лицом в песок. Если кто-то его и видел в тот момент, то, наверно, подумал с уважением, что этот человек уже смыл кровью позор преступления, отдал самое ценное, что имел, — жизнь. Но Долгожилов хотел жить и не собирался легко отдавать жизнь. Он лежал и думал о том, что он в третий и последний раз находится на краю гибели. Хватит. Все равно война окончится победой немцев, никакая сила их не удержит. Так стоит ли сражаться сейчас, — даже в том случае, если немцев остановят, ему, Долгожилову, все равно придется отсидеть десять лет в тюрьме. Этих «если» было больше, чем желания сражаться: в тот момент у него не было ни одной мысли о народе, о родине, о долге.

Наконец батальон получил приказ об отступлении. В первом бою Долгожилов оставил позиции без приказа, теперь был приказ, но он не оставил их. Он лежал на дне воронки до тех пор, пока не пришли немцы. И тут он в четвертый раз оказался на краю гибели. Толстомордый немец, наставив автомат, пристально смотрел на Долгожилова и раздумывал, наверное, брать ли в плен этого стоящего перед ним с поднятыми руками и трясущегося от страха русского или нажать на спусковой крючок. И, видимо, решил — черт с ним, возьму. Долгожилову везло: свои помиловали его в трибунале, противник пожалел на поле боя.

В лагере для военнопленных Долгожилов постарался показать свою покорность и послушность. И это не осталось незамеченным. Долгожилова поставили старостой одного села, где он никого не знал. Но комендант был недоволен им. По ночам партизаны заходили в деревню, а староста только беспомощно разводил руками. Долгожилову пригрозили отправить его обратно в лагерь, ведь его выпустили из лагеря с тем условием, что он будет во всем помогать оккупантам. Долгожилов попросил послать его туда, где он знает местное население. У себя на родине он действительно оправдал доверие своих хозяев. Он знал каждого из своих земляков, прошлое и характер их, он мог безошибочно сказать, в каком доме обыск принесет оккупантам результаты. Он знал местность и смог проводить карательные отряды туда, где скрывались партизаны. Неподалеку от деревни находился концлагерь, где за колючей проволокой были отец и мать Долгожилова. Комендант добился разрешения освободить родителей предателя. Роман сам поехал за стариками в лагерь. Старик отец, умирающий от голода, лежал на нарах; собрав остатки сил, он приподнялся на локтях и при всех плюнул в лицо сыну. После этого Роман уже не пошел в женский барак, где находилась его мать.

Немцы начали отступать. Роман Долгожилов теперь понимал, чем кончится война. Понимал он и то, какая судьба ожидает предателей родины после победы. Немцев совершенно не тревожило, что будет с их прислужниками. Фронт был еще далеко, но Долгожилов уже дрожал от страха. От страха и от бессилия. Он считал: чем меньше будет в будущем свидетелей и очевидцев его преступлений, тем будет лучше, — и, насколько это зависело от него, уменьшал их число. Он командовал карательным отрядом, сжигал, расстреливал, вешал. Он метался, как зверь, вокруг которого сжимается кольцо облавы. Раньше он завидовал тем, у кого впереди было будущее, теперь он их ненавидел.

В концлагере он встретил одного человека из соседней деревни, тракториста Ярослава Ивановича Дубовика. Долгожилов знал, что Дубовик потерял на войне семью и что у него нет близких родственников. После войны его соседа никто искать не будет. Долгожилов пошел к Ярославу Ивановичу и пообещал устроить побег из лагеря. Это ему нетрудно было сделать, тем более что ему помогала немецкая разведывательная служба. Немцы поставили Долгожилову одно маленькое условие: ему дали пароль, который он должен был помнить и принять по нему человека через многие годы, если, конечно, потребуется.

Ярослав Иванович совершил побег, но ушел недалеко. В двух километрах от лагеря Долгожилов собственноручно застрелил его, и на этом кончилось существование Романа Долгожилова и началась новая жизнь Дубовика. Из документов концлагеря позднее выяснилось, что Дубовик действительно бежал. Вскоре в советских войсках появился человек по фамилии Дубовик Ярослав Иванович.

Кончилась война, Ярослав Иванович долго колесил по стране, переезжая с места на место, и все боялся. Он боялся всего. Боялся встретить людей, знавших настоящего Ярослава Ивановича. Боялся старых знакомых, которые могли узнать в нем Романа Долгожилова. Боялся людей незнакомых — вдруг кто-то отзовет его в сторонку и назовет пароль. Наконец он приехал в Карелию и нашел здесь место, где смог спокойно жить почти двадцать лет. Но и здесь он старался жить незаметно. Если человек плохо работает, о нем говорят. Могут даже написать в газете. Ярослав Иванович старался быть хорошим работником. Но он не стремился в передовики, потому что портреты передовиков появлялись на доске Почета и даже в газетах. Одинокий мужчина всегда обращает на себя внимание, и Ярослав Иванович не хотел выделяться даже в этом: он присмотрел вдову-солдатку и женился. К падчерице Нине он относился внимательно. Пасынок Васели остался в детском доме, и Ярослав Иванович был доволен и этим.

Но однажды пришло письмо на имя Ярослава Ивановича Дубовика. Почерк был незнакомый, но Ярослав Иванович побледнел. В письме было буквально несколько слов: «Здравствуй, Роман Назарович Долгожилов. По мне, ты можешь быть по-прежнему Ярославом Ивановичем Дубовиком, но я попросил бы оказать в одном деле ответную услугу. Мне нужны пять тысяч рублей. Я могу подождать пару месяцев. Вышли. Харьков. До востребования». Через два месяца пришла открытка: «Я от тебя ничего не получил, срок подходит к концу. Надеюсь, ты не хочешь неприятных последствий».

Ярославу Ивановичу пришлось добыть и выслать деньги. Но так или иначе на его след напали: может быть, тот вымогатель все-таки сообщил о нем. Свидетелей преступлений Долгожилова нашлось много: ему, несмотря на все старания, не удалось их всех уничтожить.

Свой рассказ Ларинен закончил словами:

— Роман Долгожилов отделался слишком легко — его приговорили только к смерти.

Нина и ее мать не были в клубе и не слышали этих слов Ларинена, от нервного потрясения они попали в больницу. Человек может много вынести. Он может вынести и то, если ему придется жить в обществе предателя год или два. Но когда тебя обманывают целых двадцать лет — это уж слишком. Маленькая Сандра была в больнице: дома о ней некому было бы заботиться. Редко, но бывает и так, что ребенку лучше, если он не узнает, кто его отец.

Изольда тоже не слышала рассказа Ларинена. Прочитав в газете о процессе над предателем, она со слезами на глазах помчалась на автобус и уехала в райцентр. Она снова рассказала в прокуратуре то, о чем рассказывала Игорю в их первую ночь. Она вернулась вечером, подавленная и удрученная. Она считала себя невольной пособницей предателя, готова была понести наказание, но над ней только посмеялись и сказали: «Вы отделались штрафом в пять тысяч рублей, с вас хватит».

Люди расходились молча. Никто не хотел ни о чем говорить. Только вздыхали, хмыкали, покачивали головой.

Марина шла из клуба одна. Отец задержался на крыльце клуба и стал говорить с кем-то о своих делах, но тот только махнул рукой и буркнул: «Да что сейчас говорить, тоже нашел время» — и ушел.

— Марина, подожди! — крикнул Коллиев вслед дочери, но Марина не стала его ждать.

Она нагнала группу девушек, шедших впереди нее. Марина хотела идти с ними, но, заметив ее, девушки пошли быстрее, и она опять осталась одна. Марина пришла домой, зажгла свет и разделась. Вскоре вернулся отец. Марина разогрела взятые из столовой котлеты и вскипятила чай. Молча поужинали. Коллиев был возбужден и ел жадно, не замечая, что ест. А Марине вовсе не хотелось есть. Она расковыряла вилкой котлету, отодвинула тарелку и начала неторопливо пить чай, рассеянно глядя в черное окно.

— Что с тобой? — наконец спросил отец.

— Ничего.

Когда Марина убрала со стола, отец позвал ее в свою комнату.

— Садись, — отец поднялся и уступил место у письменного стола.

— Что опять? — недовольно спросила Марина, но села послушно за стол.

На столе лежала открытая тетрадь. В ней была начата статья под названием «Ты собираешься бросить солдата?».

— Молодец, это будет нужная статья, — похвалил Марину отец. — Она заставит многих задуматься.

Марина отодвинула тетрадку в сторону. Коллиев положил перед ней лист бумаги и попросил записать кое-какие мысли. Так они и раньше делали: отец расхаживал по комнате, обдумывал и диктовал, а дочь записывала.

— Давай посмотрим, что же это получается. — Коллиев стал рассматривать потолок, словно там был написан ответ на его вопрос.

Марина сидела с карандашом наготове.

— Гнилой либерализм. Политическая слепота, беспечность, отсутствие бдительности, — перечислял Коллиев. — Посмотрим, что произошло... — Марина чертила на листе вопросительные знаки. — Коварнейший из коварных предателей родины почти двадцать лет скрывается, его пригрел Ларинен. О чем это говорит? Именно о том, о чем я говорил вначале. Если не о худшем. Изольда помогала изменнику родины деньгами. Ларинен и ее защищал. Секретарь комсомольской организации женился на этой самой Изольде... — Карандаш в руках Марины обломился, отец заметил это. — Ну, не надо нервничать... Инженер Валерия Владимировна собирается бросить своего мужа-солдата... Все эти факты имеют между собой что-то общее. Да, да. А отношение к государственной собственности? Разбазарили целый дом, продали его, и за это никого не исключили из партии. А инструменты? Они стоят денег, и немалых, а Ларинен велел отдать их детям, пусть балуются. Мы с тобой всегда были правы, но нас не слушали. Мы были принципиальны, но нас не поддерживали...

Вдруг Марина швырнула на стол карандаш:

— Папа, хватит!

— Что хватит? Что с тобой? Да, да, понимаю, этот Игорь... Но ты должна быть выше.

Тогда произошло то, чего Коллиев никак не ожидал. Марина, его Марина, которая во всем была послушна ему и уважала его, вдруг вскочила и смахнула на пол бумаги со стола.

— Что, что с тобой?

Девушка всхлипнула и истерическим голосом, глотая слезы, закричала:

— Я больше не могу. К черту — все, слышишь? Все эти бумаги, все, все! Разве ты ничего не видишь? Весь поселок переживает... Нина в больнице... Она сходит с ума... Ее мать тоже... Игорь убежал от меня... к Изольде. И что нам до Валерии, пусть бежит... все бегут. Ты знаешь, почему Валентин ударил Игоря?.. Почему? А я знаю. Из-за меня. Сейчас на улице девушки убежали от меня, они избегают меня, будто я заразная. Я понимаю все, все, не думай...

— Мариночка, доченька, успокойся! — Коллиев протягивал дрожащей рукой стакан с водой. — Выпей валерьянки, я сейчас найду...

— Сам пей! Дай мне высказаться до конца... Все что-то делают. Живут, любят, ненавидят, думают, дерутся, извиняются... А я только всегда права. Почему я должна быть единственным человеком, кто всегда принципиален? Почему я должна быть выше всех? Почему я не могу жить, как все живут, ты слышишь? Почему? «Ты собираешься бросить солдата?» — Марина увидела тетрадку и схватила ее в руки. Она вырвала эти страницы, разорвала на мелкие кусочки и бросила на пол. — Собираешься бросить? Почему я не могу никого бросить, почему?

А этот дом... Да разве ты защищал дом? А почему ты пошел копать яму Степану Никифоровичу? А почему ты опять проиграл, остался в дураках? Потому, что ты думал, что только ты прав, только ты непогрешим. Он назвал наш дом змеиным гнездом. Ты обиделся... Ты считал себя выше... Вот она, твоя высота, а он сказал правильно, ты слышишь? Ведь мы в самом деле исходили змеиным ядом, и сейчас, только что вот... — Марина стала топтать клочки бумаги на полу. — Вот, вот она, твоя принципиальность... Твоя правота... Ты берешь капельку правды и каплю лжи, смешиваешь, и получается яд... И никто не может тебя разоблачить, потому что это не правда и не ложь. Это яд, слышишь, яд...

И Марина бросилась в свою комнату, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась.

Коллиев схватил пальто. Он никак не мог попасть в рукава. Накинув пальто на плечи, выскочил на улицу. Он хотел бежать за врачом, но потом передумал. Ведь Марина и при враче может выпалить те же слова. Надо ее успокоить самому.

Из комнаты Марины слышались рыдания. Она то плакала в голос, то опять тихо всхлипывала. Коллиев рылся в домашней аптечке. Вывалив все таблетки и бутылочки из коробки на стол, он наконец нашел валерьяновые капли. Руки его дрожали, когда он капал валерьянку в стакан с водой.

Он взял стакан в руки и выпил воду сам.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Нийло возвращался из Хельсинки.

За вагонным окном проплывали покрытые снегом озерки, речушки, поляны и островки леса. Давно знакомый зимний пейзаж, к которому глаз уже привык и который созерцаешь успокоено и равнодушно. Вот среди сугробов мелькнула красная избушка с белыми углами и белыми наличниками окон. Рядом с избушкой хлев и амбар. А вот позади остался желтенький дом, с большими окнами, в современном стиле. В нем, видимо, живут люди побогаче. Луг с сеновалом, перед сараем воз, грузят сено. Каждый раз, когда на опушке леса или на берегу какого-нибудь заливчика появлялся домик, взгляд Нийло оживлялся: он давно мечтал о своем собственном домишке. У него даже был приобретен участок для застройки. Но когда Мирья уехала, он отказался от участка. Зачем он ему?

А теперь в жизни Нийло предстояли большие перемены. Если раньше он хотел построить дом, чтобы жить в нем, то теперь ему нужна только дачка. Теперь он будет жить в Хельсинки. Правда, квартиры у него пока еще нет. Но она будет, когда у него будут деньги, а деньги у него обязательно будут, потому что он умеет беречь. На первых порах он наймет комнату подешевле, пусть даже далеко от места работы. А потом он снимет настоящую квартиру где-нибудь в центре города. Конечно, она будет стоить больших денег. Но Нийло был полон надежд. Он понравился коммерции советнику, и коммерции советник сам предложил ему работу. Жалованье, правда, не велико, но ведь не исключена возможность, что вскоре оно повысится. Теперь все зависит от него самого, от его способностей и трудолюбия. Нийло был уверен, что он сумеет показать себя. Уж кто-кто, а он работать умеет. Так что коммерции советник не пожалеет, что взял его на работу.

Пассажиры в вагоне говорили о своих делах. Какая-то старушка рассказывала соседке о сыне, который живет в Хельсинки в новом доме. При доме есть даже баня. Так что не нужно идти из бани по морозу. Кто-то сетовал, что опять повысились цены на кофе: ну что ж поделаешь, придется примириться, такова жизнь.

А Нийло был доволен жизнью. Она опять казалась светлой, будущее было в его руках. Нет, все-таки в этой стране неплохо живется. В газетах пишут о борьбе между парламентскими фракциями, о политических разногласиях. Коммунисты ругают коалиционеров, а социал-демократы обрушиваются на коммунистов. А что они, собственно, ссорятся? Ведь жить — чудесно, имелась бы только работа и только бы на земле был мир... Единственное, что Нийло признавал в области политики, было движение в защиту мира. Ему самому, правда, не пришлось пострадать на войне. Годы войны он помнил смутно. Солдатский мундир он надел позже, когда его взяли в армию. О службе в армии он тоже не любил говорить. Не хотелось даже вспоминать, как над ним издевался сержант и как на него орал фельдфебель. Ведь там, в армии, человек равен нулю. Скажут «ложись» — бросайся на землю, скомандуют «встать» — вскакивай как чертик на пружине. Приходилось ему бывать и на гауптвахте и чистить уборные. А на войне еще хуже, там смерть все время подстерегает тебя. Нет, война Нийло не нужна, он — за мир, поэтому он даже работал в обществе дружбы «Финляндия — СССР». Он поступил туда на работу на место Мирьи, когда она уехала в Советскую Карелию, к матери. И не только к матери. Она уехала потому, что там власть трудящихся, великая страна и великие цели. Только сможет ли она там жить, привыкнет ли? И что из того, что страна большая и цели ее грандиозны? Какой бы великой ни была страна, какая бы ни была власть, для счастья человеку достаточно, если он имеет то, что ему нужно, — свой дом, приличный заработок и сбережения на черный день. Вот цель жизни простых людей, таких, как он, Нийло, или Мирья. И пусть политики говорят о высоких материях — за это им платят. Как-то в Хельсинки Нийло заглянул с одним своим знакомым в кафе парламента. И, к своему удивлению, он обнаружил, что и коалиционер и социал-демократ мирно беседовали за одним столом, хотя, судя по газетам, они вели между собой непримиримую войну. Наверно, посмеивались потихоньку, как они провели глупых читателей газеты. Нийло слышал, что депутаты парламента получают солидный месячный оклад. Тут можно заниматься и политикой и делать то, за что платят.

В вагоне было тихо, и Нийло погрузился в свои мысли, совсем забыв о газете, которую он купил перед отъездом. Впрочем, его в газете интересовали только разделы «арендуется» и «лотерея». А прежде всего лотерея. Может быть, ему на этот раз посчастливилось. И он начал просматривать раздел лотереи, сравнивая записанные в блокнотике номера с выигравшими. Нет, опять не повезло. Но может быть, повезет в следующий раз, ведь счастье не идет подряд и не приходит одновременно. Человек может быть счастлив, когда он уверен в своем будущем счастье. А Нийло верил в свой успех.

Секретарь отделения общества «Финляндия — СССР» Танттунен, маленький худощавый человек, пристально взглянул на Нийло, когда тот заявил, что он уходит от них и поступает на работу в Хельсинки на службу к коммерции советнику Микаэлу Кархунену.

— Вот как, — промолвил Танттунен.

Эти слова можно было понять как угодно: и как упрек, и как удивление, и как похвалу, и как вопрос.

— Да, коммерции советник человек богатый.

Это тоже было не открытием. Что Танттунен хотел этим сказать, Нийло так и не понял.

— Да, в Хельсинки живет полмиллиона человек.

Нийло стало смешно. Он спросил с самым серьезным видом:

— Это я тоже знаю, только вот еще пока не выяснил, какое приданое даст коммерции советник своей дочери.

— Да, такие вещи надо знать, — сказал Танттунен тоже серьезным тоном.

— Я шучу, — засмеялся Нийло.

— Там на столе письмо. Кажется, от Мирьи, — буркнул Танттунен и снова углубился в свои бумаги.

— Неужели?

Танттунен поднял голову. Глаза Нийло светились радостью. Он дочитал письмо до конца и начал читать сначала.

— Слушай, Танттунен, это действительно правда!

— Что правда?

— То, что Мирья вернется обратно.

Танттунен внимательно посмотрел на юношу:

— Вот как.

Нийло опять не понял, что Танттунен хотел сказать. Может быть, он не поверил или был удивлен, может быть, он был рад, а может быть, разочарован. А может быть, ему безразлично. Но Мирья же была активистом общества. Как Танттунен относится к ее возвращению?

— Да что мне-то... Пусть возвращается. Если, конечно, вернется.

— Не веришь? Почитай сам. Вот.

— Да что я, чужое письмо...

— Да, таковы мы, финны. — Нийло засмеялся. — Один финн в зоопарке полчаса рассматривал жирафа и потом пришел к выводу, что такого животного не может быть. Мы не верим иногда очевидным вещам.

— В существование жирафа-то я верю. — Танттунен даже улыбнулся. — Мирья поступает так, как ей хочется, она девушка своенравная. А ты когда думаешь уезжать?

Больше Танттунен о Мирье не говорил.

— Пожалуй, нужно ехать на этой неделе. Наверно, найдете кого-нибудь на мое место. Потом еще думаю заехать к старику отцу.

— Я тоже думаю, что кого-нибудь найдем, — заметил Танттунен. Потом он сказал сочувственно: — Жалованье, конечно, тут небольшое. Впрочем, для тебя работы и здесь хватило бы.

— Главное — перспектива, — признался Нийло.

— Да, разумеется, — согласился Танттунен равнодушно, — кроме того, советник богатый. Да дочка у него, и хорошее приданое, наверное, отвалит. — Танттунен еле заметно усмехнулся.

— Мне-то что из того, что у коммерции советника есть дочь, — заметил Нийло обиженно. — Ее приданое достанется другому, а я должен думать о своем будущем. И когда вернется Мирья... Так что мне нечего скрывать. Ты сам понимаешь...

— Да, да. Я только подумал, что Мирья-то не привыкла строить свою жизнь на милости коммерции советников. Как бы ты в своих расчетах не допустил ошибку.

— Когда честно работаешь у кого-то, это не значит жить на чьей-то милости. Кстати, ты не напишешь мне рекомендательное письмо? Правда, коммерции советник и не требовал его. Но, может, дашь на всякий случай?

— Почему бы и нет? Если, конечно, наша рекомендация будет что-то значить для коммерции советника. Что же написать о тебе?

— Коммерции советника, пожалуй, прежде всего интересуют мои деловые качества. И потом... ведь я работал в обществе не только ради работы, но и по убеждению. Коммерции советник обещал не быть против, если я и впредь буду участвовать в деятельности общества.

— Значит, обещал не быть против, — проговорил Танттунен, не выражая ни удивления, ни восхищения. — Только выполнит ли он свое обещание.

Это не было вопросом, и Нийло не счел нужным отвечать.

Он только сказал:

— Да, еще, а что касается всякой там политики, ты знаешь, что меня она не интересовала. Ты, наверно, не будешь утверждать обратное?

— Зачем же я буду говорить о том, чего не было? Я только напишу, что работник ты добросовестный, аккуратный и так далее. И этого хватит для коммерции советника.

Через неделю Нийло приехал на автобусе в местечко, где жили его родители и приемные родители Мирьи.

В воздухе кружились большие мягкие хлопья снега. Нийло поднял воротник пальто и не спеша зашагал к дому. Хорошо, что он независим от родителей. Старик отец, бывший когда-то владельцем небольшой лавки, жил на свои сбережения и небольшую пенсию. От сына он ничего не требовал. И сын, в свою очередь, тоже не надеялся на помощь от родителей. Два года назад между отцом и сыном случилась ссора из-за Мирьи. На ядовитое замечание отца о том, неужели сын не может найти себе достойной девушки, якшается с коммунисткой, Нийло ответил, что это его дело, с кем он поддерживает знакомство. Больше они о Мирье не говорили, но отношения у них остались натянутыми. Старик был недоволен и тем, что сын поступил на работу в общество «Финляндия — СССР». Однако Нийло не обижался на отца. Зачем обижаться: человек он уже пожилой, не понимает, что происходит в мире, и, шагая сейчас под тихим снегопадом, Нийло раздумывал: интересно, что же скажет теперь старик? Он написал домой, что поступает на службу в фирму коммерции советника, и сегодня позвонил о своем приезде.

Дома его ждали. Стол был накрыт в гостиной, на столе стоял сервиз, которым пользовались только по большим праздникам.

— Можно ли входить? Кажется, здесь ждут каких-то очень высоких гостей? — с улыбкой спросил Нийло, остановившись на пороге.

— О да, гостей немалых, — шутливо ответил отец,--- служащих коммерции советника! Ты как, пойдешь в баню или прямо сядешь за стол?

Помывшись, Нийло переоделся в домашнюю одежду.

— Молодец, что приехал, — говорила мать. — Папа целый день смотрит в окно, дожидается тебя. Почему ты не приехал на трехчасовом? Мы ходили тебя встречать.

Да, дом есть дом. И Нийло пожалел, что он давно не бывал здесь. В гостиной было по-домашнему уютно. Они сидели втроем за праздничным столом, мать угощала его любимым кушаньем, и отец говорил:

— Я на досуге перелистывал коммерческий календарь. Оказывается, коммерции советник Кархунен сам себе пробил дорогу в жизнь. Наверно, он и сейчас еще полон сил и энергии.

— Да, такое впечатление он производит.

— Но ты постарайся, не подкачай. Может быть, ты еще далеко пойдешь.

— Не будем загадывать, — скромничал Нийло. — А пока надо бы справиться хоть с этой работой.

— Ты-то справишься, — гордо сказал отец. — Только ты гляди в оба и мотай на ус, как делается большой бизнес. Ведь в этом деле столько тонкостей, которых иной простак даже не замечает и остается в дураках. Вот как мы с мамой, хе-хе. Теперь остается только рассуждать задним умом.

У матери были другие заботы — об одежде и постельных принадлежностях. Отец тоже заметил:

— Старое брать с собой не стоит. Завтра мы сходим и купим все новое. И денег я тебе дам, чтобы было с чего начать.

Раньше отец без обиняков заявлял, что сын должен обходиться собственными силами. Но Нийло не хотел вспоминать прошлое, только ответил степенно и рассудительно:

— Лучше всего, когда человек начинает с того, что он сам имеет.

Отец, наверное, понял это как намек на прошлое. Он поперхнулся и сказал:

— Все зависит от того, куда пойдешь. Когда идешь бродить на большую дорогу или драть горло на уличном собрании, достаточно иметь только руки в карманах и здоровую глотку.

Вилка выпала из рук Нийло и скользнула по скатерти на пол. Нийло нагнулся за ней, а мать поспешила к шкафу и принесла чистую вилку. Тем временем Нийло успел подавить в себе желание ответить отцу колкостью и ответил миролюбиво:

— Ну, о маленькой сумме мы можем договориться. Но только в долг.

После ужина отец и сын сели за расчеты. Нийло не хотел ничего говорить о Мирье, даже не хотел упоминать ее имени. Но по его расчетам было видно, что сейчас ему нужно столько и столько, а позднее потребуется больше. Отец отложил карандаш:

— Поживем — увидим. Еще есть время все обдумать. Впрочем, как знаешь.

— Я уже все обдумал, — ответил спокойно Нийло. — Как я уже сказал, я могу обойтись и без чьей-либо помощи.

— Ну ладно, не будем, — заявил отец примирительно. — А сколько тебе все-таки понадобится, давай подсчитаем.

Мать позвала пить кофе. Наконец отец заговорил о Мирье:

— Наверно, и ей пошло на пользу, что собственными глазами увидела этот их рай. Теперь она сможет более здраво судить о жизни. Мне кажется, она порядочная девушка. Алина-то ее растила в послушании.

После кофе Нийло решил прогуляться. Родители, разумеется, сразу поняли, куда он пойдет, но сделали вид, что не догадываются. Мать только сказала:

— Оденься потеплее, там сильный мороз.

Матикайнены жили в той же квартире, что и прежде.

Только обстановка изменилась. Две кровати стояли теперь рядом и занимали больше места. В простенке между окнами, там, где раньше стояла кровать Мирьи, теперь был диван, перед ним круглый столик...

На комоде стояла увеличенная фотография Мирьи. Она — в легком платьице, золотистые волосы кудрями опускаются на щеки, словно их треплет ветер. У Нийло тоже хранилась такая фотография. Когда Нийло смотрел на снимок, ему казалось, что в улыбке Мирьи кроется какая-то грусть.

В комнате горел свет, но никого не было. Из кухни доносился звон посуды и шум воды. Наверно, Алина моет там посуду. Нийло сел за стол — он здесь был как дома, его считали своим — и огляделся вокруг: неужели о Мирье здесь напоминает только одна фотография? В углу стоял старомодный комод. Когда Матикайнены жили в Алинанниеми, Мирья держала в комоде свои книги и учебники. Интересно, что в нем теперь. Нийло выдвинул верхний ящик. В нем, как и раньше, хранились потрепанные учебники. А за книгами, в самом конце ящика, лежала старая кукла. Одна рука у куклы держалась на ниточках. Эту куклу, кажется, звали Лийсой. Мирья рассказывала, как она еще маленькая заблудилась с Лийсой в глухой тайге, в лесу за баней, на берегу озера. Они тогда развели костер, чтобы отпугивать медведей и волков, они голодали и., питались бутербродами. Нийло знал, что дырочка, прожженная на платьице Лийсы, осталась с тех времен.

Нет, в этом доме не забывали Мирью. «Хорошо было бы взять эту маленькую Лийсу с собой в Хельсинки», — подумал Нийло.

Он стоял и рассматривал куклу, когда вошла Алина.

— Нийло?! Как же мы давно не виделись, придется за руку поздороваться.

Алина вытерла руку о фартук, но ладонь ее все равно осталась влажной. И сама Алина осталась такой же маленькой, худенькой, как и полгода назад, только сутулилась теперь вроде меньше. Волосы ее еще больше поседели, поредели. Но глаза смотрели тепло и живо.

— Ты знаешь, Мирья-то собирается вернуться?

Нийло кивнул. Алина долго жала ему руку.

— Мы-то уже поужинали, но я тебе что-нибудь сейчас приготовлю.

— Ну что ты, тетя Алина, ведь дома-то меня уж как-нибудь покормили.

Алина на радостях хотела угостить Нийло хоть чем-нибудь.

— Лийса? — Алина заметила куклу, которую Нийло держал в руке. — О, бедняжка! Кажется, она останется скоро совсем без руки. Мирья так любила ее.

— А Матти где? — спросил Нийло, сев за стол рядом с Алиной.

— У него свои дела, — вздохнула Алина. — Прибегала Лейла. Опять какое-то совещание. Собираются отправить делегацию в Хельсинки.

— Что за делегацию? — спросил Нийло. Впрочем, всякие там делегации его не касались, но Матти Матикайнен — человек ему близкий, и поэтому он счел нужным поинтересоваться его делами.

— Да они за Канерву хлопочут. Ты ведь, наверное, не знаешь, что случилось с Канервой? Да откуда тебе знать, ведь ты живешь в городе. Под машину попал. Пролежал недели три в больнице, а теперь не принимают обратно на работу, хотя здоров. И жена больная. Детей трое. Вот она, судьба рабочего человека.

— Да, печально, — согласился Нийло.

— Вот о нем речь-то и идет. У компании свои интересы, свои отговорки. Написали тому депутату. Ну как его там... Ну тот, что приезжал сюда и так красиво выступал. А он ничего не ответил.

— А что им, депутатам, — усмехнулся Нийло. — Надо дожидаться следующих выборов, тогда они опять что-нибудь наобещают, а до этого о них ни слуху ни духу.

— Мы-то тут собрали кое-что, помогли семье Канервы. Но много ли может собрать рабочий человек, у самого семья, да и дороговизна такая.

— Да, дорогая стала жизнь, тетя Алина.

Когда Нийло слышал о таких случаях, как с Канервой, в нем пробуждалось желание пойти к кому-нибудь из власть имущих, поговорить, доказывать, убеждать. Ведь народ маленькой страны должен быть единым и не должен оставлять никого в беде. А то что получается? Только бедный помогает бедному, а предприниматели, хозяева богатых компаний, хотят быть в стороне, словно их это и не касается. Если бы он, Нийло, имел силу и власть, он заставил бы господ подумать не только о своих счетах в банке, но и о народе. Ведь было время, и Канерва защищал интересы этих господ там, в лесах восточной Карелии. Говорят, даже дважды был ранен. Нет, надо что-то предпринимать.

Нийло предоставилась возможность уже в этот же вечер показать, что он способен не только на благие порывы. Едва Алина ушла варить кофе — ведь кофе-то гость должен выпить в любом случае, даже если он только что пил, — как пришли Матикайнен и Лейла, активистка местного отделения Демократического союза молодежи, лучшая подруга Мирьи.

Лицо у Матикайнена было в морщинах, и его темные волосы на висках уже серебрились. Но он был по-прежнему стройным и статным, как спортсмен.

— О, и Нийло здесь. Очень хорошо, что ты зашел. И нам с Лейлой, наверное, достанется кофейку, или как, Алина?

Судя по раскрасневшемуся лицу Матикайнена, мороз на улице усиливался. А когда Лейла сняла с головы красную шапочку, Нийло показалось, что у нее тоже седые виски, Но это была не седина, а иней, который тотчас же растаял, превратившись в блестящие капельки. Лейла и Нийло были мало знакомы. Но сегодня девушка бросилась к Нийло и, схватив его за руку, потащила за собой, словно приглашала танцевать упирающегося кавалера.

— Какой ты нехороший, за полгода ни разу не смог приехать. А что у вас нового там, в обществе?

— Да что там у нас нового, все по-старому, — ответил Нийло уклончиво. В этом доме еще ничего не знали о предстоящих изменениях в жизни Нийло. Он сообщил равнодушно, словно речь шла о каком-то пустяковом деле: — Я вот тут ездил в Хельсинки. Кажется, я сменю место работы.

— Да? — Алина удивилась больше других. — Вот типичный финн. Целый вечер сидит, говорит, а главное не успел сказать. Да где же ты будешь работать?

— В Хельсинки, у коммерции советника Микаэла Кархунена. Может быть, слыхали?

— Так, так, — протянул задумчиво Матикайнен. — Значит, у него?

— Значит, в Хельсинки? — переспросила Лейла. Потом посмотрела почему-то на Матикайнена. — Нийло едет в Хельсинки.

— Вот это действительно новость, — сказал Матти, словно наконец-то до него дошло, о чем идет речь.

— А разве то, что Мирья возвращается, не более важная новость? — улыбнулся Нийло.

— Это уже не новость, мы не сегодня об этом узнали, — ответил Матти. — Кроме того, еще не решено. Может, приедет, а может, и нет.

— Ты так думаешь?

— Я ничего не думаю. Правда, она намекала в письме. Так что ж? Может быть, просто затосковала, запечалилась. И так бывает.

— А ты когда уезжаешь? — спросила Лейла.

— Денька через два-три. Так мы договорились с коммерции советником.

— Вы уже о сроках договорились? — Матти подумал вслух: — Кого же Танттунен возьмет на твое место?

— Найдутся желающие, — заявила уверенно Лейла. — Матти, ты слышал? Нийло едет в Хельсинки!

— Слышал, слышал. И наверно, Нийло очень рад.

— Да что мне до его радости! — Лейла хлопнула Нийло по плечу. — Как ты, Матти, не сообразил, что Нийло может помочь нам.

— В чем? — насторожился Нийло.

— Матти, а как ты думаешь?

— А что я могу сказать, надо подумать. Ведь Нийло еще не знает, о чем идет речь.

— Знаешь, Нийло, в чем дело? — начала Лейла объяснять. — Ведь вопрос теперь не только о Канерве. Вопрос о правах рабочего класса, ты слышишь? Знаешь, что случилось?

— Тетя Алина рассказывала.

— Значит, знаешь. Такое может произойти с кем угодно. Даже с тобой. Вопрос идет об интересах всего рабочего класса.

Лейла говорила, словно выступала на митинге.

— Ну, подожди, подожди, Лейла, — заметил степенно Матикайнен. — Мы должны делать то, что нам поручено. Иначе мы ничего не добьемся. Нам поручено ходатайствовать за Канерву, и только.

— Но таких, как Канерва, много, — не уступала Лейла. — Надо, чтобы господа там, в Хельсинки, в конце концов поняли, что...

— Видишь ли, Лейла, — Матти улыбнулся. — Рабочее движение существовало и до того, как ты родилась. И такие случаи бывали, и каждый раз мы боролись. У нас есть профсоюзы, партия, депутаты в парламенте. А было время и был такой год, как тысяча девятьсот восемнадцатый.

— Как будто я не знаю, — смутилась Лейла. — Но ведь дело Канервы тоже общее.

— Да, но это всего лишь одна соломинка в большом стогу.

— Ну, Нийло, ты готов ехать с таким поручением? — спросила Лейла торжественно.

— Почему именно я?

— Ты человек представительный.

— Ну какой я представительный, — сказал Нийло, .хотя это предложение и льстило его самолюбию.

— Ну, видишь ли, ты как бы из другого...

— Ты хочешь сказать, класса, да?

— Ты окончил торговое училище, ты умеешь говорить с господами.

— Но ведь я никогда не участвовал в таких делегациях, — засомневался Нийло. — Сумею ли я выполнить то, что нужно?

— Значит, решено, Матти?

— Нет, пока еще не решено, — ответил Матти. — Только приняли во внимание согласие Нийло и поблагодарим его. Может быть, все удастся уладить и без делегации.

— Видишь ли, Нийло, — стала рассказывать Лейла. — У нас туговато с финансами. Если ты поедешь, то можно отправить на одного человека меньше. Ты ведь все равно едешь в Хельсинки.

Алина налила кофе в чашки. Нийло пытался завести разговор о возвращении Мирьи, но Матти и Лейла почему- то неохотно говорили на эту тему. Только Алина потихоньку вздыхала.

Нийло удалось снять крохотную каморку в старом деревянном доме в рабочем районе Сернайнен на улице Херманна. До места работы было далеко, но Нийло подсчитал: если он будет ездить на трамвае, то все равно выиграет, потому что в центре за такую каморку надо платить куда больше. Комната была на чердаке. Подниматься в нее надо было по крутой и узкой лесенке. Когда-то в ней жили только летом, но потом заделали щели, обили стены картоном и в угол поставили маленькую печурку. За дрова Нийло приходилось платить отдельно. Он все подсчитал и решил, что дома будет готовить только ужин — все равно на ночь комнату надо топить. А утром топить не стоит, его целый день нет дома, а позавтракать можно где-нибудь по дороге, съесть бутерброд и выпить кофе. Может, только по воскресеньям придется топить и утром. Теперь надо на всем экономить. А когда приедет Мирья, то они непременно снимут комнату получше.

На службе Нийло старался быть аккуратным и прилежным, он хотел, чтобы коммерции советник всегда был доволен им. Но работа здесь оказалась совсем не такой, какой он ее представлял. Раньше Нийло работал в небольших конторах — сперва в филиале одной фирмы, потом в обществе. Там руководитель всегда видел, чем заняты служащие. А здесь же, в филиале фирмы Кархунена, хозяина он видел только изредка. Кархунен с ним ни разу не говорил, в лучшем случае только кивал головой в ответ на приветствие. Нийло не приходилось иметь дел с коммерции советником. Да и стиль работы здесь иной, чем в провинции. Там можно было передохнуть, перекурить, поговорить с сослуживцами. А здесь если и говорили, то только о служебных делах, да и о них коротко, в нескольких словах, вполголоса.

— Ага, пора на обед, — замечал управляющий конторой в одни и те же минуты каждый день. Быстро собирали бумаги, складывали в папки и бежали в кафе.

Пришла суббота, и кончилась первая неделя работы Нийло на новом месте.

— Желаю счастливо провести воскресенье, — сказал управляющий конторой служащим.

Нийло думал, что, может быть, хотя бы в субботу, когда выдается свободное время, служащие договариваются пойти куда-нибудь вместе, выехать за город, съездить на рыбалку. Ведь должны же люди, работающие вместе, как-то общаться. Но в эту субботу ни о чем таком речи не было, все молча разошлись.

Уже спускаясь по лестнице, Нийло услышал, как шедший впереди него бухгалтер говорил кому-то:

— Да, ему, конечно, невесело. Сбережений никаких, работы тоже нет. Позавчера он заходил ко мне, спрашивал, как быть. Но что я мог посоветовать, ведь с каждым из нас может случиться такое. Ниеминен не первый и не последний.

Оглянувшись и увидев Нийло, бухгалтер замолчал. Дойдя до ворот, собеседники сказали друг другу привычное «пока» и разошлись. Слова бухгалтера испортили настроение Нийло. Значит, сослуживцы встречаются и общаются. Только они не хотят разговаривать при нем. Почему? Разве он виноват, что оказался на месте Ниеминена? Если бы взяли не его, то кого-нибудь другого.

Нийло старался успокоить себя, что со временем все изменится и отношение к нему тоже переменится. Да, он понимал своих коллег. Десять лет они работали с Ниеминеном, Ниеминен стал им близким человеком, и естественно, что они на стороне Ниеминена, а не на стороне человека, которого они еще не знают. Но все еще изменится. Он, Нийло, сумеет показать, что он хороший работник и хороший товарищ. Как только выдастся возможность, они увидят, кто он такой. Напрасно они думают, что он не понимает положение Ниеминена. Нет, в таких делах он занимает не сторону господ. Но сейчас еще не время говорить об этом. Сперва нужно закрепиться, суметь доказать своей работой, что ты нужный работник, что тебя не так-то просто уволить с работы, что это даже не в интересах фирмы. А потом придет время, когда сам коммерции советник спросит, что, мол, вы, господин Нурми, думаете о том-то и том-то, каково ваше мнение.

Вот и остановка трамвая. Но Нийло прошел мимо. Погода чудесная, лучше подышать свежим воздухом и, кроме того, сэкономить тридцать пять марок. Сегодня суббота, спешить некуда. На улице Хяме прохожих было меньше, чем на улице Силтасаари. Только на углу улицы стояла группа молодых парней в джинсах и в коротких широких пальто. Они напоминали фигурки, сделанные из картофеля: воткнешь спички, раз — ножки, два — руки, и вот готова смешная фигурка. Ребята были одеты по последней моде. Нийло тоже старался одеваться по моде. Но он против крайностей. Например, он никогда не будет отращивать такую гриву. Трудно даже сказать, девушка это или парень.

Мимо проходила девушка в изящной светло-серой шубке. Юнцы кричали ей:

— Эй подождите-ка, милашка, куда вы так несетесь?

— На свидание, наверное.

— Давай хиляй сюда.

— Законная чувиха.

Боязливо оглянувшись, девушка ускорила шаги и чуть не налетела на Нийло.

— Нейти Кархунен, — изумился Нийло. Это была Улла-Лийса, дочь коммерции советника.

— Ах, простите, господин Нурми. Я так рада! Я уже хотела звать полицию. — Перепуганная дочь коммерции советника бросилась к Нийло. — Господин Нурми, вы не откажете мне в любезности, не проводите меня домой?

— Разумеется, уважаемая нейти.

Улла-Лийса взяла Нийло под руку: «Сейчас так скользко...»

— А почему нейти гуляет одна, позвольте вас спросить? И пешком — не на машине?

— Я была на вечеринке у Кристины. И не хотела звонить домой. За мной, конечно, послали бы машину, но я хотела уйти незаметно. Я удрала.

— Вот как! Вы не любите шумное общество?

— Почему, господин Нурми, вы так думаете?

— Видите ли, вы такая... ну, как бы вам сказать...

— Я понимаю, что вы хотите сказать. И не ошибаетесь. Там было... я не люблю такое... слишком много вина. Говорили на жаргоне. Всякие анекдоты. И даже Кристина... Вы, наверное, не знаете ее... Она напилась. Ужас. Правда?

— Да, нейти, вы совершенно правы. Больно слушать, как коверкают наш красивый финский язык.

— А вы, господин Нурми, не употребляете алкогольные напитки? Простите мне бестактный вопрос.

— Как вы, нейти, можете спрашивать о таком? Я в рот не беру. Я вообще не терплю пьяных.

— Папа тоже не терпит пьяных. Иногда только немного выпивает. Ну, в праздники. Ему ведь так часто приходится бывать на банкетах.

— У коммерции советника так много обязанностей! Как он себя чувствует?

— Папа еще полон сил. И Лео тоже станет настоящим бизнесменом. Или как вы думаете? Вы не стесняйтесь, говорите мне прямо.

— Я и не стесняюсь. — Нийло начинал чувствовать себя с девушкой непринужденно. — Брат у вас образованный, энергичный, человек дела.

— Он тоже не пьет. Только иногда, на банкетах.

У Нийло складывалось впечатление, что алкоголь является самым страшным врагом Уллы-Лийсы.

Вдруг девушка замедлила шаги, словно заколебалась в чем-то.

— Вы устали? — спросил Нийло. — Может, возьмем такси?

— Нет, ни в коем случае. Мне недалеко, остался один квартал. Но...

— Вы чем-то озабочены, расстроены?

— Нет... — Улла-Лийса остановилась.

— Может быть, я смогу вам чем-нибудь помочь?

— Видите ли... У моего брата невеста — Лайла Берг- стрем. Это не секрет. Все об этом знают.

— Да, я тоже слышал. Кажется, отец Лайлы тоже коммерции советник? И человек он состоятельный.

— Нет, он горный советник. И не так уж он богат. Но я не об этом...

— Может быть, нейти, вы скажете, чем вы озабочены, простите меня? — Нийло очень хотелось помочь дочери коммерции советника. Только бы угадать, что ей надо. «Кажется, мне дует попутный ветер», — подумал Нийло. Эта случайная встреча может когда-нибудь оказаться очень полезной. Надо только поднять паруса, пока дует ветер.

— Видите ли... Лайла сейчас у нас. Папы и мамы нет дома. Лео и Лайла так счастливы, так счастливы...

— Да, конечно, я понимаю, — согласился Нийло.

— Мне не хочется сейчас идти домой. Поэтому я и пошла к Кристине.

— Если вы не устали... — Нийло не знал, что и предложить.

— Вы не торопитесь? — спросила девушка.

— Конечно, нет.

— Я бы с удовольствием сходила в кино с вами.

— Ну если вы, нейти... я ведь такой простой...

— Вы милый! Давайте посмотрим, что идет. — Они остановились у киноафиши. — Ага, «Два старых сплавщика». Давайте посмотрим, как они выглядят, эти сплавщики.

До начала сеанса оставался еще целый час.

— Мы успеем даже попить кофе, — предложила Улла-Лийса. — Тут совсем недалеко есть ресторан.

По субботам обычно рестораны переполнены. Но для них тотчас же нашелся свободный столик. Нийло заказал кофе и пирожные.

— Что вы еще желаете? — спросил он у спутницы.

— Вы, господин Нурми, можете заказать себе коньяк, если хотите, — разрешила Улла-Лийса.

— Может быть, и вам, нейти?

— Мы ведь уже говорили. Но вы можете взять себе, я разрешаю.

— Простите, но я не пью вообще.

— Это хорошо. Но вам бы я разрешила.

«Что же из этого будет дальше?» — думал Нийло.

Нийло оплатил счет, и они пошли в кино.

«Два старых сплавщика» понравились как дочери коммерции советника, так и молодому служащему. Что-то близкое им обоим было в этих сплавщиках. Один старый сплавщик сумел каким-то образом разбогатеть и стал преуспевающим горным советником. У него была дородная, капризная жена и вечно фыркающие дочери, которым не нравились многие привычки отца, сохранившиеся еще со времен его молодости. Однажды за праздничным столом горный советник не выдержал и обрушился с бранью на гостей и на домочадцев. Потом купил билет на поезд, оделся как заправский сплавщик и уехал на сплав. И там, на сплавной реке, он снова почувствовал себя счастливым: нашел старого друга, который ничего не знал о том, что его бывший товарищ разбогател, и встретил его как старого сплавщика.

Два старика сплавщика сидят в сумерках августовского вечера на берегу реки, смотрят на плывущие мимо бревна и поют песню, вспоминая свою молодость.

«Ты помнишь, как прежде на скользком бревне мы неслись через бурный порог?» Товарищ молчит и вздохнет тихо тоже:

«Теперь молодежь на плоту-то не сможет удержаться. Какой из них прок».

«Да, этим-то жидконогим парням, что стояли на углу и говорили на жаргоне, на плоту не удержаться», — подумал Нийло.

Он взглянул уголком глаза на свою спутницу. Улла- Лийса тоже посмотрела на него. Свет с экрана отразился в ее глазах. Они отвели глаза друг от друга.

Горный советник и сплавщик пели:

«Ты помнишь, как полькой пленяли девчонок и как не жалели мы ног?» Товарищ молчит и, вздохнув, тихо скажет: «Теперь молодежь и на вальс даже не способна. Какой из них прок».

Фильм был совсем не похож на кинокартины, в которых трещат револьверные выстрелы, обильно течет кровь, кто- то за кем-то гонится, слышатся предсмертные хрипы. Нийло привык к таким приключенческим и ковбойским фильмам, но они ему не нравились. Он сидел и думал, что «Двух старых сплавщиков» они должны обязательно посмотреть вместе с Мирьей, когда она приедет.

— А теперь, наверное, я пойду домой, — сказала Улла- Лийса, когда они вышли из кинотеатра.

— Такси возьмем? — предложил Нийло.

— Можно, — согласилась Улла-Лийса.

Девушка вышла из машины, немного не доехав до своего дома.

— Большое спасибо вам, господин Нурми.

Улла-Лийса пожала ему руку, выскользнула из машины и, не оглядываясь, быстро пошла к дому.

Нийло попросил таксиста немного подождать. Когда Улла-Лийса скрылась за углом, он отпустил машину и пешком отправился домой. Идти было далеко, но он сегодня вечером растранжирил столько, что ему в голову не приходило ехать даже на трамвае. «Да, сегодня я здорово поэкономил!» — с усмешкой думал он.

В каморке было холодно. Нийло даже подумал, что, может быть, сэкономить сегодня на дровах и не топить. Надо так или иначе компенсировать то, что было истрачено сегодня вечером.

Нет, он ничуть не сожалел ни об одной марке. Он должен был поступить так, как поступил. То, что он истратил сегодня, со временем окупится, вернется сторицей когда-нибудь позднее. Он, Нийло, человек дальновидный.

Но плиту он все-таки затопил. Зачем рисковать — глядишь, простудишься и на лечение истратишь куда больше. Поужинал. Ужин сегодня был скуднее, чем когда-либо, — только стакан простокваши и хлеб с маслом. Пока топилась плита, написал письмо Мирье. Нийло хотел рассказать, как провел этот вечер. Но, написав две странички, вдруг подумал, что Мирья может не понять его или поймет неправильно. Нет, лучше уж он потом расскажет обо всем.

В воскресенье Нийло закупал продукты на всю неделю, гулял по городу, читал и отдыхал. Вечером он собирался отправиться снова на прогулку, как услышал, что кто-то поднимается по крутой лесенке к нему наверх. Вошел Матти Матикайнен.

— Наконец-то нашел, — Матти крепко пожал руку Нийло. — Ну и забрался ты к черту на кулички.

— Разве! Это же Хельсинки. И остановка трамвая совсем рядом.

Матти сбросил пальто, сел на стул, стоявший между столом и кроватью, и оглядел комнатенку.

— Да, места не слишком много, не очень-то развернешься.

— Зато и стоит немного, — сказал Нийло.

— Да и холодно здесь.

— Может, кофе сварить? Заодно погреемся. Правда, ведь это очень удобно — убьем двух зайцев.

— Против кофе я ничего не имею.

Нийло прибавил дров в плиту и поставил кофейник.

— Ты уже поел? — спросил он у гостя.

— Да, перекусил в поезде. Только давно уже.

— Ну тогда мы сейчас... — Нийло открыл шкаф и стал просматривать свои запасы. Он взял хлеб, положил по кусочку масла. В шкафу лежала колбаса. Было нарезано два кружочка. Нийло хотел нарезать еще, но передумал, — может, хватит.

Молча выпили по чашке кофе и съели бутерброды с колбасой. Матти продрог и поэтому выпил кофе чуть ли не залпом.

— Еще налить? — спросил Нийло.

Выпили по второй чашке. Теперь можно было перейти и к делу. Нийло говорил:

— В Хельсинки все так дорого. А как у вас там?

— Да что у нас, живем помаленьку.

— Не видел моих стариков?

— Я у них взял твой адрес.

Нийло догадался, по какому делу приехал Матти.

— Вот я пришел по делу Канервы, — наконец сказал Матти.

— Как доверенное лицо рабочих?

— Мы теперь делегация, о которой, помнишь, мы говорили.

— А Лейла приехала?

— Нет, у нее свои дела, в союзе молодежи.

— И больше никто не приехал?

— Приехал еще Пюеранен. Ты его не знаешь. Так что нас теперь трое. Значит, завтра утром мы прямо пойдем туда и сходим к депутату.

Нийло вздохнул с облегчением:

— Значит, вас без меня уже двое.

Матикайнен посчитал это за скромность. Положив руку на плечо юноши, он пояснил:

— Один или два — это мало. Трое — уже делегация.

— Завтра?

— Да, завтра. Не стоит затягивать.

— Но ведь я никогда не был членом таких делегаций...

— А тут никаких дипломатических способностей и не требуется. Это делегация рабочих. Скажешь, как обстоит дело, и стой твердо на своем.

— Это-то как раз я и не умею.

— Тебе ничего уметь и не надо, — успокоил Матикайнен. — Я представлю членов делегации, а потом мы с Пюе раненом изложим дело. А ты только будешь присутствовать.

— А там обязательно всех представлять? И имя и место работы, да?

— Разумеется.

— Ну я не знаю... Может, вы все-таки пойдете без меня?

— Нийло, но ты же ведь согласился. Речь идет об интересах рабочего класса.

— Но разве я так твердо обещал? Я ведь не знаю ни Канерву, ни условий его работы.

— Неужели ты в самом деле не знаешь? Что с тобой?

— Интересы рабочего класса... Но я-то ведь не...

— Да кто же ты? Да кто же ты тогда?

Нийло чувствовал, что Матикайнен сердится и сдерживает себя, чтобы не сказать что-то резкое.

— Понимаешь, я еще только поступил на работу к коммерции советнику и...

— А при чем здесь коммерции советник?

— Я служу у него.

— А ты ему скажешь, что рабочие дали тебе поручение выступить от их имени. На два-то часа он тебя отпустит. Такие вещи и коммерции советник должен понимать.

Нийло даже вспотел. Он вспомнил слова коммерции советника, сказанные ему при первом же разговоре: «Надо всегда помнить, у кого состоишь на службе. Интересы компании прежде всего... и даже образ мыслей и поведение...»

А теперь ему надо отпрашиваться среди рабочего дня — и зачем? Затем, чтобы выступать от имени рабочих. Разве это как-то вяжется с интересами компании? Кроме того, он не уверен, есть ли прок от таких делегаций. Да и Матти вполне обойдется и без него. Так что Нийло ничем помочь не может. А неприятности могут быть...

— Слушай, Матти, я, наверное, не пойду.

Матти пристально посмотрел на него. Глаза его сузились.

— Так.

Вздохнул и помрачнел. Нет, Матти не опасался, что пострадает дело Канервы. Здесь потеряно что-то другое. Впрочем, было ли что терять?

— Ну, раз нет, так нет. Ничего не поделаешь. — Матти отодвинул пустую чашку из-под кофе и поднялся. — Обойдемся без тебя.

— Куда ты? — забеспокоился Нийло. — Переночевал бы у меня.

— Да я вижу, что здесь для меня и места-то вроде нет, — усмехнулся Матикайнен. — Ни для меня, ни для кого другого.

— Конечно, места мало, мы ж не господа. В тесноте — не в обиде. Я постелю себе на полу...

— У меня здесь есть друзья и найдется где переночевать.

Нийло стоял подавленный. Почему отец Мирьи так говорит с ним? Ведь раньше он никогда не говорил с ним в таком тоне.

— Матти, ты не обижайся, — проговорил Нийло заискивающе, — ты одно дело, я — другое. Ты же понимаешь, какие теперь времена. У меня жизнь только начинается.

— Да, начинается. И хорошо начинается. Ну ладно.

— «1 Подожди, я провожу тебя. Хоть до трамвая.

— Я один дойду. У тебя плита топится. За ней ты присмотри. Я пошел. Спокойной ночи.

Шаги Матти прогрохотали по крутым ступеням и затихли.

Недели шли одна за другой. Все дни были похожи один на другой. Так что их можно было даже не считать. Однако что-то все-таки менялось. Управляющий филиалом компании, где работал Нийло, начал посматривать на него более благосклонно. Он уже говорил:

— Стоит ли смотреть? Ведь вы, Нурми, сделали все правильно. Так что отправляйте.

Заходя в филиал, коммерции советник тоже останавливался и заговаривал:

— Ну, как поживаем? Да, да, значит, хорошо. Ну что ж, пусть и впредь будет так. Ну, всего хорошего.

Однажды Кархунен позвал его к себе и начал сердито:

— Ну как же вы, Нурми, так? Мне позвонили из отделения общества «Финляндия — СССР». Разве мы вам запрещали посещать собрания общества?

— Нет, — смутился Нийло.

— Почему же вы тогда не ходите на собрания?

— Я подумал... вы, господин коммерции советник, сказали, что интересы фирмы, образ мыслей и поведение служащих... — бормотал Нийло.

— Вы неправильно поняли меня, — смягчился Кархунен. — Что касается дружбы и мира с соседней страной, тут интересы фирмы и интересы общества совпадают. Да, да, вы должны это правильно понять.

— Я понимаю. Я тоже так думаю, господин коммерции советник.

— Так что, Нурми, скажите там, что мы совсем не против. И ходите на собрания. Надеюсь, вам ясно?

Ниеминену все еще не удалось найти работу. Жена его больна, и сам он тоже простудился, бегая по городу в поисках работы. Нужны деньги — и на лекарства, и вообще. Служащие компании стали собирать деньги для Ниеминена. Нийло вписал свое имя в список самым последним. Нет, он не собирался отказываться. Наоборот. Только он хотел знать, кто сколько внес. Чтобы внести не больше, чем другие, и не самую меньшую сумму. Он не хотел быть хуже других. Нийло записал свою фамилию и рядом сумму — 500 марок. Это, конечно, здорово ударит по его кошельку, но совесть зато останется чистой.

Все шло хорошо, только одно огорчало Нийло — Мирья почему-то стала писать реже. Как же так? Сперва пишет, что возвращается в Финляндию, а потом начинает писать все реже и реже. Может, она думает: стоит ли уж писать так часто, ведь все равно они скоро встретятся? В каждом письме Нийло спрашивал, скоро ли Мирья приедет. Мирья не отвечала ничего определенного. Нийло пытался объяснить и это по-своему. Зачем писать в каждом письме, раз все уже сказано. А если Мирья задержится на несколько недель или месяцев, то и это понятно. Ведь там же ее мать. В одном из писем Мирья писала: «Весной в Ленинграде договоримся». «О чем договоримся? Опять загадка. Что же там удерживает Мирью? Только мать. Не работа же. Ведь она там стала только маляром, и даже не маляром, а ученицей маляра. А брат коммерции советника учит ее там. Странное совпадение!» — думал про себя Нийло. И он и Мирья оказались в подчинении у братьев. Только братья разные, и работа у них также разная. «Да, одно — жизнь там, другое — жизнь здесь», — заключил про себя Нийло.

Нийло написал письмо Матикайнену, объяснил еще раз, почему он так поступил, просил его понять. Ведь он находится в ином положении, чем, скажем, Матикайнен или Пюеранен. Матикайнен ему не ответил. Не ответил, так и не надо. Во всяком случае, его, Нийло, совесть чиста: он написал и объяснил все честно, так что никаких кривотолков не должно быть.

На улице Хельсинки стало сухо. Временами шел дождь, но снег уже не выпадал. Море у берегов очистилось ото льда, только вдали в открытом море еще плавали льдины. Потеплело, и топить плиту уже не нужно было. И по вечерам Нийло теперь ужинал где-нибудь в кафе. Хотя временами и появлялись непредвиденные расходы, Нийло все же был доволен: его сбережения росли. Когда Мирья приедет, у него уже будет кое-что за душой. Конечно, не столько, чтобы шиковать и жить на широкую ногу. Но вполне достаточно, чтобы снять приличную квартиру и купить кое-что.

После работы Нийло часто гулял по набережной, иногда доходил до Южного порта. Он любил смотреть на большие океанские корабли. Вспоминалось детство. Ему никогда не приходилось бывать на море, хотя он когда-то мечтал о море. В детстве, как и все мальчишки, он любил читать о путешествиях в дальние страны. Жизнь разбросала их, вчерашних мальчишек. Одни в самом деле оказались на море, а другие прочно обосновались на земле. Он, Нийло, тоже прочно обосновался на этой земле. Здесь, в Хельсинки.

Приближалась туристская поездка в Ленинград. Для Нийло она означала большие расходы, но все это он заранее учел в своих расчетах. Ему, правда, пришлось снять часть денег из тех, что он положил в банк после продажи участка. Ведь он не какой-нибудь там скряга, когда речь идет о больших делах. И пусть поездка в Ленинград никогда не окупится и ничего не даст даже в будущем. Но однажды в жизни нужно совершить и такую поездку.

Перед отъездом Нийло несколько раз пришлось побывать в доме коммерции советника. Кархунену надо было упаковать багаж, а вез он с собой много. У него в Ленинграде два брата, Ортьо приедет из Карелии, а Хуоти там живет постоянно. Укладывать вещи, конечно, могли бы и без Нийло. Обычно это делала Улла-Лийса, она и раньше тоже собирала в дорогу отца. Но Улла-Лийса решила: раз Нийло едет с коммерции советником, то он должен знать, что и в каком чемодане находится.

Улла-Лийса помогала ему укладывать вещи, и с ней Нийло и советовался, куда что положить.

Нейти Кархунен и Нийло больше вместе не ходили в кино. Но они встречались. В последнее время Улла-Лийса стала чаще обычного заходить в филиал компании, и каждый раз она видела там Нийло. Нет, она не подходила к нему, не здоровалась с ним за руку, но каждый раз успевала подарить Нийло улыбку, какой не удостаивались другие. Наблюдая за тем, как Нийло и Улла-Лийса упаковывают вещи, госпожа Кархунен усмехалась про себя. Она заметила, как Нийло внимателен к Улле-Лийсе, как он старается помогать ей, не разрешает поднимать тяжелые чемоданы. Госпожа была несколько обеспокоена, но утешала себя, что за этим ничего не кроется, просто парень ведет себя по-рыцарски. Так и должно быть. К тому же Нийло производил впечатление культурного, образованного юноши.

В день отъезда Нийло пришел к дому коммерции советника с маленьким саквояжем в руке. Ему нечего было брать с собой, только смену белья и кое-какие подарки Мирье.

Улла-Лийса выглядела печальной. Прощаясь, она грустно сказала Нийло:

— Возвращайтесь поскорее. Ведь ваша родина, Нурми, Финляндия.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

От Матикайнена пришло письмо. Оно было невеселое. Приемным родителям Мирьи жилось нелегко. Своих забот полно. Да тут еще и несчастье с Канервой.

Мирья помнила Канерву. Он нередко заходил к ним в общество дружбы. Семья у него большая, дети мал мала меньше, но он никогда не жаловался. Все отшучивался, что главное, мол, в семье любовь да согласие, а остальное приложится. А если есть нечего, то вспомним, говорит, народную песню и споем: «Я живу не тужу, я веселый хожу». Он любил петь народные песни, хотя голоса у него особенного не было. Исполнял он их и на вечерах. И его всегда тепло принимали, потому что пел Канерва с душой. Несмотря на то что с деньгами у него всегда было туговато, он обязательно приобретал билеты лотерей, проводимых обществом. Ему и тут не везло, он ни разу не выиграл, но покупал их снова, приговаривая: «Мех лисицы так высоко ценится, что за ней стоит охотиться, даже заранее зная, что она тебе не достанется». В обществе Канерва не был заметной фигурой, он был один из тех рядовых активистов, которые всегда готовы прийти на помощь, о чем бы ни зашла речь. Распространять газеты общества — пожалуйста, он пойдет по домам и будет предлагать их; нужно будет, он пойдет расклеивать афиши о вечере или любом другом мероприятии, а если во время вечера ему предложат дежурить у дверей и следить за порядком — не откажется, а попросят — выйдет на сцену и споет веселые народные песни.

И такого человека лишили работы.

Матикайнен писал, что хозяевам компании пришлось, в конце концов, уступить их требованиям.

Матти описал все, как было. Сообщил он и об отказе Нийло войти в делегацию. Сначала Нийло согласился, потом струсил, испугался своего коммерции советника. Неужели Нийло оказался таким... Мирья была возмущена и расстроена. Впрочем, не так уж это ново. Подобные замашки у него и раньше бывали. Еще тогда, во время забастовки строителей... Он чуть тогда не стал штрейкбрехером.

Мирья решила написать Нийло, отчитать его. Она просидела над письмом часов до двух ночи, но когда утром прочитала его, то решила не отсылать. Если бы Нийло узнал, с какими мыслями Мирья бросила не отосланное ему письмо в плиту, ему, вероятно, было бы намного больнее, чем получить ее сердитое послание. «Что мне до него! Пусть живет как знает!» — думала девушка, глядя, как догорают в огне исписанные ею листки.

И не сейчас, не из-за того, что Нийло отказался участвовать в делегации рабочих, Мирья пришла к этим мыслям. Пожалуй, больше всего на нее подействовали письма самого Нийло. В последнее время они сплошь состояли из цифр и расчетов. Сэкономил столько-то, купил то-то, заплатил столько-то. Однажды Мирья подсчитала, что в своем письме Нийло раз пятнадцать упомянул коммерции советника. «Коммерции советник сказал... коммерции советник сказал... коммерции советник хочет... коммерции советник предлагает...»

И все-таки она по-прежнему переписывалась с Нийло. Рассказывала ему о своей жизни, о работе, о дяде Ортьо, о новостях своего поселка. Почему писала — она не знала и сама. Наверное, просто потому, что привыкла писать и получать письма от Нийло. А может, и потому, что слишком много воспоминаний у нее было связано с этими письмами. И она не раздумала ехать весной в Ленинград, повидаться с Нийло, собиравшимся в туристскую поездку. Иногда ей приходила мысль, что, может быть, на самом деле Нийло вовсе не такой.

В длинном письме Матикайнен рассказывал о многих других невеселых вещах. Он писал, что этой зимой лесопромышленная компания сократила объем работ на своих деревообрабатывающих предприятиях и в их поселке на заводе начались увольнения. Рабочие стали бороться, объявили забастовку, но забастовка кончилась неудачно.

Мирья читала это письмо вслух матери и Вейкко. Ларинен шутливо спросил Елену Петровну:

— Слушай, что, если мы с тобой объявим забастовку Воронову, а? Интересно, как к этому отнесся бы Михаил Матвеевич?

— Давай организуй. Тебе и карты в руки — ты же у нас партийный вождь, — отвечала Елена Петровна. — Только придумай веские причины для забастовки.

— То-то и оно. — Вейкко стал пояснять Мирье: — Видишь, забастовка для нас вещь немыслимая. Требовать-то мы тоже можем. Ну, скажем, у многих квартирные условия не ахти какие. Допустим, мы пойдем к Воронову и скажем: давай жилье, а то работать не будем. Он, конечно, ответит, знаешь, что он ответит? «Вы строители, так и стройте».

Мирья усмехнулась:

— Вейкко, я ведь живу здесь уже без малого год. По чему вы — ты и мама — считаете, что я ничего не понимаю, ничего не знаю, ничего не вижу? Уж если на то пошло, у меня по обществоведению четверка.

— А как у тебя по другим предметам?

— Можешь посмотреть, — Мирья показала Вейкко кипу тетрадей. — Хвалиться нечем. Директор школы мне прямо сказала, что в этом году мне не стоит и пытаться попасть в институт. Может быть, через год.

— И то неплохо было бы, — сказал Вейкко.

— Здесь программы в школе совсем другие. То, что я знала, пригодилось лишь в математике, в ботанике да зоологии. А в истории я оказалась круглым нулем.

Вейкко рассеянно перелистывал тетрадки. Исправлений, сделанных красным карандашом, было полно. В основном — грамматические ошибки. Но Вейкко похвалил девушку:

— Молодец, Мирья.

— Не надо, Вейкко. Я ведь уже не маленькая. Можешь прямо говорить.

Мирья взяла тетради и сунула их на полку.

Вейкко взглянул на Елену Петровну:

— Может, Мирье пора сменить профессию? Малярить она научилась. Ортьо в ней души не чает, тут как-то он ее расхваливал. Надо теперь овладеть другими профессиями, ну хотя бы электродело освоить, машины тоже надо знать. Все это пригодится, когда поступишь в строительный институт. Ведь ты, Мирья, туда собираешься — по стопам матери? Сама говорила.

Мирья лукаво улыбнулась:

— Мало ли что я говорила. — Она вздохнула и обратилась к матери: — Налить еще чаю?

Налила чай, помолчала и вдруг заговорила совсем о другом;

— Говорят, Марина Коллиева собирается уехать. Правда?

— Она уже, наверное, уехала. — Вейкко взглянул на часы. — Да, уехала. В половине шестого. В Юлюкоски.

— Она будет библиотекарем?

— Вряд ли: скорее всего, нет. Строителем она будет. Хотя точно я не знаю. Она сказала, что начнет жизнь сначала. Будет жить самостоятельно. Без всяких опекунов, в другом коллективе. Она как-то переменилась, вернее, не она, а что-то переменилось в ее отношениях с отцом. Я думаю — Марина в общем человек неплохой. Я-то от всей души пожелал ей успеха.

Мирья сосредоточенно разглядывала тихие снежинки, медленно кружившиеся в квадрате света за окном. Видно, она не слушала Вейкко. Глядя на девушку, Вейкко вспомнил, что в начале апреля они собираются устроить вечер, посвященный финляндско-советской дружбе. «А что, если попросить Мирью выступить на нем?» — вдруг пришла ему мысль.

— Я? С речью?

— Да, да, ты.

— Ты шутишь.

— Понимаешь, вечер посвящен годовщине подписания договора о дружбе и взаимопомощи. Приедет лектор из Петрозаводска.

— Зачем же тогда мне выступать?

— А ты расскажешь о работе общества «Финляндия — СССР». Тебе же это знакомо.

— Да, это я знаю.

— Значит, договорились?

— Но я не могу говорить по-русски.

— Говори по-фински. Я буду переводить.

— Лучше Валентин, — неожиданно для себя предложила Мирья.

— Я не против. Пусть будет Валентин.

Разве Мирья могла бы отказаться от такого предложения! Она вспомнила прощальный вечер в их обществе дружбы, когда мать приехала за ней. Там были обе матери. Вспомнила Танттунена: «Расскажи там, в Советском Союзе, что мы твердо стоим на страже мира». Так ее напутствовал Танттунен. И Мирья рассказывала. Матери, Вейкко, Нине, Айно Андреевне. А теперь ей надо выступить перед людьми. Хорошо, она выступит.

Выйдя от Елены Петровны и Мирьи, Ларинен решил заглянуть к Коллиеву. «Марина уехала. Старик, наверно, совсем убит», — думал Вейкко, шагая по тихому поселку.

Он не ошибся. В квартире Коллиевых не было прежнего уюта, она казалась пустой и мрачной. Кровать Марины стояла без матраца, и черные пружины, казалось, злорадно усмехались. Коллиев покрыл было кровать одеялом, но потом снял его: кровать с одеялом, наброшенным прямо на голые пружины, производила впечатление, словно на ней кто- то недавно скончался и его увезли. Коллиев сам топил печь. Дрова никак не разгорались, они чадили и трещали. Коллиев перепачкал руки в саже, пока ему удалось разжечь дрова. Он долго сидел перед печкой, опустив голову на руки, потом встал и пошел в магазин.

Когда Ларинен вошел в комнату, бутылка водки была опорожнена наполовину. Вейкко растерялся: он думал, что Коллиев вообще в рот не берет спиртного. А тут...

— Это ты? — Коллиев долго вглядывался мутными глазами в гостя, его чуть покачивало. — Видишь, я выпил.

— Вижу, — невозмутимо отвечал Вейкко.

Ларинен сел, не дожидаясь, когда хозяин предложит ему сесть.

— Пришел проведать, как живешь.

— Как живу? Ну смотри, вот так и живу. Взял вот и выпил. И еще выпью. — Коллиев взял бутылку и налил стакан до половины. — Хочешь? Или брезгаешь — со мной?

— Ты же мне не налил, — засмеялся Вейкко.

Коллиев тяжело поднялся и, звеня посудой, стал искать в шкафу стакан.

— Вот. Пей.

Они молча чокнулись и закусили селедкой.

— Дочь ушла от меня, — сказал Коллиев.

Ларинен молчал.

— Ушла. Не захотела жить с отцом. Вот так-то, слышишь? Хотя... Да разве тебе такое понять... Да, Ларинен. Я один вырастил ее. Без матери. Учил, помогал, наставлял. А она — ушла. Разве я не... Что только хотела — все было. Она ушла. Я остался — один остался. Вот и взял ее, чтобы от тоски не помереть.

Сегодня вечером Вейкко впервые заметил, что Коллиев уже стар. Сгорбившийся, с морщинистым лицом, на лысой голове поблескивают крупные капли пота, на висках взъерошенные седые волосы.

— Слушай, Ларинен... — Коллиеву хотелось что-то сказать, но не находил слов. На собраниях он всегда выступал речисто, а сегодня его словно подменили. — Слушай... Скажи, разве я не был честным? Разве я не старался? Разве не шел, куда посылали? Разве я не думал об общей пользе? Ты мне веришь? Я не лгу. А она — ушла...

Коллиев махнул рукой. Стакан скатился на пол, но не разбился.

— А теперь вот я... Дочь покинула. Все отвернулись. Все — умные. Честные. Че-ло-веч-ные... Ха! Ложь все это! Никому я не верю.

— Во что же ты веришь?

— Я? Я верю, что все равно... Нет, стар я уже, слышишь, Ларинен. Но я все помню. Помню, как сволочи лахтари рубили отца. Потом мать ходила побиралась. Помню — вернется с милостыней, меня кормит. На чужих объедках рос. Помню, перкеле, один кулак мою маму бил, я не мог защитить, я стоял и плакал. Я все помню, ты веришь?

По морщинистой щеке Коллиева текла мутная слеза.

— И я ничего не забуду. И ты знаешь — нам пришлось быть твердыми, не давать пощады. И мы не давали. Такими мы должны быть всегда... Я это тебе говорю, слышишь!

— Но послушай, Яков Михайлович... — Ларинен не привык называть Коллиева по имени и отчеству, и «Яков Михайлович» он произнес как-то вымученно, неестественно. — Беспощадным надо было быть к врагу. Но не к своим.

— К своим?! Своим я все отдам, вот — берите! Мое сердце, вот мои руки, все... Но разве всегда знаешь, кто свой?.. Ага, ты молчишь. Дубовик — он был свой, наш?

— Он один из тысячи. И он не Дубовик, а Долгожилов. Он, конечно, не наш.

— Вот видишь. Э-эх, Вейкко Яковлевич.

— Что же это получится, если мы начнем с подозрением относиться друг к другу, не доверять? Ведь не хочешь ты, чтобы Хаукилахти стал как лагерь для заключенных?

— Н-нда, Вейкко Яковлевич, я, пожалуй, уже... Времена теперь другие. А Марина — ушла... — Коллиев тяжело вздохнул. — Все куда-то идут, чего-то ищут. А я...

— Но ты никуда не собираешься?

— Куда мне? Здесь все свои мне. Ты веришь мне?

Вернулась Айно Андреевна.

Елена Петровна сразу набросилась на нее, отчитала Айно за то, что она отправилась в дорогу с грудным младенцем в такие холода. Почему не дождалась тепла, лето-то не за горами. Айно махнула рукой: чего там — в поезде было тепло, в автобусе — тоже.

— Слушаешь вас и не понимаешь, кто из вас врач, а кто строитель, — смеялся Воронов.

— Врачи, они такие, — отпарировала Елена Петровна. — Других они лечить умеют и все понимают, а как самих себя коснется или детей собственных, тут у них мало толку.

— Посмотри на Мишутку: видишь, какой богатырь, — защищал жену Воронов.

Маленький Мишутка, радуясь, что его наконец-то освободили от тяжелых одеял и фланелевых пеленок, смеялся, широко раскрывая беззубый рот и задирая толстые ножки. Его ясные черные глаза-пуговки смотрели хитровато, словно малыш хотел сказать: подождите, еще вы увидите, что я за парень, а у вас здесь, в Хаукилахти, не так уж плохо, жить можно. Лицо Мишутки было еще сморщенным. У человека морщины бывают дважды; когда они в первый раз, горевать нечего, разгладятся.

Когда Мишутка заснул, Айно Андреевна, оставив сына под присмотром бабушки Хоторы, побежала в больницу.

Вейкко Ларинен сидел у кровати больной матери.

— Да это... Айно, доченька, приехала? — Мать Вейкко хотела улыбнуться, но вместо улыбки расплакалась. Лицо ее сморщилось, пошло красными пятнами. Дышать ей было трудно.

— Муамо, зачем ты плачешь? — Вейкко стал полотенцем утирать лицо матери. — Сама спрашивала, скоро ли Айно приедет, она пришла, а ты — плакать.

— Ждала я тебя, доченька, ждала, — говорила больная, всхлипывая. — Хорошие были доктора, лечили меня, а я тебя ждала. Чтобы глаза мои ты закрыла.

— Ну что ты, Наталия Артемьевна, — успокаивала Айно.

Она подняла одеяло с груди больной, и Вейкко ужаснулся. «Кости да кожа» — говорят иногда о людях, теперь он видел, что это значит, но видел — на своей матери.

— Поверните меня чуть на бок, — попросила больная.

Айно и Вейкко осторожно повернули высохшее тело Наталии Артемьевны на бок и подложили подушки. Больная обвела палату помутневшими глазами и спросила:

— А где Ирина? Не приехала?

— У себя, в Кайтаниеми, — ответил Вейкко. — Зачем ей приезжать?

— Хотелось бы увидеть ее, проститься.

— Еще ты ее увидишь, сама в Кайтаниеми поедешь, — говорила Айно.

Вейкко послышалось, что голос Айно дрогнул. Он посмотрел на нее и заметил, что глаза ее влажные. Айно Андреевна смерила кровяное давление, прослушала больную, потом, опустив руки, тихо вздохнула. Так тихо, что ее вздох услышал только Вейкко, нервы которого были так напряжены, что он сейчас замечал все. Вейкко все стало ясно. Он понимал Айно — она должна говорить слова утешения больному даже тогда, когда знает, что человеку осталось жить считанные минуты.

Чем объяснить то, что ведомый силой предчувствия человек спешит к умирающему, словно слыша его зов, хотя и не знает, что близкий ему человек при смерти. Уже имеются приборы, способные уловить на определенном расстоянии биотоки человеческого мозга, но они не в состоянии все же расшифровать мысли человека. Ведь и в наш атом- но-кибернетический век наука во многих отраслях делает еще первые шаги. Как бы там ни было, — существует ли передача мысли на расстоянии, или это было просто совпадением, случайностью, но буквально через несколько минут после того, как Наталия Артемьевна высказала пожелание увидеть Ирину, та появилась на пороге палаты, с пунцовыми от весеннего морозца щеками и с инеем на висках.

Вейкко даже вздрогнул:

— Ты?! Муамо тебя ждала.

— Да, я. Приехала, а мне говорят — ты в больнице. Как себя чувствуешь, муамо?

— Мало уж мне осталось чувствовать себя, — прошептала Наталия Артемьевна. — Доченька, подойди поближе.

И она опять начала плакать. Слезы душили ее, она на ощупь нашла руку невестки, потом нащупала руку Вейкко.

— Живите в мире да в согласии. Не ссорьтесь. Ребенка возьмите. В доме должен был ребенок. А меня плохим не... Не сумела я вырастить Вейкко, как надо было бы. Бедно мы жили... Что было, то было... — Наталия Артемьевна чуть снова не зарыдала, но Вейкко успел успокоить ее:

— Не говори так, муамо. Ты еще... еще мы с тобой поедем в Кайтаниеми, домой...

— А как там... — мать хотела что-то спросить, но забыла или же не нашла слов. Потом она начала говорить, то ли в бреду, то ли наказывая еще в сознании: — Весна придет... Сети... починить надо... Потом надо...

Она что-то шептала, но слов нельзя было уже разобрать. Глаза у больной стали сами собой закрываться, Айно Андреевна тихо спросила:

— Заснешь? Тебе лучше стало.

— Вроде...

И Наталия Артемьевна заснула. Ирина осторожно поправила на ней одеяло, и они все тихо удалились.

Через полчаса на дом к Айно Андреевне прибежала санитарка. Вейкко и Ирина тоже были там.

— Муамо спит? — спросил Вейкко.

— Спит... Вейкко Яковлевич, иди к ней.

И санитарка отвернулась к окну.

Мать спала. Спокойно, освободившись от всех земных 8абот. Прямая. Со строгим лицом. Сложив руки на груди.

На берегах Сийкаярви стало меньше одним старожилом, человеком старого поколения карел.

Вейкко бессильно опустился на стул:

— Мама!

Для матери Вейкко всю жизнь оставался ребенком, хотя на висках у него уже пробивалась седина и на лице появились морщины.

Вейкко, двигая челюстями, казалось, жевал что-то, сжимая изо всех сил губы, не давая вырваться из груди стону, преисполненному боли. Он взрослый, мужчина. Но глаза не слушались, они стали влажными, их щипало, и они часто-часто моргали. То, что случилось, было естественной и неизбежной закономерностью, повторяющейся миллиарды лет. Жизнь и смерть. Но для него, Вейкко, это была смерть матери. Он потерял самого близкого человека.

Ирина стояла рядом, тихо рыдая.

— Мама!

Перед глазами Вейкко промелькнули разрозненными картинами воспоминания. Пришли слова, которые надо было сказать раньше. «Не сумела я вырастить, как надо было бы. Бедно мы жили...». Еще полчаса назад на это можно было и надо было ответить. А теперь поздно. В горле пересохло.

Сумела вырастить, мама. Как надо воспитала. Научила работать. Работать честно. Учила своим примером. Даже умирая, ты думала о труде. Сети... Самое будничное из домашних занятий — починка сетей — может стать одинаково великим делом, если главное для человека — труд.

Правильно ты воспитала, мама! «Люди всегда добрые, будь только сам добрый к ним». Так сказала мать, когда Вейкко однажды посетовал, что люди есть и плохие. Эту истину мать вычитала не из книг — она не знала грамоты. Эту истину она усвоила из жизни, и она стала для нее убеждением. Конечно, она знала, люди бывают разные. Есть и плохие. Ей, пожалуй, больше, чем ее сыну, пришлось хлебнуть горя из-за плохих людей. И все же она верила — человек создан для добра.

Ты сумела воспитать так, как надо, мама! «Возвращайся домой, хватит по свету скитаться». Пусть у матери представление о доме было очень узким, но оно включало в себя и любовь к родным краям и любовь ко всей большой Родине. Эти слова мать велела написать, диктуя письмо сыну, которого тогда занесло далеко, на реку Эльбу. Это | было вскоре после окончания войны.

Правильно ты воспитывала, мама! Иногда, правда очень редко, и хворостиной. Как-то еще мальчишкой Вейкко залез в чужой огород и нарвал репы. Соседка пожаловалась матери. Мать отхлестала Вейкко прутом, а потом плакала вместе с ним, гладила по голове и умоляла: «Расти честным, сынок».

«Бедно мы жили...» Так разве это была твоя вина, мама? Приходилось перебиваться и на хлебе с сосновой корой. Отец погиб на гражданской войне. Остались вдвоем, мать и сын. И в этой маленькой семье мать иногда пекла лепешки двух сортов. Одни — из чистой сосновой коры, в других было немножко ржаной муки, бог знает каким чудом добытой матерью: они были для сына.

Когда строили Мурманскую железную дорогу, мать ушла на заработки, пилила дрова где-то в Княжьей губе. Вейкко она оставила на попечение дяди Ийваны, Ийваны Кауронена, у которого своих детей было пятеро. Ийвана относился к Вейкко, как к собственному сыну, не обижал ни в чем. И все равно Вейкко скучал по матери. Весной, когда сошел лед с Сийкаярви, он приготовил на берегу стол с угощением для матери. На столе были разные вкусные вещи: белые камешки — сахар, камешки побольше — хлеб, шишки — жаркое. Все было!

Случилось так, что именно в тот день и вернулась мать. В весеннюю распутицу она прошла пешком более двухсот верст. Пришла голодная, утомленная. И принесла для сына гостинец — завернутый в тряпочку, твердый как камень, заплесневелый кусочек белого хлеба. Настоящего белого хлеба! С той поры прошло более сорока лет. И никогда и нигде Вейкко не приходилось есть такого вкусного, как тот маленький, чуть более спичечного коробка, кусочек белого хлеба.

«Нет, мама, мы не бедно жили».

И если чего и не хватало, то, пожалуй, больше всего не хватало матери того, в чем она больше всего нуждалась, — у Вейкко не находилось времени сказать матери, о чем он теперь думал. Ему всегда было некогда. «Как живешь, муамо?» — спрашивал он иногда мимоходом. Или: «Что тебе нужно, муамо?» Мать отвечала — ничего, у нее есть все. Как же он не понимал, чего матери не хватает...

Это мы часто понимаем тогда, когда уже поздно.

В другом конце больницы послышался громкий детский крик. Это кричал Мишутка Воронов, самый молодой житель поселка Хаукилахти, требуя себе то, на что имел право в жизни.

Когда Ортьо узнал, что постройком заказал для Наталии Артемьевны гроб в столярной мастерской, он немедленно пошел и сказал, что гроб он сделает сам. Только он имеет право на это, потому что он знал Наталию Артемьевну, старейшего жителя берегов Сийкаярви, с самого детства.

Похоронить Наталию Артемьевну решили на кладбище Кайтаниеми — это было естественно. Но когда к больнице подъехал грузовик, чтобы отвезти тело покойной в Кайтаниеми, вслед за машиной приехал Пекка Васильев на лошади. В сани, к концам оглоблей которых с дуги спускались черные ленты, был запряжен не Виркку, на котором Пекка обычно ездил, а старый, но все еще сильный мерин, хорошо откормленный и очень спокойный, умевший ходить ровным неторопливым шагом.

— Давай убирайся со своей керосинкой, чтоб и духа бензинного не было! — приказал Пекка шоферу.

— Мне велели отвезти мать Вейкко Яковлевича...

— Мать Вейкко Яковлевича? — Пекка возразил тоном, не терпящим возражений. — А я приехал за Наталией Артемьевной. И ее надо отвезти, как подобает старого человека, так, как отвозили испокон веков у нас, — на лошади. Ты знаешь, что Наталия Артемьевна жила здесь еще тогда, когда не было ни Вейкко, ни машин?

В сани, рядом с гробом, сели кроме Пекки Васильева Вейкко и Ирина. Ирина подозвала Мирью и велела сесть тоже с ними. Остальные сели на машину. Впереди медленно, ровным шагом шла лошадь, а за санями ехала машина, тихим ходом, подчиняясь старым обычаям.

Мирья сидела, погрузившись в свои мысли. В последний путь провожали мать, маму, настоящую карельскую женщину.

И неожиданно Мирья сказала Вейкко:

— Вы не зайдете в сельсовет? Скажите — пусть отошлют мое заявление быстрее.

Какое заявление? — тихо спросила Ирина. Мирья пояснила:

— Я подала заявление с просьбой принять меня в гражданство Советского Союза. Оно немного задержалось.

— Хорошо, вместе сходим, — сказал Вейкко.

Мирья понимала, что завела речь об этом не в подходящий момент, но ей надо было сказать это именно теперь.

Лед на Сийкаярви чернел день ото дня. Начали валиться вешки, установленные вдоль зимника. Потом за одну ночь озеро вдруг побелело, верный признак, что лед вот- вот тронется. Шли дни, а лед упрямо не желал сходить. Небо было ясное, пекло солнце, было жарко как летом, но не хватало ветра. И лед держался.

Мирья стояла у подъемника. Со стороны можно было подумать, что она на мгновение остановилась, застыла, готовясь совершить прыжок. Она наклонилась вперед, потом выпрямилась и снова наклонилась. Руки ее уверенно держались за рычаги управления. Машина подчинялась движениям Мирьи. Выпрямится — трос натягивается и груз послушно поднимается вверх; наклонится — трос идет вниз за новым грузом шифера.

Небо по-весеннему ясное. И лицо у Мирьи тоже ясное. Одно удовольствие работать, когда работа спорится. Двадцать секунд — и трос возвращается с крыши. Через минуту-другую он вновь поднимается с земли с грузом. Просто наслаждение управлять огромной махиной, послушной каждому движению руки. На душе радостно и оттого, что день такой теплый и можно работать в легком комбинезоне. Мотор ровно стрекочет, а с крыши доносится перестук молотков, словно крупный град колотит по железной крыше. Крыша растет прямо на глазах. Но Мирья не видит этого. Сейчас она — строитель, а не посторонний наблюдатель, который сможет отойти на некоторое расстояние и увидеть, как растет крыша. Только после работы у Мирьи появится возможность полюбоваться зданием, в котором каждая балка, каждый брус подняты с земли ею и послушной ей машиной. Конечно, строила его не только она. У других тоже есть своя доля участия в этом строительстве. Одни обтесали брус, другие установили его на место. Третьи принимали поднятый ею груз.

Здание почти готово. Они кончают крышу, а внутри идут отделочные работы. На втором этаже ставят двери и оконные рамы. На первом Ортьо со своей бригадой красит полы.

Правда, в бумагах Мирьи, что лежали в конторе, сказано, что она имеет специальность маляра такого-то разряда. Но она уже не маляр. Теперь она крановщица. А потом она будет... О, сколько строительных профессий, и ей надо хоть немного овладеть каждой из них, чтобы стать настоящим инженером-строителем. До института ей еще далеко, но ведь и вся жизнь тоже впереди...

Она работает последний день на этом объекте. Когда закончат крышу, ей с ее подъемником нечего будет здесь делать. Она перейдет на другой объект, туда, куда ее направит мама, нет, не только мама, а прораб Елена Петровна, потому что на работе Мирья такой же строитель, как и другие.

Нижний этаж этого дома займет детсад. На втором этаже будет несколько квартир. Они уже распределены. Одну двухкомнатную получат Ларинены. Ирина переедет из Кайтаниеми сюда, она будет работать в новом детском саду. Наконец-то Вейкко и Ирина будут вместе, а то что это за жизнь — один по одну сторону озера, другая — по другую. Только Наталия Артемьевна останется на родном берегу.

Наконец лед на Сийкаярви тронулся. На песчаный берег поднимались глыбы льда, ослепительно чистые, сверкавшие на солнце. Одна за другой льдины громоздились на берег, образуя гигантское ожерелье, протянувшееся вдоль берега от Хаукилахти до Кайтаниеми. Земля была еще черная, только едва заметные ростки выглядывали из-под почвы и начинали тянуться к солнцу.

Дом сдали. Нижний этаж заполнили его маленькие хозяева с плюшевыми мишками и зайцами, с игрушечными ракетами и машинами. На втором этаже в новые квартиры въезжали жильцы.

Сдачу нового дома решили отметить. Строители устроили свой вечер.

На вечере, в торжественной обстановке, Воронов зачитал приказ, в котором объявил благодарность лучшим строителям. Коллиев от имени постройкома вручил каждому из отмеченных в приказе конверт с премией. Сумма, правда, была небольшая, но разве в ней дело!

Когда Мирья пошла на сцену за премией, ей хлопали почему-то дольше, чем другим. Это была первая в ее жизни премия, премия за ее труд. Мирья смутилась и, поблагодарив, сбежала со сцены к матери, сидевшей в зале. А люди все еще хлопали.

И вот настал этот день.

Автобус уходит в девять.

Когда Мирья в легком платье, с перекинутым через руку плащом, с маленьким чемоданчиком в сопровождении Елены Петровны пришла к автобусу, Ортьо расхаживал у остановки с важным видом, в черном праздничном костюме и до блеска начищенных сапогах, а Хотора расхваливала его во всеуслышание:

— Поглядите-ка на моего старика-то. Нарядился как жених, будто свататься отправляется. Только запомни, — говорила она, поправляя воротничок мужу, — чтоб рубашку сменил, белую надень, когда гостей-то встречать пойдешь. Гости-то, чай, из господ, из Хельсинки.

— Подумаешь, из Хельсинки, — буркнул Ортьо. — Эка невидаль. Да у меня ж брат Хуоти в Ленинграде. Сколько лет не видались. Он там директор, на заводе.

— Нашел чем хвалиться — г директор. А вот у меня брат инспектор, — напомнила Хотора. Так она говорила, когда речь заходила о братьях. И все согласно кивали: конечно, у Хоторы брат — большой начальник, без его разрешения ни один директор ни одной рыбешки из озера не вытащит.

Подошел автобус.

— Пусть Нийло передаст привет Матикайненам, если увидит их, — сказала Елена Петровна. — Пусть скажет, что ждем, очень ждем.

— Вряд ли Нийло их увидит, — ответила Мирья. — Они живут в разных концах Финляндии.

Валентин стоял в стороне молчаливый и грустный. Когда Мирья села в машину, он подошел к окну и тихо сказал ей:

— Приезжай скорее домой.

На вокзале в Ленинграде Ортьо и Мирью встретил моложавый, очень похожий на Ортьо мужчина. Ортьо сразу заворчал:

— Уж нашли б мы тебя и так. Зря ты встречать прибежал. Ну ладно, тервех. Видишь, какой наш Хуоти.

Хуоти обнял Ортьо, пожал руку Мирье, взял у нее чемоданчик.

Перед вокзалом их ожидала «Волга».

— Еще на машине прикатил, — буркнул Ортьо, устраиваясь на заднем сиденье. — Могли бы мы и на трамвае. Как люди. Мы с Мирьей и так поверили бы, что ты директор...

— Кто вас знает, вдруг и не поверили бы, — засмеялся Хуоти и добавил, перейдя на карельский язык: — Я вас отвезу к себе. Будьте как дома. А мне надо на работу. Вечерком посидим, поговорим.

— Что же ты встречать пришел, коли тебе надо на работу? Давай поторапливайся, — забеспокоился Ортьо. — А мы с Мирьей пойдем город посмотрим.

— Не заблудитесь?

— Ты что думаешь, что ты один в этом городе бывал, найдем дорогу.

На следующее утро они все трое снова пришли на вокзал.

Пришел поезд из Хельсинки.

Финских туристов встречали девушки с букетами цветов. «Добро пожаловать в Ленинград», — приветствовала каждого при выходе из вагона женщина-гид. Выйдя на перрон, финны сразу останавливались и начинали глазеть по сторонам, на перроне стало тесно. Мирья оказалась в середине толпы. Вытягивая шею, она ждала: вот-вот из вагона выйдет Нийло.

Показался пожилой тучный господин. Он выходил из вагона осторожно, словно боялся упасть, хотя площадка тамбура была на уровне перрона. А за господином Мирья увидела Нийло. Нийло ее не заметил, он остановился и стал оглядываться, выискивая ее глазами среди встречающих.

— Мийккула? — Ортьо бросился к тучному господину. — А я ведь сразу признал.

— Я тоже. Подумать только — сорок лет.

— Как не узнать-то! Братья ведь... А это Хуоти. Помнишь?

Братья пожали друг другу руки, потом обнялись за плечи.

— Нийло!

Нийло бросился к Мирье с такой поспешностью, что чуть не сбил с ног какую-то даму. Она оглянулась недовольно на него, потом понимающе заулыбалась.

Вот они и встретились, Нийло и Мирья. Прошел ровно год. И они опять держатся за руки и улыбаются.

— Ты нисколько не изменился! — говорит Мирья.

— А ты загорела. На юге, наверно, была? Ты ничего не писала.

— Хватает солнца и у нас в Хаукилахти.

Неужели эти слова самые важные для них? Неужели только для того, чтобы обменяться этими ничего не значащими словами, они оба отправились в дальний путь?

Подошел Хуоти и сказал Ортьо и Мирье, что он договорился с гидом о том, что они смогут сопровождать туристов во время экскурсии по городу, а вечером он заедет за ними и заберет их и Мийккулу к себе домой. Мирья обрадовалась: она очень мало знала Ленинград, и ей было интересно ознакомиться с городом; кроме того, она будет с Нийло, и они смогут хоть немного поговорить. Правда, говорить им удалось немного — вокруг были люди, и было как-то неудобно.

Но одно Мирья спросила чуть ли не сразу — как обстоят дела у Канервы?

— Представь себе, — ответил Нийло, — все кончилось хорошо. Его восстановили на работе. И мне не надо было впутываться в эту историю. Я знал это и так. Зря только твой отец расстраивался.

— Да, папа мне все написал, — сказала Мирья.

— Да? — Нийло смутился. — Он думал, что мне это так просто. Надеюсь, ты-то поняла меня?

— Да, кажется, поняла.

Нийло хотел еще что-то сказать, но тут коммерции советник, сидевший на переднем кресле автобуса, обернулся, и Нийло вскочил со своего места.

— Я здесь, господин коммерции советник. Извини, Мирья. — Нийло стал пробираться по узкому проходу к Кархунену. Коммерции советник что-то спросил у него, Нийло кивнул в ответ. Вернувшись на место, он объяснил Мирье: — Господин коммерции советник спросил, где его черные очки. Они у меня в сумке. Я таких вещей не забываю.

Вечером Мирья ждала Нийло у «Астории». Он пришел точно в назначенное время и радостно объявил, что коммерции советник лег отдыхать, теперь он свободен весь вечер.

— Куда пойдем?

— К Неве. Пойдем пешком, — предложила Мирья. — Время у нас есть. И тут недалеко.

— Мы не заблудимся?

— Спросим у людей. Я уже знаю русский настолько, чтобы дорогу спросить, — сказала Мирья.

— Я тоже уже много знал. А теперь стал забывать — не занимаюсь.

С Невы веяло свежестью. Они стояли, склонившись через гранитный парапет, и смотрели в воду. На другой стороне реки, напротив, возвышались стены Петропавловской крепости.

— А вода здесь не такая, как в Хаапавеси, — сказал Нийло. Ему хотелось вспомнить с Мирьей, как они так же любовались волнами Хаапавеси. Он положил руку на плечо девушки и хотел притянуть ее к себе. Но Мирья сняла его руку с плеча и засмеялась:

— Мы ведь стоим не у калитки Алинанниеми.

Нийло грустно улыбнулся, стал задумчивым и опять спросил:

— Скажи мне, когда ты вернешься? Почему ты не хочешь сказать сейчас?

— Почему? — Мирье хотелось провести эти последние минуты так, словно все еще существует та калитка, у которой они стояли на Алинанниеми. Но она ответила: — От Хаукилахти до Алинанниеми так далеко. И между ними проходит граница. Кстати, знаешь, что реки из Хаапавеси текут на запад, а из Сийкаярви — на восток?

— Почему — кстати? И какое это имеет значение? Что ты хочешь сказать? Говори прямо.

— Я просто так, — печально сказала Мирья. — География вспомнилась.

— Мирья! Почему ты не отвечаешь?

— В другой раз, потом. Пойдем погуляем. А то здесь прохладно. Там за мостом, кажется, большой зоопарк. Больше, чем в Хельсинки. Пойдем?

— Я все-таки не понимаю, что случилось.

— Не спрашивай ничего, Нийло. Смотри, какой красивый город Ленинград!

Финские туристы проводили в Ленинграде последний вечер.

В просторном номере гостиницы «Астория» за большим столом сидели три пожилых человека: коммерции советник из Финляндии, немало поездивший по свету, директор фабрики из Ленинграда и маляр с далекой стройки, затерявшейся в лесах Карелии.

На улице было по-летнему тепло, и, хотя окна были распахнуты, мужчины сидели без пиджаков; коммерции советник — в белоснежной нейлоновой сорочке, директор фабрики — в спортивной тенниске с короткими рукавами, а маляр — в полотняной белой рубашке без галстука. Обувь была разная — коммерции советник был в черных лакированных туфлях, директор завода — в коричневых полуботинках, а маляр — в простых сапогах. В обычных условиях каждый из трех сидевших имел свое любимое курево: коммерции советник предпочитал курить сигары, директору завода по душе были папиросы «Казбек», а строитель из Карелии любил махорку. Но в этот вечер все трое курили ароматный трубочный табак. В хрустальной пепельнице дымились три самодельные трубки, вырезанные из карельской березы: трубки были настолько одинаковы, что их невозможно было отличить одну от другой.

И как бы велика ни была разница в общественном положении и в профессии этих трех человек, все же в чертах их лиц было что-то общее, что-то схожее. Крепкий тяжелый подбородок, широкий нос, глаза серо-стального цвета. Коммерции советник и рабочий одинаково лысые, а волосы на темени директора завода уже такие редкие, что можно с уверенностью сказать: через пару лет и он догонит двух первых.

Эти три одинаковые трубки из карельской березы вырезаны одними руками. Руками карельского мужика Хотатты из Хаукилахти, давным-давно уже умершего. И эти три разных человека родились под одной крышей, в просторной избе Хотатты из Хаукилахти, и так их и называли, если начать со старшего, — Хотаттов Мийккула, Хотаттов Ортьо и Хотаттов Хуоти.

Единственное, что осталось у братьев на память об отце, — это трубки, и каждый хранил свою трубку как самую ценную реликвию. Собираясь на эту встречу, каждый из братьев без всякой договоренности первым делом разыскал трубку, чтобы взять ее с собой.

Стол был завален яствами, заставлен бутылками. Они сели за стол в середине дня и еще не спешили вставать из- за него, хотя давно уже наступил вечер. За этим столом за долгие годы впервые удалось поговорить вволю: вспомнить прошлое, рассказать о себе. Все остальные дни, хотя они и были вместе, ушли на экскурсии, на поездки по городу. От общего маршрута туристической группы они отступили только раз — заехали на завод, которым руководил Хуоти, а потом к нему на обед, на его квартиру, расположенную довольно далеко от центра, в новом районе города.

Они говорили по-фински. Коммерции советник — на хорошем литературном языке. Директор завода — с русским акцентом, с трудом подбирая и вспоминая слова, а Ортьо говорил на сочном и звучном старом диалекте родных мест.

— Вот мы и собрались за одним столом, сыновья Хотатты, — говорил коммерции советник, разглядывая братьев, — хотя нет уже ни Хотатты, ни Хаукилахти:

— Хаукилахти-то есть, — заметил Ортьо. — Еще красивее и больше стала. И Сийкаярви осталось. Лежит на своем месте да на солнце поблескивает и волны катит.

— Да, Сийкаярви, Сийкаярви! — мечтательно произнес коммерции советник. — Я долго о нем вспоминал. И сейчас иногда вспоминаю. Детство, юность, дом. Это не забудешь, каким бы дом ни был.

— А чем дом-то был плох? Дом как дом. Только не дали гады стоять ему на месте, пришли и сожгли. Сам знаешь кто.

Хуоти неодобрительно посмотрел на брата: не слишком ли прямо Ортьо говорит, режет правду-матку, надо ли сейчас так...

Коммерции советник стал вспоминать:

— Вы, наверное, не помните... Как-то осенью мы с муамо отправились сети смотреть, ряпушка как раз шла. Поднялся ветер. Буря настоящая. Сети-то мы подняли, а сами чуть не утонули. Лодка была полна воды до самых краев. Едва успели добраться до какого-то острова. Забыл уже, как он называется...

— Островов там много, — сказал Ортьо. — Есть Муехсуари, есть Мянтюсуари... Да и ветра часто бывают на Сийкаярви, разве упомнишь все. А слушай, это не тогда было, когда туатто за вами на другой лодке поехал? Помню, помню. Пришел с охоты, вас нет, ну, говорит, пойду за горе- рыбаками.

— Да, туатто и муамо...

Когда они вспомнили все, что могли вспомнить, и рассказали каждый о перипетиях своей жизни, откровенно, как и положено между братьями, коммерции советник вновь вернулся к своим впечатлениям от поездки. Он заметил:

— По-моему, самый страшный враг истины — это пропаганда. Правда, я не читаю коммунистической газеты в Финляндии, но полагаю, что они так расписывают жизнь в Советском Союзе, будто у вас сплошной рай. А в наших газетах жизнь вашей страны преподносится в черных красках либо умалчивают о таких вещах, о которых невыгодно писать.

— А какие же это газеты для тебя «ваши»? — спросил Ортьо с невинным видом.

Хуоти поморщился: ему вопрос Ортьо казался нетактичным. Коммерции советник засмеялся:

— Разве я скрываю, какие газеты, будучи коммерции советником, считаю своими? И все-таки я должен сказать — все это сплошная пропаганда. Смешно подумать — в двадцатый век, когда есть радио и газет выходит больше чем нужно, человек может узнать правду, лишь увидев собственными глазами, что и как. Я поражен, как много у вас, в Советском Союзе, достигнуто.

Ортьо был чуть навеселе.

— Скажи-ка, Мийккула, как ты думаешь: ведь наступит такое время, когда и в Финляндии будет коммунизм?

— Нет, Ортьо. — Коммерции советник затянулся из трубки и задумчиво сказал: — Вы многого добились, но это отнюдь не значит, что идея коммунизма подходит для всех и всюду. Эта идея оправдывает себя лишь в слаборазвитых странах. Например, в России, которая была одной из самых отсталых стран мира. Но не в развитых странах, в таких, как Финляндия. Зачем в Финляндии устраивать революцию и строить коммунизм, если и так любому открыта дорога к лучшей жизни. Нужны доказательства? Разве недостаточно примера со мной? Из бедной карельской семьи я увез с собой в Финляндию только вот эту трубку. А теперь у меня — миллионы. У других такие же возможности.

— У других? — Ортьо нахмурил брови и спросил с серьезным видом: — А я вот своей глупой башкой никак не могу понять, откуда каждому найдется купеческая дочь, чтобы жениться и магазин заодно получить? И кто же будет работать и покупать, если все торговать станут? Вот это мне непонятно.

— Видишь ли, Ортьо... — Коммерции советник задумался, как бы изложить мысль проще и доходчивее, чтобы ее понял этот необразованный рабочий. — Я возьму другой пример. Из вашей действительности. Мы были на заводе у Хуоти, современном, полностью автоматизированном радиоламповом заводе. Хуоти сам провел автоматизацию. Если бы Хуоти жил у нас, у него была бы возможность со временем основать свой точно такой же завод. Это было бы в интересах страны, и Хуоти стал бы богатым человеком. А здесь он так же живет на зарплату, как любой из его рабочих. Его в любой момент могут вышвырнуть на улицу, прогнать с работы, если он не угодит хозяину. Разве не так, Хуоти?

Директор завода пожал плечами:

— Отчасти. Я действительно получаю зарплату, как любой рабочий. Но есть и разница. Хозяин у нас — не какой-нибудь горный советник или коммерции советник. Понимаешь? Переведи-ка, Ортьо. Я лучше скажу по-русски.

— Давай говори. Я кое-что еще понимаю по-русски, — кивнул коммерции советник.

— Хозяин, работодатель у нас — государство, народ. Если я не угожу народу, то есть не буду действовать в интересах государства, то мне, разумеется, придется покинуть пост директора. На улицу меня, конечно, не выбросят. Поставят просто инженером. Работы хватает.

— Но у тебя нет ничего своего, нет надежды разбогатеть. Ты живешь только на зарплату, не так ли?

— Так ведь, Ортьо, и есть, как Мийккула говорит? — улыбнулся Хуоти. — Тебе никогда не приходила мысль разбогатеть каким-нибудь другим способом, помимо своего труда? Скажи, Ортьо.

— Хоть я книг и не читал, это дело я понимаю, — отвечал Ортьо. — Я живу своим трудом. А кто хочет стать богатым, тот лезет в чужой карман и кладет в свой. Другого способа стать богатым нет.

— А что в этом плохого? — улыбнулся коммерции советник. — Пример слишком примитивный. Я имею в виду не мелких воришек. Я говорю о частном предпринимательстве, о здоровой конкуренции. Кто способен, пусть идет вперед, берет свое. Это — закон жизни.

— Ну что ж, — заметил Ортьо. — В каждой стране свои законы. А у нас закон такой: если возьмешь чужое, тебя в милицию тащат. Чем больше захватишь, тем больше получишь годков, конечно, чтоб впредь неповадно было. А у вас мало грабить нельзя, много можно.

Хуоти показалось, что Ортьо говорит слишком грубо и может оскорбить гостя. Он вмешался в разговор;

— Переведи-ка, Ортьо. Я скажу по-русски. Скажи, что мы отошли от основной темы беседы. Скажи, что коммунистические идеи — это не экспортный товар и их нельзя насадить даже при помощи оружия. Все зависит от трудящихся той или иной страны. — Хуоти сказал вполголоса, обращаясь только к Ортьо: — Ты мог бы говорить повежливее. Хоть он и брат, все же он гость, иностранец. Переведи-ка, что я тебе сказал.

Ортьо перевел:

— Хуоти вот говорит, что дело коммунизма в капиталистических странах больше всего продвигает вперед ваш брат, всякие там коммерции советники да фабриканты. Он не тебя имел в виду — других. Хуоти говорит, что вот, когда вы сдерете с трудового люда семь шкур и приметесь снимать восьмую, то рабочие рассердятся и возьмут власть в свои руки. Вот что Хуоти велел перевести.

— Перевод, кажется, получился довольно вольным, — засмеялся коммерции советник, не забывший еще полностью русского языка, которым владел когда-то в молодости прилично.

Директор завода тоже захохотал. Ортьо обиделся и сказал ему по-русски:

— Чего регочешь? Сам же велел перевести повежливее.

Коммерции советник спросил с улыбкой у Ортьо:

— А как коммунисты объясняют это сдирание семи шкур? Ты думаешь, в наше время это так просто?

— Н-да, — растерялся Ортьо. — Да ведь я же не проходил большевистских курсов, ты же их прошел. Теорию изучил. Потом и на практику отправился.

Коммерции советник поморщился. Потом сказал сухо:

— Н-да, курсы эти... Давайте больше не будем говорить о них, хорошо?

Братья опять закурили свои трубки. Три одинаковые трубки, искусно вырезанные из карельской березы. В дверь постучали, и в номер вошел Нийло. Ортьо пододвинул к столу еще стул и стал приглашать Нийло к столу:

— Давайте, молодой человек, садитесь с нами.

— Нет, спасибо. Я уже обедал. Спасибо. Господин коммерции советник, позвольте узнать, вам ничего не нужно?

— Да, у меня чемоданы не уложены. Будьте добры, Нийло, помогите мне.

— Сейчас? — По всему было видно, что именно в этот момент у парня были какие-то свои дела.

— Вы, Нийло, надеюсь, понимаете, если я прошу что- то сделать, то не люблю, чтобы оттягивали или откладывали.

— Да, господин коммерции советник. — Нийло поклонился и вошел в соседнюю комнату, где находились вещи Кархунена.

Когда братья остались снова втроем, коммерции советник пояснил Ортьо:

— Нийло — один из моих служащих.

— Но разве он не на свои деньги поехал к нам? — спросил Ортьо.

— Разумеется, на свои. У нас, как и у вас, за счет фирмы в туристические поездки не ездят.

Потом коммерции советник вспомнил, что он не вручил Ортьо привезенные для него из Финляндии подарки. Хуоти подарки он отдал вчера у него дома, на квартире. По просьбе коммерции советника Нийло принес тяжелую, хорошо упакованную картонную коробку.

— Здесь одежда всякая, — пояснил коммерции советник, — у вас она стоит дороже. Выбери себе что понравится. Остальное можешь продать. Или как хочешь.

— Ну что ты, я никогда ничем не торговал. Да и не нужно бы мне ничего...

— Бери, бери, Нийло снесет пакет прямо в твой номер.

Микаэл Кархунен хотел лечь пораньше спать: завтра надо отправляться в путь. Ортьо сбегал в свой номер, который он взял сегодня — к. Хуоти далеко, — и принес брату свой подарок — оленя с волокушей, вырезанного им самим из ольхового дерева. Микаэл похвалил подарок, сказав, что это же произведение искусства и что в Финляндии на таких штучках Ортьо мог бы заработать кучу денег и жить припеваючи.

Придя к себе, Ортьо открыл коробку, подаренную братом. В ней действительно оказалась одежда. Мужская и женская. И обувь.

Ортьо стал рассматривать пиджак. Он был из дорогого сукна, но уже поношенный. Нет, не рваный, но в каких-то пятнах. Ортьо взял ботинки. Подошва еще крепкая, каблуки не сбиты, но заметно было, что в них уже немало походили. Взял платье: хорошо сшитое, из красивой ткани. Но опять- таки с дырочкой. Чем-то, видимо, прожгли.

— Эмяс!.. — Ортьо выругался самым сильным в карельском языке ругательством, швырнул подарки брата обратно в коробку. Такие подарки из милости дарят бедным родственникам. На тебе, боже, что нам негоже. Нет, черт побери, он не бедный родственник. Подумаешь, богач, коммерции советник, тьфу! Ортьо ругался последними словами. Его так и подмывало схватить это барахло, эти тряпки, пойти к брату и швырнуть ему в лицо их, эти тряпки... Эмяс!

Мирья уже в который раз ходила от «Астории» к Исаакию и обратно. Что же случилось с Нийло? Он всегда был такой аккуратный, даже пунктуальный. Часы уже показывают девять. Они договорились встретиться в восемь. А завтра Нийло уезжает...

Прошло немногим больше года с того времени, когда они были вместе. Были... Было Алинанниеми, прогулки на велосипедах, купание, певческие праздники, Рабочий институт. Они считали дни, часы, чтобы снова встретиться. Нийло никогда раньше не запаздывал. Уже десятый час. А сегодня их последний вечер. Неужели последний? Самый последний?

Мирья ходила, то и дело беспокойно поглядывая на часы. Сегодня Нийло здесь. Но почему он все не идет? Ведь вчера они договорились... Если бы такое случилось в Финляндии, Мирья давно бы ушла с места свидания и, наверное, долго бы не простила. Но теперь она не могла уйти. Она ради этого приехала сюда из Карелии, чтобы повидаться с Нийло. Сегодня последний их вечер...

В начале одиннадцатого Нийло пришел, вернее, прибежал.

— Мирья, моя хорошая, только не сердись. Я сейчас все объясню.

— А я и не сержусь. — Мирья с нежностью смотрела на запыхавшегося, раскрасневшегося юношу, готовая простить ему опоздание.

— Знаешь, только я собрался идти, как коммерции советнику нужно было уложить чемоданы.

— Что?! Что?

— Мне пришлось уложить вещи коммерции советника. Он не хотел оставлять на утро.

— И только из-за этого ты не пришел, Нийло?!

Если бы Нийло проспал, задержался на обеде или пусть даже слишком увлекся игрой в бильярд, Мирья не была бы столь удивлена, как сейчас.

— Ну почему я должен это объяснять? Ведь ты, Мирья, понимаешь... Он же — коммерции советник, мой хозяин...

— Но ты же в отпуске сейчас, ты сейчас турист!

— О боже мой! Неужели ты не понимаешь таких простых вещей?..

— Ох, Нийло, я в самом деле не понимаю, — вздохнула Мирья.

— Ты помнишь, сколько месяцев я ходил искал работу, пока меня не взяли в общество. А теперь у меня хорошая работа. Живу в Хельсинки. Коммерции советник — неплохой хозяин. Он доволен мной. Ну хоть это-то ты понимаешь?

— Да, да. Я, кажется, начинаю кое-что понимать.

— Ты знаешь, какой сегодня вечер? Это вечер, который мы будем всегда вспоминать. Вечер, который решит все. Сегодня — сию же минуту — ты скажешь мне окончательно, когда вернешься ко мне в Финляндию.

Мирья покачала головой:

— Не спрашивай об этом, Нийло. Не надо.

— Нет, надо. Тебе пора решить. Ведь у тебя есть все основания проситься обратно. В Финляндии твои приемные родители...

— Нийло, милый, не надо. Больше ни слова об этом. — Мирья взяла себя в руки и сказала уже спокойнее: — А отец и мать летом приедут в Карелию.

— Ну а ты? Ведь речь о тебе идет. Скоро мне прибавят жалованье. Коммерции советник уже дал понять. В его руках наше будущее, твое и мое...

— Нет, Нийло, мое — в руках не у коммерции советника.

— Что, что ты говоришь?

— То, что... Почему ты сказал, что задержался именно из-за этого? Придумал бы какую-нибудь другую причину...

— Мирья, я всегда был честным.

— Да, Нийло, ты был честным. — Мирья готова была разреветься. — Нийло, я очень устала. Завтра встретимся на вокзале. Там поговорим обо всем.

Кажется, впервые Мирья говорила Нийло неправду.

— Хорошо, — согласился Нийло. — Какая-то ты странная сегодня. Мне тоже надо идти. Может, я еще нужен буду сегодня коммерции советнику.

— Да, да. Коммерции советнику ты нужен. Иди, Нийло, иди. Спокойной ночи.

Мирья, Ортьо и Хуоти провожали туристов.

При расставании обычно не находится слов. Коммерции советник спросил у Ортьо, чтобы сказать что-нибудь:

— Ты уже посмотрел, что в коробке? Этой одежды тебе надолго хватит.

— Послушай, Мийккула... — Ортьо не хотелось в час расставания говорить брату ничего обидного. — Не надо было тебе ничего везти. Слышишь, ничего больше никогда мне не привози и не присылай.

Коммерции советник удивленно пожал плечами:

— Не понимаю тебя.

Он и в самом деле ничего не понимал.

Мирья и Нийло отошли и стояли в стороне от других.

— Остались считанные минуты. Последние минуты, — умоляюще говорил Нийло. — От этого зависит все наше будущее. Скажи только одно слово, и я буду ждать тебя, буду ждать сколько угодно...

Не отнимая руки, которую крепко сжимал Нийло, Мирья посмотрела ему прямо в глаза.

— Нийло, не жди меня.

Объявили, что до отхода поезда осталось две минуты. Они не глядели друг на друга. Старались изо всех сил казаться беззаботными. Нийло протянул руку, повернулся и пошел неуверенно, как идет человек, чувствующий, что за ним следят.

Мирья смотрела ему вслед затуманенными глазами.

Поезд ушел.

Ортьо подошел к Мирье и тронул ее за локоть:

— Ну, Мирья, через полчаса отойдет наш поезд. Поедем домой или как?

— Да, дядя Ортьо, поедем домой.

— Все, что случалось со мной, Нийло. Кажется, я рассказала тебе все.

— Желаю тебе счастья, Нийло. Мне хотелось пожелать тебе счастья, когда отходил твой поезд. Может быть, ты будешь счастлив. Желаю тебе от всей души успеха в жизни.

Мы еще молоды. И у тебя, и у меня жизнь только начинается. И у тебя, и у меня есть родина. Да, я, кажется, еще не написала главное: я теперь гражданка Советского Союза. Моя родина — земля, где жил мой отец и живет мать. Здесь — мой дом...»

1964