Мирья

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Маленькая бойкая птичка вспорхнула на ржавую решетку и, наклонив голову набок, заглянула в окно тюремной камеры: любопытно, как умирает человек.

А человек не хотел умирать. Он метался, бил ногами и, размахивая кулаками, отчаянно отбивался от кого-то невидимого, словно пытался вырваться из сырой и темной камеры. Даже в бессознательном состоянии он из последних сил цеплялся за жизнь.

Постепенно со щек его сошла мертвенная бледность, дыхание стало ровнее, и он перестал биться.

Смерти пришлось опять отступить.

Птичка повернула желтую грудку к свету, расправила голубые, с белыми полосками крылья и перелетела через высокую каменную стену. Там, на воле, она села на березу и защебетала, будто хотела оповестить весь мир, что человеку, который лежит на холодном цементном полу тюремной камеры, очень тяжело, но он еще жив и даже не намерен умирать.

А человек, обливаясь холодным потом, лежал в забытьи, водил языком по пересохшим губам и чуть слышно шептал:

— Алина, пить!

Никто не подошел к нему. Человек повторил настойчивее:

— Пить!

Потом открыл глаза и увидел перед собой глиняно-серую стену, где-то высоко под потолком окошко с решеткой и в нем кусок синего неба, такой маленький и прямоугольный, что его можно было принять за написанный художником этюд, если бы его окаймляла рамка, а не перечеркивали грубые стальные прутья.

Наконец до сознания больного дошло, что Алина не отзовется, не подойдет к нему, что она далеко и он здесь один, за решеткой.

У человека в тюремной камере опять помутилось сознание. Ему показалось, что синий квадратик под потолком заплескался прохладной влагой, до которой можно было почти дотянуться губами, но что-то мешало, и он никак не мог преодолеть это что-то. Перед глазами стояло измученное горем лицо Алины, а в ушах зазвенел жалобный крик маленького Калеви: «Папа, папа!»

И все же он понял, что Калеви никогда не позовет его на помощь, что он безмолвно лежит на кладбище около церкви.

Чувство мучительной жажды привело человека окончательно в себя, и он крикнул:

— Воды! Принесите воды!

Проскрежетал ключ в ржавом замке, послышались грузные шаги, и больной почувствовал на губах прохладу мокрой глиняной кружки. Кто-то приподнял его голову и сунул в рот какие-то таблетки. Больной вцепился зубами в край кружки и пил, пил... Потом дверь камеры захлопнулась, щелкнул замок, и человек опять остался один.

Ему стало немного легче, и он забылся тяжелым сном. Он не слышал, как в камеру принесли матрац и его подняли на постель.

На следующее утро человек чувствовал во всем теле острую боль и слабость, но кризис миновал. Полное сознание вернулось к нему. И тем мучительнее было видеть себя в тюрьме и тем больнее переживать большую утрату.

...Это лето перевернуло всю его жизнь, если ее вообще теперь можно называть жизнью. В самый разгар весеннего сева на собственном участке — своей эта земля была всего второй год — его призвали в армию. Его, пожилого человека, который честно отслужил действительную службу, отстукал весь срок до последнего денечка.

А потом началась война.

Он не был трусом. Это мог подтвердить всякий, кто знал его. Но на фронт он не хотел идти. И не пошел. Во время большого перехода по незнакомым местам он отстал от роты и долго скрывался в лесу, избегая людей. В такое время не знаешь, что у кого на уме. Вскоре он заметил, что военная полиция напала на его след. Переплыл какую-то бурную студеную речку и, насквозь мокрый, стуча от холода зубами, почти сутки укрывался под разлапистой елью от полиции и дождя. Под этой елью его и поймали. Что он мог поделать, если на него в упор уставились три черных глазка автоматов!

Более месяца он находился на грани жизни и смерти. А когда начал было поправляться, на него обрушился новый удар...

Он узнал, что потерял сына, своего маленького Калеви. Этот удар сломил его окончательно, и он снова впал в беспамятство.

...Ему принесли завтрак — миску горячей овсяной каши и глиняную кружку горячего эрзац-кофе. На каше расплывался желтый глазок масла. Видимо, ему хотели сохранить жизнь. Есть не хотелось, но есть нужно было. Ведь не каждое утро ему приносили кашу с маслом. Кофе он выпил с удовольствием, выпил бы и еще.

Потом в камеру вкатился на коротких ножках толстый красномордый тюремщик, неся перед своим объемистым животом на вытянутых руках небольшую скамеечку. Он молча опустил ее около дверей и вытер сиденье рукавом кителя. Следом за ним вошел долговязый узколицый пастор в хорошо выглаженной черной сутане с белоснежным воротничком. В руках он держал маленькую черную Библию, крепко прижимая ее тонкими длинными пальцами к груди. Пастор молча сел, а когда тюремщик удалился, возвел глаза к перечеркнутому решеткой квадратику синего неба и заговорил немного нараспев, отчетливо и ясно выговаривая каждое слово:

— Воздадим хвалу господу нашему за то, что он милостью своей возвратил тебе вновь здоровье и силу, чтобы мы смогли вместе отблагодарить всемогущего за этот ясный день и порадоваться вестям о новых победах воинов на полях брани.

— А за какую же милость я должен благодарить его, позвольте узнать, господин пастор? — угрюмо усмехнулся заключенный.

— Будь терпелив, брат мой, и ты постигнешь, что тяжкими страданиями, выпавшими на твою долю, господь испытывает тебя, и ты можешь искупить грехи свои, покаявшись в них... Возблагодаримте господа за то, что сын твой Калеви предстал перед ним чистым от грехов земных...

— Господин пастор, оставьте моего сына в покое! — тихо, но твердо сказал заключенный.

Пастор уголком глаза взглянул на стол. Металлические ножки стола были накрепко привинчены к полу. На столе стояли миска и тяжелая глиняная кружка. И пастор продолжал уже более земным голосом:

— Ну что ж, поговорим тогда как земляки и старые знакомые. Мы живем в очень трудное, но и великое время. Наши войска одержали немало побед на полях сражений, освободили почти всю братскую Восточную Карелию и успешно продвигаются вперед. А когда наступит день полной победы — а она не за горами, — каждому финну придется ответить перед богом и совестью своей, где он был и что он делал в эти дни тяжелых испытаний. Меня очень тревожит, как ответишь ты, друг мой.

— Я спрошу: почему крестьянину не дают трудиться на своей земле? Пусть воюют те, кому нужна война.

— Вот видишь. Это коммунисты так говорят. И этим они помогают врагу. Не хотелось бы верить, что ты заодно с ними.

— Господин пастор, я не коммунист, не коалиционер и не любитель войн. Я — земледелец, и только. А вот господин пастор, я вижу, понемногу становится агентом коммунистов. Кто бы мог подумать!

От неожиданности пастор чуть не выронил маленькую черную книгу, которую он все еще держал обеими руками.

— Я?! Как ты сказал? Как ты смеешь!

— А вы не сердитесь. Я не впервые слышу такие слова от вас: что ни умная мысль, то, по вашему мнению, от коммунистов. Кто это при всем народе говорил в церкви, что коммунисты хотят землю поделить, заводы отдать народу и не хотят войны? Не вы ли, господин пастор? Конечно, вы не одобряли этого; конечно, вы и ругали их на чем свет стоит. Но народ ведь не дурак, он соображает, что к чему, когда ему такое говорят. В вашем положении, господин пастор, следовало бы быть поосторожнее. За такую агитацию в два счета составите мне компанию в этой камере — время такое.

Пастор заметил на губах заключенного еле уловимую улыбку. Знал он этого Матикайнена. Никогда не определишь — шутит он или говорит серьезно. Но то, что он сейчас сказал, — это уж слишком.

Побелев от злости, пастор встал и, попрощавшись, повернулся к двери. Он дернул ее, но дверь была заперта.

— Вот так с вами и может случиться, — съязвил Матикайнен. — Но вы не отчаивайтесь. На сей раз вас еще выпустят.

Дом Матикайнена стоял на узком мысу, затерявшемся среди бесчисленных островков и проливов озера Хаапавеси. С северной стороны мыс соединялся с материком узким перешейком, пересеченным высокой и крутой скалой. Отсюда мыс и получил название — Каллиониеми, мыс Скалистый. А Матикайнен переименовал его, назвал в честь жены — Алинанниеми, мыс Алины. Правда, название это было принято только в семье Матикайнена, и то недавно, после того, как однажды, вернувшись из села, он выложил на стол по всем правилам оформленную, скрепленную печатями купчую, в которой говорилось, что отныне он, Маттикалеви Матикайнен, является полновластным хозяином всего движимого и недвижимого имущества, всех лесов и полей, расположенных на Каллиониеми, что уточнялось прилагаемой схемой мыса.

На глаза Алины тогда навернулись слезы. Она тщательно вытерла передником и без того чистые руки и взяла бумаги. Нет, не для того, чтобы собственными глазами убедиться в их достоверности, — громоздкие фразы официального документа трудно укладывались в ее сознании, она не собиралась вчитываться в них, ей просто хотелось подержать в руках эти бумаги. Она провела по ним шершавой ладонью и бережно положила обратно на стол.

Потом Алина затопила плиту, вылила из кофейника старую гущу и налила свежей воды. Ради такого случая стоило сварить хороший кофе и накрыть стол новой скатертью.

— Ну, что ты скажешь, королева всея державы? — Хозяин взял ее за талию и усадил на колени.

— Тоже мне нашел королеву! Вечно ты шутишь.

Но самой шутка понравилась, она покраснела и спрятала лицо в передник.

— А назовем мы наши владения Алинанниеми.

Это можно было принять тоже за шутку, но муж не шутил. С тех пор он называл мыс по имени жены. А сына величал наследным принцем.

От плиты веяло жаром. Алина открыла окно. Сирень во дворе была в цвету, и в комнату хлынул ее хмельной аромат. Они сидели вдвоем. Калеви где-то на косе управлял флотилией корабликов из сосновой коры. Единственным свидетелем семейного счастья была маленькая желтогрудая птичка с белыми полосками на крыльях. Она хлопотливо сновала в кусте сирени. И эта птичка, и этот куст стали им сегодня роднее и дороже, хотя сирень уже много лет росла под окном. Раньше она была чужая, а теперь — собственная.

Прошел год, и сирень снова распустилась. Только хозяин Алинанниеми уже не сидел у окна, не любовался цветами. Он сидел за другим окном, за окном с толстыми железными прутьями.

Алина решила искать правду. Добившись короткого свидания с мужем, она разрыдалась:

— Матти, дорогой, за что тебя? Ты же никого не убил, ничего не украл.

Матти ответил коротко:

— Как раз за то, что я не хотел ни убивать, ни воровать.

Такой уж он, ее Матти, — никогда о себе не думает. Ведь мог же сказать что-нибудь в свое оправдание. Вот хотя бы на здоровье пожаловался. Оно и в самом деле у него неважное: по ночам ломит ноги и поясницу — ведь всю жизнь ему пришлось сгибаться с мотыгой и за плугом, копать канавы, стоя в холодной воде. Куда ему на фронт, там и молодым трудно.

Алина решила обратиться за помощью к пастору. Кто, как не духовный отец, может помочь в беде. Все считали его добрым человеком, истинным христианином, он любил в своих проповедях порицать тех, кто обижает слабых и сеет семена насилия.

Алина впервые увидела пастора в домашней обстановке. Бывала она в доме пастора и прежде, но только на кухне. Теперь ей нужно было поговорить с ним самим. Он сидел в кресле-качалке и читал «Ууси Суоми»[1]. Кипа других газет из утренней почты лежала на маленьком столике рядом с качалкой.

Видно, хозяин только что поднялся с постели: на столе еще стояла чашка из-под кофе. Пастор был в просторном утреннем халате и в мягких тапочках из оленьей шкуры. Стараясь всегда казаться деликатным и добрым, он скрыл свое недовольство, когда его покой был нарушен приходом Алины. Но пригласить Алину сесть пастор все же не догадался. Ответив на робкое приветствие, он посоветовал женщине благодарить всевышнего за столь хорошую погоду и дарованное ей здоровье.

Если бы пастор пригласил ее сесть, Алина почувствовала бы себя свободнее. Но ей пришлось остаться у дверей, и она совсем растерялась. Потупив взгляд и не зная, куда девать руки, Алина начала сбивчиво и запинаясь:

— Господин пастор, я хотела бы... У меня большое горе. Может быть, господин пастор посоветует, что делать...

Настроение у пастора окончательно испортилось. Он уже не мог скрывать раздражения. Резким движением он раскрыл многополосную газету и стал шарить по ней глазами, словно надеясь найти ответ на вопрос этой назойливой женщины.

Алина ждала.

— Ты имеешь в виду своего мужа, Матикайнена, который поднял руку на законную власть? — спросил наконец духовный отец и отложил газету.

— Он никогда не поднимал руки на власть. Он всегда был честным, порядочным.

— Не говори так о коммунисте, который сидит за решеткой, Алина Матикайнен. Бойся гнева божьего.

Глаза Алины расширились от удивления. У нее перехватило дыхание, но она нашла в себе силы возразить:

— Неправда, господин пастор. Матти не коммунист. Если он неверующий, то это еще не значит, что он коммунист. Матти хотел со всеми жить в согласии. Какой же он коммунист?

Алина вышла от пастора, глотая слезы.

С мыса Алинанниеми в открытое озеро выдается длинная коса, которая так загромождена отвесными скалами и острыми камнями, что человеку очень трудно добраться до конца ее. Казалось, природа нарочно соорудила гранитные препятствия для человека, чтобы создать приют пернатым. В летнюю пору над скалами кружились стаи чаек. Они сидели на камнях, качались на волнах около косы и парили над водой, зорко высматривая добычу. Чайки поднимали временами такой галдеж, что заглушили бы человеческие голоса, если бы люди добрались до этих скал. А в самом конце косы, каким-то чудом цепляясь за гранит, росла старая, кряжистая сосна с толстыми узловатыми ветвями. Всем видом своим она свидетельствовала о суровой борьбе со скалами, ветрами и волнами, от которых ее ничто не укрывало. А сколько ей пришлось вынести зимой морозов и метелей, а летом — палящего солнца?

Природа наделила сосну даром предвещать погоду. Бывало летом на озере так тихо, что водная гладь не колыхнется, а сосна вдруг зашумит, и рыбак в лодке, оказавшийся неподалеку от косы, уже знает, что быть буре. И буря всегда приходила.

Один человек особенно любил эту каменистую косу. Это был маленький мальчик. Загорелый, весь в царапинах и ссадинах, он любил в летние дни взбираться на отвесные скалы, лазать по расщелинам между холодными камнями. И скалы подпускали его. Он любил дразнить чаек, подражая их крику, а потом примирительно угощал их хлебом, который крошил в воду около берега. Частенько он залезал отдыхать на старую сосну. Пристроившись на высокой ветке спиной к стволу и свесив ноги, мальчик подолгу смотрел на озеро, где иногда проплывал белый пароход, проносились быстроходные моторки и, важно распустив белые как снег паруса, плыли яхты.

А потом он вдруг перестал ходить сюда, хотя по-прежнему было лето и шумела старая сосна. Тревожно кричали чайки, кружась над скалами, словно высматривали между расщелинами и камнями своего маленького друга. Но он больше не появлялся. Он уже лежал в гробу на церковном кладбище.

Смерть сына окончательно сломила Алину, она вся будто оцепенела, стала ко всему безучастной. Если бы ей сказали, что этим летом будет землетрясение или что в июле замерзнет озеро и разбушуются снежные бураны, она ничуть бы не удивилась. Если бы пастор сказал в своей проповеди, что этим летом наступит конец света, что всю землю окутает кромешная тьма, а от грома будут рассыпаться скалы, Алина не ужаснулась бы, а равнодушно приняла это известие. Если бы она увидела, что горит ее хлев и огонь вот-вот перекинется на жилой дом, она не испугалась бы и не стала, причитая, рвать на себе волосы. Она выплакала свои слезы, пережила все ужасы, и ничто, казалось, уже не могло тронуть ее. Как чужая ходила Алина по мысу, ставшему ее собственностью и носящему ее имя. Ничто не интересовало ее, ничто не волновало...

Соседи-землевладельцы не навещали Алину даже в дни ее большого горя. Они еще не привыкли считать Матикайнена равным себе, а главное — они не имели желания поддерживать знакомство с женой арестанта. Зато соседи, у которых не было своей земли — как и у Матикайнена всего год назад, — часто заглядывали к Алине. Им нечего было бояться, нечего терять. Они, сами хлебнув немало горя, хорошо понимали несчастье и заходили к Алине, как только у них выдавалось, свободное время. Приходили, молча сидели на лавке. Могла, взглянув на опустевшую детскую кроватку, тихо вдыхали. Они помогали Алине по хозяйству, а она даже не замечала этого. Алину ни о чем не расспрашивали: все, что касалось ее, было им известно. Даже подробности смерти Калеви они помнили лучше, чем убитая горем мать.

А случилось это так.

С утра Калеви был на косе и играл с чайками, а потом убежал в лес за ягодами. Босиком, как всегда летом. Вечером он жаловался на боль в ноге. На пятке была небольшая опухоль. Ночью поднялась температура. Под утро мальчик бредил. Испуганная мать побежала под дождем к ближайшей соседке Кайсе-Лене. Женщины быстро запрягли лошадь, и Кайса-Лена поехала за помощью в село, что было в двадцати километрах.

Правда, врача в селе не было. Шла война, и его тоже забрали на фронт. Но там жили супруги Халонены. К ним и обращались за медицинской помощью, потому что и сам господин Халонен, и его жена когда-то учились на медицинском факультете университета. Правда, оба не закончили его. Сейчас господин Халонен служил в шюцкоре и руководил военной подготовкой в селе, а госпожа Халонен вела кружок первой помощи.

Господин Халонен приходил домой по вечерам усталый и раздраженный. Да и откуда взяться хорошему настроению, если по целым дням приходилось возиться с сопляками да старикашками, отрабатывая с ними ружейные приемы. «Легче стадо быков научить ходить строем...» — как-то пожаловался господин Халонен жене. Сам он тоже не кончал никаких военных школ и не был настроен так воинственно, чтобы проситься на фронт. Ему и здесь дел хватало по горло. Поместье отца окончательно перешло к нему. Теперь там работали русские военнопленные. А за ними нужен был глаз. Да и других хозяйственных забот хватало. Правда, время было военное, и говорили, что деньги теперь вроде бы и не нужны — все равно на них ничего не купишь. С этим выгодно было соглашаться только на словах. А на самом деле они много значили для того, кто умел обращаться с ними и держать язык за зубами.

У госпожи Импи Халонен были свои хлопоты: кружок первой помощи и всякие благотворительные сборы. Первой помощи обучались богатые хуторяне пожилого возраста и их дочери. Занимались они формы ради, чтобы хоть как-то показать свою активность. Господин Халонен подтрунивал над женой: «Дашь такому хозяину, надутому как индюк, пинцет, а он держит его будто вилы навозные».

День уже клонился к вечеру, когда Халонен пришел домой, чтобы передохнуть часок. Он шел и мечтал о том, как приятно будет после жаркого июльского дня войти в уютную прохладную комнату и растянуться на диване. Вечером его снова ждали дела. Правда, ему не придется облачаться в стесняющий движения военный мундир, хотя и дома Халонен тоже занимался делами армии, причем делами поважнее, чем обучение ружейным приемам. Он выполнял военные поставки так старательно, что был уверен в новых заказах.

Импи была уже дома. Она встретила его, как всегда, сдержанно и спокойно:

— Тебя ждут. Надо бы съездить на Каллиониеми.

— Кто ждет? В какое Каллиониеми? — раздраженно спросил Халонен и прошел на кухню.

Кайса-Лена встала навстречу врачу. Господин Халонен выглядел таким сердитым, что бедная женщина едва могла прошептать:

— У нас там мальчик... Уже бредит. Если господин доктор будет добр...

Раздражение Халонена несколько улеглось: ему было приятно, когда его называли господином доктором.

— Где это «у нас»?

— На Каллиониеми, у Матикайнена.

— Какого Матикайнена? — голос Халонена опять стал ледяным.

— Который купил мыс.

— А теперь сидит в тюрьме, да?

— Но ведь мальчик... Он же совсем маленький.

Господин Халонен с трудом сдержался:

— Как это просто получается у вас! Идет война, погибают лучшие сыны отечества, а я должен бросить дела и ехать к мальчику, отец которого забыл о долге перед родиной, о будущем своего сына!

В разговор вмешалась Импи:

— Арно, ты не прав. Речь идет о ребенке. При чем тут отец?

Халонен нахмурился и замолчал. Импи вопросительно смотрела на него. Не дождавшись ответа, она сказала:

— Если ты не поедешь — поеду я.

— Импи! — Голос мужа опять смягчился. — Ты же знаешь, сегодня после собрания нас ждут на кофе у коммерции советника. Там все будут с женами.

Импи заколебалась:

— И я обязательно должна быть там?

— Разумеется. Мы не должны огорчать коммерции советника. Он так просил, чтобы ты пришла.

— Неужели? — Это польстило Импи, и она пояснила Кайсе-Лене: — Видите ли, мы так заняты. И, наверно, мальчику ничто не угрожает. Поставьте на ногу компресс и дайте лекарство. Мы с вами сейчас сходим в аптеку. Деньги у вас, наверное, есть? Если мальчику будет хуже, привезите его сюда.

А на следующий день мальчика уже не надо было везти к врачу...

Сирень под окном начала понемногу сбрасывать зеленый наряд. Листья тихо падали на землю. С косы Каллиониеми исчезли чайки. Дни становились короче, и Алина с Кайсой-Леной трудилась на поле от темна до темна. Алине уже незачем стало ездить в город: однажды, когда она пришла к воротам тюрьмы с передачей для мужа, ей сказали, что Матти-Калеви Матикайнен в тюрьме уже не содержится.

— Где же он? — истошно вскрикнула Алина, чувствуя, что ноги ее подкашиваются.

— Там, где все финны. На фронте. Только одни туда идут строем, а других ведут под конвоем.

По ночам Алине было страшно одной в своем доме, где она познала и счастье и горе. Кайса-Лена, которая с начала войны тоже осталась совсем одна, согласилась на время поселиться у нее.

Был поздний вечер. Две женщины, склонившись над рукоделием, сидели у тускло светящей керосиновой лампы. С конца августа дом Матикайнена оставили. Он считался фронтовиком. Ее вспомнили только тогда, когда женщинам прихода раздавали шерсть, чтобы вязать носки и свитера для армии.

Алина и Кайса-Лена молча вязали носки. Да и о чем было разговаривать? Обо всем они уже переговорили, все, что можно было вспомнить, — вспомнили.

Кайса-Лена поднялась со скамейки, негромко охнула и потерла поясницу. Выпрямившись, она направилась к плите. Алина мельком взглянула на нее и снова уткнулась в вязание. Она наперед знала, что сейчас последует. Кайса- Лена взяла пуукко, нащепала лучинок и растопила плиту. Потом открыла медный кофейник и поднесла его к носу. Вздохнув, налила в кофейник воды и поставила на огонь. Сухие дрова весело трещали, как и в прежние времена, когда можно было при первом желании сварить настоящий кофе и пить сколько душе угодно. Кайса-Лена поглядела на полку, где стояла банка с эрзац-кофе. Алина отрицательно покачала головой: надо оставить что-то на утро. Кайса-Лена снова вздохнула и взяла с полки свой заменитель кофе — кусок дочерна сожженного ячменного хлеба. Он придавал воде вкус, отдаленно напоминающий кофе.

Вдруг обе женщины насторожились: откуда-то донесся треск мотора. Шоссе проходило далеко, и сюда, на мыс, можно было проехать только на мотоцикле или на лошади. Судя по звуку, это и был мотоцикл.

Женщины встревожено переглянулись. Какое новое несчастье приближалось к ним? Никаких хороших вестей они уже не ожидали.

Треск нарастал. Женщины прильнули к окну. Большой глаз фары нырял и подпрыгивал на ухабистой дороге. Во дворе мотоцикл остановился, и свет погас. Женщины испуганно глядели на дверь, потом Алина взяла лампу со стола и решительно направилась навстречу гостю. С крыльца она увидела, что высокая стройная женщина склонилась над коляской мотоцикла, осторожно подняла довольно большой и, видимо, тяжелый сверток и направилась к дому.

Теперь Алина узнала ее: госпожа Импи Халонен, жена начальника шюцкора. У Алины защемило сердце: от этих людей добра не жди.

Импи Халонен взошла на крыльцо. Алина машинально подняла лампу.

— О-о! — у Алины вырвался удивленный возглас: госпожа Халонен держала на руках завернутого в толстое одеяло ребенка.

— Добрый вечер, хозяйка. Добрый вечер, Кайса-Лена! — приветливо проговорила Импи Халонен, высвобождая правую руку, чтобы поздороваться.

На душе Алины стало легче.

Госпожа Халонен в обращении к ним точно соблюдала правила приличия, но которым замужних женщин интеллигентного круга величают госпожами, жен крестьян — хозяйками, жен батраков и прислугу — просто по имени.

— Добрый вечер, госпожа Халонен, — ответила Алина. — Давайте я вам помогу.

— Ничего, я сама, — с улыбкой ответила та и попросила Кайсу-Лену захватить из коляски ее коричневую сумку.

В комнате ребенка усадили на кровать, и госпожа Халонен развернула одеяло.

Женщины увидели маленькую девочку. Она подняла пухлые ручонки, потерла щечки и стала рассматривать всех большими голубыми глазами. В глазах не было ни удивления, ни испуга, хотя кругом она видела чужие лица. Большие глаза девочки искали кого-то еще, но не нашли и начали медленно наполняться слезами. Но девочка не заплакала, а только смотрела и смотрела на незнакомых ей людей.

— А у вас, я вижу, кофе варится. Вот и хорошо!

Кофе-то у нас кончился, дорогая госпожа, — посетовала Кайса-Лена. — Вот собираемся варить его из жженого хлеба.

— Кофе есть. Где моя сумка?

Госпожа Халонен подхватила коричневую сумку и начала торопливо выкладывать на стол кульки:

— Вот кофе, вот сахар, печенье, булка, масло, сыр, а нот мясные консервы...

Иногда в кофейнике закипела, и скоро комната наполнилась приятным ароматом натурального кофе. Кайса-Лена суетилась между столом и буфетом, собирая на стол. От кости она никак не могла усидеть на месте. Алина смотрела на нее и понимающе улыбалась. Госпожа Халонен тоже не могла скрыть улыбки.

Не улыбалась только маленькая девочка. Она сидела на кровати и молча смотрела на женщин.

Когда кофейник водрузили на столе и Кайса-Лена притом разливать кофе, госпожа Халонен взяла девочку на руки и стала кормить молоком с булкой.

Признайтесь, я заставила вас поломать голову — ножа Халонен указала глазами на ребенка.

— Да, госпожа права, — согласилась Алина. — Я все гадаю, а спросить не смею. У вас ведь, я знаю, нет своих детей. Вот я и хочу спросить — чья эта девочка?

— Пока ничья! — Госпожа Халонен грустно усмехнулась. — Будет ваша, если договоримся.

Алина опустила чашку с кофе на стол. Кайса-Лена застыла с блюдцем в руках.

Помолчав, госпожа Халонен продолжала:

— Я нашла ее в лагере. Солдаты и лотты привезли девочку из Восточной Карелии. Вместе с военнопленными. Она тоже военнопленная.

«Военнопленная», сидя на коленях жены шюцкоровского офицера, с аппетитом уплетала мягкую булку. В другой руке она крепко держала ложку и жадно черпала молоко из чашки. Время от времени она поглядывала на женщин, словно боясь, что они отнимут у нее еду.

— Наголодалась, бедненькая... Дома-то я ее покормила перед тем, как поехать, — заметила госпожа Халонен. — У нее нет матери. Мне рассказали... Русские отступали. Их бомбили, потом окружили. Она была вместе с матерью. Мать осталась на дороге — убитая... Кушай, крошка, кушай... Счастье, что она еще не понимает, какой ужас пережила...

Женщины молча смотрели на ребенка. Кофе остывал даже у Кайсы-Лены, хотя она начала только первую чашку.

Тишину снова нарушила госпожа Халонен, выразив одним словом то, о чем думали все:

— Война.

Потом опять помолчали. Финны предпочитают больше думать, чем говорить. Первой заговорила Алина. Она сказала просто:

— Оставьте ее у нас.

Госпожа Халонен обрадовалась:

— Чудесно! А что касается помощи, я постараюсь, уж поверьте...

Алина молчала. Она сказала все. А госпожа Халонен продолжала:

— Она мне так понравилась, я хотела взять ее к себе. Безумно люблю детей. Но муж не согласился. А своих нет... и не будет. Ну вот...

Алина и Кайса-Лена сочувственно кивали головами.

Госпожа расстроилась. Она отвернулась и вытерла платочком глаза. Потом сказала нетвердым голосом:

— Меня все время мучает совесть, что я тогда не поехала к вам. Хотя кто знает, смогла бы я помочь вашему сыну.

— Уж, видно, так богу было угодно, — вздохнула Алина. — Госпожа не должна винить себя.

Госпожа Халонен оживилась:

— Вам эта девочка сейчас очень нужна. И вы ей тоже. А если она будет вам в тягость, сразу сообщите мне. Я ни за что не оставлю ее, поверьте. В конце концов, возьму к себе, что бы там ни было.

— Что вы, дорогая госпожа... Мы же договорились, — успокоила ее Алина.

— И знаете — она ведь карелка и понимает по-фински, хотя не говорит. — Госпожа Халонен наклонилась к ребенку: — Ты понимаешь нас, деточка? — И повторила свой вопрос по-карельски: — Малтатко мейтя!

Девочка подняла глаза и тихо ответила:

— Малтан.

— Вот и хорошо. А почему ты молчала? Как тебя зовут? Скажи свое имя.

— Мирка, — чуть слышно проговорила девочка.

— Как, как?

— Мирка.

— Вот и хорошо! Слушай, Мирка, а что, если мы чуточку изменим твое имя? Только чуть-чуть, чтобы его легче было произносить по-фински. Будем звать тебя не Мирка, а Мирья. Хорошо?

Вряд ли девочка понимала, о чем ей говорили, но кивнули головой и опять принялась за молоко.

— Интересно, сколько ей? — прикинула Кайса-Лена.

— Года три, самое большее — три с половиной, — отозвалась госпожа Халонен.

Уже за полночь госпожа Халонен собралась домой.

— Приезжайте к нам, — пригласила Алина на прощание.

— Обязательно. Сегодня мы стали друзьями. — Госпожа. Халонен грустно улыбнулась. — В нынешнем мире слишком много жестокости. А человеку больше нужна дружил, чем ненависть.

Алине понравились эти красивые слова. Но она не при им большого значения. Только много лет спустя она помнила эту фразу, сказанную госпожой Халонен в ненастный осенний вечер 1941 года.

Алина и Кайса-Лена стояли на крыльце, пока не растаял за лесом шум мотоцикла. Почувствовав, что с озера дует холодный сырой ветер, они поспешили в дом.

Маленькая Мирья крепко спала. Кроватка Калеви обрела теперь нового владельца, но в эту первую ночь девочку уложили на большую кровать, рядом с Алиной. Кайса-Лена устроилась на деревянном диване.

В комнате еще не было вторых рам. Холодный ветер с озера проникал в дом. Алина встала и укрыла Мирью поверх одеяла своим пальто. Девочка повернулась, почмокала во сне губами и доверчиво прильнула к Алине. Та обняла теплое детское тельце и внезапно по-новому поняла, что она приобрела сегодня. В этот миг в ней снова проснулась мать.

— Спи, Мирья, — тихо шепнула она крепко спящей девочке. А мысленно говорила ей больше: «Спи, завтра мы с тобой погуляем и посмотрим наш мыс. У нас красиво. Ты увидишь, где живут чайки. Их много-много. Калеви любил их, и ты тоже полюбишь. Сейчас чаек нет, но весной они вернутся... Мы сошьем тебе платьице и сделаем куклу. И кукле тоже сошьем платьице. А вечером мы истопим баню...»

В эти обыкновенные слова Алина вкладывала всю вспыхнувшую в ней любовь, все материнское тепло.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Есть две реки Кемь. Они текут почти на одной северной широте, начало свое берут недалеко друг от друга. Их окаймляют одинаковые утесы и отлогие сопки, поросшие вересняком и сосновыми борами; одинаковые болота простираются по берегам обеих рек. Весной они вскрываются в одни и те же дни и одинаково несут льдины, ломая их о скалы и камни.

Жители деревень, расположенных на берегах этих рек, понимают друг друга без переводчика.

Но нигде эти реки не сливаются. Они несут свои воды в противоположные стороны. Капли, упавшие из одной дождевой тучи, встречаются, только пройдя Ботнический залив, Балтийское море, Атлантический и Ледовитый океаны, Белое море.

Водораздел пролегает не только между двумя реками Кемь, впадающими в разные моря. Через чащи и скалы, болота и лесные озера проходит черта, которая не всегда заметна на скалах и болотах, но которая нанесена на все карты мира.

Это — государственная граница.

На карте мира много государственных границ. Они проходят по морям, степям и снежным вершинам высоких гор, перерезают железные дороги и невидимой стеной встают как перед океанскими кораблями, так и перед самолетами, летящими со скоростью молний. История помнит несчетное количество случаев, когда эти линии передвигались в ту или другую сторону, но каждый раз это стоило крови и слез народов. Среди сотен государственных границ есть граница, которая, не отличаясь на карте ничем от других, значит в жизни народов и в истории человечества очень много. Это — граница двух миров, двух укладов, двух образов жизни, прошлого, настоящего и будущего в жизни отдельного человека и целых народов.

По водоразделу между двумя реками Кемь проходит именно такая граница.

Берега восточной реки Кемь такие же красивые, как и се западной сестры, но здесь больше пролито крови и слез во имя покоя, мира и свободы. Край сказок, песен и «Калевалы» не раз полыхал пожаром войны.

В карельских сказках рассказывается о зверях, говорящих человеческим голосом. Карельским фронтовикам не разлилось видеть, как метались в подожженном снарядами лесу его мирные обитатели. Легко можно представить, о чем бы говорили они, если бы знали человеческую речь. Уводя лосенка из горящего леса, из-под разрывов снарядов, лосиха наверняка сказала бы своему детенышу: Убегай скорее. Видишь, что они делают, — убивают друг друга».

Это была не сказка, это была — война.

Все люди появляются на свет одинаково, но проживут свою жизнь и уходят из нее каждый по-своему. В великих штормах истории человек кажется ничтожной пылинкой, но именно они, люди, рождают ураганы и побеждают их определяют развитие истории на сотни и тысячи лет вперед, устанавливают государственные границы и охраняют их.

Отгремела война, и наступил мир. В Карелии это случилось осенью, на полгода раньше, чем на других фронтах. После трех с лишним лет непрерывного орудийного грохота тишина вначале казалась странной. Осторожно и медленно, то и дело останавливаясь и настороженно прислушиваясь и каждому шороху, в карельские леса начали возвращаться их самые пугливые обитатели — лоси и олени. Люди возвращались по-другому — со звоном топоров и шумом моторов. Уставшие от окопов и землянок, от нужды и тесноты, они больше чем когда-либо тосковали по домашнему теплу и уюту.

Одна Кемь течет на запад, другая — на восток. На берегах рек — две разные жизни, два разных мира, но всюду люди одинаково устали от войны и ее лишений и с одинаковой радостью взялись за мирный труд.

Старая почерневшая избушка вздрогнула. Подгнившие доски на крыше, покрытой зеленым мхом, отделились от стропил и провалились со стуком и грохотом. Потом все замерло. Избушка выстояла.

Гусеницы мощной машины яростно вгрызались в каменистый грунт, на мгновение она поднялась на дыбы, потом отступила и тоже замерла, бессильная сдвинуть с места вековое строение. Только мотор спокойно и тихо урчал, словно намереваясь после короткого отдыха снова взяться за нелегкое дело. Стальная громада не собиралась сдаваться.

— Лебедкой, возьми лебедкой! — Крепкая, ладная женщина лет сорока в темно-синей спецовке и высоких сапогах подошла к кабине трелевочного трактора и властно повторила молодому парню: — Слышишь, включи лебедку!

— Лебедкой дело пойдет, — подтвердили рабочие. — Отойди, Елена Петровна, а то снесет и тебя вместе с бревнами.

Все отошли подальше от трактора и избушки. Даже грузовая машина с прицепом сдвинулась с места и остановилась в пятидесяти метрах.

Заработала лебедка. Стальной трос натянулся как струна. Казалось, дотронься до него рукой — и он загудит басом. Снова гусеницы уперлись в грунт, деловито зашумел мотор, машина вздыбилась. И старая избушка не выдержала. Перекосилось дверное отверстие, посыпались с крыши позеленевшие обломки старых досок, чистый и прозрачный воздух летнего вечера наполнился клубами пыли, мха, гнилой трухи. Зашаталась и провалилась печная труба, обрушились стропила.

Елене Петровне показалось, будто вместе с хранившимся на чердаке всяким хламом вниз полетели каменные круги ручного жернова и расколотая ступа, в которой в былые времена толкли сосновую кору для муки.

«Интересно, кто тут жил?» — подумала она. Вряд ли кто из строителей даже знал об этом. Разрушая старое, люди редко знают, чье жилье идет на слом. Хозяева ветхих избушек давно переселились в новые дома или перебрались в другие края.

— Пошло! — мужчины задорно махали руками. — Валяй! — кричали они трактористу, будто вся сила была в его молодых руках.

А тракторист только крепче сжимал рычаги и, улыбаясь, смотрел, что творилось за его спиной.

Не прошло и трех минут, как стальная машина сделала свое дело. От вековой избушки осталось только хаотическое нагромождение гнилых досок, бревен, камня и сухой глины. Трос, скользнув поверх бревен, еще приволок с собой какое-то гнилье, потом оставил последние куски на земле и стал спокойно наматываться на лебедку. Мотор продолжал работать размеренно и тихо, как и подобает победителю, а каменистый грунт под трактором все еще дрожал. Тракторист выключил мотор и соскочил на землю. К развалинам избушки осторожно вернулась машина с прицепом.

— Давайте грузить, — велела Елена Петровна и сама взялась за бревно. Потом задумалась: — Может быть, притащить сюда подъемный кран?

— На кой он черт? — один из рабочих презрительно ногой легкий и сухой кусок гнилья. — И прицеп тут вроде ни к чему. И ты отойди, Елена Петровна. Неужели мы, мужчины, без тебя не справимся?

Бригадир подмигнул другим и сказал прорабу с невинным видом:

— Говорят, кое-кто сегодня справит новоселье. Правда ли, Елена Петровна?

— Значит, правда, если говорят, — усмехнулась Елена Петровна. — Не беспокойтесь, приглашу, как только управлюсь.

— Шла бы ты, Елена Петровна, домой. Уж мы как-нибудь без тебя справимся, — предложил бригадир.

А когда она пошла, окликнул ее:

— Елена Петровна, а как насчет досок? Сороковку пустить в расход?

— Конечно, сороковку. Мы не столь богаты, чтобы нагнать плохими досками.

— Много надо досок, — сомневался бригадир.

Раз много, значит, надо делать основательно. — Прораб сказала это твердо.

Стоял жаркий и тихий летний вечер. Комары кружились клубами у самой поверхности воды. Это было устье реки Туулиёки. За поселком река впадала в большое озеро, противоположный берег которого виден был узкой полоской только в ясный день. Здесь Туулиёки была такая же широкая, как и текущая далеко на севере река Кемь, на берегах которой родилась и выросла Елена Петровна.

Она уже давно покинула берега родной реки, побывала на многих стройках Карелии, повидала десятки разных рек, но часто, как и сейчас, на берегу Туулиёки, вспоминала места, где проходили ее детство и годы юности и где война отняла у нее все — родных, дом, мечты...

А воспоминаний у человека никто и ничто не в силах отнять.

Поднимаясь с понтонного моста к поселку, она завернула в контору узнать, не вернулся ли из Петрозаводска начальник стройки Воронов. Нет, еще не вернулся. Выходя из конторы, Елена Петровна увидела во дворе двух мальчуганов лет десяти-одиннадцати, вцепившихся друг в друга.

— А ну-ка прекратите! — крикнула она и разняла драчунов. — Что случилось?

— Он убитый, а лезет, — всхлипывая, пробормотал мальчик с круглым, обильно усеянным веснушками лицом.

— Нет, это ты убитый, — горячо возразил другой. — Ложись!

— Ничего не понимаю, поясните толком, — потребовала Елена Петровна. — Как убит, почему?

— Мы играем в войну.

— Ах вот оно что! — Только теперь Елена Петровна заметила, что другие мальчишки бегали поблизости с палками наперевес, «бабахали», падали и снова бежали. За канавой в пыли лежал «пулеметчик» и крутил трещотку. — Вот в чем дело! — повторила Елена Петровна ледяным голосом. — А кто вас научил таким играм?

— Мы сами...

— Сами?! Ну-ка, вояки! — крикнула она. — Немедленно прекратите! Кончилась война. Мир. Давайте все сюда.

Ребята с опаской подходили к Елене Петровне, еще не решаясь расстаться со своим вооружением. Командир, карапуз с разорванной штаниной, с деревянной саблей на боку и пистолетом в руке, подозрительно посмотрел на прораба, потом подал команду:

— Рота, за мной!

Рота пошла не за ним, а впереди его. Елена Петровна оглядела ребят и сказала, отчеканивая каждое слово:

— Чтобы этой игры больше не было!

— А почему? — нерешительно спросил командир. — Каникулы ведь...

— Не надо играть в войну, ребята. Так что сложите оружие. Вот туда, в угол. Живо! Неужели вам не говорят в школе, кто в наше время замышляет войну? Ну, кто?

Ребята, конечно, знали — кто, но молча стояли перед прорабом, растерянные и понурые.

— Ребята, айда купаться, — предложил получивший отставку командир.

В дровяном сарае, закрытом палкой, раздался сильный стук. Это «военнопленные» требовали себе свободу. Их выпустили. И лишь пятки засверкали, когда две армии, только что воевавшие между собой, дружно заспешили к реке.

Из конторы вышел пожилой, тучный мужчина в черном помятом костюме. Он сел на перила и задумчиво закурил.

— Здравствуйте, — Елена Петровна поздоровалась первая. — А я ведь помню вас.

— Да, кажется, встречались. — Мужчина потупился, потом, стараясь не смотреть в глаза, спросил: — Мне бы начальство. Вы, помнится, прораб?

— Да, вроде.

— Я хочу к вам на работу.

— К нам? У нас же есть заведующий клубом.

— Да нет. Хватит с меня таких постов. Я ведь не только клубом заведовал. Куда посылали, туда и шел. А теперь хочу жить с народом, вот что.

— А разве вас держали где-нибудь в стороне от народа?

— Так-то оно так. Словом, когда-то я был каменщиком, печки клал.

— Это хорошо. Каменщики нам очень нужны. Пойдем, мы вас оформим.

Они вернулись в контору — она впереди, он за ней. На ходу он говорил:

— Конечно, у меня нет дипломов или как там. Есть только опыт. Вернее, был когда-то. Не хотелось бы снова ходить в учениках. Семья у меня — трое детей, жена.

— Вашей фамилии я так и не знаю, хотя мы встречались.

— Петриков моя фамилия. Николай Карлович Петриков. Не слышали?

— Кажется, нет.

— Что ж, бывает, — вздохнул мужчина. — Словом, Петриков Николай Карлович.

В отделе кадров быстро договорились. Петриков сел писать заявление. Елена Петровна пожелала ему успеха и вышла.

Деревянные сабли, пистолеты, винтовки лежали на земле у сарая. Сами вояки, наверное, уже забыли о них. С берега доносились крики, веселый галдеж. Вечерело, но стояла такая жара, что Елена Петровна тоже была не прочь выкупаться. Жаль только, что ей уже было не совсем удобно купаться среди деревни, как это делают дети.

Кто в детстве не играл в войну? Какая это была увлекательная, полная романтики игра. А потом, когда, повзрослев, узнаешь, что такое настоящая война, смотришь на такие же игры своих детей с щемящей болью в душе. Тот, кто испытал войну и имеет детей, как-то инстинктивно, даже подсознательно чувствует неприязнь к увлечению их этой игрой.

Елена Петровна не была на фронте, но хорошо знала, что такое война, и не могла пройти равнодушно мимо такой забавы.

Она шла домой, где ее никто не ждал, одинокая, замкнутая, задумчивая. У других кто-то есть дома, о ком-то надо заботиться, кто-то готовит тепло и уют, у нее же никого не было.

Война.

Прошло полтора десятка лет, но она знала, что это такое.

Строитель — мирная профессия, но нет ее беспокойнее. Люди справляют новоселье в только что законченном доме, а строители, будто недовольные своим созданием, опять роют котлованы под новые здания, сносят старые дома или едут куда-то в необжитые края, чтобы начать все сначала.

Елене Петровне было как-то странно получать ордер на отдельную комнату и прописываться на постоянное местожительство в поселке. Двенадцатиметровая комната показалась ей слишком большой: все ее имущество — два чемодана и рюкзак — умещалось в одном углу. Завхоз притащил железную койку, стол и стул. Ей стало даже смешно: неужели ей все-таки придется перейти на оседлый образ жизни. И надолго ли? Ну а если уж оседать, так оседать. Дом не дом, если в нем нет топора, пилы и ложки. Она их приобрела, а сегодня купила комод, этажерку и целую кучу посуды. Добра набралось больше, чем нужно человеку, привыкшему кочевать с места на место, — и ей пришлось вызвать машину, чтобы привезти покупки домой.

Когда машина остановилась у дома, Елена Петровна обхватила комод руками, подтащила к краю кузова, и не успел шофер выскочить ей на помощь, как комод оказался на крыльце.

— Ну и дал бог бабе силушки! — пробормотал шофер, неся вслед за ней легкую этажерку.

— Спасибо, не надо. Я сама... — поблагодарила Елена Петровна, когда шофер хотел было помочь ей устанавливать мебель.

Он растерянно потоптался на месте, потом незаметно ушел.

Кое-как расставив мебель, Елена Петровна присела и задумалась. Вот и начинается жизнь в новой комнате. Надо Он обтереть новую мебель. Но в ее хозяйстве не оказалось даже тряпки, и она решила использовать что-нибудь из старого белья. В чемодане ей попали в руки занавески, и она повесила их на окно. Ветерок заколыхал легкий тюль.

Был конец июня. Июнь... Который же это июнь проходит г тех пор, когда Елена Петровна имела свой домик и семьи»? Тогда был сорок первый год. Она мысленно сосчитала и удивилась: «Семнадцатый? Уже семнадцатый июнь! Как летит время!..»

Вспомнив, что время идет, а она до сих пор не привела комнату в порядок, Елена Петровна стала раскладывать книги и тетради с конспектами на этажерке. Иные папки она развязывала и просматривала хранившиеся там старые чертежи. В них — вся ее послевоенная биография. Мысленно Елена Петровна перенеслась во времена этих строек — к удачам и мучительным трудностям. В жизни не всегда получается так гладко и стройно, как на бумаге и в расчетах. Практика вносит свои коррективы. Иногда находится лучине решение, а в другой раз приходится отступать — не натает времени или стройматериалов, чтобы соблюдать расчеты и чертежи.

Не раз Елена Петровна останавливалась у давно построенного ею здания и критически осматривала плоды своего труда. Видела недоделки и ошибки, приходила к таковым мыслям и решениям.

Сейчас она держала в руках чертежи клуба, построено года четыре назад на одном лесопункте. На бумаге он оглядел чуть ли не дворцом. А неделю назад Елена Петровна поехала в командировку на лесопункт. Она была потрясена, когда увидела, в каком состоянии находился клуб теперь. Краска местами осыпалась, перила на крыльце сорваны, дверь держалась на одной петле. Она обошла здание, осмотрев его со всех сторон. Потом решительными шагами вошла в кабинет заведующего клубом. Там шло какое-то заседание. Когда в комнату ворвалась полная и раскрасневшаяся женщина, все удивленно переглянулись, а она оглядывала присутствующих, стараясь угадать, кто из них завклубом. Угадать было нелегко, потому что мужчина, восседавший на месте, где обычно сидит заведующий, показался ей слишком взлохмаченным, сонливым и обрюзгшим. И женщина спросила:

— А кто здесь заведующий?

— Чего вам? — спросил мужчина, моргая глазами. — У нас заседание. Если вы по делу, зайдите попозднее.

— Я по делу, которое следует обсудить на заседании, — Елена Петровна искала взглядом, куда бы ей сесть, но свободных стульев не было. — Значит, это вы превратили клуб в сарай?

— Садитесь, пожалуйста, — завклубом провел пятерней по взъерошенным волосам. — Вы, наверно, из райкома? Или из Петрозаводска? — Он протянул руку, то ли для того чтобы поздороваться, то ли за командировочным удостоверением.

Елена Петровна сделала вид, что не заметила его жеста, и продолжала говорить все напористее:

— Вы хоть раз в жизни поднимались на строительные леса? Вот там бы вы научились уважать труд людей.

— Позвольте. Кто вы такая? — завклубом уже немного оправился. — Я имею право спросить...

— Я строитель. Прораб. Я строила и этот дом.

Завклубом облегченно вздохнул.

— Послушайте, вы пришли не вовремя и по делу, которое вас не касается. Мы не обязаны отчитываться перед вами...

— Как это меня не касается?! — Елена Петровна даже вскочила, но потом взяла себя в руки. Она обвела взглядом окружающих. Что они скажут?

Девушка, уступившая ей свой стул, горячо поддержала Елену Петровну.

— Как тебе не стыдно! — обрушилась она на завклубом. — Товарищ права. Сколько раз тебе говорили...

— Над нашим клубом даже сороки смеются, — поддержали другие.

— Ладно, ладно, достанем средства и сделаем. — За клубом отмахивался от неприятного разговора.

Ему, по-видимому, в голову не приходило, что многое можно сделать своими силами, не доставая на это особых средств.

То ли он завалил работу клуба и его выгнали, то ли он наконец понял, что хороший каменщик полезнее, чем плохой заведующий клубом, и сам ушел. Так или иначе он теперь оказался в Туулилахти. «А может, он и в самом деле неплохой каменщик», — подумала Елена Петровна о Петрикове.

Елену Петровну обычно считали замкнутой, даже неприветливой, но всегда и во всем справедливой и прямой. Иногда над ней даже подшучивали: «В этой юбке больше мужчины, чем в иных брюках». Елена Петровна была из тех людей, о существовании которых забывают с субботы до понедельника. Правда, иногда ее приглашали на свадьбы и новоселья, но лишь с целью придать им несколько официальный характер. Человек, о котором нельзя даже посплетничать, казался многим неполноценным.

Со станции донесся шум приближающегося поезда. Петровна взглянула на часы. Прибыл пассажирский поезд.

Дорога со станции проходила мимо дома. Вскоре под окном томись знакомые шаги. Елена Петровна выгляну- м на улицу. Да, это шел Михаил Матвеевич Воронов, бывший начальник сплавного рейда, а теперь начальник строй Туулилахти. Он шагал, погрузившись в свои мысли, и никого не замечал.

«Как и я — один на белом свете. И ничего, шагает Елена Петровна с теплой улыбкой посмотрела вслед Воронову. Этих слов она никогда не скажет вслух. Наоборот, для Воронова у нее припасены совсем иные слова. Она имеется за него и потребует объяснить, почему пилорама сих пор в двух километрах от стройки? Да и та работает перебоями. Ей так захотелось крупно поговорить с пиком, что она с усмешкой подумала про себя: «Нельзя же так сразу идти ругаться с человеком: пусть хоть с дороги отдохнет». И она решила пойти в магазин и закупить что для новоселья. Надо же отметить, посидеть, поговорим, с друзьями по работе. Тем более завтра суббота.

Нагрузившись продуктами, она вышла из магазина и на пороге столкнулась с пожилой полной блондинкой.

— Ты?! — вырвалось у блондинки.

— Ирья? — Елена Петровна не поверила глазам.

Они застыли в дверях магазина и, лишь когда их попросили дать дорогу, перешли на крыльцо.

— Сколько лет, сколько зим? — спросила Ирья и только теперь догадалась взять за руку Елену Петровну.

— Сколько? — она переспросила и мысленно подсчитывала. — Да больше двадцати. И как ты изменилась.

— Я бы тоже не сказала, что ты помолодела.

Обе засмеялись. Потом Елена Петровна спохватилась:

— Что же мы тут стоим! Пойдем ко мне. Я тут — рядом.

— Да мне ведь... Муж пошел в контору. На работу оформляется. Должен вот-вот прийти.

— Ах вот оно что! Петриков, да? Подумать только! Ну, пошли.

По дороге Елена Петровна извинялась, что дома у нее все еще в беспорядке — она только что получила комнатушку.

— А у нас еще ничего нет. Даже детей не взяли с собой. В доме приезжих остановились, — сообщила Ирья.

— Ничего, все уладится. Тем более что у вас дети. Я поговорю с начальником, — пообещала Елена Петровна.

Пока Елена Петровна растопила плиту, Ирья внимательно осматривала комнату. Взгляд ее задержался на кипе папок и груде сваленных на полу книг.

— Ну рассказывай, — просила Елена Петровна.

— Что мне рассказывать? Мы теперь цыгане, одним словом. Всё проездили, всё проели. А жили когда-то очень хорошо. Мой-то работал даже председателем райисполкома. Потом пошли завистники, начали подкапываться. А у тебя как? О Николае так и не слышно ничего?

— А что слыхать-то? Погиб. Похоронен под Масельгской.

От вопроса Ирьи о Николае Елене Петровне уже не стало ни больно, ни тревожно. А лет двадцать назад, еще до замужества, Елена Петровна не могла бы спокойно даже слышать об Ирье.

— А я ведь любила твоего Николая, ты знаешь? — призналась Ирья.

— Знаю. Потом я любила. Теперь поздно разбираться, кто больше.

Они сидели задумчивые, погруженные в свои воспоминания... Был когда-то традиционный треугольник, с ревностью, переживаниями, взаимной неприязнью и любовью, слезами и клятвами. Потом солдатская могила примирила бывших соперниц. Елена Петровна наливала Ире чай и, вспоминая прошлое, промолвила то, что не могла бы признать лет двадцать назад:

— А ты была интереснее меня. И пела очень хорошо. Помнишь?

— Забыла я, Елена, все песни. Не до песен. Все, все пошло кувырком — жизнь, любовь, песни, работа. Дети ходят в залатанном старье, как у нищих.

— А ты не работаешь?

— Какая тут работа? Трое детей. И кто меня возьмет учительницей? Теперь все по-новому, да и старое-то я все позабыла.

— Не обязательно учительницей.

— А ты кем работаешь?

— Прорабом. Заочно учусь в строительном институте.

— Смотри-ка! И зарплата хорошая? Живешь одна? Ты счастливая, Елена!

— Не жалуюсь, Ирья. А вам будет тяжело с такой семьей и на зарплате одного. Подумай, мы тут мигом найдем ему. Наоборот, людей не хватает.

— Теперь я верю, что ты прораб. Вербовкой рабочей силы занимаешься в свободное от службы время?

— Ты что, язвишь?

— Да нет, в шутку. Завидую я тебе, Елена. А мне, пожалуй, пора. А то он, наверно, уже ждет, Николай мой. И подобрала же я мужа по имени. Только после свадьбы мне пришло в голову, что он тоже Николай. Только не тот. Неудачник он, мой Николай. Всю жизнь. А твой был скромный, тихий, все читал и читал. Ну, всего, надо идти.

— Ты заходи.

— Спасибо. Буду заглядывать. Ты бы помогла моему... А то его всегда обижают. Такой он у меня невезучий.

Елена Петровна долго смотрела в окно, как Ирья медленно, устало шла по тротуару. Как она изменилась, Ирья! Елена Петровна помнила ее настоящей красавицей — тройной блондинкой с большими серыми глазами, с лицом изумительно чистым и белым, шаловливо вьющимися волосами. Ирья умела одеваться со вкусом и следить за собой она знала себе цену. Надменная красавица казалась недоступной простым деревенским парням. Только Николаю она разрешала провожать себя домой после вечеринок, только с ним она танцевала. Николай, конечно, был польщен и, по-видимому, неравнодушен к ней. Однажды, когда Ирья уехала на районное совещание учителей, Николай тоже помчался в райцентр. Он поехал почти прямо с работы. Но как выяснилось потом, Ирья сделала вид, что они совсем не знакомы: ей было стыдно идти танцевать или гулять с парнем в простых сапогах и без галстука. Как-никак районный центр. И кругом знакомые учителя. Николай очень обиделся. Может быть, размолвка между ними началась уже раньше, только эта их встреча была последней. До этого Елена только издалека любовалась скромным, тихим парнем, а тот даже не подозревал об этом. Елена любила его таким, каким он был, — в простых сапогах и без галстука. Но даже после свадьбы она все еще ревновала Николая к Ирье, хотя уже не было никаких оснований. А Ирья тоже возненавидела Елену, отзывалась о ней высокомерно и язвительно. Потом Ирья уехала и, как говорили, вышла замуж за какого-то ответственного работника. Значит, тоже за Николая.

Все это — в прошлом, остались только воспоминания, от которых уже на душе не больно, которые уже стерлись, заслонились другими переживаниями, новой болью, новыми тревогами, со слезами и без слез. Теперь вся ее жизнь — только в заботах о работе.

Она еще не решила, встретиться ли с начальником стройки сегодня или отложить на завтра.

Если бы Елена Петровна и решила побеспокоить начальника теперь, она не застала бы его дома.

После Петрозаводска собственная комната показалась Воронову слишком пустой, тихой и унылой. Он решил попить с дороги чаю и затопил плиту. Хлеб, масло и колбасу, которые были в шкафу, пришлось выбросить. Он пожевал всухомятку, что нашел в дорожной сумке.

Воронов рассеянно просмотрел накопившуюся почту. Письма были только служебные. Ни одного письма от Ольги, уже несколько лет. Да и ждал он их скорее по старой привычке.

«Гордячка!» Он старался думать о другом.

И было о чем думать. Совнархоз решил расширить строительство Туулилахти.

«А могла бы все-таки написать, где и как она там...»

Они познакомились на фронте, где Ольга, лейтенант медицинской службы, служила в батальоне Воронова. После войны она поступила в Ленинградский медицинский институт, а он — в Лесотехническую академию. В Ленинграде сыграли шумную студенческую свадьбу, а потом расстались... без шума. Ольга уехала на юг, а он — в Карелию. В последнем письме она разъяснила ему, как неопытному юноше, что семья — это не батальон, в мирное время супруги идут рядом, а не шагают строем, как в походной колонне, о делах советуются, а не командуют.

Он отодвинул газеты и служебные письма, чтобы подробно изучить их вечером, и вышел на улицу.

Каждый раз после короткой разлуки поселок казался ему по-новому дорогим и близким. «Вот он, мой дом!» Много лет назад Воронов приехал сюда начальником сплавного рейда. Его контора размещалась в землянке. Там же стояла его койка. Не лучше жили и рабочие, даже с семьями. Теперь в поселке до двухсот жилых домов, магазины, готовая, большой клуб, ремонтные мастерские, электростанция.

Здесь начальник сплава стал начальником стройки.

С давних времен служил конечным пунктом. Дальше древесину отправляли в плотах. Весной сюда заглядывали рыбаки, ловили рыбу неделю- другую и покидали опять эти места, чтобы вернуться через год. Летом 1941 года здесь проходил «один из наших оборонительных рубежей. Три года спустя там пытался обороняться противник, но долгих боев не было. Большую часть года Туулилахти выглядел пустынным и безлюдным. Только ветрам здесь было раздолье: летом они катили огромные палы на озере, а зимой наметали высокие непроходимые сугробы. А потом стали строить поселок и места эти стали быстро преображаться. Сюда проложили железнодорожную ветку, и таким образом отпала необходимость сплавлять лес через озеро. Затем начали строить лесопильный йод. Не успели подвести здание под крышу, как принял новое решение: расширить строительство — построить целый комбинат с цехами домостроения, мебельным, химической переработки отходов древесины. Поселок рос не по дням, а по часам.

Поселок жил большой жизнью. Каждый по-своему стремился идти в ногу со временем. Как-то у мастера Кюллиева пропала кошка. Ее искали всей семьей целую неделю.

Только десятилетний Ким не принимал участия в поисках. Наконец кошка нашлась в подвале, в тесном ящичке. Она всегда была любимицей Кима, и всех немало удивило его признание, что кошку в ящик посадил он сам.

— Как тебе не стыдно. Зачем ты мучаешь бедное животное? — рассердилась мать и стала вытаскивать прут из веника.

Не открой Ким своих намерений, ему наверняка не избежать бы порки.

— Ты, мама, не понимаешь!.. Если бы Мурка научилась жить в темноте, холоде, тесноте и почти без еды, она бы стала всемирно известной. Ее можно было бы послать на Луну.

Старик пенсионер Степаненко, когда-то работавший мастером механического цеха, недавно удивил библиотекаршу, потребовав выдать ему все имевшиеся в библиотеке труды Циолковского. Он уверял, что все ему понятно, только он никак не может постигнуть, что придает ракетам такую скорость. Во всяком случае, не бензин и не керосин, утверждал он. А тротил разнес бы вдребезги всю механику.

В годы войны Степаненко пришлось познакомиться с подрывным делом, и при случае он был не прочь показать свои знания.

Воронова больше волновали земные дела. В совнархозе утвердили план расширения строительства, отпустили средства, назначили начальника стройки. Воронов стал номенклатурным работником. А дальше? Стройматериалов в обрез. Не хватает рабочих, мало специалистов. Дальше пойдут предупреждения, выговоры. Но планы надо выполнять. Хоть кровь из носу, но выполняй.

Занятый этими тревожными мыслями, Воронов невольно подтянулся, зашагал шире и тверже: «Что ж, надо так надо!»

Переходя реку по понтонному мосту, Воронов увидал, как тяжело нагруженные машины, переваливаясь, ползли к стройке. Кран поднимал широкие железобетонные плиты. Издали троса не было видно, и казалось, тяжелые плиты сами взмывали в воздух и парили на легком ветру.

Когда Воронов поднялся на крутой берег, перед ним вдруг вырос огромный бульдозер. С гусениц комьями отлетала грязь. Водитель, склонившийся к рычагам, не заметил начальника. Неожиданно огромная машина, лязгая гусеницами, развернулась так круто, что Воронов едва успел отскочить.

— Задавишь, черт тебя дери! Надо же хоть немного смотреть! — крикнул он водителю, хотя знал, что в грохоте и шуме тот ничего не расслышит. Наконец бульдозерист заметил начальника, широко улыбнулся, обнажив ровный ряд крепких, ослепительно белых зубов на чумазом лице, и, выключив мотор, спрыгнул на землю.

— С приездом, Михаил Матвеевич! — Он тщательно вытер руку ветошью и протянул ее начальнику.

— Неужели в поселке вся вода вышла и нечем умыться? — спросил Воронов, поздоровавшись.

— Да еще не успел смениться, потому и не умылся, — пояснил парень. — С утра на работе.

— Почему так?

— Кореш мой Тойво женился. Позавчера свадьбу отгрохали. Жаль, что вас не было. Тойво теперь не до бульдозера.

— И ты решил работать круглосуточно, так, что ли? Гебе, герой, надо немедленно идти отдыхать, а то чуть меня не убил.

Сейчас, сейчас. Только вот сворочу те два камня.

Воронов пошел дальше, но парень окликнул его. Нерешительно переминаясь с ноги на ногу и не глядя на начальника, он сбивчиво сказал:

Михаил Матвеевич. Я насчет Тойво... Я ведь постараюсь, если бы и мне получить хоть небольшую комнатку...

— Уж не надумал ли и ты жениться? — наконец понял Воронов. — Так бы и говорил! А то — насчет Тойво! А невеста кто? Не Лидия ли?

— Да комнаты нет... У отца и так тесно...

Павел, сын мастера сплава Кюллиева, жил с отцом. Мать его умерла в эвакуации, и отец завел новую семью. Начальник понимал, что в дом отца парень не мог привести |н песту. Еще не зная, как помочь Павлу, Воронов пошутил:

— Ну с тобой, парень, говорить — что по смоле на лыжах кататься. Я спрашиваю о невесте, а ты все о комнате.

— Да как же без комнаты? Куда же я ее?.. Без комнаты, то есть...

Павел пристально рассматривал свои сапоги, словно впервые их видел.

Начальник не мог скрыть улыбки. Интересно, как он наткнулся объясниться в любви? Да еще Лидии!

— Постараемся что-нибудь устроить, — пообещал Воронов. — Но смотри у меня, — он погрозил пальцем, — если только упустишь невесту, комнаты тебе не видеть. Договорились?

— Идет! — Парень обрадовано хлопнул начальника по плечу и доверительно сказал: — Это точно. И мне пора... Холостяк ведь как не отпетый покойник, ну, словом, дурак из дураков. Верно ведь, Михаил Матвеевич?..

— Что? — Воронов вдруг помрачнел и сразу заговорил о другом: — А почему мотор выключил? Остынет, пока ты тут разводишь турусы на колесах. Потом будешь полчаса крутить.

— Ничего, Михаил Матвеевич, ничего. Мой мотор послушный, он с пол-оборота заводится. — Парень схватил ручку, и мотор действительно сразу же завелся. — Так не забудьте насчет комнаты! — крикнул он из кабины зарокотавшей машины.

Воронов быстро зашагал к стройке. Слова бульдозериста больно задели его: «Неотпетый покойник, дурак из дураков... Сам он дурак!» А ему, неотпетому покойнику, надо ломать голову, где взять дополнительную рабочую силу, особенно монтажников высоковольтной линии. Вот они стоят, мачты, — высокие, красивые на фоне легких облаков, а провода между ними не гудят, их нет. И неизвестно, когда будут. Все получается как-то нескладно. Есть мачты высоковольтной линии, а электрический ток дает пока только маленькая местная электростанция, и то с перебоями. «Вот и живи как люди!» — он еще мысленно полемизировал с бульдозеристом, будто тот был виноват в том, что у начальника не удалась семейная жизнь и что не присылают монтажников высоковольтной линии.

Рабочие устроили перекур. Бригадир плотников Мийхкалинен, или просто Вася Долговязый, как его звали за высокий рост, глубоко вогнал топор в чурбан и сказал:

— Вот как!

Потом достал из кармана резиновый кисет и стал набивать трубку. Его примеру последовали другие. Новости начальника обрадовали всех.

— Давно бы так! — сказал Вася Долговязый. — Значит, мы уже не цыгане: сегодня здесь, завтра там. Выходит, тут будет город, и мы останемся здесь навечно.

— Навечно! — насмешливо протянул худощавый рабочий с ломом в руках. Он бросил лом и сел. — Я вот как-то читал в газете: одна бомба — и от такого поселка останется только горсточка пепла. А может? и того не останется...

Вася Долговязый бросил на рабочего такой убийственный взгляд, что тот осекся. Потом процедил:

— Иди ты к черту со своими бомбами!

И презрительно сплюнул. Наступило тягостное молчание.

— Газеты, газеты... Их надо уметь читать! — добавил другой.

В сторонке сидел полный мужчина в черном помятом, но не в рабочем костюме. Он кашлянул и заговорил с достоинством, обдумывая каждое слово:

— Нас запугивают атомными и термоядерными бомбами. Это — понятно. Но удивительно, что у нас есть элементы, на которых это запугивание действует. И как это хорошо, что наши простые рабочие сумеют дать такой достойный отпор!

Воронов посмотрел на него испытующе, потом заметил:

— Вы правильно сказали. Только не знаю, кто вы будете?

— Я — тот же рабочий класс.

— А все-таки? Приезжий, отпускник?

— Вы, кажется, тут начальник? — Мужчина встал и представился: — Я — Петриков, Николай Карлович Петриков. Определился к вам на работу. Прошу любить и жаловать.

— На работу хорошо. Кем вас оформили?

— Каменщиком. Когда приступлю к работе — не знаю. Жилья нет. Семья у меня. Трое детей, жена.

— Значит, каменщик? Тоже неплохо.

— Почему — тоже? На стройках каменщик первое лицо. Не так ли?

— Конечно. Вот бы еще монтажников высоковольтной линии.

Экскаваторщик Николай Никулин, молодой парень в гимнастерке и солдатских кирзовых сапогах, спросил у Воронова:

— И наш Туулилахти, значит, в больших бумагах числится, в семилетнем плане то есть?

За начальника ответил Павел Кюллиев:

— Чай, не на луне живем. Чем Туулилахти хуже других, хотя и есть среди нас всякие?

Воронов посмотрел на часы и предложил:

— Давайте, товарищи, за работу. А о семилетнем плане Туулилахти мы еще поговорим.

— Конечно, поговорим. У нас в клубе, — поддержал его женский ГОЛОС.

Обернувшись, Воронов увидел Анни Никулину, заведующую клубом. Оказывается, она зашла на стройку к мужу и слышала весь разговор. Отгоняя комаров от себя, Анни оживленно заговорила:

— В самом деле, Михаил Матвеевич, давайте организуем доклад: «Будущее Туулилахти». Интересно получится. Даже здорово!

— Вот тебе и палочка в отчет, и людям польза, — шутливо заметил ее муж, экскаваторщик Никулин.

— Это можно, даже нужно, — Воронов не поддержал шутливого тона. — И как можно скорее.

— Но спешить тоже не следует, — заметил Петриков. — Такое серьезное мероприятие требует тщательной подготовки. Я кое-какой опыт по этой части имею.

Вася Долговязый выбил трубку о камень, затоптал искры и взялся за топор. За ним поднялись другие. И снова над Туулилахти разнесся ровный гул моторов и перестук топоров.

Было уже поздно, когда Воронов вернулся домой и стал распаковывать вещи. В пакете, перевязанном ленточкой, был шерстяной детский костюмчик. Воронов разложил его на коленях, рассмотрел, потом снова аккуратно сложил, завернул в бумагу и опять перевязал ленточкой.

Шагая по людной улице, он думал о том, что ему неловко идти к Айно Андреевне вот так, на виду у всех, да еще с пакетом под мышкой. Люди могут подумать бог весть что. А кому какое дело! Он идет к вдове своего лучшего друга и несет гостинцы из города. Что в этом плохого?

Ведь все знают, что бывший главный механик сплавного рейда Петр Иванович Александров был его лучшим другом. Правда, дружили они своеобразно — ругались и спорили почти каждый день.

Александров был очень болен, но не придавал этому никакого значения. И не верил собственной жене, участковому врачу, когда она уговаривала его лечиться и беречь себя...

Айно Андреевна осталась вдовой с маленьким ребенком на руках.

Так что ж тут плохого, если он, Воронов, навещает ее и приносит подарки?

Айно Андреевна за последние годы пополнела, но осталась такой же подвижной, как и прежде. Каштановые волосы, закрывавшие в молодости ее лоб челкой, теперь были зачесаны назад. На круглых полных щеках сохранились прежние ямочки, которыми Воронов всегда втайне любовался.

Все в комнате Айно Андреевны было как и до ее замужества. Во всем был порядок. Только книги валялись на столах, стульях, диване, под подушкой и даже на этажерке стояли как попало.

Трехлетняя Валечка сидела на коврике и, вытянув губы, старательно строила из кубиков пирамиду, которая почему-то все время разваливалась.

Войдя в комнату, Воронов почувствовал себя еще более неловко: у Айно Андреевны сидела Елена Петровна. Правда, Елена Петровна нередко заходила к Айно поболтать о том о сем, но какой черт принес ее сегодня! Воронов мысленно ругнул себя за то, что пришел.

— С приездом вас, — приветливо сказала Айно Андреевна. Румянец на ее щеках заиграл еще сильнее, она быстро повернулась к плите, где кипел чайник.

Совсем иначе встретила Воронова Елена Петровна — посыпались ее упреки:

— Долго же вы там гуляли! А мы по-прежнему целых два километра вынуждены брусья по грязи на лошадях таскать. И это в эпоху спутников.

Воронов махнул рукой:

— Дорогая Елена Петровна! Сейчас речь идет на деревянных домишках...

Айно Андреевна присела, пока Воронов излагал новости. Елена Петровна задумчиво смотрела на играющую на полу девочку, потом спросила:

— А кто же будет строить?

— Мы с вами. Нам ведь не привыкать. Айно Андреевна, надеюсь, помнит, каков был Туулилахти раньше. А теперь посмотрите, какой я поселок отгрохал. Настоящий город!

Елена Петровна сухо заметила:

— Все я да я... Не люблю, когда руководители хвастаются.

Айно опасливо взглянула на Воронова: не миновать скандала. Но тот молча проглотил пилюлю. Хозяйка стала накрывать на стол и попросила подругу:

— Елена Петровна, достань-ка чашки, попьем чайку.

Гостья хорошо знала, где хозяйка держит посуду. Она подала на стол две чашки. Как бы продолжая свои мысли, Воронов заговорил:

— Строить будем, Елена Петровна. Больше и лучше, чем до сих пор. Надо, чтобы каждый понял свою ответственность шире, в перспективе. Вот что я хотел этим сказать. Возьмите хотя бы жилой дом, допустим, квартир на сорок. Сколько в нем жильцов? Около двухсот. Двести человек всю жизнь на себе ощущают удобства и неудобства своей квартиры и всего здания. Помножьте это на несколько поколений. Вот откуда складывается ответственность строителя за каждую балку, за каждый кирпич. — Воронов пояснил, словно оправдываясь: — Это не моя философия. Был у меня хороший друг на фронте, начальник политотдела армии генерал-майор Морозов, большевик с дореволюционным стажем. Уже пожилой, он все время находился в частях, которые прикрывали отход. Однажды ночью, перед боем, мы отдыхали. Но какой там отдых! Лежишь и думаешь. А он и говорит мне: видишь — дом. Смотри, говорит, что в нем хорошего, что плохого. И сколько человек это здание согревало бы, если бы не война. А все равно, говорит, мы будем строить больше и лучше, чем до сих пор, строить с перспективой на далекое будущее, с чувством большей ответственности. Повторяю — это было на фронте, мы отступали. А человек думал о будущем, о мире.

Елена Петровна заметила на это:

— А сегодня дети задумали в войну играть. Я их разогнала.

Воронов продолжал свое:

— Хороший генерал! Потом он был на партийной работе, теперь на пенсии. Все обещает заглянуть ко мне.

Елена Петровна вдруг вспомнила:

— Сегодня к нам новый человек оформился. Каменщик.

— Я его уже видел.

— А я знаю давно его жену. Моя землячка и... — Елена Петровна грустно усмехнулась. — Нелегко ей живется. Кажется, у них сейчас плохо с деньгами. Дети у них. Говорит, обносились. Может быть, устроим им аванс? И в первую очередь — квартиру.

— Аванс — это можно. С квартирой труднее. А вообще вы, Елена Петровна, слишком сердобольный человек. За всех хлопочете.

— А вы слишком черствый. Это потому, что у вас никогда не было детей.

— Чего только от вас не услышишь!

— Начинается! — Айно Андреевна засмеялась. — Я вывешу скоро табличку: «Ссориться строго воспрещается».

— Хорошо, не будем ссориться. В таком случае мне лучше уйти. — Елена Петровна отказалась от чая, сославшись на то, что ей нужно еще привести в порядок комнату. Она пригласила Айно и Воронова завтра на новоселье и ушла.

Она шла домой не спеша. «Сидят, пьют чай», — подумала она, словно упрекая свою подругу и начальника. «Интересно, что он принес в пакете?» Потом рассердилась на себя: вот это уже бабьи думки!

Новая комната показалась теперь ей неуютной и пустой. На улице тоже стало пасмурно. Ветер гнал пыль по улицам Туулилахти. Назойливо пищали комары.

«Счастливая»! — она горестно вспомнила слова Ирьи. — У самой дети. Муж».

Прибирая комнату, она вспоминала, что Ирья в молодости как-то сказала: «У меня никогда не будет детей, не люблю!»

«Видимо, потом передумала. Потому и дети у нее еще маленькие», — думала Елена Петровна, но без всякой неприязни. Наоборот, ей казалось, что сегодня она встретила почти родного человека.

«Надо, надо помочь ей!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ими плыли такие же облака, как и над поселком Туулилахти, — легкие барашки, пушимые чистые, похожие на кудель, которую хотелось привязать к прялке и мягкой нитью накручивать на веретено, и огромные, крутобокие, сверкающие на солнце горы с белыми причудливыми замками, какие бывают только на картинках в детских сказках.

Стройная девушка в белоснежной блузке и ярко-синих узких брючках, склонившись через перила, задумчиво смотрела под мост. Вода тихо покачивалась, и лицо девушки смешно сплющивалось и опять вытягивалось, словно чья-то невидимая рука время от времени давила на голову. Рядом покачивалась подпоясанная широким ремнем спина в клетчатой рубашке — от воротника рубашки то отходил, то опять опускался на место упрямый затылок. Потом затылок исчез, появилось лицо юноши, такое же загорелое, как и у девушки.

— Мирья, что ты там высматриваешь? — спросил юноша, облокотившись на перила рядом с девушкой.

— Облака. Плывут себе... Куда захочется, туда и идут. Совсем как Лейла.

— Что за Лейла?

— Нийло! — с упреком сказала девушка. — Ну и память у тебя! В прошлую субботу я вас знакомила, а теперь спрашиваешь, что за Лейла. Помнишь, девушка декламировала на нашем вечере стихотворение Синерво «Я славлю советского человека»?

— Такая маленькая, бойкая?

— Хорошо, что хоть это запомнил. Она действительно маленькая и бойкая. Даже ее мать говорит, что Лейла никогда не будет взрослой, так и останется ребенком.

— А почему облака как Лейла?

— Идет куда ей вздумается. Захотела поехать в Москву на фестиваль — поехала. Или в Раума. Вздумалось ей побывать на концерте советских артистов — поехала. И меня подбивала с собой.

— Да, ты уже рассказывала.

По выражению глаз парня, по всему его нетерпеливому виду было заметно, что Нийло хочется сказать что-то другое. А Мирья продолжала свое:

— Послушай, я еще не все рассказала. Вечер в Раума действительно невозможно забыть. Представь, даже Лейла целый вечер слушала молча. Подперла щеку рукой и слушала. Это на нее не похоже.

Мирья снова поглядела на воду, помолчала. Потом вздохнула:

— Если бы я тоже смогла совершить такую поездку!

— В Раума?

— Да нет же, в Москву.

— Такие поездки нам не по карману.

— Лейла говорит, что в Советском Союзе не нужно денег, чтобы учиться. Хочешь — иди в университет, хочешь — можно и дальше. И как Лейла вспоминает свою поездку! Говорит, что, когда они стояли на перроне в Вайниккале и советский поезд пошел обратно, у них слезы навертывались на глазах.

— Мне кажется, Мирья, что тебе эта страна особенно дорога.

Девушка кивнула в ответ. Помолчав, она сказала:

— А что тут удивительного?.. Мне кажется, что у моей матери, у матери там в Карелии... были большие голубые глаза и красивые золотистые волосы...

— Такие, как у тебя? — юноша осторожно прикоснулся к Мирье.

Девушка тряхнула головой, и он убрал руку.

— Не знаю, помню я это или мне только кажется... Мой отец был высокий, темноволосый. А еще смутно помню песчаный берег и камыш. Или, может, мне только кажется? Папа говорит, что там места такие же, как и здесь.

— Твой отец — Матикайнен. И очень хорошо, что ты его называешь просто папой.

— А как же? — девушка недоуменно взглянула на юношу.

— И твоя родина, Мирья, — наша маленькая Суоми. Вот эти острова и этот Скалистый мыс. Нет, вернее, Алинанниеми. Это красивое название. И ничего нам больше не нужно, кроме своей Финляндии.

— Нийло! — Мирья звонко засмеялась и потрепала парня за волосы. — Неужели и ты уже стал ударяться в политику.

— Какая же это политика? Политика — это то, о чем говорят на собраниях, в кафе, на работе, даже дома. Куда ни сунешься, всюду она. Как назойливое комарье перед дождем. Слава богу, хоть у нас в Рабочем институте можно от нее отдохнуть.

— Отец говорит, что это название само по себе уже политика.

Мало ли, что он говорит. Он коммунист, считает, что псе люди делятся а классы, и мы с тобой тоже. И классы должны бороться друг с другом.

— Нийло, если скажешь об отце еще хоть слово в таком то, я уйду.

— Всё, больше не буду. Ничего плохого я не имел в виду. Погляди, пароход. Может, как-нибудь прокатимся на нем вокруг Алинанниеми. О, если бы я смог когда-нибудь иметь такой мыс! Я назвал бы его мысом Мирьи!

— Нийло, может, поедем? — предложила Мирья.

Они взяли велосипеды, прислоненные к перилам моста, но не сели на них, а пошли рядом, поддерживая машины за руль.

От моста узкая дорога сворачивала направо, к берегу Хаапавеси. Ее отделяла от озера лишь узенькая полоска истого песка. Мирья и Нийло положили велосипеды на песок. Мирья разулась и босиком пошла к воде. Мягкий песок щекотал подошвы. Нийло остался около велосипедов, любуясь девушкой: «Как в ней все изящно!» Заметив на себе взгляд парня, Мирья обернулась и улыбнулась. Нийло смутился и перевел взгляд на спокойную гладь озера.

— Я буду купаться. А ты? — спросила Мирья.

— Купайся. Я подожду.

Нийло отвернулся, чтобы девушка могла раздеться.

— Ой, как здесь хорошо. Иди купаться! — крикнула Мирья.

— Не хочу. В другой раз.

Но когда Мирья поплыла к мосту, Нийло не выдержал, сбросил одежду и кинулся в воду. Мирья услышала всплеск и оглянулась. Наконец юноша вынырнул далеко от берега и сильными гребками поплыл к ней. Потом он вдруг опять пропал, и Мирья вскрикнула: Нийло скользил как рыба, приближаясь к ней под водой.

— Как хорошо ты плаваешь! — сказала девушка, когда Нийло вынырнул рядом с ней.

— Где там хорошо! В прошлое воскресенье на соревнованиях опять оказался в хвосте.

Они поплыли рядом, как пара уток. Отплыв далеко от берега, стали с криком и смехом плескаться и брызгаться водой.

Старик, ехавший на дрожках вдоль берега, остановил лошадь: ему показалось, что кто-то тонет. Потом морщинистое лицо расплылось в улыбке, и он стал набивать трубку, наверно припоминая что-то из далекой молодости.

— Тпру, тпру, Майя, постой, — буркнул он лошади.

Но слепни не давали покоя, и она потащила дрожки к мосту. А старик, улыбаясь, все глядел на озеро, пока оно не исчезло за лесом.

Наплававшись, Мирья и Нийло выскочили из воды и, схватив одежду, побежали в разные стороны в лес одеваться. А потом, освеженные, весело зашагали по узкому проселку. Нийло даже захотелось петь, и он стал тихо напевать старую песню на свой лад:

— Неужели?! — Мирья засмеялась звонким, заливчатым смехом, схватила юношу за волосы и потрясла его.

— Сколько раз тебе нужно говорить об этом? — Нийло тоже рассмеялся. — Если не хочешь слушать, когда я говорю, то поверь хоть песне.

Мирья вдруг задумалась.

— Что с тобой, Мирья?

Девушка долго молчала.

— Нийло, что бы ты сказал, если бы я была не с Алинанниеми? Если бы Алинанниеми опять стало чьим-то Каллиониеми и у нас ничего не осталось?

Юноша нахмурился. Он шел, что-то обдумывая, потом заговорил:

— Я уже слышал об этом. Но, конечно, не поверил.

— А если это все-таки правда?

— Ну и что? С моей стороны все осталось бы по-прежнему. Может, тогда бы ты поторопилась с ответом.

— Почему?

— Ну и почемучка же ты: почему да почему. Слушай, Мирья, давно хочу спросить... да все не решаюсь.

— Это уж что-то загадочное. Ну так знай: если спросишь, есть ли у меня другой, не скажу — сам догадайся.

— Знаю, что нет. И не об этом речь. Есть кое-что посерьезнее.

— Кое-что посерьезнее спрашивают только перед венцом.

— Послушай, Мирья. А ты никогда не думала над тем, живешь в вашем доме уже семнадцать лет? Официально ты дочь Матикайнена. Теперь уже совершеннолетняя. Других наследников у них нет...

Голубые глаза девушки стали еще больше вытянулись: казалось, она хотела свистеть умела. Потом на глаза навернулись слезы, и она опустила голову.

— Пойми меня правильно, — начал ее успокаивать Нийло. — Конечно, ты многим, очень многим им обязана... Я просто хотел спросить... Ведь не оставят же они тебя бесприданницей, если захочешь создать свою семью. Может, Матикайнен об этом уже подумал. Он честный человек. Вот что я хотел узнать.

Голос Мирьи дрогнул, когда она ответила:

— Я никогда не думала об этом. Мне не нужно было ничего выпрашивать, мне давали все, что было нужно и что ни в состоянии были дать. Даже больше. Отцу и матери лишилось нелегко, и сейчас им труднее, чем ты думаешь. Но мне ни в чем не отказывали. Давай не будем больше спорить об этом, хорошо?

— Ну как хочешь. Только не сердись, Мирья. У меня на душе становится так тревожно, когда думаю о нас. Я всего-навсего мелкий служащий акционерного общества. Получая в месяц каких-нибудь тридцать тони[2] трудно иметь сбережения, а у меня они все-таки есть. Немного, но есть. Отец дал мне все, что в его силах, и мы с тобой не можем рассчитывать на большее. Если бы я был на государственной службе, все обстояло бы проще. Служба в акционерном обществе — дело ненадежное. Приходится копить на всякий случай.

Они поднялись на небольшой холм. Направо раскинулось Хаапавеси со своими бесчисленными островками и проливами. За проливом виднелась колокольня. По озеру скользила лодка под парусом. Мирье захотелось предложить Нийло поехать в воскресенье куда-нибудь на лодке, а Нийло продолжал свое.

— Надо думать о своей земле и собственном доме. Иначе дом не дом. Те, кто арендуют жилье, подобны цыганам, которых можно в любой момент выбросить на улицу. А в кооперативных домах живут как на ярмарке. Нужно иметь свой собственный дом, пусть небольшой. Не так ли, Мирья?

— Конечно, это неплохо... — согласилась девушка.

— Ты только не смейся. Я иногда представляю, как ты стоишь у калитки нашего домика и ждешь меня с работы. Разве плохо?

— Обязательно у калитки? А если молоко на плите сбежит? — К Мирье вернулось хорошее настроение.

— Пусть сбежит! — Нийло обрадовался перемене на» строения у девушки, прислонил велосипед к дереву и схватил Мирью на руки. — А я возьму тебя вот так и внесу в дом.

Велосипед Мирьи упал на дорогу. Она вскрикнула и вцепилась в волосы юноши. Губы их встретились, секунды две длилась тишина. Мирья вырвалась из объятий Нийло и отвернулась. Юноша поднял велосипед с земли и повертел его руль. Потом тихо спросил:

— Мирья, ты не сердишься?

Девушка взяла из его рук велосипед и потребовала:

— Обещай больше никогда не делать этого.

— Обещаю, если не будешь сердиться.

Такое обещание он давал и раньше, но каждый раз на этом самом месте нарушал его. Дальше провожать себя Мирья не разрешала. Они постояли молча, потом девушка поставила ногу на педаль велосипеда:

— Мне пора. Надо доить коров, и папа, наверно, уже вернулся...

— Неужели ты уже уходишь? — пробормотал юноша.

— Иди, Нийло, иди.

Мирья нажала на педали и исчезла за скалой. Растерянный юноша остался стоять на месте. Сегодня прощание вышло холоднее, чем когда-либо раньше.

Мирья сама чувствовала это. Сегодня Нийло показался ей чужим. Правда, и раньше Нийло был Нийло, дом оставался домом: их отделяла высокая скала.

Прошло три месяца с того дня, когда Нийло первый раз проводил ее до этой скалы. Все началось с прощального вечера в Рабочем институте. Мирья попала туда совершенно случайно, но вечер начался так интересно и непринужденно, что все — и знакомые и незнакомые — сразу стали друг с другом на «ты» и закружились в веселом хороводе. Потом играли в зайцев и разные игры, словно дети, хором пели песни.

В девять вечера собрались во дворе на спуск государственного флага. Это был торжественный момент. Песня сама вырвалась из груди:

Мирья пела так вдохновенно, что даже вздрогнула при словах:

Родину! Она вдруг вспомнила, что у нее есть и вторая родина. Правда, о второй своей родине, о Советском Союзе, она знала лишь то, что ей рассказал отец, гражданин Финляндии. Отец был там всего один раз. Да и то его увезли туда под конвоем и так же привезли обратно. Он успел увидеть только илистые берега Хижозера на Масельском направлении. Советских людей отец сам знал только по ураганному огню, который они обрушивали на врагов из автоматов и наводивших страх «катюш» — гектарных пушек, как их называли финские солдаты.

Теперь отец знал об этой стране намного больше и часто рассказывал жене и дочери, что там делается. Они часто слушали радиопередачи из Москвы и Таллина, иногда из Петрозаводска. Слушая передачи из Петрозаводска, Мирья подолгу сидела, подперев щеку рукой, и мысли ее уходили далеко. Алина и Матти переглядывались. Алине хотелось выключить радио, но Матти делал ей знак рукой: пусть слушает.

В раннем детстве Мирья даже не подозревала, что у нее может быть какая-то другая родина. У нее были отец и мать, как и у всех детей. Но однажды, играя с детьми с окрестных хуторов, она поссорилась с дочкой Хеврюля, и та вдруг, отбежав на безопасное расстояние, крикнула Мирье:

— А ты не финка, вот! — и показала язык.

— Как так не финка? — Мирья ничего не понимала.

— Ты из страны рюсся, вот!

Дети притихли. У Мирьи от обиды слезы навернулись на глаза. Она знала, что рюсся — это что-то очень оскорбительное, а Советский Союз — это большая страна, которая всех побеждает на войне. Но при чем тут она, Мирья?

Глотая слезы, она побежала домой и рассказала матери, как ее оскорбили. И удивительное дело — мать ничего не опровергла, а только вся сжалась в комок, погрустнела. Отец тоже был дома. Он взял Мирью на колени и сказал:

— Ты уже большая, Мирья, и должна узнать правду, ты из Советского Союза...

Алина поспешила добавить:

— Это еще ничего особенного не значит. У тебя отец и мать, как и у всех других. Мало ли кто где родился!

Ну да, конечно, у нее мать и отец, как и у других, даже лучше. Мирья вытерла кулачком слезы, еще несколько раз всхлипнула, но играть в тот вечер так и не вышла. Оставалось загадкой, когда же ее мать Алина успела побывать в Советском Союзе. Прошло время, прежде чем Мирья узнала всю правду и еще много такого, о чем и не подозревали другие дети. Отец вечерами рассказывал так просто, так интересно:

— В Советском Союзе люди живут иначе, чем у нас. Там нет господ, там все равны...

О, теперь Мирье было что ответить обидчице. С гордостью говорила она своим маленьким подружкам:

— Я не из страны рюсся, а из Советского Союза. Там нет господ, там все равны. Конфеты делят между детьми поровну, и учитель не может поставить ученика в угол!

Тогда ей было семь лет. Осенью она собиралась в школу.

Завернув за скалу, Мирья слезла с велосипеда и пошла пешком, ведя машину за руль. Ей хотелось побыть одной и разобраться в своих мыслях.

Нийло был таким внимательным, ласковым, честным. Правда, их мнения не во всем совпадали. Мирье, например, нравились вечера в Рабочем институте, куда она иногда ходила с Нийло, а он был недоволен вечерами в Демократическом союзе молодежи, куда, в свою очередь, Мирья приглашала его. Все там было, по его мнению, слишком идейным — и речи, и стихи, и песни. «Даже кофе пили с таким постным видом, точно на именинах у старой девы», — ворчал Нийло. Мирья от души смеялась, но горячо возражала: он явно преувеличивал. Уж во всяком случае, когда пили кофе, стоял такой шум и смех, что наверняка ни одной сороки не осталось на крыше. Особенно Лейла — чего она только не выдумывала! Единственно серьезным во всей той компании оставался сам Нийло. Может быть, у парня создалось такое впечатление из-за того, что помещение Демократического союза молодежи было не таким просторным и роскошным, как здание Рабочего института.

Она понимала, что Нийло привык к другой среде. И зря она сегодня на него обиделась. Жизнь такова, что чума и о сбережениях и наследстве. Наверное, отцу и пришлось поломать голову, прежде чем они сполна платить за Алинанниеми.

Мирья уже жалела, что они расстались так сухо, даже не договорившись о новом свидании. Теперь оставалось только надеяться, что Нийло сам сумеет найти ее. До воскресенья им вряд ли удастся встретиться. На этой неделе начинается сенокос.

Дорогу пересекло большое болото. Вчера Мирья ходила с ища за морошкой. Болото было топкое и водянистое, хотя уже несколько недель стояла жара. Весной его заливало модой, так что можно было плавать на лодке. А отцу приходится и за эту землю платить налог: болото входит в их хмельный участок.

Дорога поднялась в горку и пошла по полю, засеянному веером.

Па другом конце поля виднелся дом Мирьи. Изба, хлев амбар стояли под прямым углом друг к другу. С четвертой стороны этот прямоугольник замыкали три березы.

В конце двора было и четвертое дерево — сирень под избы. Посредине двора — колодец с воротом. На берегу, под раскидистой сосной, приютилась маленькая баня.

Да, здесь прошли ее детство и юность. Постороннему могло показаться, что с годами тут ничего не изменилось. Только постарели Матти и Алина, выросла Мирья да постройки потемнели. Но Мирья помнила все, что тут делалось после войны. Дом снаружи обшили заново и выкрасили в красный цвет. Доски на крыше заменили дранкой. А теперь изба опять выглядела темной, крыша начинала покрываться мхом.

К амбару был прислонен велосипед. Значит, отец уже дома. Мирья поставила свой велосипед рядом и поспешила в избу.

Внутри дома тоже кое-что изменилось с тех пор, как сюда привезли Мирью. Избу перегородили, и у девушки была своя горенка. На другой половине спали отец с матерью. Часть избы занимала кухня, которая заодно служила и гостиной.

Алина сидела на кухне и шила полосатый передник. Очки ее держались на самом кончике носа. Она чуть-чуть подобрала нижнюю губу, всматриваясь в лицо дочери поверх очков.

— А, Мирья. — Алина отложила шитье на стул. — А мы с отцом уже поели. Возьми обед в духовке. Простокваша в колодце.

Мирью никогда не расспрашивали, где она бывает в воскресенье. Девушка сама рассказывала, что считала нужным.

— Отец у себя? — спросила Мирья, кивнув в сторону горницы.

Алина кивнула в ответ, и Мирья с досадой подумала, что сильно хлопнула дверью: по воскресеньям после обеда отец имел обыкновение отдыхать.

Пока мать собирала на стол, Мирья бросала на нее пристальные взгляды. «Да, мама стареет!» — подумалось ей. Кто бы узнал в ней стройную Алину, которая в длинном белом подвенечном платье изображена на пожелтевшей фотографии, что висит в горнице.

Мирье вдруг захотелось сказать матери что-то ласковое, но ничего не пришло в голову, и она просто предложила:

— Мама, иди отдохни и ты. Я подою коров.

— Ну что ты, Мирья? — Алина удивленно взглянула на дочь. — Разве я могу днем... Да и коровы еще не пришли.

Отворилась дверь, и на пороге появился высокий, еще довольно крепкий мужчина. Правда, глубокие складки около рта и морщинки у глаз выдавали его возраст — ему было далеко за пятьдесят. Вот он, приемный отец Мирьи — Матти-Калеви Матикайнен. Он был в белой рубашке с короткими рукавами и тщательно выутюженных черных брюках. Густые, необычно темные для финна волосы были зачесаны назад.

— Ты разве не спал? — спросила Алина, заботливо оглядывая мужа. — А я еще даже кофе не поставила. — И она стала наливать воду в кофейник.

— Что-то не спится. А против кофе я ничего не имею.

По воскресеньям после отдыха всегда пили кофе. Потом говорили о том о сем. Когда Мирья была маленькая, в эти часы она сидела на коленях у отца, а подросла — рядом с Алиной. Иногда Алина брала потрепанный молитвенник в черном переплете и пела псалмы. Ее слушали не перебивая, затем отец, улыбаясь, обычно говорил, что теперь его черед, и начинал песню:

И в такт этой веселой песенке качал Мирью на коленях.

Но сегодня отец выглядел необычайно задумчивым. Казалось, что он чем-то встревожен. Мать и дочь чувствовали молчали. Алина развела огонь в плите, а дочь, пообедав, стала убирать со стола. Дверь в горницу осталась полуоткрытой, и они заметили, что отец сел не в кресло-качалку, где он обычно отдыхал после обеда, а за стол. Перетянувшись, мать и дочь вошли к нему.

— Ну вот и сходил в село, — наконец сказал Матти, словно другие не знали этого.

Женщины ждали, что он скажет дальше.

И был у Халонена.

Он опять замолчал и уставился в окно. С дерева на подоконник перелетела маленькая птичка. Для нее обычно хлеб, но сегодня крошек не оказалось. Матти взял < <> стола лист бумаги, разделенный чертой на две части. По обе стороны черты аккуратными колонками шли цифры.

Тут наши долги и налоги. А тут наш актив — недвижимое и движимое имущество.

Длина подалась вперед и стала с напряжением всматриваться в бумагу, будто сомневалась, все ли в ней учтено.

Смотри и ты, Мирья, — отец протянул бумагу. — Такова в Финляндии судьба мелкого крестьянина.

— Господин Халонен требует долг? — осторожно спросила Алина.

— Нет пока. Еще не прошел срок погашения.

— Ну тогда еще не страшно, — облегченно вздохнула Алина.

— Нет, Алина, не так, — возразил Матти. — Правильно говорят люди: придет беда — отворяй ворота. Не позаботишься вовремя — все пойдет с молотка. За бесценок.

— Неужели и... дом... тоже, — чуть слышно прошептала хозяйка.

— Что ж поделаешь: такова судьба мелкого крестьянина! — повторил Матти.

— Можно подумать, что мы бездельники, — почти простонала Алина. — Трое взрослых. Без малого двадцать лет!

Мирья молча разглядывала бумагу.

— Такова судьба мелкого землевладельца, — в третий раз повторил хозяин. — Теперь нет смысла держать домашний скот, раз цена на молоко так упала.

Об этом Матикайнен говорил и раньше, однажды даже на собрании мелких землевладельцев. Алина тоже присутствовала на собрании, и ей казалось, что Матти выступил хорошо. Так и другие считали. Но тогда Алина не вникла толком в суть его слов, она просто любовалась мужем, который был одет в специально отглаженный для этого случая костюм и в белую рубашку с накрахмаленным воротничком. Он выглядел почти как господин.

Только теперь слова Матти по-настоящему дошли до Алины. «Домашний скот...» Легко сказать — домашний скот. Для нее это — Муурикки, Омена и Илона. Каждую из них она помнит маленьким беспомощным теленком. И коровы знают свою хозяйку и, завидев ее издали, радостно бегут к ней. Каждую она вырастила своими руками. Разве можно о них говорить как о товаре — выгодно или невыгодно держать? Да уж если на то пошло — так ее коровы приносят доход. Вот и Илона в последнее время стала давать больше молока.

— В наше время выгодно заниматься сельским хозяйством только тем, кто имеет машины. А мелкий землевладелец не в состоянии их приобрести, — продолжал свое отец.

— Обходились же мы до сих пор без машин, — возразила Алина.

— Эх, Алина, Алина! Обходились, конечно. Трудились до седьмого пота, а чтобы уплатить налоги и купить семена, залезали в долги. Избушка, того и гляди, развалится, а на что новую построить? Таких денег нам в долг никто не даст, тем более что и со старыми долгами мы еще не рассчитались.

— Папа, не попытаться ли мне устроиться куда-нибудь на работу? — наконец проговорила Мирья.

— Да ты же еще ребенок. — Алина умоляла мужа взглядом поддержать ее.

Но тот сказал безжалостно:

— Конечно, нам нужно найти работу, другого выхода нет. — И, сложив бумажку, сунул ее в стол. Самое страшное он выложил в конце: — Нам придется продать дом и землю. Ведь через год-полтора они так или иначе пойдут с молотка.

На этом разговор оборвался.

Кофе пили молча.

Мирья с грустью думала, что ей придется распроститься с мечтами об учебе. Ведь совсем недавно отец обещал ей, что, как только они расплатятся с долгами, Мирья поедет учиться. А теперь, конечно, об этом не может быть и речи.

Кофе не рассеяло тягостного настроения, царящего в доме. Мать и дочь отправились за коровами. Шли погруженные в свои невеселые думы. Алина мысленно утешала себя, что все это только разговоры, все останется по-прежнему. «Нарочно пугает», — думала она о муже.

Матикайнену тоже было не по себе. Ему тоже не сиделось дома. Он встал из-за стола и вышел на улицу, решив посмотреть поле, хотя и без того знал, что завтра с утра надо косить клевер.

Где-то в глубине души он понимал, что сегодняшний разговор был необходим. И все же теперь он раскаивался. Пожалуй, можно было подождать. Для Алины и Мирьи нет ничего дороже их дома. Да и ему нелегко от него отказаться.

Потом мысли его вернулись к Халонену. Это был тот самый Халонен, который в первые годы войны руководил местной организацией шюцкора. С тех пор в жизни Халонена многое изменилось. Благодаря отцовскому наследству и каким-то темным махинациям на черной бирже он сумел стать владельцем акций, а вскоре и директором крупной лесопромышленной компании, человеком весьма влиятельным в банковских сферах. Он уже не походил на бравого офицера — отрастил брюшко, ходить стал медленнее и степеннее, голова его облысела и блестела как зеркало.

Вот только в семейных делах у него что-то не ладилось. Импи, его жена, развелась с ним, потом вернулась обратно, но дома бывает очень редко. Она участвовала в работе различных женских и благотворительных организаций, вступила в общество «Финляндия — СССР».

Сегодня Халонен был на редкость обходителен: пригласил Матикайнена домой и угостил кофе с коньяком. Халонен говорил о трудных временах, о том, что банку приходится быть жестоким и требовать погашения долга точно в срок, но что касается Матикайнена, то ему не стоит пока тревожиться. Ведь они старые знакомые, и Матикайнен известен как честный человек. Потом Халонен добродушно пошутил: интересно, дескать, у них получается. Он, капиталист, помогает коммунисту держаться за проклятую частную собственность и, смеясь, высказал надежду, что коммунисты не забудут ответить добром за добро и, когда придут к власти и станут хозяевами положения, не будут слишком притеснять его, маленького, бедного финансового туза. Так и сказал — финансового туза. А Матикайнен должен был сидеть и слушать.

Халонен говорил, что буржуям не грех кое-чему поучиться у коммунистов. Даже в сейме буржуи только и делают, что грызутся между собой. Господин Халонен затронул вопрос о национализации и, к удивлению Матикайнена, в принципе высказался за нее, хотя, по его мнению, национализировать следовало только собственность крупных акционерных компаний и капиталы крупных банков. А мелких предпринимателей государство должно поддерживать, ибо они-то и приносят обществу пользу. Именно таким путем Финляндия избавится от безработицы и сможет успешнее конкурировать на мировом рынке. Потом Халонен полюбопытствовал, что именно заставило Матикайнена стать коммунистом после того, как он с таким трудом выкупил Каллиониеми и стал его собственником.

Матикайнен рассказал все как было. В начале войны он еще не был коммунистом, хотя его и преследовали. Возможно, он и не стал бы им, если бы военная полиция финской армии не заперла его в страшную военную тюрьму в Сукева — настоящую школу, где рождаются коммунисты.

— Вам-то эти дела знакомы, — сказал Матикайнен, намекая на то, что Халонен половину войны прослужил именно в военной полиции. Этот намек сразу изменил характер беседы.

Халонен взглянул на часы и сказал официальным тоном:

— Ну что ж, условимся, что Матикайнену пока не стоит волноваться. Я поговорю в банке. Осенью уплатите сколько сможете, а там видно будет.

Именно это и заставило Матикайнена поторопиться с решением — он ничем не хотел быть обязанным Халонену.

Матикайнен остановился на краю поля, растирая пальцами цветок клевера. «Самое время косить», — рассеянно думал он. Никогда еще клевер не был так хорош. Тонкие стебли сгибались под тяжестью мягких шапок. «Не покидай нас», — казалось, упрашивали они хозяина. Матикайнен уронил цветок в траву и, тяжело ступая, направился к дому.

По дороге он снова вспомнил неоконченную беседу с господином Халоненом. А все-таки хорошо он ему ответил, что сама военная полиция сделала его коммунистом. Правда, она сделала это довольно грубым способом. Стоило, пожалуй, напомнить Халонену о резиновых дубинках, которыми так били по пяткам, что из носа шла кровь. На всю жизнь ему запомнился один случай. Его положили на стол, двое крепко держали за ноги. И вдруг где-то неподалеку, в другом конце здания, мягкий женский голос запел:

После первого удара ему показалось, будто его разрывают на части.

— Палачи! — сквозь зубы процедил Матикайнен.

А голос продолжал:

От второго удара он потерял сознание.

С тех пор прошло уже более десяти лет, но каждый раз, когда он слышит эту нежную песню, на лбу у него выступает испарина.

Матикайнен зашел домой и переоделся. Потом пошел к бане и, снимая со стены сушившиеся сети, подумал, что и баньку тоже пора подремонтировать: нижние бревна совсем прогнили и крыша протекает. Над баней распростерла длинные ветки старая сосна, точно такая, как и та, на конце мыса. Крыша была обсыпана иголками сосны и обросла толстым мхом. Матти вспомнил, что маленький Калеви любил залезать по срубу на крышу и оттуда, по ветвям сосны, на самую верхушку дерева. Потом на сосну повадилась лазать и Мирья.

«Кому-то достанется банька», — больно кольнула мысль.

Матти взял две сети и направился к берегу, где стояла на привязи лодка. Он сделал ее года два назад. Тонкие доски без единого сучка скрепил четырьмя сотнями медных заклепок. На корме лодки был небольшой подвесной моторчик, но им Матти пользовался только во время дальних поездок. На белом борту лодки было аккуратно выведено синими буквами: «Мирья».

«Уж лодку-то, во всяком случае, никому не отдам», — решил Матти, осторожно сталкивая ее в воду.

Легкий ветерок рябью пробегал по Хаапавеси. Матти не спеша плыл к концу мыса. Там, неподалеку от каменистой косы, небольшим островком рос камыш, около которого обычно попадался окунь. Здесь Матти и решил забросить сети.

Скалы встретили его знакомым криком чаек. Три птицы вылетели навстречу. Если бы в лодке сидела Мирья, чайки не остались бы без гостинца. Матти угощал их реже. Птицы сделали над лодкой круг и, видно узнав гребца, вернулись на скалы. Когда Матти опускал вторую сеть, с берега донесся голос Мирьи:

— Папа, почему ты не взял меня?

— А, это ты? Сейчас приеду.

Над девушкой уже кружились чайки. Но сегодня и она им ничего не принесла.

Опустив сети, Матти подъехал к берегу. Мирья села за весла, и лодка медленно поплыла к дому. Вдали, на горизонте, курился дымок парохода.

— Кажется, «Сотка», — предположил Матти.

Значит, сейчас около десяти. То же время показывало и солнце. Хаапавеси служило для жителей своих берегов гигантскими часами, где тень от скал заменяла стрелки.

Журчала вода, глухо поскрипывали уключины. И вдруг сидевшие в лодке отчетливо услышали тихий шум. Это шелестела старая сосна, хотя на озере было спокойно.

Матти обернулся, посмотрел на сосну:

— Кажется, будет буря.

Мирья стала грести сильнее.

Однако шум старой сосны не означал, что буря нагрянет именно сейчас. Дерево, словно умудренный жизнью старик, заранее предсказывало перемену погоды. Сегодня же на Хаапавеси выдался тихий, спокойный вечер.

Сидя в лодке, Матикайнен думал о другой буре — о буре в его жизни и в жизни своего народа. Купив с огромным трудом Алинанниеми, он был уверен, что для него настало тихое, безмятежное время. Только живи и работай на своем клочке земли. А жизнь неожиданно разрушила все его мечты и планы. Она дала ему почувствовать, что не он хозяин этой земли. Есть неумолимая сила, в руках которой он и подобные ему просто жалкие игрушки. Да, бури и ураганы, которые бушевали в жизни, проникли и к нему, на мыс Алинанниеми, и даже скала, отделяющая мыс от остального мира, не могла их остановить.

Когда отец и дочь вернулись домой, Мирью ждала Лейла — секретарь и душа местной организации Демократического союза молодежи. Маленькая и шустрая, она вихрем помчалась навстречу, схватила лодку за нос и, войдя в воду, направила ее на свое место.

— Ты что, домоседка, не заглядываешь? — пожурила она Мирью.

— Что, разве Мирья сегодня была не у тебя? — изумился отец.

Мирья потупила глаза. Откуда отцу знать, с кем она провела целый день.

Увидев серьезные, сосредоточенные лица отца и дочери, Лейла тоже притихла. Она уже узнала от Алины, какие перемены ожидаются в их семье. Когда подруги остались вдвоем, Лейла сказала почти теми же словами, какими сегодня говорил отец:

— Ничего не поделаешь, Мирья. Такова жизнь мелкого землевладельца в наше время.

Мирья ничего не ответила. Она ждала, что Лейла постарается как-нибудь утешить ее, скажет доброе слово. А что Лейла могла сказать?

Молча шагали к дому. Видавший виды велосипед Лейлы стоял у крыльца. Она взялась за руль.

— Пойдем ко мне. Куда ты спешишь? — просила Мирья.

— Нет, Мирья, у вас и без меня забот хватит. Не забудь, что в будущую субботу мы организуем собрание с протестом...

— Что? С каким протестом?

— Ты только подумай. Участников фестиваля не хотят пустить на спортивные соревнования.

— Не может быть!

— Все может быть, Мирья, все. Но мы не допустим этого!

Когда Мирья вернулась в комнату, Алина озабоченно сказала:

— Что-то Кайса-Лена все не идет за молоком?

— Пожалуй, я схожу к ней, мама, — ответила Мирья и взялась за бидон.

Кайса-Лена жила недалеко. К ее избушке вела узкая проезжая дорога, но Мирья всегда шла напрямик — сначала по краю ржаного поля, потом через скалу. Избушка Кайсы-Лены была еще более ветхой, чем дом Матикайнена. Дряхлый пес Халли, свернувшись калачиком, лежал на плоском камне, заменявшем ступеньки крыльца. Обычно Халли хриплым лаем предупреждал хозяйку, что идут гости. Когда же появлялась Мирья, Халли, как бы из вежливости, только приподнимал голову и раза два ударял хвостом по камню. После этого необходимого церемониала пес опускал голову на передние лапы и опять погружался в свои собачьи думы.

Кайса-Лена лежала в постели. Увидев Мирью, она обрадовалась и попыталась встать, но девушка уложила ее обратно.

— Что с тобой? — спросила она.

— Да вот не могу шагу ступить, спина ноет, — пожаловалась старушка. — В шкафу лежит горбушка хлеба. Будь добра, снеси ее Халли. А то бедняга целый день не ел.

Получив горбушку, Халли поднялся. Это был на редкость благовоспитанный пес, он не мог есть как попало. В конуре у него всегда стояла тщательно вылизанная тарелка.

Вернувшись, Мирья спросила:

— А ты сама-то ела?

— Я-то что. Утром кофейку попила. Перестала бы только спина болеть, тогда уж я...

Мирья принесла из сарая сухих дров, затопила плиту и сходила за водой. Пока вода закипела, девушка успела подмести пол и вымыть посуду. В шкафу не нашлось ничего, кроме хлеба и пары салак. Молоко она принесла с собой. Мирья заварила остатки кофе, решив про себя, что утром принесет новый кофе.

— Ты такая добрая, — только и могла сказать Кайса-Лена.

Выпив чашку горячего кофе, старушка разговорилась:

— От Калле сегодня пришло письмо.

Калле был младшим сыном Кайсы-Лены, единственным оставшимся в живых. Мирья видела его только раз, год назад, когда сын приезжал проведать мать. Калле работал лесорубом и жил со своей семьей из пяти человек на самом севере, неподалеку от Рованиеми.

— Что же он пишет?

— Опять без работы. Каково ему там с детишками. Беда...

Кайса-Лена ни разу не видела своих внучат, но знала каждого по имени и говорила о них, как будто они жили с ней.

— Да... Он ведь тебе, наверно, не помогает?

— Какая от него помощь. Ему бы впору сейчас самому помочь. А у меня ничего нет особенного, чтобы ему послать.

Это «особенное» вызвало у Мирьи улыбку. Она-то хорошо знала доходы старушки. Отцу Мирьи с большим трудом удалось выхлопотать ей какое-то пособие от общины, но и это пособие Кайсе-Лене давно уже не давали. Обещали ее устроить в дом для престарелых, но престарелых было много, а мест для них мало. Мирья решила снова поговорить с отцом. Она точно не помнила, сколько лет Кайсе-Лене, и спросила ее об этом.

— Лет-то немного, — отвечала старушка. Еще и семидесяти нет... Вот только бы спина перестала болеть. Жена пастора, спасибо ей, обещала дать мне постирать.

В избушке становилось все темнее. Этой избушке тоже было почти полвека. Кайса-Лена построила ее вместе с мужем. Временно, как они тогда полагали. Скромные сбережения служанки и батрака не позволили нанять кого-то в помощь. Но зато у них было другое, что намного драгоценнее всяких сбережений — они были молоды, крепки и полны надежд. Они верили в свои силы. Покойный муж выкорчевал немало камней и пней на полях прежнего владельца Каллиониеми, старого, вечно больного, известного по всей округе скряги. Тогда они и построили избушку. Трое сыновей и дочь выросли в ней, вместе с отцом пахали поле, рубили лес, а потом разбрелись по белу свету и н0 вернулись. Два сына погибли на войне, дочь умерла. Потом и старик внезапно начал харкать кровью. Пролежал пару месяцев на этой же постели и умер. За погибших сыновей старушке полагалась пенсия, но у господ столько всяких параграфов, что простому смертному правды не добить Положение осложнялось тем, что сыновья уже не жили с родителями и были призваны на фронт в другой провинции.

В этой избушке, где понемногу густел сумрак летней ночи, старушка прожила всю жизнь, мечтая о лучшем. Надежды не покидали ее и теперь.

Мирья ушла с невеселыми мыслями. На прощанье Кайса-Лена сказала еще раз;

— Ты такая добрая.

Пришла осень. Высокими валами катились седые волны озера Хаапавеси. Они пенились и клокотали, пытаясь вырваться из расщелин между скалами. Не найдя выхода, они вставали на дыбы и обрушивались на скалы. Один вал вытеснял другой и тут же сам разбивался о камни. А волны, которым удалось миновать каменистую косу Каллиониеми, свободно катились дальше, ненадолго успокаиваясь и снова вырастая в седой, грохочущий вал.

В этом гуле и грохоте волн, разбивающихся о неприступные скалы, было что-то напоминающее человеческую судьбу. Так и в жизни могут встретиться преграды, которых, как ни бейся, не преодолеешь. И приходится отступать, искать обходные пути.

Неподалеку от каменистой косы, на дворе серого домика на подводу грузили последние вещи. Серыми казались люди, серыми от моросившего дождя были продрогшие лошади.

Сутулясь больше прежнего, Алина металась между домом, амбаром и подводой. Ее лицо было мокрым — то ли от слез, то ли от дождя. Она бестолково возилась с каким-нибудь подойником или бидоном, выискивая ему на возу место, и, не найдя, оставляла на крыльце и принималась искать место для цветочного горшка.

Матти и Мирья грузили сундуки с одеждой и корзины с посудой. Два возчика укрепляли на другой подводе старый шкаф и разобранную деревянную кровать.

Кайса-Лена уже могла двигаться. Ее дела немного улучшились: она стала получать от общины пособие, правда небольшое, но зато регулярное. Сейчас она мыла полы в опустевшем доме. Ее никто не просил этого делать, но старушка заботилась о чести семьи Матикайненов. Новый хозяин, владелец большого поместья Паво Хеврюля, должен был найти все в полной чистоте. Хлев опустел, и там тоже было чисто. Муурикки, Илону и Омену угнали еще вчера — большое стадо Паво Хеврюля увеличилось еще на три головы.

Наконец с погрузкой покончили. Можно было трогаться в путь. На крыльцо вышла Кайса-Лена и объявила:

— Кофе готов.

Нельзя же было оставить дом, не выпив чашки кофе.

Опустевшая, освобожденная от мебели изба казалась просторной. От дверей до окна был проложен старый тряпичный половик. Только на подоконнике стояли шесть чашек, сливочник и сахарница.

Кофе пили безмолвно. Молчание было слишком гнетущим. Один из возчиков нарушил его:

— Интересно, на кой черт этому Паво Хеврюля Каллиониеми. У него и без того земли хоть отбавляй.

— Что ему не покупать: у него и машины, и скота много, — спокойно ответил Матикайнен.

— Увидите, что получится, — пояснил один из возчиков. — Хеврюля продаст этот участок другим. Только дороже, чем сам купил.

А Мирье было больно слушать: теперь это уже не Алинанниеми, а чужое Каллиониеми.

Покачиваясь, разбрызгивая грязь, подводы выехали со двора. Мирья и Матти вели за руль велосипеды. У амбара они одновременно оглянулись, потом посмотрели друг на друга, словно желая что-то сказать. Но не сказали ничего. Алина подняла с крыльца метлу, поставила ее на место в угол, поглядела на окна и быстро пошла, точно боясь оглянуться. Тяжело ступая, она тащилась за подводами, хотя для нее на телеге было оставлено место. С березы на спину ей упало несколько холодных капель. Последний раз жалобно скрипнул ворот на колодце.

Кайса-Лена шла рядом с Алиной, хотя тропинка к ее дому осталась позади. Им тоже в этот прощальный час нечего было сказать друг другу.

Старый пес Халли свернул было к дому, но, заметив, что никто не идет за ним, поплелся следом за людьми.

Мирья не удивилась, завидев у скалы Нийло с велосипедом. Юноша поздоровался, и Матикайнен кивнул в ответ. Смущенно помявшись, Нийло спросил:

— Так вы, значит, покинули свой мыс?

— Как видишь, — буркнул Матикайнен. — В нашей стране так бывает с каждым, кто умеет только работать.

Нийло промолчал. Слова Матти были уже не просто политикой. Это была настоящая пропаганда.

Мирья подошла к юноше, и они немного отстали от других. Нийло спросил:

— Что собирается теперь делать Матикайнен?

— Он устроился на лесопилку. Рабочие как будто собираются выбрать его своим уполномоченным профсоюза, хотя отец в этих делах и не имеет опыта.

— Он человек дела и уж как-нибудь разберется, — заверил Нийло.

Они прошли немного, Мирья осторожно предложила:

— Может, дальше тебе не стоит ходить, Нийло. Чтобы не было лишних разговоров.

Юноша взял ее за руку и хотел притянуть к себе. Девушка покачала головой:

— Нет, сейчас не надо.

Сегодня они не могли попрощаться так, как прощались прежде у скалы. Договорились, что в воскресенье Нийло придет в село, где они теперь будут жить.

Дождь усиливался. Ветер рвал листья с вершин деревьев.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Границу между государствами весна не признавала. Она одинаково растопляла снега и ломала льды по обе ее стороны — и на берегу Ботнического залива, и на берегу Белого моря. Лед на Туулиёки вздулся и стал синим, река начала высвобождаться из-под ставших для нее тесными покровов. На улицах поселка Туулилахти было уже совсем сухо. Песчаная почва быстро всосала в себя растаявший снег. На стенах новых домов и на бревнах, лежавших в штабелях под лучами солнца, выступили капельки смолы — прозрачные, желтоватые, чистые, но на руках и на одежде строителей от них оставались грязные пятна.

Потом, словно стыдясь своей наготы, принялись наряжаться в зеленую одежду березки.

У Елены Петровны и Воронова в столовой были постоянные места за одним столиком. Все привыкли к этому и старались не занимать их стол. Правда, в столовой всегда было свободно: семейные питались дома, а молодожены, которых в Туулилахти становилось все больше, брали обеды на дом.

Прорабу и начальнику некому было готовить. Они ходили в столовую три раза в день. Елена Петровна всегда точно в определенные часы, а Воронов — когда успевал. Так что им редко приходилось обедать вместе. Правда, иногда они специально договаривались встретиться в столовой: здесь было очень удобно решать и производственные вопросы, никто не врывался, не прерывал, и можно было не спеша, спокойно поговорить.

Вот и сегодня они обедали вместе. Елена Петровна собиралась, как только примут заказ, посоветоваться, как лучше настлать разделочную эстакаду и весь нижний склад. Сорокамиллиметровые доски — слишком шаткое основание. Потом, чего доброго, придется настилать заново. А четыре тысячи квадратных метров — это не шутка.

Подошла официантка.

— Мне «мясо по-домашнему», — решила Елена Петровна.

Воронов усмехнулся:

— И мне тоже хочется по-домашнему.

Это отбило у Елены Петровны охоту говорить о нижнем складе. Они молча ели «мясо по-домашнему». Потом, когда принесли блины со сметаной, Воронов как бы между прочим обронил:

— Дома я любил блины чуть подрумяненные. В столовой так не умеют готовить.

Елена Петровна кивнула:

— Их надо печь на маленькой сковородке на углях.

Вместе они вышли из столовой. Переходя через реку по понтонному мосту, Елена Петровна спросила:

— Вы говорили о новом инженере по монтажу машин. Скоро ли он прибудет?

— Обещали скоро. Прямо из института.

— Молодым дорога! — Елена Петровна улыбнулась и вздохнула.

Воронов спросил с участием:

— А как у тебя с учебой? Трудно?

— Конечно, в таком возрасте. Скоро опять сессия.

— Если нужно будет и, если смогу, охотно помогу.

Елена Петровна не могла сдержать улыбки, когда Воронов, положив руку на сердце, добавил:

— Но ты такая гордая, что, конечно, не попросишь помощи.

Так они говорили всегда — говоря о служебных делах на «вы», а в остальном — на «ты».

Воронов протянул ей руку, помогая взбираться по крутой тропинке. Было очень скользко. Без помощи Воронова она, пожалуй, не устояла бы на ногах.

И вдруг...

Вдруг раздался оглушительный взрыв: взметнулось пламя, полетела земля, камни...

Они ничком бросились на землю. Им обоим показалось, что они перенеслись назад, в страшные годы войны. Елена Петровна, словно наяву, услышала испуганный голос своей дочурки: «Ма-а-ма!», а Воронову почудилось, что он снова где-то в Восточной Пруссии. Они прижались к земле, ожидая следующего взрыва. Воронов лежал лицом к земле, и ему вспомнилась одна картина. Где же это было? Ах да, в Германии, уже после войны. Немецкие женщины и дети устроили воскресник по очистке школы от мусора и хлама, оставшихся от какого-то немецкого подразделения. И вдруг раздался взрыв. Тогда тоже в первые секунды после взрыва царила зловещая, тугая тишина. Люди ждали следующего взрыва. Но его не последовало. А раздались отчетливо резкие после такой тишины крики и плач: плакали раненые дети и женщины. Вернее, это был даже не плач, а что-то более страшное, душераздирающее, это была боль, помноженная на ужас. Это было страшнее, чем взрыв. Люди, недавно освободившиеся от кошмаров войны, теперь снова увидели ее зловещий оскал. Это взорвалась мина, подложенная немцами в свою же школу. Она предназначалась, конечно, для противника, но погибли свои же, немцы. А ведь что-то подобное получилось у них со всей затеянной фашистами войной.

Это сравнение пришло Воронову в голову, конечно, не в это мгновение, когда он лежал, припав к земле, и в глазах быстро мелькали какие-то искры. Он задумался над этим после, уже вечером, когда лег спать и никак не мог заснуть: как только он закрывал глаза, опять видел взрыв.

Мягко шлепнулись последние куски земли, и настала тишина. Она казалась бесконечно долгой. Потом они услышали встревоженные крики. Елена Петровна и Воронов вскочили на ноги и ринулись к стройке, где еще расходился синий дым. Сбегались люди, что-то спрашивали друг у друга и размахивали руками.

Первое, что они увидели, было окровавленное лицо экскаваторщика Николая Никулина. Из-под ковша машины поднимался дым, торчали стальные зубья, обезображенные и беспомощные. Передняя часть машины была расплющена. Никулин ощупывал лицо и удивленно рассматривал окровавленные руки. Воронов крикнул:

— Николай, видишь меня?

— Конечно, вижу — пробормотал парень.

— Ну глаза, значит, целы, — Воронов немного успокоился.

Все недоумевали: откуда взрыв? Наконец Вася Долговязый пояснил:

— Это все она... война.

Оказалось, экскаватор подорвался на противотанковой мине. Никто не мог объяснить, почему она не взорвалась раньше, хотя здесь проходили автомашины, тракторы, ее не заметили и минеры, прочесывавшие в свое время эти места. Потом, тоже давно, здесь рыли котлованы строители. И сколько же лет мина может оставаться опасной?

Воронов продолжил мысль Васи Долговязого:

— Да, мы уже стареем, дети уже выросли, внуки появляются, а война все еще напоминает о себе.

Из строящегося здания вышел Петриков, весь в глине, в волосах песок и стружки, глаза испуганные и злые. Среди сбежавшихся на место происшествия была и его жена Ирья. Она бросилась к мужу, стала судорожно ощупывать его, но быстро успокоилась, не увидев на нем крови. А он, не замечая жены, уставился округлившимися глазами на начальника и заговорил отрывисто, дрожа от гнева:

— Техника безопасности... 3-забота о людях... Говорить вы м-мастера, любо слушать! А все это — фальшь, обман... Вам главное план, а не люди! Н-не могли р-разминировать. П-п-пусть, мол, п-п-подрываются. Нет, это так вам не п-пройдет!

Ирья поддакивала мужу, злобно поглядывая на Воронова:

— Да не у всех же дети, есть люди поумнее других...

Елена Петровна успокаивала их:

— Николай Карлович, Ирья, что же вы... Ничего же не случилось...

— Не случилось — и говорить не стоит, да? — Ирья набросилась на нее. — А когда у человека голову оторвет, тогда говорить будет поздно. Тебе легче, Елена Петровна, твое дело ходить да командовать. Ты была далеко, когда тут людей калечило...

Вася Долговязый прервал ее:

— Болтай, да знай меру. При чем тут Елена Петровна или другие?

Ирья, по-видимому, сама спохватилась, что наговорила лишку, и сказала примирительно Елене Петровне:

— Я — вообще... Когда людей калечат, понимаешь... И так немало калек!

Воронов не обиделся ни на Ирью, ни на ее мужа. Ведь не все могут взвешивать свои слова, когда рвутся мины. Он словно оправдывался:

— Кто же знал. Вот Микола Петрович старый подрывник. Надо будет нам еще раз пощупать, что и где.

Микола Петрович Степаненко стоял на дне воронки, руками разрыхлял землю и со знанием дела промолвил:

— А здоровая была штуковина, ничего не скажешь! Миноискатель надо достать, Михаил Матвеевич. А то без него, пожалуй, можно и к праотцам отправиться, вне очереди.

Петриков тоже переменил тон:

— Да тут нужны специалисты, Михаил Матвеевич.

— Вообще-то да, — согласился Воронов, — но я тоже в войну с ними дело имел, с минами то есть. Сапер как- никак. А вы идите помойтесь. Да, пожалуй, и переоденьтесь.

Воронов даже не заметил, когда появилась Айно Андреевна со своей врачебной сумкой.

Она вымыла и забинтовала лицо Николая. Его жена Анни стояла рядом и беспомощно всхлипывала. Рабочие толпились у разбитого экскаватора, обсуждая случившееся.

Айно Андреевна привела Николая в больницу, где снова промыла раны, перевязала их и наложила швы. Она хотела было оставить Николая в больнице, но Николай и его жена запротестовали, и она проводила их домой.

Больше, чем с раненым, врачу пришлось повозиться с его матерью: увидев сына, всего перебинтованного, с кровью, выступившей на повязках, Ивановна истошно закричала и бессильно упала на стул.

Сев на край кровати, Николай попросил зеркало, с минуту всматривался в него и потом, смеясь, спросил:

— Анни, ты узнаёшь меня?

Белокурая, слегка скуластая Анни казалась совсем девчонкой, хотя была замужем уже три года. Она вытерла слезы, посмотрела на мужа и заулыбалась:

— Да голос-то вроде твой...

Ивановна, наконец пришедшая в себя, начала ругать их:

— Нашли над чем смеяться!

Но Николай продолжал свое:

— Не прогуляться ли нам по поселку? Наверняка все разбегутся.

Это он сказал по-русски. Отчим, Микола Петрович, еще плохо понимал по-карельски. И поэтому в семье при нем больше говорили по-русски.

Микола Петрович Степаненко до войны работал мастером на каком-то заводике у себя на Украине. У него был свой дом, семья — двенадцать человек, садик и много цветов. А потом началась война, и за один день он потерял все — семью, дом и свой завод. В тот день Степаненко еще не был ни в армии, ни в партизанах, он собирался отправить семью подальше в тыл, а сам хотел устроиться мастером где-нибудь в прифронтовой полосе. Посадил жену и детишек на грузовик. Но не успела машина выехать за село, как налетели немецкие самолеты. И не стало ни машины, ни сидевших в ней людей. Так человек в одну секунду остался одиноким. После этого Степаненко не пошел на завод, а остался на территории, занятой врагом. За один день он научился уничтожать и убивать. Без чьего-либо приказа, без всяких связей, в одиночку, он стал подкарауливать отдельные немецкие машины, мотоциклистов и отправлять их на тот свет. Позднее встретил партизан и вступил в отряд. Так он и провоевал всю войну — сперва на Украине, потом в Карелии.

Когда кончилась война, Микола Петрович не мог вернуться на родину, где каждый тополь, каждый куст напоминал ему о потерянном и невозвратном. Он решил дожить остаток лет в чужих краях. Степаненко завербовался в Туулилахти, где после войны открылся сплавной участок и началось строительство поселка. Здесь пригодилась и полученная им на войне профессия — на сплавном рейде нужен был подрывник.

Новые места недолго были чужими. Скоро он привык и к Туулилахти, и его людям. И он решил навечно связать судьбу с Оути Ивановной. Поколебавшись, она согласилась, хотя ей было не очень-то удобно: как-никак, а она уже в годах, да и сын взрослый. Другой сын погиб на войне, а мужа убили местные кулаки, когда дети были еще совсем маленькие. Так из осколков разрушенных войной семей сложилась эта семья.

И жизнь пошла своим чередом. Степаненко и Оути Ивановна были на пенсии. Сын и невестка зарабатывали прилично. Была у них корова, небольшой огород и своя лодка, на которой выезжали в заводи Туулиёки и брали рыбу, как из своей кладовой.

На столе зашумел самовар. Оути Ивановна принесла рыбники и калитки. Микола Петрович провожал взглядом каждый шаг жены и сидел, ожидая еще чего-то. Когда сели за стол и Николаю подали еду на стул около постели, на лице Миколы Петровича появилось разочарование. Он даже пару раз кашлянул, чтобы напомнить, что ему чего-то не хватает. Но хозяйка и так помнила, только не спешила.

Степаненко кашлянул еще.

— Малтан, малтан, — усмехнулась Оути Ивановна, спокойно продолжая свои дела, — понимаю.

Она нарезала хлеб, положила масло на тарелку и разровняла его, не спеша стала разливать чай. Первый стакан снесла сыну, второй налила невестке, потом Миколе Петровичу. Но тот не притронулся к стакану, сидел и ждал...

Наконец Оути Ивановна вздохнула — не столько огорченно, сколько просто по привычке, и достала из кармана передника ключ на длинной и толстой ленточке. Микола Петрович заулыбался. Оути Ивановна открыла старомодный, окованный железом сундук. В их доме даже на входной двери не было замка: только на этом сундуке висел маленький блестящий замочек, но хранились в нем не ценные вещи и не деньги, а просто бутылка водки, из которой Оути Ивановна и теперь налила Степаненко ровно полстакана — как всегда, не больше и не меньше.

— На, — буркнула она, словно тот клянчил у нее водку целый день. Бутылка вернулась на дно сундука, замок щелкнул, и ключ исчез в кармане передника Оути Ивановны.

Микола Петрович кашлянул, выпил водку и понюхал кусок черного хлеба, тоже больше по старой привычке.

После войны Степаненко пристрастился к спиртному — от одиночества, с горя. Перебравшись к Оути Ивановне, он совсем бросил пить. Оути Ивановне казалось, что это слишком тяжело для него, и, когда Микола Петрович принес ей свою первую пенсию, она, к его изумлению, поставила перед ним полстакана водки и сказала коротко:

— Пей, хочется ведь...

И Микола Петрович пил, когда давали, а не давали — не пил:

— Нет так нет. Мне и не хочется.

И пил он только дома.

Поднявшись из-за стола, он закурил и подсел к Николаю, которого Анни кормила словно ребенка.

— Больше не хочу, — сказал Николай.

— Больно? — спросила Анни, осторожно дотронувшись до бинтов.

— Нет, нисколько.

— Ну, спи тогда. Мне пора на работу.

Оути Ивановна тоже вышла во двор, и мужчины остались одни.

— Ты не горюй, — начал Микола Петрович. — На войне бывает и смешнее.

Ничего смешного в сегодняшнем случае не было, но Николай не возражал, а Микола Петрович, усевшись на край кровати, продолжал:

— Это было, кажись, в конце июля сорок четвертого. Я тогда воевал уже в Карелии. Наша армия перешла в наступление на Масельском участке, и мы, партизаны, тоже давали белофиннам «прикурить». И вот как-то мы уже вторую неделю бродили по лесам, и дрались и, в общем, делали все то, что положено было делать. Харчи уже вышли, да и патроны были на исходе. Патронами нас обычно снабжали финны, но делали они это, конечно, неохотно. Ты меня слушаешь, Николай? Ну добре. Отправился я как- то вроде бы в разведку, поглядеть, как там дорога, свободна или нет. Дело было ночью. Чуть-чуть темнело. Ну, знаешь — летом. И вдруг откуда ни возьмись передо мной вырос финский солдат, такой старый, сгорбленный, намного старше меня. И получилось так, что мы оказались в пяти шагах друг от друга. Оба трохи опешили. А потом спохватились: кто кого опередит?.. У старика была винтовка за спиной, а у меня в руке револьвер. А это, знаешь ли, не одно и то же в таких случаях. До старика это, кажется, сперва не дошло. И мне пришлось разок пальнуть в воздух. Тогда и он смекнул, что к чему: поднял руки, повернулся спиной и бросил винтовку. Я вынул затвор, забрал патроны в карман и решил: нехай тащит свое ружье. С револьвером-то удобнее вести пленного, чем с его винтовкой. И вот пошли мы. А до наших было километра три с гаком...

— Так далеко в разведку в одиночку не ходят, — прервал Николай.

— Ты думаешь? — Микола Петрович обрадовался, что Николай слушает внимательно. — Не знаю, чему вас учили в армии в мирное время, а на войне, брат, всякое бывает, особливо если ты в партизанах.

— Конечно, — согласился Николай. — А был ли толк от него?

— Подожди, подожди. Все получилось совсем не так, как я думал. Он в самом деле казался старым и немощным. Веду я его и думаю: каких только стариков на войну не позабирали! Я говорю это потому, что «не цени собаку по шерсти». Старик плетется, едва ноги переставляет, так что приходилось мне его в спину подталкивать. Но потом этот бис как-то сумел повернуться и так хватил меня под дых, что только звезды из глаз посыпались. Револьвер выпал у меня из рук и сразу же оказался у старика. А я-то свой револьвер знал. Это была такая чувствительная штука, что стоило трохи нажать, как пальнет. А ему, револьверу-то, все равно, в чьей руке быть и в кого стрелять... Ну, ничего не оставалось другого, как теперь уже мне поднять руки. А старик-то был, видать, шутник. Сунул он мне свою пустую винтовку и лопочет по-своему, что, дескать, твой черед тащить.

Пошли мы туда, куда старик повел. Он идет, покрякивает да револьвером мне показывает, куда путь держать. Моим-то револьвером! И до чего мне обидно стало. Всю войну провоевал, а тут, когда победа на носу, — в плен идти! Решил: нехай застрелит, а до конца не пойду. А сам себе иду. На войне, брат, дырку в голову всегда успеешь получить, если ничего путного не придумаешь... Сначала нужно постараться, чтобы она была мало-мальски цела. Голова то есть.

И вот пришли мы к болоту, дюже топкому. Через него проложены тоненькие гнилые жердочки. Тут я и оступился. И сразу провалился по самую грудь в жижу, а ногами до дна не достаю. Аж стало мне трошки жалко, что такую грязную смерть себе выбрал. Такого чумазого ведь не то, что в рай, а и в ад не пустят. Успел все же ухватиться за жердь. А тот, вражина, сверху глядит, что со мной будет. Я барахтаюсь — ни туда ни сюда. Наконец старик протянул мне руку. И тут он дал промашку — как-никак мы ведь были на войне. Я дернул так, что старик свалился в болото. Тогда-то мы и схватились по-настоящему.

Если тебе, Николай, не доводилось бороться в трясине, то не берись, — разве только нужда заставит... Лучше борись на ковре или на траве. А нас нужда заставила, и мы боролись в болоте. Перед тем стариком, хотя он и был врагом, я готов снять шапку. В нем была сила и упорство настоящего лесоруба. Да и я был тогда помоложе. Не знаю, что бы со мною стало, если бы не револьвер. Ему, видишь, приходилось беспокоиться о револьвере, у меня же обе руки были свободны. А револьвер, слушай, Николай, был тогда дороже, чем ты думаешь. От него все зависело. А тот отказался от него. Видно, решил, что жизнь дороже. Это все и изменило. Каким-то чудом я оказался на жердочке с револьвером в руке. Трохи передохнул, пока мой сосед выбирался из болота. В свалке винтовка упала в трясину и патроны тоже посыпались из кармана. Я бросил затвор туда же. Нехай черти болотные стрелять учатся.

— И все началось сначала! — рассмеялся из-под бинтов Николай.

— Конечно. Револьвер-то у меня, а это такая штука, что не захочешь, а пойдешь. А выглядели мы куда как здорово! Оба с головы до пят в грязи.

— Ну и как, добрались до места или опять поменялись ролями? — Рассказ, видимо, заинтересовал Николая.

— Ни то и ни другое. Это-то и есть самое смешное. — Микола Петрович дотронулся до плеча Николая. — Слушай, что получилось. Пришли мы к реке. И когда были уже на середине моста, этот бис возьми и сигани в воду. Я нацелил револьвер и нажал собачку. Только щелкнуло, а выстрела не получилось. Подумал, что, видно, грязь попала, раз не стреляет. Снова взвел курок, нажал — опять то же. А старик мой тем временем выбрался на берег и утек в лес. Стал я разглядывать револьвер: что за оказия с ним приключилась? Угадай-ка, что с ним было? В нем не было ни одного патрона. Ты слышишь, Николай? Ни единого патрона. В моей руке была железяка весом в четыреста граммов, от которой никому ни жарко, ни холодно. А два человека разных держав, уже кое-что повидавших на веку, глядели на эту железяку как на какого-то идола! Вот я и говорю, что на войне случаются и совсем уж нелепые истории. — Немного помолчав, Степаненко добавил: — Нелепые, как и сама война.

Степаненко постучал мундштуком по папиросной коробке, задумчиво глядя на темнеющие окна. Откуда-то доносилось мычание коров. Вероятно, стадо возвращалось домой. По улице протарахтел грузовик. Старый соседский пес выскочил со двора и с лаем понесся за машиной.

Словно продолжая какую-то невысказанную мысль, Степаненко промолвил:

— А у тебя, Николай, все впереди. И дай бог, чтобы тебе не пришлось исходить тех дорог, что прошли мы. Военных дорог то есть. Ну как, сильно болит? Нет? Ну тогда спи. А я пойду прогуляюсь.

Степаненко шел по поселку, сам не зная куда. Вечером можно было завернуть к кому-нибудь из знакомых, поболтать часок-другой, а сейчас все были на работе. Прошли две хозяйки с продуктовыми сумками в руках. По другой стороне улицы знакомый паренек тащил тяжелый ящик инструментами, то и дело останавливаясь, чтобы сменить руку. Мимо прошла почтальонша. Мимоходом она сообщила Степаненко, что уже занесла газеты ему домой, и спросила:

— Как Николай чувствует себя?

— Уснул. Ничего страшного с ним не случилось.

Раньше по привычке спрашивали о здоровье Миколы Петровича, теперь — Николая. Вот и вся разница.

Можно было бы заглянуть в клуб, но и там в это время никого нет. Невестка Анни, заведовавшая клубом, приклеивала на доску объявлений какую-то афишу. «Всегда она что-то приклеивает. Наверно, опять занятие кружка». Степаненко, как и многие в поселке, сперва посещал кружки технической учебы. Кружков было много: штукатурного и малярного дела, монтажников и электриков, не говоря уже о драмкружке. Но скоро старик почувствовал себя вроде бы лишним: учиться в его возрасте было ни к чему, а учить других он не мог. Однажды он попытался выступить на занятии кружка монтажников. Его вежливо выслушали, а потом руководитель, молодой инженер, сказал: «А теперь, товарищи, продолжим занятия». И начал чертить на доске какие-то кривые многоугольники и делать сложные расчеты, в которых было больше букв, чем цифр. Старик ничего не мог в них понять, тихонько пробрался к двери и удалился.

«А мины-то всё еще грохают», — думал Степаненко, шагая по поселку. И тут его словно осенило. Он круто повернулся и уверенной походкой человека, имеющего перед собой ясную цель, направился на стройку.

Экскаватор Николая стоял на том же месте, где и подорвался. Широкие блестящие зубья ковша беспомощно висели. Казалось, какое-то чудовище, рассвирепев, ударило этого стального работягу по скуле так, что челюсть отвисла. Стрела слетела с оси и держалась только на тросе. Кабина была помята, стекла выбиты, но сердце машины — мотор казался исправным, хотя и сдвинулся чуть-чуть с места.

Степаненко долго осматривал покалеченную машину, о чем-то раздумывал. Подошли Вася Долговязый и Елена Петровна.

— Что, Микола Петрович? Не думаешь ли починить машину? — спросил Вася Долговязый.

— Найдутся здесь мастера и поученее меня, — уклончиво ответил старик.

— Да, найдутся, — иронически согласился Вася Долговязый. — И в лени их не обвинишь. Они могут ночи напролет просидеть над чертежами и расчетами, а кончат тем, что погрузят машину на платформу и отправят на ремонт в Петрозаводск, а то и до самой Москвы.

Павел Кюллиев остановил бульдозер и тоже подошел к ним. Вася Долговязый пошутил:

— Слушай, молодой человек, вот тебе случай показать, чему вас там в кружках учат. Попробуй почини.

Павел отличался болезненной обидчивостью. Он страдальчески поморщился, но все-таки начал с подчеркнутым безразличием осматривать экскаватор. Всех удивил Степаненко.

— А почему бы и не попробовать? — вызывающе сказал он. — Помощники, как я понимаю, найдутся.

Павел вопросительно взглянул на старика, потом воскликнул:

— Это идея!

Вася Долговязый подлил масла в огонь:

— В газетах о вас напишут, а на собраниях будут избирать в президиум...

— Кто о чем мечтает, тот о том и говорит, — огрызнулся Павел.

Подошедший к ним Петриков прямо-таки возмутился.

— Не понимаем мы, товарищ бригадир, нашу молодежь. Когда она горит желанием сделать что-нибудь хорошее, проявить энтузиазм, мы хмыкаем, посмеиваемся. А когда у нее что-то не получается, мы словно радуемся: в наше время, мол, было иначе, не та пошла молодежь... Слушай, Павел, действуй! Собери друзей своих. Ей-богу, вы сумеете показать нам, скептикам, на что мы способны. Давай...

— Сумеют они... — протянул презрительно Вася Долговязый.

— Не сумеем, так что ж, — Степаненко обрадовался поддержке. — Во всяком случае, вреда не нанесем больше, чем мина.

Никогда еще ни один кружок техучебы не собирался в Туулилахти так быстро. Услышав, что Степаненко задумал починить экскаватор, и монтажники и электросварщики бросились из столовой к разбитой машине, на ходу дожевывая кусок. Желающих принять участие в ремонте сбежалось столько, что Степаненко заявил:

— Вот что: если вы тут все будете толпиться, никакого толку не выйдет. Пусть останется несколько человек. Остальные марш по домам.

Экскаватор перевезли через реку во двор мастерских. Ребята окружили его со всех сторон. Наперебой вносили предложения, спорили, дополняли и поправляли друг друга, потом достали бумаги и стали что-то чертить и высчитывать. Степаненко слушал и улыбался. Он вспомнил, как посещал технический кружок, и подумал: «Тут на кривых и буковках не выедешь!» Вслух же сказал:

— Не знаю, что там говорится в ваших математиках, а, по-моему, надо сделать вот что...

И он начал показывать, где выпрямить, что сварить, что просто закрепить, какие части изготовить самим. И говорил так, что ребятам оставалось только слушать и соглашаться.

Несколько вечеров подряд со двора мастерских доносился звон металла и шипение электросварки.

Степаненко, казалось, помолодел. Один из парней даже спросил:

— А сколько же тебе лет-то, Микола Петрович?

Старик выпрямился, подумал и дал исчерпывающий ответ:

— Я перегнал все спутники. Работники райсобеса подсчитали, что я совершил вокруг Солнца целых шестьдесят три оборота.

Одни засмеялись, другие не сразу поняли, что сказал упрямый старик.

Наступил момент, когда можно было испытать машину. Второй экскаваторщик, напарник Николая, взобрался в кабину. Мотор затрещал, зафыркал. Экскаваторщик включил лебедку и направил ковш к земле. По мере того, как возрастала нагрузка, треск в моторе усиливался. Неожиданно машина дернулась, послышался страшный грохот, что-то заскрипело, заскрежетало. Потом разом все смолкло. Водитель нажимал на стартер, но мотор не заводился.

— Ясно, — сказал он, вылезая из кабины. — Переломился коленчатый вал.

Степаненко полез под машину. Он быстро понял, что при установке мотора была допущена ошибка — двигатель дал вибрацию, и коленчатый вал, конечно, не выдержал. Он вылез из-под машины, сел на землю, упершись подбородком в колени. Все вокруг стояли притихшие и расстроенные.

Нет, Степаненко не жалел, что взялся за дело, с которым не справился. Он думал о другом: в молодости с ним такого не случилось бы, в молодости все было иначе. Он поднялся и стал собирать инструменты. И не просто собирать. Он тщательно вычистил каждый гаечный ключ, каждую деталь. Так солдат, демобилизуясь, сдает свое оружие на склад. Но солдат делает это бодро, с радостью. А Степаненко словно навсегда прощался с чем-то для него дорогим, святым. Домой он шел сгорбленный, опустив голову, с трудом волоча ноги. Проходя мимо стройки, он заметил незнакомых ему людей с красными флажками в руках. Он понял, что эти молодые парни приехали искать мины. Конечно, никто из них не бывал на фронте. «А небось считают себя незаменимыми специалистами. А вот попробовали бы искать и. разряжать мины под огнем противника», — с горечью подумал Степаненко: ему, старому минеру, было как-то очень обидно, что этим парням не пришло в голову хотя бы ради приличия спросить, нет ли в поселке людей, имеющих опыт по части разминирования.

Спустя полчаса Степаненко вернулся в мастерскую. Войдя в конторку, отгороженную от мастерской дощатой перегородкой, он поставил на стол свой железный сундучок.

— Что это? — старший механик, молодой парень с белесыми ресницами, вскинул на старика удивленные глаза.

Степаненко старался казаться равнодушным.

— Кое-какие инструменты. Трофейные. Может, сгодятся.

Старший механик открыл сундук. Чего там только не было — гаечные ключи всевозможных размеров и типов, штангенциркули, долота, сверла по металлу...

— Зачем это? — парень еще не понимал, в чем дело.

— Да я же говорю: сгодятся вам, может быть. Мне они ни к чему.

Старший механик, начавший догадываться, в чем дело, бросил взгляд на ящик. В нем были самые обычные инструменты, которые есть в каждой мастерской и почти у каждого механика. Но понимая, с чем старик расстается, механик сказал вслух с деланным восторгом:

— Вот это здорово! Очень, очень большое спасибо, Микола Петрович. А когда тебе понадобится что-нибудь, зайди, возьми.

— Нет, мне уже, кажется, ничего не нужно. Ну, всего...

Не оборачиваясь, старик вышел. «Жалеет!» Старику стало обидно.

По пути к нему присоединился Воронов, идущий к конторе. Он уже знал о неудаче старика. В день взрыва он договорился об отправке исковерканного экскаватора в капитальный ремонт и в ожидании разрешил Степаненко с молодежью испытать свои способности, впрочем, совершенно не веря в успех. Теперь, при виде сгорбленного, словно убитого большим горем старика, ему стало так жаль его, что он начал искать слова утешения. Но что он мог сказать, чтобы не обидеть старого механика и минера? Старик сам прервал молчание:

— Вот так и получается, Михаил Матвеевич: стал я теперь вроде вредителя.

Воронов даже остановился от изумления:

— Ты что, в своем ли уме, Микола Петрович? Зачем ты такое? Мы же...

Степаненко сам понял, что сказал не то.

— Видишь ли, и подлецы, как я понимаю, есть двух сортов: одни сознательно делают подлость, а другие потому, что не умеют делать добро.

Воронов, задумавшись, промолвил:

— Микола Петрович, мы с тобой делали добро и, если нужно будет, горы еще своротим.

— Ну, ты-то молодой еще! — только и ответил Степаненко.

Дома Степаненко был немало удивлен: откуда столько цветов! Николай объяснил:

— Школьники принесли. Нашли, видишь, новоиспеченного фронтового героя.

Анни не вытерпела:

— Ребята от всего сердца, а ты... Меня так тронуло, что чуть было не прослезилась. Только вот вожатая говорила слишком уж приторно.

— А стишок-то был ничего. Только, конечно, не стоило его мне посвящать, — согласился Николай. — Интересно, кто автор.

— Да кто-нибудь из литературного кружка. Может быть, даже Павел Кюллиев.

— У меня сегодня тоже вроде знаменательный день, — подавленным голосом сказал Степаненко. — Сдал дела. Вторично и навсегда. Только без стихов и без цветов.

Степаненко лег на диван. Ему стало грустно, одиноко. Сердце сжималось от неясной боли. Он стал прислушиваться к биению сердца. Неужели тоже сдает? А так хотелось бы жить. О жизни, о сердце, о смерти он никогда раньше не думал. Сегодня — впервые.

Воронов сказал правду. В Туулилахти наконец прислали инженера для монтажа станков. Это была еще совсем молодая девушка. Первые ночи она провела в доме приезжих, а потом ей дали комнату в новом деревянном доме. В поселке о приезжей отзывались неодобрительно: «Девушка, а ходит в брюках, да в таких узеньких, совсем в обтяжку. Губы красит, и волосы что конский хвост болтаются...»

Познакомившись с Еленой Петровной, она спросила, где можно помыться с дороги, а узнав, что в бане нет ванных и даже душа, пришла в ужас.

— Грязь-то отмоется, — успокоила Елена Петровна. — Забирайтесь на полок, захватите с собой веник и поддайте пару по-настоящему.

Девушка брезгливо поморщилась.

Воронов посмеивался над теми, кто осуждал девушку за стремление модно одеваться: «То ли еще будет, когда Туулилахти станет настоящим городом». Стиляг он видел только во время командировок в больших городах, реже в Петрозаводске. Его возмущали не только стиляги, но и те, кто писал о них повести, романы, ставил кинофильмы, заслоняя этими псевдогероями настоящих героев нашего времени. Михаилу Матвеевичу не нравилось многое в поведении известной части молодежи, увлекавшейся модной зарубежной музыкой, танцами и трюкачеством в искусстве. Воронов считал, что молодежь должна творчески развивать добрые традиции классики и советского реалистического искусства и музыки. Только эти традиции могут уберечь в человеке чувство прекрасного. Иногда молодежь и спотыкается, и ошибается, иногда может наломать дров, принять за прекрасное и новое то, что является отнюдь не новым и далеко не прекрасным. Тогда нужно подсказать ей, дать совет дружески, убедительно, и она поймет. С теми же, кто упорствует в своих заблуждениях, ничего не поделаешь — приходится, в интересах самой же молодежи, говорить резко, но всегда справедливо, как подобает отцу воспитывать своих детей. Их надо понимать, иногда и защищать. В защиту одной девушки Воронов написал даже письмо в республиканскую газету. Какая-то девушка, выпускница десятого класса, прислала в редакцию наивное письмо о том, что у нас напрасно называют образцами социалистического города поселки, состоящие из деревянных домиков, вокруг которых лес сначала вырубают подчистую, а после начинают сажать деревья, озеленять. И началась проработка девушки. В течение многих недель в газете печатались адресованные ей открытые письма. И никто серьезно не задумался и не понял того, что девушка критиковала отнюдь не призывы ехать на новостройки, а выступала против ненужной шумихи, против декларативных штампованных, стертых, как старая монета, фраз. Воронов тоже написал ответ, открытое письмо девушке — теплое, отеческое, с оттенком дружеского юмора. Его обращение к девушке заканчивалось приглашением приехать в Туулилахти. В том же письме он с острым сарказмом говорил о тех корреспондентах, которые обрушились на письмо девушки с грубыми, оскорбительными обвинениями, еще более шаблонными и стандартными, чем те слова и фразы, против которых выступила девушка.

Письмо Воронова не опубликовали, и девушка не приехала.

Нина, новый инженер, понравилась Воронову своей бойкостью, непринужденностью и даже остроумием, когда они встретились впервые в клубе и еще не говорили о служебных делах. Оказалось, ее отец погиб на фронте, а мать работала инженером на заводе. Ей очень хотелось, чтобы дочь тоже стала инженером. Воронов посоветовал девушке устроиться и сжиться с обстановкой, походить по стройке, а денька через два или три приступить к работе. И вот она приступила. Уже в качестве штатного инженера по монтажу машин она вошла к Воронову в кабинет и, робкая, застенчивая, даже чуть заикаясь, попросила материал для составления сметы монтажных работ. Воронов не любил застенчивых людей, робость его раздражала. Он окинул ее с ног до головы таким взглядом, что девушка заерзала на месте, не зная, куда деть руки.

— Так что вам? — Воронов спросил сухо, хотя девушка уже изложила свою просьбу.

— Так ведь... Для сметы нужны расчеты, цифры, всякое такое...

— Всякое такое, говорите? А я думал, вам нужны более точные данные.

— Да ведь...

— Вот что, Нина...

— Нина Венедиктовна. Но я хотела бы, чтобы вы называли меня просто Ниной.

— Может быть, я бы тоже хотел, чтобы меня называли Мишей. А я тут начальник, и придется быть Михаилом Матвеевичем. Вы инженер. Вот что, Нина Венедиктовна, видимо, мне самому придется пока заняться вашей сметой.

— Так я же...

— Я составлю сам. Еще вопросы есть?

Больше вопросов у девушки не было. Она вышла.

Направляясь утром на работу, Елена Петровна решила зайти за новым инженером. Нина уже оделась и позавтракала. Постель была не заправлена, на столе стояла грязная посуда.

— Подождите минуточку, Елена Петровна, — защебетала девушка. — Я сейчас.

Но она схватилась не за посуду, а за губную помаду и зеркало. Смешно вытягивая губы, она старательно красила их. Елене Петровне стало неприятно. Сама она никогда не признавала губной помады.

— Ну, я готова. Пошли. — И Нина направилась к двери.

— А посуду так оставите? — удивленно спросила Елена Петровна.

— Водопровода же нет. Из столовой обещали прийти за посудой. Ключ я оставлю над дверью, — ответила девушка. — Если бы хоть газ был! Завхоз показал, где дрова, и топор принес. Я побоялась к нему даже притронуться, — девушка махнула рукой в сторону плиты, где стоял до блеска отточенный топор, действительно казавшийся слишком большим для хрупких девичьих рук.

Нина открыла дверь, выпуская гостью первой.

— А кровать вам тоже работники столовой заправляют?

— Ах, да! — Девушка вернулась и расправила одеяло. — Покрывала у меня еще нет. Мама обещала послать...

— Далековато маме придется ехать, чтобы вам и пол подмести, — спокойно, но холодно вставила Елена Петровна.

Девушка послушно взяла веник и стала сметать сор к плите. Делала она это так неумело, что Елена Петровна не вытерпела и, выхватив веник, обрызгала пол водой.

По дороге на стройку Нина робко сказала:

— Я не знаю, как сказать рабочим... Там один фундамент не совсем на месте. Станок окажется на краю его, и фундамент не выдержит. Кроме того, и перекос у них получился. Даже простым глазом видно.

— Что ж тут... Скажите — и всё...

Елена Петровна пошла к своим плотникам, но ей не давала покоя мысль о том, сумеет ли девушка заставить каменщиков разобрать забетонированный фундамент и сложить его снова. Это ведь не маленькая переделка. И она пошла в цех.

Нина стояла у окна и, отвернувшись от рабочих, плакала. Завидев прораба, она стала вытирать слезы платочком, но ее узкие плечи не переставали вздрагивать.

— Что случилось?

Петриков ответил ей потоком ругательств:

— Перкеле, не первый раз я кладу фундамент, и никто никогда не придирался. И теперь не позволю командовать какой-то накрашенной кукле.

Девушка не понимала по-фински, но, видимо, по голосу догадалась, что о ней говорят что-то очень обидное. Она заплакала навзрыд и убежала.

Елена Петровна поразилась тому, что Петриков, всегда такой уравновешенный, был так возбужден. Она не повысила голоса, наоборот, сказала очень тихо, цедя сквозь зубы:

— Если вы скажете еще хоть слово, то вылетите сию же минуту через окно.

Увидев, как она приближается к нему, коренастая, полная решимости, Петриков понял, что такая женщина, чего доброго, и впрямь вышвырнет его в окно, и хотел убраться восвояси. Но не успел он прошмыгнуть к двери, как сильная рука прораба схватила его за шиворот и повернула лицом к себе.

— А, да ты еще к тому же и пьян! Слушай, ты... Мне очень хотелось бы сейчас поправить твою голову, но я только что мыла руки. А ну, убирайся сейчас же, и чтоб духу твоего здесь сегодня не было!..

Успокоившись, Елена Петровна разыскала Нину. Девушка сидела в одной из комнат, сжавшись в комок, на каком- то ящике и плакала. «Так она же еще совсем ребенок. А мама далеко и помочь ничем не может... Разве только вышлет покрывало...» В душе Елены Петровны проснулась нежность. Осторожно, как к спящему, подошла она к девушке и погладила ее по голове.

— Ну, хватит, не надо... — сказала она ласково и прерывисто. — Не все у нас такие... Завтра же устроим товарищеский суд, я уж об этом позабочусь. Здесь хорошо, увидишь... Здесь люди неплохие... А если утром я тебя и пожурила, так ничего плохого... Ты еще научишься жить самостоятельно. Надо научиться, Нина. Ну, хватит реветь...

Девушка прижалась головой к ее коленям. И вдруг Елену Петровну неожиданно осенило... И это была не минутная вспышка, не опрометчивый шаг. Это было твердое решение.

— Вот что, Нина. Сегодня ты переедешь ко мне. Да и мне скучно одной. Я одна, совсем одна на этом свете, никогошеньки у меня нет... — Чуть слышно вздохнув, она задумчиво добавила: — Когда-то у меня была дочь, маленькая. Она погибла при бомбежке... Мужа я потеряла тоже в войну... Ну ладно, хватит тебе плакать-то. Ты уж не маленькая, ты уж инженер...

В тот же вечер они перенесли пожитки Нины к Елене Петровне. Это событие можно было бы и отметить. Елена Петровна задумалась: кого пригласить? Конечно же Айно Андреевну, потом — Воронова. Как же иначе? Хорошие люди Оути Ивановна и Степаненко... Елена Петровна взяла бумагу и набросала список гостей. Получилось попарно: Степаненко с женой, Николай с женой. И вдруг... Воронов и Айно Андреевна. Ну и что? Ничего особенного. И все же у Елены Петровны сразу пропала охота приглашать гостей. Она рассердилась на себя. Скомкала бумагу и бросила в печку.

— Знаешь, Ниночка, — сказала она. — Зачем нам гости? Давай отпразднуем вдвоем, только вдвоем.

Нине это понравилось. У нее в поселке еще не было ни друзей, ни знакомых. Из всего списка она знала только Воронова, и то с такой стороны, что у нее не было ни малейшего желания сидеть с ним за одним столом.

Они вместе пошли в магазин. Дул порывистый ветер, на улице клубилась пыль. Поглядывая на поднимавшиеся из-за песчаных холмов темно-свинцовые тучи, люди ускоряли шаги, чтобы вовремя попасть в укрытие. Сделав покупки, Елена Петровна и Нина тоже поспешили домой. Первые тяжелые капли, подобно выстрелам из малокалиберной винтовки, защелкали по пыльному тротуару, поднимая фонтанчики пыли, а потом хлынул дождь. Нина побежала вперед, а Елена Петровна, задыхаясь, отставала от нее с каждым шагом.

— Елена Петровна, сюда! — услышала она вдруг из открытого окна одного домика голос Ирьи Петриковой.

— Возьми сумку! — Елена Петровна окликнула Нину. — Я скоро приду. Поставь чайник.

Нина вернулась к ней и, захватив сумку, вихрем понеслась домой. Елена Петровна, мокрая и растрепанная, взбежала на крыльцо домика, в одной из комнат которого ютилась семья Петриковых. Две узкие железные кровати стояли вплотную рядом, отдаленно напоминая гарнитур спальни. Для детей было сооружено в противоположном углу что-то среднее между нарами и кроватью. Стол, несколько табуреток, шкаф с ситцевой занавеской вместо двери, маленькая этажерка для книг — вот и вся мебель.

— Заходи, не суди, у нас ведь не то, что у тебя. — Ирья по-деревенски обмахнула передником табуретку. — Люди живут как люди, а мы... Конца не видать этим мученьям.

— Что ты жалуешься, Ирья? — Елена Петровна даже не знала, что сказать. — Все уладится со временем. А где же он, твой-то?

— Пропади он пропадом! — Голос Ирьи стал вздрагивать от еле сдерживаемых рыданий. — Как начнет — кончить не может. Вот ты выгнала его с работы, а ему и это повод выпить. Пошел с какими-то дружками, налакаются опять что свиньи.

— Ас кем же он это?.. У нас тут вроде и пьяни-то нет.

— Нет, говоришь? Все у вас хорошие, пока не споткнутся. А упал человек, топчи его глубже в грязь. Так всюду. Когда мой был человеком, все кланялись: Николай Карлович да Николай Карлович! А теперь его даже по имени не зовут...

Для Елены Петровны, прожившей лучшие годы в одиночестве, была непостижима психология жены, которая поносит своего мужа последними словами и тут же, следующей фразой, начинает защищать его и оправдывать. Из путаных жалоб Ирьи она поняла только одно: ее бывшей сопернице живется не сладко, и, озлобленная неудачной жизнью, она не дает отчета своим словам.

— У каждого есть свое имя... А пить Николаю Карловичу все же не следует, тем более появляться на работу в нетрезвом виде.

— За это по головке нигде не гладят, — заметила Елена Петровна.

— Что, и отсюда выгонят? Гроши получает, и то уже много, да?

— Да не в этом дело, а в трудовой дисциплине, общественном порядке.

— Слова, слова. Он тоже мастер поговорить, не хуже некоторых.

Елена Петровна встала, тем более что ливень уже прошел.

— Зачем ты на меня злишься, Ирья? Разве я хочу тебе плохого? — Вдруг она предложила: — Знаешь, пойдем ко мне. У нас с Ниной вроде праздника.

— С какой это еще Ниной и что за праздник?

— Взяла я к себе на квартиру молоденькую девушку. Инженер из Москвы.

— Куда мне... с инженерами! — протянула Ирья, но все же стала приводить себя в порядок. — Одеть другое платье, что ли?

Быстро переодевшись и оставив для детей на столе хлеб и сахар, она вышла вслед за Еленой Петровной. На улице Ирья крикнула чумазому белоголовому мальчугану в изодранных штанишках:

— Витя, чай в духовке. Придут остальные, пейте. Я скоро вернусь.

На следующий день в обеденный перерыв Нина затопила плиту, а Елена Петровна, убедившись, что все идет как надо, взяла кастрюли и отправилась за обедом. В столовой немало удивились этому. Сам повар высунулся в окошко и пожалел, что его не предупредили, — уж ради такого случая бы приготовил что-нибудь особенное.

— Хотя бы блины по-домашнему, — сказала Елена Петровна громко, заметив, что Воронов сидит один за их бывшим общим столиком.

Все-таки как приятно обедать дома, в уютной обстановке, а потом немного понежиться на диване! Елена Петровна чувствовала себя почти счастливой. По пути на работу она зашла в контору, чтобы оставить там наряды. Из конторы они вышли вместе с Вороновым. Ей хотелось по-дружески поделиться с Михаилом Матвеевичем своей радостью. Может быть, он даже догадается поздравить ее.

Оказалось, Воронов уже обо всем знал. Неожиданно он бросил:

— Нянькой захотелось стать? Чего доброго, скоро попросите перевести вас на работу в детские ясли...

Елену Петровну будто холодной водой облили. Она растерялась, но, быстро овладев собой, сказала спокойно:

— То, что я взяла девушку к себе, это не ваше дело, товарищ начальник. А то, что вы хотите делать все за нее, касается меня потому, что это идет во вред делу. Почему вы не доверяете ей составление сметы? Почему вы думаете, что только у одного у вас голова на плечах и только вы один-единственный строитель коммунизма?

Воронов ответил сдержанно:

— Я спокоен только за то, что делаю сам.

— «Сам, сам»... — презрительно повторила Елена Петровна. — Что же это получается, Михаил Матвеевич? Сколько раз вас за это били на партийных собраниях! Вы признаёте свою ошибку и тут же повторяете ее. Не лицемерие ли это?

— Вот что, Елена Петровна... — Воронов с трудом взял себя в руки. — Как вы считаете... не пересмотреть ли нам расценки земляных работ под мостом? Там ведь песчаный грунт, а не каменистый?

— Спасибо и на том, что вы хотя для виду интересуетесь мнением других, — ответила Елена Петровна, а подумав, добавила: — И представьте, я с вами согласна.

Потом Воронов спросил мимоходом:

— Как с материалом для товарищеского суда о Петрикове? Уже оформили? Он, кажется, уже второй раз пришел на работу в пьяном виде.

Елена Петровна вдруг покраснела и с несвойственной ей нерешительностью замялась:

— Тут, видите ли, дело сложное... Как бы вам объяснить.

— А что тут сложного?

— Видите ли, у них трое детей. Я их давно знаю и... Вернее, знаю его жену. Почти из одной деревни...

— Ну и что?

— Я думаю... Нельзя сразу. Потом, у него сложная биография...

Воронов был совсем озадачен:

— У вас действительно получается что-то очень сложно. Петриков пьянствует в рабочее время, а вы его защищаете, не хотите, чтобы он отчитался перед товарищами. И мотивировка какая-то странная: почти из одной деревни, сложная биография. Скажите, с какой биографией можно пить, а с какой нельзя? Не узнаю я вас, Елена Петровна.

Елена Петровна вдруг вспылила:

— Очень плохо, что у вас всегда все так просто. Люди для вас как пешки. Передвинули одну — ферзь, другую фигуру преднамеренно даете на съедение. У вас все рассчитано — остается только выиграть или проиграть. А у людей-то, представьте себе, у каждого характер свой, судьба своя, психология...

— К черту такую психологию, если вы будете у меня покровительствовать пьяницам! А я-то думал предложить вам выступить на суде общественным обвинителем. Ошибся, значит. Вы, оказывается, можете быть только адвокатом у нарушителей трудовой дисциплины, да и адвокат из вас тоже неважный. Ну, мне пора.

Из этой стычки, начавшейся при очень выгодных позициях для Елены Петровны, Воронов вышел в конечном счете победителем, а она почувствовала себя отвратительно.

Айно Андреевна была в поселке единственной женщиной, к которой Елена Петровна заходила в гости. Странной казалась дружба этих двух очень уж разных по характеру женщин. И дружили они странно: придет Елена Петровна, сидит и молчит, а Айно Андреевна тоже молча занимается своими делами. Она могла, забыв о присутствии гостьи, углубиться в свои книги или даже вздремнуть. Но стоило Елене Петровне уйти, как Айно Андреевна чувствовала, что кого-то не хватает. Маленькая Валя тоже любила молчаливую тетю Елену, тащила к ней свои новые игрушки, задавала всевозможные вопросы. А тетя Елена молча любовалась ребенком и только улыбалась. Иногда осторожно гладила девочку по головке.

Теперь Елена Петровна стала домоседкой. Правда, и раньше ей случалось жить с кем-нибудь в одной комнате, но тогда они просто были соседи по комнате — и только. Никто из ее подруг по комнате не плакал при ней как ребенок, сжавшись в маленький, беспомощный комок. В Елене Петровне снова проснулась материнская потребность кого- то ласкать, о ком-то заботиться.

Нет, никаких особых нежностей по отношению к Нине она не проявляла, если не считать случая на стройке. Елена Петровна не хотела даже вспоминать об этом. Наоборот, она то и дело ворчала на девушку, называла ее белоручкой, но за всем этим Нина ощущала большое и доброе сердце. Елена Петровна заботилась о питании и о стирке, следила, чтобы в гардеробе Нины имелось все, что положено иметь девушке в ее годы. В день получки они вместе шли в магазин и покупали Нине обновки. Нина, в свою очередь, старалась отблагодарить Елену Петровну чем могла.

И к Айно Андреевне они стали ходить вместе. Вскоре подружились все трое, вернее, четверо, потому что разве можно было не считать Валечку? Однажды, придя к Айно Андреевне, Елена Петровна услышала новость.

— Знаешь, я еду за границу, — выпалила Айно, как только ее подруга вошла в комнату.

Та приняла это за шутку и ответила тем же:

— Что, Эйзенхауэр приглашает?

— Я тебе серьезно говорю. Еду в Финляндию. Профсоюз предлагает туристскую путевку.

— А-а! — протянула равнодушно Елена Петровна. Такую путевку предлагали и ей, она чуть было не согласилась, потом передумала: впереди — сессия заочников, и к тому же — что ей там делать? Слишком тяжелы были воспоминания, связанные с этой страной. Подруге же она сказала: — Что ж, поезжай, ты помоложе, тебе интересно посмотреть на мир.

— Я тоже так думаю. Только не знаю, как быть с Валей...

— Я бы взяла ее, да вот... мне, кажется, предстоит тоже поехать в Петрозаводск. Оставишь Оути Ивановне. Ничего страшного не случится. Днем ведь она будет в детсадике.

— Так и Михаил Матвеевич советовал.

— Ну, тогда вопрос решен. Уж раз сам начальник сказал...

Айно Андреевна покраснела, уловив язвительную нотку в словах подруги.

А потом случилось так, что из Туулилахти выехали все трое: Елена Петровна — ее поедали в Петрозаводск на конференцию сторонников мира, Воронов — в совнархоз по делам строительства, Айно Андреевна — в Ленинград, а оттуда — в Финляндию.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мирья отпила глоток лимонада и задумчиво посмотрела через открытую дверь магазина на улицу. Дождь перестал, и асфальт на площади маслянисто блестел. Напротив магазина стояла ярко-красная бензоколонка фирмы Эссо, около нее остановился на заправку небольшой легковой автомобиль.

Мирья смотрела не на колонку и не на машину. За площадью виднелось Хаапавеси с его бесчисленными островами и заливами. Там, на другой стороне озера, — Алинанниеми, их бывший дом. Теперь мыс принадлежал Пайо Хеврюля и снова назывался Скалистым.

Прошло много месяцев, как Матикайнен с семьей покинул родные места. С тех пор никто из них не бывал там, и говорили они о своем мысе редко. Но мысленно то и дело переносились туда. Особенно Алина. Когда она сидела, отсутствующим взглядом уставясь куда-то вдаль и едва слышно вздыхая, можно было безошибочно сказать, что Алина вспоминает серую избушку на Скалистом мысе.

Мирья не отрываясь смотрела на острова, на неровный зубчатый край леса. Если бы не острова, отсюда был бы виден весь Алинанниеми с угрюмой скалой на косе.

— Тебе не нравится лимонад?

Мирья вздрогнула от вопроса Нийло.

— Судя по цене, он должен быть неплохим. Все-таки пятьдесят пять марок бутылка.

Мирья отпила еще глоток. Нет, лимонад был вкусный, но пить ей не хотелось.

— Может, кофе? — спросил Нийло. — Тогда возьмем и бутерброды.

Мирья не хотела, чтобы Нийло слишком тратился. Допив свой стакан, она предложила пойти погулять.

— Да, в самом деле, пошли.

Нийло встал, расплатился с официанткой и, подсчитав сдачу, купил «Хельсингин Саномат». Он отыскал страницу с заветной рубрикой «Вакансия». Что на этот раз? Ага, требуются зубной врач, дорожный инженер, дьякон, акушерка, домработница и парикмахер. Нийло сложил газету: зря только потратил тридцать марок.

— Ну, что там? — рассеянно спросила Мирья.

Нийло снова развернул газету и прочитал:

— «Уставший от одиночества холостяк 25 лет желает с самыми серьезными намерениями познакомиться с девушкой 20 — 21 года. Ответить в редакцию «Трезвому».

— Твое объявление? — засмеялась Мирья.

— Пока нет... Но обязательно подам такое же, если ты не перестанешь хмуриться.

— Я не хмурюсь, — не поддержала девушка шутки. — Я думаю...

— О чем?

— Обо всем. В будущее воскресенье приедут советские туристы. Мы просили их заехать к нам, но, говорят, их маршрут и так перегружен. Они будут только проездом.

— Не велика беда, приедут еще.

— Неизвестно когда. Я все-таки пойду на станцию повидать их. Поезд стоит десять минут.

Они вышли на улицу.

— Ну как у тебя с работой? — поинтересовалась Мирья.

— Пока ничего определенного. Всё только обещают. Просто диву даешься, неужели в этом мире все сделано и финну в Финляндии не осталось никакой работы?

— О, ты начинаешь говорить о политике, — засмеялась Мирья.

— Нет, только о хлебе насущном, — с серьезным видом поправил Нийло.

Мирья тоже стала серьезной.

— Удивительно: в одних странах — безработица, в других — ее нет и в помине.

— Везде одинаково.

— В Советском Союзе, говорят, нет безработицы.

— Мало ли что у вас в обществе говорят, — презрительно протянул Нийло. — Конечно, хорошо, что ты хоть туда устроилась, но ведь все знают, что общество явно коммунистическая организация. Потому оно и не пользуется популярностью.

Мирья твердо не знала, существует ли в Советском Союзе безработица, но горячо стала отстаивать то, в чем была уверена.

— Ты пойми, Нийло: у нас общество дружбы... А у коммунистов есть своя партия, их что-то около шестидесяти тысяч... У нас же в обществе свыше двухсот тысяч членов. А ты говоришь: не пользуется популярностью... Это самая большая массовая организация в стране. Ведь не будешь же ты утверждать, что Импи Халонен коммунистка?

— Это другое дело. Импи Халонен всюду, где пахнет благотворительностью. — Нийло улыбнулся. — А ты довольно ревностно относишься к своей работе: даже сейчас стараешься ради своего общества. Но меня-то все равно не завербуешь.

— А я и не собираюсь этого делать, очень надо... Только ты чепуху мелешь...

Чувствуя, что назревает ссора, Нийло поспешил переменить тему:

— Своей компании я тоже старался быть полезным. Но какой толк? Теперь я никому не нужен. Время идет, сбережения тают. И за каким чертом мне надо было зубрить и шведский, и английский, и бухгалтерский учет, и стенографию, и товароведение, и торговое делопроизводство? Сколько денег я на это ухлопал! Помню, на экзамене по бухгалтерскому учету у меня баланс не сошелся. Напрасно я тогда так горевал. Ведь у меня самого дебет с кредитом не сходится. Расходы есть, а доходов нет...

Асфальт блестел после дождя. Они пошли пешком к мосту. Дорога пролегала по отлогим холмам, мимо двухэтажных деревянных домов, расположенных среди живописного соснового бора на равных расстояниях друг от друга.

Это было местечко, где Матикайнен теперь жил с Алиной. А Мирья месяца три назад перебралась в город и наведывалась сюда только по воскресеньям.

Девушке не пришлось бегать, подобно Нийло, в поисках работы. Об этом позаботилась госпожа Импи Халонен, та самая, которая уже однажды, почти лет двадцать тому назад, решила судьбу Мирьи. Она привела Мирью в окружное отделение общества «Финляндия — СССР» и сказала, что эта девушка лучше, чем кто-либо подойдет для работы в обществе.

— Отделение общества стало первым в жизни Мирьи местом работы. Выполняла она разные поручения: первым делом научилась печатать на машинке, рассылала членам общества пригласительные билеты, продавала входные билеты на мероприятия общества, вела нехитрое делопроизводство.

Отец работал в местечке на лесопильном заводе, был одновременно уполномоченным от профсоюза и руководил первичной организацией общества «Финляндия — СССР». Своего дома он так и не купил. Жизнь казалась такой непрочной, что не стоило пускать новых корней, если даже скалистая почва Алинанниеми оказалась недостаточно прочной опорой. Да и денег, оставшихся после продажи Алинанниеми, не хватило для покупки новой избушки. Отец заставил Мирью взять на свое имя третью часть этих денег. У девушки впереди была своя жизнь. Сам он жил с Алиной в маленькой комнатушке в жилом доме акционерного общества.

После дождя пахло влажной землей, смолой и бензином. Над рекой плыл легкий туман. У берега покачивались моторные лодки и яхты. Мирье очень захотелось покататься с Нийло на своей лодке, носящей ее имя, которую они привезли с собой в местечко, но впереди ее ждало еще много дел.

Они миновали мост и пошли дальше. Им было все равно, куда идти, — лишь бы быть вместе. Ведь это удавалось только по воскресеньям. Если бы кому-нибудь в руки попали письма, которыми они обменивались чуть ли не каждый день, можно было бы подумать, что им никогда обо всем не переговорить. Но, встретившись, они ходили и молчали. В молодости есть вещи, о которых легче писать, чем говорить. К тому же у Нийло все чаще портилось настроение. Его угнетало собственное бессилие. Мирья работает, а он, молодой, полный сил мужчина, не может никуда устроиться. Время идет, и сбережения тают. Жизнь становится неопределенной, а на душе все мрачнее.

От этих мыслей нельзя было спастись даже дома. Отец и мать встречали его долгим вопросительным взглядом. Он, правда, жил не за их счет, а давал деньги на питание из своих сбережений. Никто его и не укорял: нет работы, так нет. Но отец все чаще вспоминал свои молодые годы, и его слова казались Нийло упреком. Старику было далеко за шестой десяток. Сын бедного торпаря, он любил напевать:

Так ушел из дому много лет назад и отец Нийло. Вспоминая прежние времена, старик давал понять, что жилось тогда тоже нелегко, но люди были покрепче. Его руки знали и кирку, и багор, и топор. И нелегко было ему сменить их на ручку и счеты. Он не имел образования, не получил ни от кого наследства, когда основал свой магазин. Правда, он потом прогорел, но не очень сожалел об этом. Бог с ней, с этой лавчонкой. Оставались же на бобах и другие, побогаче и попредприимчивее его. Хорошо, что он оказался предусмотрительным и сумел кое-что сберечь на счету в банке. Старик знал, что если он будет расчетлив, то не пропадет и сможет спокойно доживать век в своем домике, наблюдая из окна за мирской суетой.

Недели две назад Нийло пригласил Мирью домой на чашку кофе. Отец был любезен, как и полагается, но вечером спросил у сына в упор:

— Долго ты думаешь бегать за этой девкой? Пока в нашем доме не было коммунистов...

Нийло взорвался:

— Бегаю и буду бегать. Это мое дело. И к тому же Мирья вовсе не коммунистка.

Он нахлобучил шляпу и долго ходил по поселку. На следующее утро отец и сын не обменялись ни единым словом. Только на третий день за утренним кофе Нийло сказал:

— Если я услышу еще хоть одно плохое слово о Мирье, то ноги моей в этом доме не будет. Так и знайте.

Кажется, старик внял предупреждению и о Мирье больше не заговаривал. Правда, Нийло больше не приглашал Мирью к себе и сам не заходил к Матикайненам. Они пили кофе в буфете продовольственного магазина, хотя здесь оно обходилось дороже.

Прощаясь на этот раз с Мирьей, Нийло заговорил о том, о чем думал давно:

— Не о всех же вакансиях дают объявления в газетах. Надо бы самому съездить куда-нибудь и разузнать на месте. Что ты скажешь, если я как-нибудь приеду к тебе, в город?

— Конечно, приезжай, — согласилась девушка сразу. — А я попытаюсь заранее разузнать, что и как. Вечером сходили бы в кино. Но тебе нужно будет где-то переночевать. В гостинице страшно дорого. Тысяча марок за сутки...

— Ничего, лето теплое, — успокоил Нийло и пропел:

О дне его приезда решили условиться в письмах.

Жизнь опять показалась Нийло прекрасной. В городе он найдет работу, и тогда они с Мирьей будут видеться каждый вечер. И там они окончательно договорятся обо всем. Кто сможет помешать им, взрослым и самостоятельным людям, начать новую жизнь? Только бы скорее найти работу.

На душе Нийло стало радостно. Но им опять нужно было расставаться: жизнь настолько скупа, что даже на мгновение не дает счастья, не потребовав за него вознаграждения.

— А теперь... мне надо сходить к Лейле. Она заболела, — вдруг сказала Мирья, взглянув на часы.

— Всегда ты куда-то спешишь, когда мы вместе, — обиделся Нийло. — То к какой-то Лейле, то к Халоненам...

— Ну, Нийло, не надо... Хочешь, пойдем вместе?

— Что мне там делать? У вас свои дела, политика...

Они только пожали друг другу руки — так приходилось прощаться в местечке. Здесь не было скалы, за которой начиналось Алинанниеми...

Лейла жила со старой матерью в боковой пристройке деревянного дома, занимая маленькую комнатку и совсем крохотную кухню. Когда Мирья вошла, Лейла лежала в постели. Ее каштановые волосы разметались по подушке.

Оказалось, что в детстве она не болела корью и сейчас пришлось наверстывать упущенное. Сыпь уже прошла, но щеки еще горели. Видимо, температура была высокая. Лейла обрадовалась Мирье и засунула какую-то книгу под подушку. Рядом на столе высилась целая стопка книг.

— А кто позволил больной читать? — Мирья тоже умела быть строгой.

— Никто, но запретный плод всегда вкуснее. Мама куда-то ушла, ну я и воспользовалась случаем.

Самой верхней в стопке книг лежала грамматика финского языка. Заметив, что Мирья бросила взгляд на учебник, Лейла попросила:

— Слушай, если можешь, подскажи мне, как выучить грамматику. Только не советуй мне читать учебник. Все равно не буду. Лень. А контрольные скоро.

Мирья про себя позавидовала Лейле — когда она только все успевает, даже в училище имени Сирола[3] стала заочно учиться, а вслух спросила:

— Что нового?

— Нового? Работу совсем запустили. Зимой некогда, летом лень. Все живут далеко друг от друга. Собираться негде. Репетируем, когда у кого. Сама знаешь... А потом еще куча предрассудков, даже среди наших. О коммунизме и социализме говорят шепотом: не дай бог, кто услышит. Один паренек с Перякангаса и танцует в нашей самодеятельности, и поет, и стихи хорошо декламирует, а стоило мне предложить ему вступить в Демократический союз молодежи, как у него даже глаза на лоб полезли. Что это, спрашивает, школа коммунизма?

Лейла замолчала и часто задышала. Капельки пота выступили у нее на лбу, щеки пылали. Было видно, что говорить ей трудно. Мирья поправила подушку:

— Ну лежи, отдыхай. И не разговаривай. А то устанешь.

Но долго молчать Лейла не могла. Подумав о чем-то, она опять заговорила:

— Да, хватает предрассудков и среди наших... Вот хотя бы Кирсти. Даже стыдно за нее.

— Она ведь тоже была на фестивале?

— То-то и оно... Она очень любит музыку, знаешь. Прощаясь на границе, она сказала переводчику, что мечтает хотя бы об одной пластинке с музыкой Чайковского. Переводчик, такой молодой, интересный, ответил, что он все устроит. Кирсти не поверила, но пришла посылка. Более десятка пластинок Чайковского и других русских композиторов. Кирсти обалдела от счастья, но парию до сих пор даже не ответила. И не собирается отвечать.

— Неужели Кирсти так неблагодарна?

— Да нет же, она просто боится, что это неспроста, не будут же, мол, ей присылать посылки из Советского Союза ни с того ни с сего. Тут, мол, что-то кроется.

Обе помолчали. Потом Лейла взяла со стола журнал «Советский Союз» и показала снимок, на котором был изображен бал школьников в Кремле.

— Знаешь, глядя на этот снимок, я вспоминаю того переводчика. Мы вместе с ним были в Кремле. Он такой милый... — Голос Лейлы стал мечтательным. — Мы попрощались на границе, в вагоне. Я даже не думала, что мы прощаемся. Он просто подал мне руку и спрыгнул на перрон. А поезд пошел. Потом он махал рукой... Ой, Мирья, не слушай, я говорю глупости...

— А я вот слушаю, — серьезно сказала Мирья. — Это тоже неспроста. Вот здесь уж что-то кроется, я знаю.

И девушки весело рассмеялись. Мирья даже бросилась обнимать подругу. Это одновременно означало и прощанье. Мирье было пора идти.

В то время, когда Мирья гуляла с Нийло, а потом сидела у Лейлы, отца навестил высокий, сутуловатый старик в потертом сером костюме. С ним Матикайнен сидел во время войны в одной камере. Многим хорошим, что узнал Матти о жизни, он был обязан этому человеку.

Калле Нуутинену, красному командиру времен финской революции 1918 года, коммунисту старой гвардий, уже давно перевалило за шестьдесят. Он и тюрьмы прошел, и в подполье скрывался, и опять сидел. Калле напоминал дуб, который с годами становился крепче.

С 1945 года он более десяти лет работал районным секретарем КПФ. Эти обязанности нелегки и для человека помоложе: район-то большой, от восточной границы до самого Ботнического залива, а штат райкома всего четыре человека. Треть своего времени Калле проводил в поездках — на машинах, в седле велосипеда или на лыжах. Вторую треть занимали собрания и митинги, остальное время уходило на книги и на долгие, требующие выдержки и нервов споры с инакомыслящими или колеблющимися попутчиками.

Однажды, в самый разгар коммунальных выборов, Калле заночевал в лесном поселке, а утром не смог подняться. Кружилась голова, он чувствовал, что давление достигло предела. Товарищи позвонили в город, и за ним приехали.

— Кажется, я больше не могу, — удрученно сказал Нуутинен.

Если старый финский коммунист говорит, что он больше не может, значит, он действительно не может. И Калле отказался от штатной должности секретаря.

Старый коммунист, всю жизнь посвятивший борьбе и испытавший одни только лишения, теперь уже был в возрасте, когда иссякли силы и осталась только вера в силы товарищей, непоколебимая вера в дело своей партии. Нуутинен был лет на пятнадцать старше Матикайнена, но разница в их годах казалась гораздо больше. Морщинистые и слабые руки старика дрожали, когда он держал в руках чашку с кофе, и голова подергивалась, будто все время уклонялась от никому не видимых горячих капель.

А Матикайнен, занятый своими заботами, быть может, даже не думал о старости своего собеседника. Он привык к тому, что к Калле Нуутинену можно всегда обращаться за помощью. Сидя за столом и устало вытянув свои мозолистые руки, он жаловался старику:

— Вот мы теперь на свободе. А в чем эта свобода? Нас с тобой шюцкоровцы били резиновыми дубинками в Сукева, а сегодня я должен идти к их бывшему главарю и заигрывать с ним, как с девицей. Я о Халонене говорю.

— Заигрывать и сотрудничать — это разные вещи, — заметил Калле.

— Сотрудничать? Просить его, чтобы он помогал нам бороться за социализм, да?

— Нет, — Нуутинен не поддержал шутки, — в борьбе за социализм и коммунизм мы с ним на разных сторонах баррикады — это ясно. А в борьбе за мир и дружбу с Советским Союзом нам надо сотрудничать со всеми, кому эта дружба выгодна. От торговли с Советским Союзом Халонен получает немалую прибыль, это ему выгодно. Об этом и веди с ним речь. Так что пусть раскошелится и даст денег обществу. Ты только не горячись. А то можешь наломать дров.

Матикайнен вздохнул:

— Ну и порученьице мне дает общество!

— Пусть раскошелится. Это важно, а за социализм его незачем агитировать, — повторил Калле, собираясь уходить.

Старик сел на свой потрепанный велосипед и, твердо смотря вперед, тронулся в путь.

Придя домой, Мирья нашла на столе записку: «Мы ушли к Халонену. Тебя тоже приглашали. Постарайся прийти». Раздумывать было нечего: если отец с матерью у Халоненов, то почему бы и ей не пойти туда же?

Госпожа Импи Халонен встретила Мирью в прихожей:

— Как хорошо, что ты пришла.

Не выпуская руки девушки, она ввела ее в гостиную.

За круглым столом посреди просторной светлой гостиной беседовали Матикайнен и господин Халонен. Перед ними стояли пустые кофейные чашки, пирожные, рюмки и начатая бутылка коньяка. Хозяин, видимо, уже с утра выпил: он сидел красный и потный, хотя был без пиджака и окно в сад было открыто. Поминутно хихикая, он говорил:

— Тот, кто имеет работу, но не желает работать, получает пособие от стачечного комитета. Тот, кто желает работать, но не имеет работы, получает пособие по безработице. Тот, кто не имеет ни работы, ни желания работать, получает социальное пособие. А тот, кто имеет работу и желает работать, — несчастный налогоплательщик, которому приходится отдуваться за всех. Так обстоят дела в нашей Суоми.

Матикайнен слушал с усталым видом. Всякий раз, когда Халонен наклонялся к его лицу, старался откинуться назад. К своей рюмке он не притрагивался.

По другую сторону стола одиноко и сиротливо сидела Алина. Она впервые была в гостях у господ и не знала, как вести себя, куда девать свои руки, обветренные, шершавые, со вздутыми синими венами. Не было даже и передника, под который их можно спрятать. Она так обрадовалась приходу Мирьи, что даже вскрикнула, но тут же смутилась.

Импи усадила девушку рядом с собой, налила ей кофе и начала угощать пирожным и сладостями.

Госпоже Халонен было немного больше сорока, но выглядела она моложаво: на висках ни одного седого волоска, густые косы связаны узлом на затылке. Она всегда ходила, несколько откинув голову, словно тяжелые волосы оттягивали голову назад. Это придавало ей гордый, даже заносчивый вид. Но Мирья знала, что госпожа очень добра и приветлива к людям. Мирье она всегда улыбалась обаятельной, теплой улыбкой. Когда Халонен, продолжая громко говорить, пододвинул свой стул ближе к Матикайнену, госпожа взглянула на него, и девушка успела заметить, как она брезгливо поморщила маленький прямой нос. Раскрасневшийся, с дряблыми отвисшими щеками, плотный и жирный хозяин в самом деле производил отталкивающее впечатление. Теперь Мирья понимала, почему госпожа Халонен предпочитает жить не дома.

— Ты же любишь это пирожное, бери, бери, — усиленно стала угощать госпожа, словно догадавшись, о чем думала Мирья.

Господин Халонен наполнил свою рюмку и опять пьяно захихикал:

— Ну и мастак ты, Матти, заговаривать зубы нам, неразумным финским капиталистам. Ну, давай выпьем, что ли, авансом за похороны капитализма. А знаешь ли ты, Матти, анекдот о хозяине и работнике. Был у хозяина работник, хороший работник, но такой красный, что краснее быть не может...

— Арно! — сердито окликнула его жена.

Халонен поперхнулся и пояснил:

— Ничего, Импи. Согласен, что этот анекдот неприличен, но ведь его можно рассказывать и иначе. — И он снова обратился к Матикайнену, чуть понизив голос: — И вот сидит хозяин со своим работником за столом, как мы с тобой сидим, как два финна. И говорит хозяин: «Послушай, вот ты хороший работник, плачу я тебе неплохо, ешь ты со мной с одного стола и спишь в хорошей комнате. И эта служанка...». Ну, о служанке не буду... Хозяин, значит, говорит, что, мол, все у тебя хорошо, но одного не понимаю: раз ты поел, попил, хорошо поспал, и поспал притом с этой... ну, не буду, не буду... Почему ты идешь по улице и поешь, что рабочий люд томится в нужде... Знаешь ли ты этот анекдот?

— Я знаю анекдоты и более правдивые, но господин директор может обидеться. — Матикайнен нехотя усмехнулся. — Будет лучше, если мы сумеем прийти к согласию в делах взаимовыгодных. Господин директор еще не сказал, сколько прибыли получают компания и банк от торговли с Советским Союзом. Может быть, господин директор помнит — сколько? Я, конечно, понимаю, что это тайна, которую не доверяют даже своему компаньону. Господину директору известно, что существует общество, содействующее делу дружбы с Советским Союзом. Без дружбы нет торговли, а без торговли нет прибылей. Разве не так, господин директор? Общество не делает деньги, но не может обойтись без них. Ему нужно немного, но нужно. Чтобы содействовать доброму общему делу.

— Ну, Матти, ну и вызубрил свой урок! — Халонен лукаво взглянул на Матикайнена. — Капитал и прибыли, товар и деньги, деньги и товар... Кажется, так говорит ваш Маркс. Я-то в теориях не натаскан. Моя забота — делать деньги и пускать их в оборот, чтобы финнам тоже неплохо жилось. Не так ли? Чем же нам, мелким финансовым тузам, заниматься, если мы только на это и способны? А Матти — человек идейный. Но идеи ведь тоже нуждаются в деньгах, хотя бы для того, чтобы заставить ораторов говорить о том, что рабочий люд томится в нужде и что пора кончать с буржуями и тому подобное. Ни один оратор не заберется на трибуну, коли ему хорошо не заплатят, не правда ли?

— Господин Халонен меряет на свой аршин: видимо, ему не одного оратора приходилось нанимать. Наши ораторы говорят не за деньги. И марки господина Халонена им не нужны. Речь идет об общем деле. О мире и дружбе с нашими соседями. Внешняя политика теперь — дело народное. За неверные шаги в ней финнам уже не раз приходилось расплачиваться собственным горбом.

— Знает, знает Матти свой урок, — хихикал Халонен.

— Даете же вы деньги на всякую ерунду. Почему бы не дать и на доброе дело. Кстати, говорят, господин Халонен пожертвовал изрядную сумму для армии спасения...

Госпожа Импи выпрямилась и заметила спокойно и вежливо:

— Не хотите ли вы, Матикайнен, сказать, что армия спасения — это та ерунда, о которой вы изволили намекнуть? Если вы так думаете, то глубоко ошибаетесь. Армия спасения не жалеет сил, чтобы помочь несчастным и обездоленным, алкоголикам, — Импи с горькой усмешкой взглянула на мужа, — больным, сиротам, безработным. Я должна вам сказать, что я уважаю и не могу не уважать ее активистов. Деятельность армии спасения отличается исключительной бескорыстностью.

— Прошу прощения, госпожа, я не хотел оскорбить вас и ваши чувства. Спросил просто так. Спорить с вами не буду. Скажу лишь, что сироты и безработные и прочие обездоленные предпочитают голосовать за народных демократов. Еще раз прошу прощения, если я вас обидел.

Мирья восхищалась отцом. Как вежливо он говорит! И как ему это трудно! Она хорошо знала его мнение об армии спасения.

Отец продолжал:

— А внешняя торговля? Трудящемуся нужна работа, господину директору — прибыли. Так обстоит дело?

Халонен, смеясь, потряс Матикайнена за руку.

— Денег мне не жалко. Боюсь только, что на мои деньги вы будете устраивать свои коммунистические делишки.

— В ревизионную комиссию и в правление общества входит и ваш брат, — спокойно ответил Матикайнен.

Пьяное кривляние мужа изрядно надоело госпоже Халонен. Она попросила Мирью объяснить ему, на что общество использует свои средства. Мирья не ожидала такого вопроса, она растерялась и неуверенно заговорила:

— Во-первых... во-первых, опять не уплачено за помещение районного отделения. Чтобы провести вечер, каждый раз приходится искать зал и торговаться из-за платы... И на поездки уходит много денег... Часто не хватает на зарплату... — Мирья покраснела — она сама еще не получала зарплаты за прошлый месяц.

Халонен вопросительно поглядел на жену.

— Выпиши чек, — сухо велела она. — Потом ляжешь спать.

— Да я один не... — заколебался Халонен. — Такие дела надо согласовывать с правлением...

— Позовешь меня на заседание правления — и дело с концом. Иди выпиши чек.

Халонен покорно поднялся и короткими шагами, спотыкаясь, прошел в кабинет. Он долго не появлялся. Из-за закрытой двери было слышно, что он говорит с кем-то по телефону, но слов нельзя было разобрать.

Мирья взглянула на часы и забеспокоилась:

— Скоро пойдет автобус.

— Да не спеши ты, — успокоила госпожа Халонен. — Я ведь тоже поеду в город.

Пришел Халонен и протянул Матикайнену чек. Тот взглянул на бумагу и сухо заметил:

— Немного, но от общества спасибо и за это. — Он отдал чек Мирье. — Вручи секретарю.

Халонен снова наполнил рюмки. Матикайнен на этот раз тоже поднял рюмку:

— За дружбу между народами.

Видимо, хозяин в своем кабинете успел пропустить рюмочку-другую: он уже совсем опьянел. Дергая Матти за рукав и покачиваясь на стуле, он разглагольствовал:

— Вот ты, Матти, говоришь: народ... А я что — не народ? Я тебя не эксплуатирую. Ты коммуниста я говорю, что Матти — честный финн и ему надо дать работу. Правильно? Только ты того... рабочих натравливаешь: капиталисты, мол, наши враги, надо бороться, требовать, забастовкой угрожаешь и всякое такое. Зачем? Мы же единый народ финны...

— Хорошо, — Матикайнену было трудно сдерживать себя. — Давайте тогда одинаково и жить — работаешь и получай свою долю. Я так понимаю единство народа.

— Ишь ты! Хе-хе-хе... А потом — коммунисты к власти, и нас под ноготь... — для наглядности Халонен нажал ногтем на стол, словно раздавил что-то.

Госпожа Халонен вздрогнула:

— Как неприлично, Арно! Ты же не в кабаке...

Халонен убрал руку со стола и, качаясь, пролепетал:

— Ты, Матти, держись лучше за меня, не пропадешь...

Матикайнен резко встал, но, спохватившись, все же нашел в себе силы спокойно проговорить:

— Господин директор нас не спрашивает, за кого держаться, так оставьте и нам, рабочим, право выбора.

Госпожа Халонен заметила шутливо:

— Самая подходящая обстановка для политической дискуссии, не правда ли?

— Извините, госпожа. Конечно, не та обстановка. Пожалуй, нам пора домой.

— Может быть, подождете? — немного смущённо произнесла хозяйка. — Этого финансового туза неплохо бы уложить спать...

Халонен никого не слушал. Он твердил свое:

— Ты, Матти, брось спорить. Мы ведь... Наша Суоми — маленькая страна. Захотят великие державы, так и проглотят. Будто ее и не бывало. Германия... не верь ей, проглотит, дай только волю. И Россия... если бы хотела... Но запомни — Россия не хочет... да, не хочет...

— Придется поверить, — усмехнулся Матикайнен, снова присев.

Хозяин был настроен спорить.

— Откуда тебе знать, ты же с ней не торгуешь? Слушай: дело обстоит так. Много нашлось бы желающих проглотить Суоми, но Россия говорит: стоп, не трогайте ее, какого черта лезете. Так она говорит, ты слышишь, Матти!

Госпожа Халонен заметила:

— Как ни странно, но это его убеждения, хотя в трезвом виде он никогда об этом не говорит.

— Что, что? — насторожился Халонен.

— А то, что тебе надо идти спать.

— А гостям пора домой, — добавил Матти.

— Нет, гости могут остаться.

— Да, да, ты всегда права, Импи... Такая уж у меня жена... — Халонен встал, чуть не упав, и, взмахнув руками, загнусил: — Ты говоришь — Суоми. Что такое Суоми?

— Чертовски хорошая песня, Матти, не правда ли?

— Пей, Матти, пей. И я выпью с тобой, и мне плевать на господ. Ведь мы с тобой, Матти, кое в чем схожи: из меня не вышло ученого, из тебя — крестьянина. Была земля и у моего папаши, и немало ее было, да как-то он решил плюнуть на все: мол, пропадай моя телега... И не осталось ничего, ни гроша. И слушай, Матти, эти же слова скажу еще и я, прежде чем умру. Давай скажем, Импи, а?

Госпожа Халонен встала и удивительно легко подняла на ноги отяжелевшего, размякшего мужа. Матикайнен поддерживал его с другой стороны и уговаривал точно ребенка:

— Господин немножко устал. Пора в постель...

Как только хозяина опустили на диван, он сразу же захрапел. Матикайнены не прощались: госпожа Халонен обещала заехать к ним за Мирьей.

Выйдя на улицу, Матикайнен сказал Мирье, словно она была в этом виновата:

— Ну и поручение досталось мне от общества! С какими только типами не приходится лясы точить.

Горничная Лиза-Мария, полная блондинка, стала убирать со стола. Хозяйка ловко и привычно помогала ей, стремясь скорее остаться одна.

Горничная и хозяйка обычно обменивались лишь самыми необходимыми словами и старались избегать друг друга. Несколько лет назад горничная остановила госпожу Халонен на лестнице и, опустив глаза, пролепетала:

— Госпоже... не следовало бы так часто отлучаться из дома. А то... а то я буду вынуждена уйти от вас.

Импи окинула взглядом ее раздобревшую фигуру и все поняла.

Потом она стала еще чаще и дольше бывать в городе, но Лиза-Мария со своей просьбой к ней больше не обращалась. Наоборот, казалось, что ей в тягость те редкие дни, когда хозяйка приезжала домой.

Из окон комнаты госпожи Халонен чистый, синий простор Хаапавеси казался еще более синим, чем с берега. Эта далекая синева озера действовала на Импи успокаивающе. Может быть, только это и тянуло ее иногда домой. В городе окна ее квартиры выходили на шумную улицу.

Госпожа Халонен открыла окно и придвинула к нему кресло-качалку. Было еще не поздно. Вдруг ее зазнобило — то ли от прохладного воздуха, то ли от храпа, который доносился из соседней комнаты.

Она сходила за шалью и по пути заглянула в трюмо. Из зеркала на нее устало смотрели серо-голубые глаза.

Она снова села в качалку. Годы и мечты не идут рука об руку. У времени свои законы, от которых оно не отходит ни на шаг, а человек не всегда может превратить свою мечту в законы жизни, — подумалось ей.

И в самом деле, жизнь Импи была полна исканий и разочарований. Родители, крестьяне средней руки, были людьми очень набожными. В таком духе они стремились воспитать и дочь. Но Импи рано начала читать не только Библию и катехизис, но и светскую литературу. От верующих родителей она унаследовала одну черту, которая всю жизнь выводила ее на дорогу исканий, — она стремилась помогать тем, кто жил в горе и нужде, а таких вокруг себя она видела слишком много. Пожалуй, именно поэтому она решила стать врачом. Но через год была вынуждена прервать учебу. Вскоре встретилась с Арно Халоненом, сыном владельца богатого поместья. Арно тоже оставил университет, и таким образом они оказались товарищами по несчастью. Правда, с той разницей, что у нее не хватило на учебу денег, у него — способностей.

Перед войной госпожа Халонен активно участвовала в деятельности разных благотворительных обществ, но ушла и из них. Она быстро поняла, что богатые дамы занимались благотворительностью от скуки, распускали друг о друге всякие сплетни и тратили на вечеринки с кофе больше, чем удавалось собрать для помощи нуждающимся. Да и в самой этой мелочной благотворительности было что-то унизительное. Госпожа Халонен не могла присутствовать при раздаче милостыни: она заметила, что действительно бескорыстную помощь оказывают друг другу лишь сами бедняки — без всяких обществ, речей и кофе, просто так, по-человечески.

Импи стала интересоваться рабочим движением. Ей казалось, что в нем она обретет цель своей жизни. Здесь люди говорили о том, о чем она сама мечтала, — о великом всеобщем равенстве и братстве и ни слова о насилии. Потом случайно она оказалась среди людей, которые совершенно иначе говорили об этих вещах, и поняла, что есть два рабочих движения. Понемногу Импи начала сознавать, что она ошиблась, что те, кто красиво рассуждают о всеобщем равенстве и братстве, в своих действиях исходили из иных принципов. Но она уже не могла примкнуть и к тем, чью правоту она поняла. Чтобы пойти с этими новыми людьми, бороться за новые идеи, нужно было быть душевно сильной, целеустремленной, а она чувствовала себя усталой, у нее уже не было той одержимости, с которой она отдавалась прежним увлечениям. К тому же что-то в этих новых людях казалось ей непонятным, чуждым, для нее неприемлемым. Она оставалась женой преуспевающего предпринимателя и, хотя держалась в стороне от людей своего круга и их взглядов на жизнь, все же полностью оторваться от них не могла.

Потом Импи нашла занятие, которое ее увлекло: она решила посвятить свою жизнь делу мира и дружбы. Началось это уже в годы войны. Толчком послужила встреча с крохотной синеглазой девочкой, которую она увидела в нетопленом и грязном бараке концлагеря. Госпожа Халонен ужаснулась тому, что увидела в лагере, жизнь пленных потрясла ее. Не хотелось верить, что это ее земляки, финские солдаты, так жестоко, по-зверски обращаются с людьми. И госпожа Халонен приняла решение: во что бы то ни стало спасти девочку.

Она никогда не могла простить мужу, что он запретил ей взять ребенка. Отвезя девочку к Матикайненам, госпожа Халонен почувствовала, что этот ребенок стал ей еще дороже, стал частью ее жизни. Матикайнены отказались от денег на содержание Мирьи, но они принимали их, если речь шла о помощи обществу «Финляндия — СССР». Не был Матикайнен и против того, что Мирья устроилась на работу по рекомендации госпожи Халонен и жила у нее в городе.

Из кабинета Халонена доносился громкий храп, от которого у Импи по спине пробегала дрожь. Ее отношения с мужем были довольно странные. Она никогда не любила Арно, даже когда обвенчалась с ним, но и не сожалела, что вышла за него, хотя впоследствии муж опостылел ей. Импи была из тех женщин, для которых брак дело второстепенное. И никогда она не изменяла мужу, хотя такие разговоры ходили.

Ей казалось, что в мире она любила только одного человека. Да и то это было почти двадцать лет назад. Молодой врач-практикант Калерво Похьянпяя пригласил ее поехать с ним поразвлечься на две недели в Стокгольм. Вернувшись, они не поженились и даже не переписывались. Калерво только поставил ее в известность, что он обручен. Импи ответила тем же, хотя предприняла этот шаг уже после получения телеграммы. Позднее она узнала, что Похьянпяя погиб в годы войны на Карельском перешейке. Иногда вечерами, когда на душе было тоскливо, она думала о Калерво, строя вокруг его имени воздушные замки.

Арно Халонен и боготворил жену, и боялся ее. Боготворил потому, что действительно любил ее, и его привязанность к ней становилась сильнее потому, что он никогда не мог завладеть ее сердцем и видел ее только изредка. Боялся потому, что в известной степени был зависим от нее. После войны Импи принимала участие в раскрытии одного большого тайного склада оружия. Один из главных преступников успел в последний момент сесть на пароход и улизнуть из страны. Он так спешил, что не успел оформить свои финансовые дела... И деньги остались у Арно Халонена. Единственный человек, который мог бы это доказать, была Импи. Она могла бы внести ясность и в кое-какие другие вопросы, связанные со складом оружия и именем ее мужа. Импи не сделала этого, но Халонен знал свою жену: если ей вздумается затеять дело, она пойдет на все.

Вот почему достаточно ей было сказать одно слово, как муж был готов сделать что угодно.

Она знала, что в мире редко встречаются такие сложные натуры, как ее муж. Говорят, что коммерческое дело — холодное и жестокое и пьяницами там становятся одни неудачники. Халонен преуспевал и пил. Опьянев, он говорил на вульгарном, иногда даже неприличном жаргоне. Трезвый, и среди людей своего круга он становился изысканно вежливым. Он был жаден до бесцеремонности, циничен даже по отношению к своим компаньонам, и сердце его не дрогнуло, когда он отобрал землю у своего отца, да притом так умело, что старику даже на смертном одре не пришло в голову, что сын ограбил его. А начав кутить, он мог бросать на ветер целые миллионы. Привязанность его к жене, похожая на привязанность хорошо вышколенной собаки, не мешала ему водиться с другими женщинами. Господин Халонен был ярым врагом коммунизма, но, будучи дальновидным дельцом, он стал активным сторонником дружбы с Советским Союзом и внешне относился к коммунистам» своей страны доброжелательно.

Вечерело. Храп в соседней комнате стал тише. Муж мог проснуться с минуты на минуту. Импи встала, быстро собралась и пошла в гараж.

Мирья боялась, что госпожа Халонен передумает и отложит отъезд на завтра. Она была добросовестной служащей и ни в коем случае не хотела опаздывать на работу. Услышав стук в дверь, Мирья облегченно вздохнула.

Алина уже успела накрыть на стол и стала подавать кофе. Госпожа Халонен торопилась. Дорога проходила под окнами их дома, и ей не хотелось, чтобы муж видел, как она уезжает. Но из вежливости она все-таки села за стол и выпила чашку горячего черного кофе. Потом бодро встала и, помахав рукой, потащила Мирью за собой к выходу. Матти и Алина вышли во двор проводить их.

Проезжая мимо своего дома, госпожа Халонен не оглянулась, а только прибавила газу. Роскошный лимузин с легким шелестом несся по асфальтированному шоссе. Мирья перебирала в памяти события за день. Обычно она приезжала в местечко на несколько часов и только расстраивала родных. И на этот раз она не успела толком поговорить с отцом и матерью. Нийло тоже обиделся: они так мало смогли побыть вместе. Да и у постели больной Лейлы тоже надо было посидеть подольше. Мирья вздохнула: вечно приходится спешить.

Госпожа Халонен вела машину и о чем-то думала. Мирья опять вспомнила Нийло и вдруг решилась:

— А вы случайно не слышали, где нужны квалифицированные конторские работники?

— Конторские служащие бывают всякие. Кого ты имеешь в виду?

— Да я так, вообще... — Мирья не хотела называть имени Нийло. — Ну, например, если человек окончил коммерческое училище.

Госпожа Халонен сбавила ход — спешить им все равно было некуда — и заговорила вкрадчивым назидательным тоном, каким обычно беседовала с Мирьей:

— Видишь ли, в этой отрасли у нас безработицы нет. Конечно, люди меняют место работы, но это волен каждый сам решать. Все ищут места получше...

Немного помолчав, она продолжала:

— Если взять проблему безработицы в целом, то левые газеты сильно преувеличивают. Допустим, число безработных даже соответствует действительности, все равно к этому надо относиться очень осторожно. Ведь все находят какую-то временную работу. Кто у нас сидит без работы? Это или люди без квалификации, или мелкие землевладельцы, которые не заняты на своих участках целый год. Значит, встает проблема повышения квалификации и организации различных работ там, где существует так называемая сезонная безработица... В Финляндии теперь решаются проблемы и посложнее...

Мирье нравилось слушать ласковый и спокойный голос Импи, хотя в нем и сквозили поучающие нотки. Она верила тому, что говорила госпожа Халонен, — ведь Импи желала ей только хорошего. Правда, Мирья не раз задумывалась: почему взгляды госпожи так противоположны взглядам отца. Мирья соглашалась про себя, что левые газеты могут, конечно, освещать факты односторонне. Но одно только оставалось ей непонятным: если среди конторских служащих нет безработицы, почему Нийло не может найти работу.

В квартире госпожи Халонен было как-то особенно легко дышать: комнаты большие, светлые, нет ничего лишнего, все на своем месте. Они приготовили кофе и, как обычно, пили его в просторной гостиной за широким низким столом, за которым уместилась бы большая семья. Приятно было, развалившись в удобном кресле, листать газеты и беседовать.

— Ты целый день провела у Матикайненов? — Импи не хотелось произносить слова «дома».

— Я гуляла немного... Потом забежала к Лейле.

— Это к той, что учится в институте Сирола? В общем- то, она кажется неплохой и веселой девушкой. Ну, и что нового она рассказала тебе?

— О Кирсти. Вы ее не знаете. — Мирья еще не привыкла говорить с Импи на «ты». — После фестиваля Кирсти получила от советского парня-переводчика посылку с пластинками, но не хочет даже написать ему, поблагодарить. Разве это хорошо?

Госпожа вздохнула:

— Да, Мирья, это нехорошо... — Она пыталась поставить стоймя сахарные щипцы на столе. — За пластинки, разумеется, следовало поблагодарить. Но я сейчас подумала о другом... Видишь ли, Советский Союз — великая и могучая страна. В настоящее время ее отношение к Финляндии дружественное. Эту дружбу надо беречь как маленького ребенка, чтобы она развивалась и крепла. Если она нарушится — будут ужасные страдания, тысячи, десятки тысяч сирот... Нет благороднее дела, чем укреплять эту дружбу.

Госпожа встала и взяла со столика журнал «Советский Союз».

— Вот посмотри... Этот журнал издается в Москве на многих языках, в том числе и на финском. Видишь, бумага какая хорошая, а иллюстрации... Это очень дорогое удовольствие — издавать такой журнал на языке маленькой страны... А вот о чем я думаю: что, если каждый гражданин Финляндии будет получать оттуда посылки? Была я как-то в одной семье. Прихожу — все сидят у приемника и слушают Москву... И соседи с ними. Ответили на мое приветствие и предложили стул: сиди, мол, и тоже слушай. И знаешь, Мирья, мне тогда стало страшно — что же будет с нашей маленькой страной?

Мирья сидела, подпирая рукой щеку, и, пожалуй, впервые за многие годы не совсем понимала госпожу Халонен: что же ее страшит? Ведь она так хорошо говорит о необходимости для Финляндии дружить с Советским Союзом. Мирья встала с кресла, подошла к книжной полке, взяла энциклопедию и стала перелистывать ее.

— Что ты ищешь?

— Да вот не знаю даже, в каком году Чайковский родился.

— Он жил до революции. — Импи тоже поднялась. — За пластинки, конечно, следовало поблагодарить... Не пора ли нам, Мирья, спать?

Мирья тщательно изучила объявления в газетах и обзвонила все учреждения, где могла оказаться работа для Нийло. Но безработных служащих в городе было и без него немало. Иногда ее спрашивали: кто звонит?

— Из отделения общества «Финляндия — СССР», — говорила она как можно вежливее, но скоро перестала отвечать так, потому что после этих слов на другом конце нередко вешали трубку.

— Знакомая ищущего работу, — коротко стала говорить она. Иногда ее просили позвонить через несколько дней. Мирья записывала номера и звонила снова, но безуспешно.

Лучше всего, конечно, было бы обратиться к госпоже Халонен, у которой такие обширные связи и авторитет, но Мирье не хотелось этого. Госпожа и так много сделала для нее; кроме того, девушка стеснялась признаться ей, что так обеспокоена судьбой Нийло.

Настал день, когда советские туристы должны были проехать мимо их города. В отделении общества к встрече особо не готовились, поскольку туристы пробудут на их станции каких-нибудь десять минут. Сегодня Мирья позавидовала госпоже и господину Халоненам — они сопровождали двух туристов, приехавших ранее. Халонены уехали с ними в лес, где руководимая Арно акционерная компания вела заготовки. Оттуда они должны были приехать прямо на вокзал.

Мирья решила во что бы то ни стало повидать туристов и вручить им кое-какие подарки. Она купила деревянную статуэтку, изображающую старого финна, куклу в национальной одежде и кожаный бумажник, украшенный финским пейзажем.

День выдался горячий. Мирье поручили продать билеты на советский фильм «Судьба человека», который должен был демонстрироваться в 6 часов.

В полдень приехал Нийло. Он постеснялся зайти к Мирье, и ей пришлось бежать в парк, где они договорились встретиться.

То ли оттого, что сегодня было так много дел, то ли оттого, что так ярко светило солнце, настроение у Мирьи было приподнятое, радостное. Светлые волосы ее развевались, когда она, перебежав улицу, влетела в парк. Именно такой Нийло хранил ее в своей памяти. Он обрадовался, увидев девушку, и по ее радостному лицу решил, что она принесла добрые вести.

— Хорошо, что ты приехал, — Мирья бросилась к нему. — Но мне сейчас ужасно некогда, Нийло, ужасно... Надо идти продавать билеты, вечером — советская картина, а потом надо мчаться на вокзал к туристам. А потом... потом я свободна весь вечер.

— А куда мне сейчас идти? — растерялся Нийло.

— Пойдем со мной продавать билеты, а затем в кино.

— А тебе обязательно нужно смотреть этот фильм? — спросил Нийло. — Продай билеты, и пусть другие наслаждаются. Там ведь одна политика и пропаганда.

— Слушай, давай не будем сейчас препираться, — серьезно сказала Мирья. — Я не могу не идти и хотела бы, чтобы и ты был вместе со мной. Иначе...

— Ну что ж, давай... — смутился Нийло. — Я только думал, что...

— Значит, договорились. А теперь — пошли.

Отделение общества «Финляндия — СССР» помещалось в старом каменном здании. Войдя со двора через низкую дверь, Мирья и Нийло поднялись по крутым ступенькам узкой лестницы на второй этаж. Узкий темный коридор, двери — точно в купированном вагоне. На одной из них вывеска: «Отделение общества «Финляндия — СССР».

Нийло остался в коридоре. В ожидании Мирьи он разглядывал массивные стены здания: «Наверно, дом из самых старых в городе».

Отделение общества помещалось в двух комнатушках. Книги, подшивки газет, советские фотоальбомы, подарки гостей из Советского Союза — все это занимало так много места, что в две комнаты с трудом втиснулось три небольших стола.

Секретарь отделения Танттунен, уже немолодой, сухопарый и седой, продавал билеты. Покупателей было четверо, больше в комнату и не вошло бы.

— Пожалуй, лучше отнести билеты прямо на предприятия, — сказал Танттунен, обращаясь к Мирье. — Вот адреса.

Адреса Мирье были знакомы. Она взяла пачку билетов и вышла.

— Так быстро? — удивился Нийло.

Но Мирья потянула его за рукав.

— Пойдем в город. За мной!

Сначала зашли в городской магистрат. Здесь Мирья была впервые. Оставив Нийло во дворе, она поднялась по широкой лестнице мимо важного швейцара. Побродив по гулким просторным коридорам, Мирья нашла нужную комнату. Высокая худощавая госпожа в роговых очках уставилась на вошедшую девушку.

— Что ж, попытаюсь продать, — сухо ответила госпожа, — раз ваши так просят. Конечно, десять билетов много, самое большее — пять. Надеюсь, вы понимаете, что люди не очень охотно идут на такие фильмы, разве только из любопытства.

Вся робость слетела с Мирьи, и она решительно заявила:

— Дело ваше. Мы только не хотели оставлять магистрат без билетов. Значит, пять?

Госпожа заулыбалась.

— А вы, оказывается, не из робких... Давайте пятнадцать.

Мирья лукаво улыбнулась. Госпожа пояснила:

— У нас в магистрате больше пяти в самом деле не возьмут, но у меня есть знакомые...

Затем Мирья и Нийло поехали на вокзал. Среди живописного соснового бора поднимались окруженные строительными лесами стены нового здания, которые собирали из блоков при помощи крана. Наверху воздвигали стены, а внизу уже отделывали помещения изнутри.

По зданию гулял холодный влажный ветер. Лавируя между кучами кирпича и глины, Мирья и Нийло выбрались на светлую площадку. Здесь Мирья чуть было не сбила с ног светловолосого мужчину, в котором она узнала жильца того дома, где они жили с госпожой Халонен. По утрам, ровно в восемь, в любую погоду — и в дождь, и в зной — этот господин прогуливался по двору с огромной, свирепой на вид овчаркой. Мирья привыкла видеть его всегда в изящном костюме, важным и неторопливым. Сейчас на нем был чистый комбинезон.

— Каким ветром вас сюда занесло? — мужчина изучающе оглядел ее.

— Я продаю билеты на советский фильм «Судьба человека». Может быть, желаете?

— Нет, избавьте. Я сам знаю, на какой фильм мне идти, и не имею обыкновения покупать билеты с рук — на то есть касса.

Он повернулся с важным видом и пошел. Мирья показала ему вслед язык. Нийло рассмеялся: такого он не ожидал от нее.

На втором этаже в большой светлой комнате настилали пол. Мирья уже на пороге поздоровалась с рабочими и, стараясь не мешать, прошла к широкоплечему высокому мужчине, подгонявшему доски. Видимо, что-то было не так, потому что он снял доску и стал подбирать другую.

— А, Мирья! — произнес он вместо приветствия.

Рабочие не прервали своих дел, только приветливо заулыбались.

— Это и есть дочурка Матикайнена? — спросил незнакомый Мирье рабочий с рябым от оспы лицом.

— Она самая.

— Когда-то мы сидели в одной тюрьме. С Матикайненом, конечно. Ну, как он поживает?

— Хорошо. — Мирья с любопытством рассматривала рябого рабочего. Отец много рассказывал о тех, с кем он сидел в тюрьме. И Мирья знала их всех по фамилиям. Интересно, кто же этот рабочий? Мирья видела только старого коммуниста Нуутинена, который часто заходил к отцу.

— Ишь какой красавицей стала! Молодец! — говорил рабочий, нажимая на рубанок.

— Ну, что хорошего скажешь, Мирья? — спросил широкоплечий рабочий.

— Вот принесла билеты в кино. Начало в шесть... «Судьба человека».

— Это по рассказу Шолохова, что ли?

— Да, по Шолохову.

— Ну тогда пойдем. Сколько билетов принесла?

— Берите хоть тридцать.

— Мы пойдем туда все. Оставь штук семьдесят.

Мирья растерялась.

— Как же быть? Надо же и другим...

— Не один день будут фильм крутить. Ты не жадничай, слышишь?

Мирья оставила семьдесят билетов и решила сразу же позвонить Танттунену.

К четырем часам билеты были проданы. Только теперь она почувствовала усталость. С Нийло пот бежал ручьями.

Мирья на минутку забежала в отделение общества и быстро вернулась.

— Билетов больше нет, — огорченно сообщила она Нийло. — Но для тебя удалось достать. А я пройду так.

На улице она сказала тоном, не терпящим возражений:

— Мы проголодались и зайдем в ресторан. И не смей спорить со мной — платить буду я. Ты сегодня мой гость.

Зал, арендованный обществом «Финляндия — СССР» на этот вечер, вмещал человек двести. У входа собралось немало желающих попасть в кино. Поставили дополнительный ряд стульев, но все равно всех вместить не удалось.

Нийло был удивлен. Ему не раз твердили, что на советские фильмы никто не ходит, что это сплошная пропаганда. Поведение господина, которому Мирья показала язык, выглядело естественным, но рабочих, потребовавших такое количество билетов, он уж не понимал. Ведь на другие фильмы билетов сколько угодно. И что их так тянет на советский фильм? Ну конечно же там будет праздничная демонстрация, лозунги, станки в цветах, главный герой держит речь перед большой аудиторией и, наконец, свадьба опять демонстрация. Такое представление о советских фильмах сложилось у него по рассказам других.

Свет погас. Но на экране был не парад и не праздничная демонстрация. Ранняя весна, голая равнина, два человека в ватниках и маленький мальчик. В зале стало тихо. Слышится только степенный разговор двух мужчин на непонятном языке и приглушенное стрекотание киноаппарата. За разговором можно было следить по финским титрам. Один из русских, человек с лицом, изборожденным глубокими морщинами и с усталыми глазами, в которых оставили свой след пережитые им страдания, рассказывал о своей судьбе.

В зале более двухсот человек, более двухсот людских судеб. У одних за плечами долгий и сложный жизненный путь, другие только в самом его начале, когда еще не считают километровых столбов и ноги не сбиты в кровь. Есть тут и люди, которые в бурном восемнадцатом году сражались с оружием в руках, а потом прошли через тюрьмы и лагеря. Они знали и победы, и поражения, знали, что такое работать в поте лица и что такое быть без работы. Были и такие, кто видел эти же события, развертывающиеся на экране в другом свете. На войну каждый из сидевших в зале уходил по-своему: большинство — неохотно, по принуждению, но находились и такие, кто надеялся поживиться на войне. А общим было кровавое отступление желание поскорее покончить с войной. Кое-кто знал о минувшей войне только то, что читал и слышал о ней. Разные люди и разные книги рассказывали по-разному.

Сейчас двести человек объединяло одно стремление — узнать, какой была война для той стороны и что это за народ, которого не могла сломить никакая сила. Многие из зрителей восхищались этим народом, сочувствовали ему. Некоторые пришли на фильм из любопытства, а были и такие, в которых могущество этого народа побуждало страх.

Затаив дыхание, Мирья жадно следила за тем, что происходило на экране. Это — ее народ! Народ, который вынес такие страдания, вот такими жертвами отстоял свою свободу и теперь занят мирным трудом. Она видела его только на экране, читала о нем только в газетах, слушала о нем только по радио. Когда Андрей Соколов сказал чужому ребенку, что он — его отец, и мальчик вне себя от радости бросился на шею этому обросшему бородой человеку в телогрейке, Мирья не могла сдержать слез.

Сирота, у которого война отняла отца и мать... Судьба мальчика так похожа на ее судьбу. Ведь и ей было в годы войны столько же. Разница только в том, что между ней и родиной навсегда пролегла граница и что приемный отец ее — гражданин другого государства. Но Мирье он так же дорог, как Андрей Соколов этому мальчику.

Нийло громко засопел и полез за платком, Мирья уголком глаза взглянула на него: юноша был растроган, хотя и не хотел показывать этого. В конце фильма он наклонился к ней и с деланным спокойствием спросил:

— Этот Соколов безработный, что ли? Почему он скитается?

— Как так безработный? — удивилась Мирья. — Разве ты не видел, как много у них разрушено и сколько надо строить. Он только без дома и без семьи...

Зажегся свет. Люди остались на местах, словно ожидая продолжения, потом стали не спеша вставать и продвигаться к выходу.

Картина взволновала Мирью, но она не забыла и о другом — до прихода поезда оставалось всего пять минут. До вокзала она доберется в лучшем случае за десять минут.

Нийло думал о своем:

— Да, немало досталось и этому народу.

Выбравшись на улицу, Мирья беспомощно развела руками: такси, как назло, не оказалось поблизости. Тогда она, не тратя времени, побежала на вокзал. Нийло с трудом поспевал за ней.

Они пробежали несколько кварталов. Перед самым вокзалом позади вдруг засигналила машина. Лимузин госпожи Халонен притормозил у тротуара. Мирья обрадовалась, привычно рванула заднюю дверцу и, вскочив в машину, чуть было не села на колени полной женщины. Рядом с женщиной сидел незнакомый черноволосый мужчина. Мирья сразу же сообразила, что это и были советские туристы, первые советские люди, которых ей довелось увидеть.

Дверца захлопнулась, и машина поехала. Госпожа Халонен по-фински сказала гостье:

— Это — сотрудница общества Мирья Матикайнен.

— Рада познакомиться, — ответила женщина тоже по-фински и подвинулась, освобождая место. — Я Айно Андреевна Лампиева. А это Павел Иванович.

Мирья буквально пожирала гостей глазами. У женщины были темно-каштановые пышные волосы и круглое лицо, которому очень шла сердечная улыбка. Потом Мирья спохватилась: «А Нийло? Ну ничего. До вокзала рукой подать. Дойдет».

— Останьтесь с нами хотя бы на сутки, — умоляюще попросила Мирья.

Айно Андреевна показала на часы. До поезда оставались минуты. Другие советские туристы ждут их на перроне. Говоря это, Айно пристально глядела на Мирью.

— Что вы так... смотрите на меня? — растерялась Мирья.

— Ваше лицо мне удивительно знакомо, — ответила Айно.

— Вряд ли вы когда-нибудь встречались, уж поверьте мне, — усмехнулась Импи Халонен. — Вот и приехали.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

После очередного столкновения между Еленой Петровной и Вороновым установились чисто деловые отношения. Правда, Воронов стал чаще, чем раньше, советоваться о делах с прорабом, но она почувствовала даже в этом особую подчеркнутость: вот, мол, смотри, какой я стал коллегиальный! Она высказывала соображения деловито, как и должен отвечать прораб начальнику.

В Петрозаводске они остановились в гостинице, «Северная». Днем Воронов ходил по своим делам, а Елена Петровна была на конференции. Вечером он позвонил ей в номер и предложил вместе пообедать, чтобы заодно посоветоваться о делах, которые ему завтра предстоит решить в совнархозе. «Нужны ему мои советы!» — усмехнулась Елена Петровна, но приглашение приняла.

За столом Воронов не столько советовался с прорабом, сколько жаловался на трудности, с которыми предстоит встретиться. Начальник стройки был так озабочен и выглядел таким усталым, что Елена Петровна прониклась к нему сочувствием: какой бы у него ни был характер, а живет он одним — своим делом. У нее, Елены Петровны, прибавилось хоть что-то новое в жизни — Нина. А у него?

Из ресторана они пошли в театр. Возвращаясь в гостиницу, присели на скамейку в маленьком скверике. Елена Петровна говорила о каких-то незначительных вещах, но ее собеседник чувствовал, что она находится под сильным впечатлением того, что услышала сегодня на конференции сторонников мира.

— Да, много мы с тобой испытали! — промолвил Воронов. — Не дай бог и им того же, — он кивнул на гуляющую по аллее молодежь.

Вспомнив годы войны, Воронов опять мысленно увидел перед собой не только разрывы снарядов, но и Ольгу. То ли потребность поделиться своими чувствами, то ли сама обстановка после театра заставила его вдруг разоткровенничаться, Воронов так описал Ольгу, что перед Еленой Петровной, которая никогда не встречала ее, вырисовался облик высокой, стройной, красивой и гордой женщины...

— Может быть, она еще вернется? — сказала Елена Петровна. — Вернется и скажет: прости, я ошиблась...

— Нет, эта женщина не ошибается! — Воронов горько усмехнулся. — Она семь раз отмерит, потом отрежет.

— А если бы она все-таки вернулась?

— Нет, она не вернется! — убежденно проговорил Воронов. — Мы были всего лишь хорошими боевыми товарищами. А женились по ошибке... Ольгу ранило на Одере. Она упала с седла, прежде чем я успел подхватить ее. Пуля пробила грудь навылет, изо рта шла кровь. Я был в медсанбате, когда ей прочищали рану. По лицу видел, что ей очень больно, но она ни разу не застонала... Вот такая она, Ольга!..

Елена Петровна подумала: с какой нежностью и уважением он вспоминает женщину, покинувшую его. И в ней проснулось желание рассказать о своей жизни.

— Я тоже когда-то была молода, — грустно усмехнулась она. — Ушла из девятого класса, думала, что хватит и тех знаний, чтобы служить мировой революции. О, сколько у нас тогда было идей! До хрипоты спорили на комсомольских собраниях о том, какой будет любовь в новом обществе, является ли ревность пережитком капитализма и сохранится ли этот проклятый пережиток при социализме. Дискутировали даже по такому поводу — как называть вечера, если их проводят утром. Мы устраивали их по воскресеньям. Собирали колхозников к девяти утра в красном уголке, ставили одноактные пьесы, пели хором, говорили зажигательные речи. Потом все строились в колонну и во главе с ораторами и певцами шагали на» колхозное поле — убирать картофель.

Она умолкла. Какой интересной, содержательной казалась теперь она, эта ушедшая юность, со всеми горестями, ошибками, наивностью взглядов на жизнь!

По аллее гуляла молодежь — новое поколение, с другими заботами, иными мечтами. Елене Петровне подумалось: они, вот эти девушки и парни, через лет двадцать — тридцать тоже будут с теплотой вспоминать дни своей молодости, добродушно смеяться над своими ошибками, мыслями о жизни.

Вслух она промолвила:

— Завидую я вот им. Сколько у них впереди! Смотри, каким красивым стал город! А поверь мне, им этого будет мало, они опять будут переделывать и перестраивать на СВОЙ ВКУС. И ЖИТЬ будут ПО-ДРУГОМУ.

— И, быть может, даже не вспомнят добрым словом тех, кто им все это строил, — ответил Воронов. — А как у тебя дальше складывалась жизнь? С мужем-то ты долго жила?

Елена Петровна сосредоточенно теребила ремешок сумки и заговорила отрывисто:

— Только четыре года. Он был лесорубом и комсоргом лесопункта. Кончил семь классов, а за книгами просиживал ночи напролет. Как-то, помню, делал он доклад о Горьком. Это было в тридцать шестом, Горький тогда умер. Думала ну что он может сказать о Горьком! А слушала — и будто совсем нового человека видела перед собой. Словом, Коля научил меня читать и думать. Я работала в столовой, потом счетоводом. Начала почитывать строительную литературу — Коля как, раз изучал это дело. Тогда еще жили в бараках. Но мы твердо верили, что, все лучшее — впереди. После свадьбы мы поселились в своей избушке. По вечерам в ней было как в бане, а утром зуб на зуб не попадал от холода. Обзавелись кое-какой посудой, большой керосиновой лампой и книгами. Наше жилье называли избой-читальней молодоженов. Потом родился ребенок, девочка здоровая, поразительно тихая. Она могла часами играть в своей кроватке — на полу было холодно — и только поглядывала большими голубыми глазами на нас, когда мы сидели у лампы, уткнувшись в книги. Коля, собирался поехать учиться, но все откладывал, не мог оставить лесопункт. Его избрали парторгом, потом членом райкома... — Елена Петровна вертела в руках сумочку. — Ну, что еще? Потом все же решили, что я останусь с дочкой, а он осенью уедет на учебу. Все документы уже были посланы, но пришлось ему ехать не в институт, а на фронт... Он ушел во вторник, на третий день войны. Дочка все утро как-то странно смотрела на отца, в слезах. Но не плакала. Только сидела, глядела на нас, иногда терла руками щеки и опять смотрела на отца, на меня. Может быть, она старалась вести себя так, как и я. Я тоже не плакала... Михаил Матвеевич, может, пойдем, погуляем?

Она порывисто встала и пошла по аллее. Воронов еле догнал ее. Он понял: Елене Петровне не хочется, чтобы кто-нибудь, даже он — казалось, человек, с которым она уже много лет вместе работает, — видел ее расстроенной, переживающей. Она вдруг настолько изменилась, что Воронов невольно обратился к ней снова на «вы»:

— Куда же вы? В гостиницу — рано. Даже одиннадцати нет.

— Я что-то устала.

И Воронов заговорил, сам того не замечая, с необычайной теплотой:

— Елена Петровна, не кажется ли тебе, что мы с тобой слишком много и часто спорим и грыземся друг с другом? Бывает, вечерами я лежу и думаю: зачем это? Мы же с тобой все-таки люди одной судьбы и во многом похожи друг на друга. Оба много работаем. И у обоих в жизни ничего и никого, одна лишь работа...

Елена Петровна, словно не расслышав, спросила озабоченно:

— Скажите, вы сегодня договорились о пересмотре проекта монтажных работ в мебельном цеху?

— Я написал свои, вернее — наши соображения. Но такие дела не сразу решаются. Но... вы так и не ответили на мой вопрос.

Она ответила уклончиво:

— На ваш вопрос? Нет, знаете, мы все же во многом разные люди, Михаил Матвеевич. А ругаться нам действительно не стоит. Зачем? Вы правы.

Воронов не ответил. Быть может, он вспомнил последнее письмо Ольги, ее слова: «Семья — не батальон, в мирное время идут не строем, а рядом, как равные».

Откровенный, задушевный разговор оборвался, и дальше они шли молча. Молча пришли к гостинице, молча разошлись по своим номерам, а утром встретились в вестибюле с чемоданами в руках, чтобы отправиться на вокзал.

В вагоне Елене Петровне вдруг захотелось продолжить свои воспоминания. Поговорить о невысказанных мыслях, о неосуществленных мечтах, о недостроенных зданиях, о неустроенной жизни. Поделиться о том, не хватит ли ей скитаться с места на место и не обосноваться ли ей в Туулилахти.

Воронов сидел задумчивый, с потухшей папироской в руке и смотрел в окно. Она, сидя напротив него, пыталась угадать, о чем он думает.

Словно в ответ на ее вопрос Воронов промолвил:

— Интересно, что там Айно Андреевна поделывает за границей? Она такая непосредственная: придет в восторг — сразу же скажет, возмутится — тоже...

У Елены Петровны сразу пропала всякая охота делиться своими воспоминаниями, мыслями и планами. Она сухо ответила:

— Скоро она вернется, сама расскажет.

Сколько бы Воронов потом ни порывался заговорить то об одном, то другом, его спутница отвечала односложно или молчала.

Поезд прибыл в Туулилахти вечером. Увидев на перроне Нину, Елена Петровна почувствовала такой прилив нежности, что с трудом сдержалась, чтобы не выскочить и не броситься обнимать девушку. Она так отвыкла от этого, что заставила себя спокойно выйти из вагона, и, только на мгновение прижав к груди Нину, заворчала на нее:

— Ишь нарядилась! Кто же это в будний день в таком платье ходит?

Нина, по-видимому уже привыкшая к подобным проявлениям нежности со стороны Елены Петровны, деловито сообщила, что надо спешить домой, потому что -на плите стоят горячие пельмени, ею приготовленные.

— Ты что? Ушла и плиту оставила топиться? Нет? А то я тебе... — Елене Петровне больше не к чему было придраться. — Ну как ты тут без меня? Письмо от мамы было? Ну как, она?

На следующий вечер после возвращения из Петрозаводска Воронов созвал производственное совещание, чтобы рассказать о новостях и посоветоваться о создавшемся положении. До сих пор некоторые объекты стройки недоукомплектованы технической документацией. Это значит, что работы на объектах уже ведутся, а настоящих рабочих чертежей на них нет. Например, для подачи производственной воды необходимо построить насосную станцию, проложить водопровод, канализацию. Чертежи пока не поступили, и в ожидании их уже вырыты траншеи. Начальник стройки считал, что эти работы нужно продолжать: он высказал уверенность в том, что существенных расхождений между будущей документацией и производимыми работами не будет.

На совещании присутствовал инженерно-технический состав, прорабы, бригадиры, монтажники, электросварщики. Из каменщиков был только Петриков. Он внимательно слушал выступления, некоторым кивал головой. Он был в сером, хорошо выглаженном костюме и белоснежной сорочке с открытым воротничком. Когда кто-нибудь из выступающих вносил свои предложения, Петриков вопросительно смотрел на Елену Петровну, будто его прежде всего интересовало ее мнение. Некоторым Елена Петровна кивала в знак согласия, а чаще только внимательно выслушивала и что-то отмечала в маленьком блокноте. Записная книжка была в руках и у Петрикова, он ее то перелистывал, то быстро делал какие-то записи.

Присутствие Петрикова на производственном совещании несколько удивило Воронова. «Видимо, он человек деловой, только вот иногда лишку за галстук закладывает, — заключил он. — Надо поддержать человека». Поймав взгляд Елены Петровны, он даже одобрительно кивнул в сторону Петрикова. Елена Петровна поняла и улыбнулась в ответ. Она думала о том же: «Человек чуть споткнется, а мы уже готовы его бить, вместо того чтобы помочь ему удержаться на ногах».

Слово взяла инженер Нина Венедиктовна. Она долго перебирала разрозненные клочки бумаги, сортируя их. Заметно было, что она очень волнуется.

«Как на экзаменах, со шпаргалкой», — подумал Воронов. Такая нерешительность вызывала в нем раздражение, и он бросил, усмехнувшись:

— Вы, Нина Венедиктовна, уже, по-видимому, успели ознакомиться с нашей обстановкой. Во всяком случае, должны были. Нам очень интересно выслушать ваши соображения.

— Интересно или не интересно — не знаю, но мне кажется, что общая обстановка на стройке напоминает наличие десятка карликовых электростанций, которые строились в первые годы после революции. Одни из них работали с большим напряжением, другие — с меньшим, одни более/или менее постоянно, другие — с перебоями. А теперь давно уже отказались от таких источников энергии. Теперь у нас единая энергетическая система со строгим расчетом рентабельности и целесообразности каждой электростанции... И совершенно немыслимо даже представить какие- либо перебои в подаче энергии по единой энергетической системе. Я имею в виду отсутствие на Туулилахтинской стройке единого напряжения, единой плановости и строгого графика строительства между отдельными объектами. — Об этом я и постараюсь говорить конкретными примерами...

Девушка говорила торопливо, словно отвечая заученный урок: видимо, она мысленно уже не раз повторила про себя начало выступления. Но Елена Петровна не замечала этого: она любовалась Ниной, как мать любуется своей дочерью. Правда, она немного и беспокоилась — не слишком ли серьезный вопрос подняла Нина в своем выступлении, как бы не сорвалась, не запуталась.

Петриков открыл чистую страницу в своем блокноте и продолжал писать. Воронов повернулся к трибуне. «Смотри-ка, тихоня! Ишь загнула! — подумал он. — Послушаем! Не такая, оказывается, она робкая и тихая, какой выглядела при первой встрече».

Нина говорила, что рабочие проявляют понимание и сознательное отношение даже к таким недостаткам, в которых виновато руководство стройки: из-за отсутствия тока электросварщикам днем пришлось сидеть без работы несколько часов, после окончания рабочего дня они остались на своих местах- в надежде наверстать упущенное, в случае если будет ток.

Воронов про себя не признал, что он виноват; он поморщился: вот уж эта молодежь, любит покритиковать, не разобравшись толком, кто виноват. А Нина продолжала. Она перечислила больше десяти названий оборудования, из-за нехватки которых случаются простои. Воронов подумал уже с раздражением: «Что она мелет? Заявки даны. Завтра я покажу ей копии». Словно угадав мысли Воронова, девушка продолжала:

— Вместо того чтобы исправлять положение и засучив рукава добывать недостающее оборудование, Михаил Матвеевич Воронов запасается оправдательными документами — актами, копиями заявок, пришивая их к делу, будто из бумажек можно что-то смонтировать.

Воронов уже не мог удержаться — весь побагровев, он крикнул:

— Да неужели вы не понимаете, что нужна техническая документация? Как-никак вы же инженер!..

Девушка недоуменно оглянулась и потупила глаза. Она выглядела такой же беспомощной, как и при первом посещении кабинета Воронова.

Елена Петровна встала и возмущенно заявила:

— Безобразие, Михаил Матвеевич! Дайте говорить человеку. Она же права. Говори, Нина, говори!

— Так неужели я не должен пояснить? — Воронов сам понял, что поступил опрометчиво. — Техническая документация отражает все этапы работ...

— Да дайте же говорить человеку! — пробасил Петриков.

Ободренная поддержкой, Нина продолжала — со знанием дела, быть может, излишне горячо и не во всем достаточно обоснованно, но с искренним желанием помочь исправить положение.

После собрания дома Елена Петровна долго и обстоятельно объясняла девушке, в чем она ошибалась или переборщила, а в чем была совершенно права.

— А вообще ты молодец, Нина. — Елена Петровна мимоходом, как бы шутя, обняла ее за плечи.

Николай Карлович Петриков тоже чувствовал себя после собрания легко и хорошо. В последние дни он вошел в ритм новой жизни. Он уже не чувствовал себя униженным. Оказывается, не так трудно начать все сначала.

Когда-то в молодости Петриков был и плотником, и каменщиком. И работал хорошо. Так хорошо, что его послали учиться сперва на курсы мастеров, потом в совпартшколу. Тогда на руководящую работу выдвигали ударников труда. Его поставили директором клуба, потом он заведовал отделом народного образования, некоторое время был председателем райисполкома, затем снова заведовал Домом культуры. И вот опять стал каменщиком. Круг замкнулся, и ему казалось — навсегда. Ему было так обидно, на душе было так муторно, что он несколько раз в отчаянии напивался. Но от этого легче ему не становилось, на следующий день было еще противнее и тяжелее. Потом он решил: кто это сказал, что круг замкнулся, что он уже никуда не годен. Нет, он еще покажет себя, скажет свое слово.

В молодости он выдвинулся благодаря тому, что хорошо работал. Правда, его считали и хорошим оратором. На собраниях — у себя в артели, потом на районных, потом на республиканских конференциях он действительно всегда активно выступал. Но ведь говорил он не ради речей, а о том, что было на душе. Он не только говорил, но и дело делал. После курсов мастеров он применял на стройке все немудреные знания, которые успел получить за три месяца. И сумел увлечь за собой остальных строителей. Его стали выбирать на районные совещания, на активы, конференции. Став работником районного масштаба, Петриков не только произносил горячие речи, но и сам, не жалея ни сил, ни времени, делал все, что мог. Он исколесил и исходил вдоль и поперек свой район, бывал часто и в деревнях и на лесопунктах, проверял работу школ, работу комсомольских и партийных ячеек, проводил коллективизацию, был уполномоченным райкома по весеннему севу и уборке урожая, по сплаву и лесозаготовкам, по распространению государственного займа и по заготовке ягод и грибов, выступал лектором и докладчиком по текущим задачам и международному положению, проводил антирелигиозную пропаганду и возглавлял «легкую кавалерию» по проверке работы магазинов или столовых. Это было время самой кипучей деятельности в его жизни. Он чувствовал, как он растет, и сознание этого наполняло его радостью и новой энергией. Но потом — даже сам не заметил, как и когда это случилось, — от задушевных бесед с людьми он перешел к твердым, не терпящим возражения указаниям, даже голос его стал другим, каким-то металлическим, и ему доставляло удовольствие представлять себя человеком непреклонным, волевым, иногда даже безжалостным. Были годы, когда он самым искренним образом считал своим долгом ради бдительности жертвовать дружбой, привязанностью, подавлять в себе всякие такие слабости и безжалостно громить врагов народа и их прихвостней. Только он. сам знал, как трудно ему это давалось. Были моменты, когда в душу вкрадывалось сомнение, что, может быть, не все те, кому приклеивали этот страшный ярлык «враг народа», на самом деле враги; в самой глубине души иногда чувствовал жалость к семьям арестованных, страдавшим совершенно безвинно. Были и бессонные ночи, и кошмарные сны, от которых он просыпался, обливаясь холодным потом, и гордился тогда тем, что не дал воли своим слабостям. Но никто этого не оценил, наоборот, от него отворачивались, многие его презирали, ненавидели.

Петрикова перевели в другой район, где его близко никто не знал, где о нем могли судить лишь по анкетным данным, чистым и ничем не запятнанным.

На новом месте его приняли с уважением, к его словам и речам сперва прислушивались. Но в нем слишком быстро разочаровывались: люди вскоре научились угадывать, что он скажет, какое примет решение. Его перестали переизбирать на прежние посты, с других он ушел по собственному желанию, и его никто не удерживал. Так пошло и пошло...

Ирья встретила его подозрительным взглядом, но тотчас поняла, что он трезвый. Но на всякий случай, как бы мимоходом, она подошла вплотную к нему, но нет, от него не пахло спиртным. Потом она спросила:

— Где же это ты пропадал?..

— На производственном совещании инженерно-технических работников.

— Тебя что, в инженеры зачисляют?

— Не одни только инженеры там были.

— А тебя там накормили или дома будешь есть?

Она язвила по привычке. Это он чувствовал даже по ее голосу, и ему хотелось сказать жене что-нибудь ласковое. Он сел за стол, уголком глаза следя за Ирьей, непричесанной, в старом, засаленном халате, с поварешкой в руке. А он помнил ее не такой. Двадцать лет назад она была самой красивой девушкой района. А как чудесно она пела! Ей тогда казалось, что впереди у нее большая, прекрасная жизнь. Но разве она виновата, что стала такой злой, раздражительной, неряшливой? В свое время она слишком поверила в него, в его красивые слова. Она думала, что их жизнь будет полной вдохновения, газета, уюта, книг, песен. Не будет ни забот, ни нужды, ни ссор.

И действительно, многие годы Ирья жила без забот, без нужды, без работы и без детей. Но безделье и беззаботная жизнь стали давать со временем все меньше удовольствия. Ирья начала злиться на себя и на окружающих, в людях видела только пороки, все дни ее были заполнены лишь разговорами о том, как одеваются жены других ответственных работников, кто о чем и с кем говорит, к кому ходят и чем угощают. Нет, не этого она ждала от жизни.

А потом мужа стали понижать в должностях, зарплата его уменьшалась. И тогда она решила, что, пока не поздно, надо иметь детей, будто жизнь от них станет легче. И стали появляться дети. Ирья растолстела, перестала следить за собой, она стала вспыльчивой и грубой.

Но разве только он виноват, что ее жизнь не удалась? Ведь он всегда так искренне оставался верен работе, общему делу.

Что он мог сказать своей жене ласкового, утешительного!

Когда Ирья принесла ему на стол тарелку остывшего супа, он мягко взял ее за локоть:

— Ничего, Ирья, поживем еще, увидишь!

Она удивленно взглянула на него, вздохнула и ничего не ответила.

В тот вечер Николай Карлович долго не мог уснуть. В голову лезли всякие мысли — о сегодняшнем совещании, о прошлых заслугах, с которыми теперь не считались, о неудачах, о которых говорили незаслуженно много и резко, о том, что будет зима и холод, и эту комнатушку, наверное, продувает со всех сторон.

Он закурил папироску. Ирья, оказывается, тоже не спала. Она буркнула:

— Опять надымишь. Хотя бы о детях думал!

Он потушил папироску, встал, включил настольную лампу и, прикрыв абажур газетой, стал писать. Что и куда он пишет, он еще ясно не представлял себе, но ему просто хотелось занести на бумагу то, что он считал очень важным. Руководство стройки не позаботилось о разминировании строительной площадки — в результате пострадал рабочий. Варварское отношение к технике: половина машин простаивает, нуждаясь в ремонте, а о запасных частях не заботятся. Ремонт экскаватора доверили малограмотному пенсионеру, и, конечно, машина окончательно погибла. Прораб стройки, вместо того чтобы посоветоваться с рабочими, допускает в отношениях с рабочими грубость, дошла чуть ли не до рукоприкладства. Начальник стройки Воронов совершенно нетерпимо относится к критике, не прислушивается к голосу молодых, способных специалистов...

Николай Карлович хотел быть объективным: нет, он совершенно не исходил из своих симпатий или антипатий. Так, при первой встрече с этим молодым, способным специалистом он обозвал ее накрашенной куклой. Он, конечно, не забыл о том, что прораб, грубиянка Елена Петровна, хорошо относится к его жене и всячески помогает им. Но он болеет за общее дело. Конечно, он никому не хочет зла. Он, теперь простой рабочий, не жалуется на свою судьбу, ему дороже всего на свете общее благо. Он просит учесть свои прежние заслуги, его многолетний опыт партийной и советской работы и назначить его пусть на скромную, но все же руководящую должность, на которой он мог бы дать обществу больше пользы, чем он принесет в качестве малоквалифицированного каменщика... Он считает своим долгом высказать свое гражданское и партийное отношение к недостаткам, которые тормозят строительство.

Петриков набросал свои мысли сперва конспективно, а когда переписал их набело, получилось письмо, написанное с искренним намерением помочь общему делу, направленное против косности, бюрократизма, безынициативности...

Куда направить письмо? Сперва он хотел адресовать его в обком партии, потом передумал: там теперь новые люди, которые знают его только с отрицательной стороны, могут отнестись к его письму предвзято. Пожалуй, скромнее будет обратиться в райком. А лучше всего написать еще и второй экземпляр и послать в редакцию республиканской газеты.

Летняя ночь отступила перед утренней зарей, когда он лег спать, — довольный собой, с сознанием выполненного долга.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Государственная граница…

Айно Андреевна с любопытством смотрела из окна. Окажись она здесь за грибами или ягодами, наверно, никакой бы границы не заметила. Мало ли просек в лесу! По обе стороны ее росли одинаковые сосны, ветерок шелестел в листве берез, и с безоблачного неба светило весеннее солнце.

У железнодорожного полотна — два столба. Один с гербом СССР, другой — Финляндии. Около них стоят пограничники. Айно Андреевна засмотрелась на маленькую птичку, прыгавшую на полотне. Птичка вспорхнула и уселась на вереск, росший на финской стороне, покрутила головкой и перелетела на сосну на советской стороне. Потом снова поднялась и полетела вдоль границы куда-то на север — наверно, к птенцам.

Пограничники не обращали внимания на птичку. У нее были свои заботы, и она не признавала границ, которые устанавливали и охраняли люди.

Вайниккала — первая станция на финской стороне. В вагон вошли двое в форме — офицер-пограничник и таможенник. Офицер молча собрал паспорта советских туристов, а таможенник, человек более пожилой и довольно тучный, вежливо спросил на ломаном русском языке, что у пассажиров в чемоданах. Айно Андреевна открыла чемодан и ответила по-фински:

— В чемоданах, как и у всех женщин, обычно предметы дамского обихода... Показать?

— О, госпожа говорит по-фински? Прекрасно! — обрадовано сказал таможенник.

После Вайниккала Айно Андреевну окружили товарищи по поездке и наперебой стали расспрашивать, что и как в Финляндии, словно она знала больше их. Услышав, что она работает врачом на сплавном рейде в Карелии, один из туристов, темноволосый мужчина с бледным лицом, отрекомендовался «почти коллегой». Оказалось, что Павел Иванович — лесоинженер.

В соседнем купе ехали двое финнов... Услышав, что Айно говорит по-фински, один из них остановился около нее:

— А вы раньше бывали в Финляндии?

Айно ответила отрицательно.

— Может, зайдете к нам в гости?

Айно заколебалась. Тем более что от финна попахивало вином. Но все-таки решила пойти. В купе сидел второй финн, в роговых очках. Товарищ представил его:

— Мой друг — почти господин, он из ученых. Электротехник Куосманен. А я Пентикяйнен, простой рабочий. Мы около месяца отдыхали в Крыму.

Куосманен бросил укоризненный взгляд на своего слишком разговорчивого спутника. Он чувствовал себя неловко: на столе стояла начатая бутылка водки. Пентикяйнен объяснил, ничуть не смущаясь:

— Купили в Выборге — надо же было куда-то девать последние рубли!

Пентикяйиен закурил и начал рассказывать:

— Да, вот едем из Крыма. Ну и море там, и горы, все стоит посмотреть. Но финские спины не выносят крымского солнца, хотя и продублены на банном пару...

— А как вы справлялись, не зная русского языка? — спросила Айно. — Или у вас был переводчик?

— Переводчик был, но мы объяснялись и на пальцах. Удивительно приветливый народ эти русские, должен я сказать. Однажды я проговорился, что когда-то уже бывал на советской земле, только с оружием в руках, — на Свири. Думаете, они посмотрели на меня с неприязнью? Ничего подобного. Только посмеялись да пальцем погрозили: мол, больше не приходи с оружием в руках, а то мы тебе... Потом они повели меня к ларьку и угостили стаканом водки.

Куосманен опять поморщил брови и попытался направить разговор в другое русло:

— Глядите, какое красивое озеро!

Направо тянулось продолговатое и узкое озерко. На его зеркальной поверхности отчетливее, чем на небе, вырисовывалось облачко. Промелькнула маленькая красная банька на берегу, наличники и углы ее были окрашены в белый цвет. Повыше, на горе, около раскидистой березы, стоял домик тоже с белыми наличниками и углами. На берегу сидел мальчик с удочкой в руках.

Айно Андреевна опять подумала о Валечке. «Дочурка, наверно, удивляется, куда это девалась мама. Но Оути Ивановна знает, как обращаться с детьми», — успокоила она себя.

Пентикяйнен твердил свое:

— Да, они угостили меня водкой. А ведь мне и на Свири пришлось побывать... В войну... Пробыли мы там, сколько русские позволили... Потом они дали понять, что не пора ли убираться, дорогие гости... И тогда мы дали тягу... А этот парень, хотя он строит из себя господина, оказался похрабрее меня. Он смылся в лесную гвардию...

— Да хватит тебе о войне... Вы, очевидно, учительница?

— Врач.

— Врач? — Пентикяйнен почему-то так смутился, что убрал под столик бутылку с водкой.

— Это же чрезвычайно интересно! — воскликнул Куосманен и стал расспрашивать Айно Андреевну о жизни и работе советских врачей.

Пентикяйнен немного послушал, потом встал и вышел в коридор курить.

— Значит, правда, что в Советском Союзе медицинское обслуживание бесплатно? — спросил Куосманен.

— Конечно. Никто же не болеет ради собственного удовольствия.

Пентикяйнен заметил из коридора:

— А у нас — за всё деньги гони... Болеть — слишком дорогое удовольствие в Финляндии. Госпожа доктор, надеюсь, извинит меня, что я тут наговорил всякой чепухи. Откуда знать, с кем имеешь дело? Удивительный у вас народ! — заключил Пентикяйнен.

— Народа-то мы еще не успели узнать, — возразил его товарищ.

В Коувола финны должны были сделать пересадку. Пока они укладывали вещи, Айно сходила в свое купе и принесла портсигар из карельской березы и рюмочку — сувениры.

— Вот на память о Советском Союзе, — она протянула Пентикяйнену портсигар, и рюмка досталась Куосманену. Тот рассмеялся:

— Видишь, брат, на что намекает госпожа? Запомни и больше не кури при женщинах. А я должен пить не из горлышка, а из рюмки... Конечно, я шучу, но не знаю, как отблагодарить вас. Это очень трогательно с вашей стороны. А у нас нет ничего, чтобы подарить в ответ: всё уже раздарили.

В Коувола Айно вышла прогуляться на перрон и увидела, что Пентикяйнена встречает высокая худощавая женщина средних лет. «Жена», — подумала Айно. Женщина бросилась навстречу мужу. Он обнял ее за плечи, и тогда выражение ее лица вдруг изменилось. Она стала громко укорять:

— Вот в каком виде ты едешь из-за границы! Неужели даже из такой поездки ты не мог вернуться, не нализавшись?

Айно улыбнулась: жены во всех странах одинаковы!

Поздно вечером поезд прибыл в Хельсинки. Туристов встретили работники общества «Финляндия — СССР». На привокзальной площади их ждали машины.

Площадь как площадь, дома как дома, но было что-то в них чужое, непривычное. На стенах и на крышах — краски и свет: все должны знать, что нейлоновые чулки «Атлас» — лучшие в мире. Огромная реклама зубной пасты... «А что, если бы на деньги, ушедшие на эту рекламу, купить зубной пасты, ее, наверное, была бы целая гора», — с усмешкой подумала Айно.

Чемоданы погрузили в машину. Вокруг разговаривали и перекликались:

— Слушай, Пекка, мы же договорились...

— Лиза, подожди, сядем на тройку...

— Вон свободное такси...

— Я загляну вечером, посмотрю, что за шляпку ты купила...

«Странный город — все говорят по-фински!» — Айно Андреевна сама усмехнулась своей мысли.

Темноволосая миловидная девушка подошла к Айно и на ломаном русском языке пригласила ее сесть в машину.

— Кийтос, — ответила Айно по-фински. — А нам далеко? Может, пойдем пешком.

Девушка остолбенела — она подумала, что по ошибке заговорила с кем-нибудь из местных. Чтобы успокоить гида, Айно повторила свое предложение по-русски.

— Я-то с удовольствием, но как другие? — заколебалась девушка.

Пришлось сесть в машину.

С грохотом проносились небольшие трамвайчики, сплошным потоком мчались машины — черные, синие, красные, маленькие и большие — «Москвичи», «Победы», итальянские, немецкие, чехословацкие. Сидевший рядом с Айно Павел Иванович вслух называл марки машин.

Автобус остановился у отеля «Урсула». Над входом развевались флаги США, Англии, Дании, Швеции, Франции — в гостинице жили люди из этих стран.

Едва Айно успела умыться, постучала девушка-гид и пригласила ее на ужин.

Ужинали в уютной отдельной комнате ресторана за большим круглым столом, на котором стояли советские и финские флажки. Ужин начался официальными тостами с финской, потом с советской стороны. Понемногу скованность исчезла. Послышались шутки, завязались оживленные разговоры о театральных новостях Москвы, Ленинграда и Хельсинки. Тут же обсудили программу туристской группы на все десять дней.

Айно сидела рядом с Павлом Ивановичем и тихо передавала ему ход разговора, а потом незаметно для себя стала переводить для всех. Девушка-гид, слабо зная русский язык, с благодарностью уступила ей эти обязанности.

Возвращаясь в гостиницу, туристы заметили, что над главным входом прибавился советский флаг. Флаги шести государств развевались на слабом ветру, словно играя друг с другом, в тусклом свете уличных огней. Люди, прибывшие из шести стран, отдыхали под одной крышей.

Айно вошла в номер и только теперь почувствовала усталость. Она зажгла ночник и, усевшись в кресле у окна, стала смотреть на улицу. Где-то далеко на здании национального акционерного банка вспыхивали неоновые рекламы. Напротив, через улицу, сверкали витрины универмага кооператива «Эланто». Изредка проходили пешеходы. Девушка и юноша, оба в узких брюках и свободных куртках, стояли, взявшись за руки, и о чем-то говорили. Девушка показала на часы. Юноша отмахнулся: наверно, в этот момент ему хотелось, чтобы на свете вообще не было никаких часов.

Айно достала из чемодана бумагу, зажгла большой свет и села писать письмо:

«Милая, маленькая, родненькая Валечка...»

Айно задумалась. Интересно, какой будет жизнь, когда ее дочь станет взрослой? Туулилахти, наверное, превратится в большой город, а Валя — станет инженером. Айно пыталась представить похожую на себя стройную девушку: вот она мчится на самолете, вот бежит по лугу, срывая цветы, вот кружится в вихре вальса...

Утром автобусы привезли их в новый район города, расположенный среди соснового бора, — Тапиолу. В машине рядом с Айно опять оказался Павел Иванович.

Красивые многоэтажные здания стояли среди стройного соснового леса, но не рядами, как обычно, а в своем особом порядке — так же, как стоят деревья и валуны. Если бы они расположились в ряд, природа перестала бы быть природой.

Павел Иванович говорил Айно:

— Посмотрите, какая гармония может быть между природой и архитектурой! Архитектура отдельно от природы — безжизненна, а вместе с ней — величественное целое.

На небольшом расстоянии друг от друга строили домики из трех-четырех комнат. Туристы заглянули в них. Прямо из кухни теплоизоляционная дверь вела в маленькую баню.

— А кто в таких домах будет жить? — спросил Павел Иванович у сопровождающего их господина со спортивной выправкой и приветливой улыбкой, не сходящей с лица.

— Простые рабочие.

В одной из комнат широкоплечий маляр красил стену. Приятно было наблюдать, как он делал два-три мазка, отступал шаг назад, любуясь своей работой, и снова несколько раз проводил кистью по стене.

— Спросите, есть ли у него такой дом? — попросил Павел Иванович Айно.

Маляр задумался и неторопливо ответил:

— Где уж нашему брату! Чтобы жить в таком доме, надо иметь карман потолще. Была у меня мыслишка построить хотя бы избушку этак за миллион марок, заполучить ссуду лет на двадцать. Но все это пока что одни мечты...

— А сколько вот такой дом стоит? — спросила Айно.

— Да примерно четыре с половиной миллиона.

Бесшумный лифт поднял туристов на верх семидесяти пятиметровой башни. Город был как на ладони. Айно побледнела: ей показалось, что башня качнулась. Гид подтвердил: «Да, башня действительно качается». Павел Иванович взял ее за руку и шутливо успокаивал:

— Ой, как маленькую напугали? Смотрите, теперь уже не страшно: я держу за руку.

Только войдя в кабину лифта, Айно отняла руку.

Она не жалела, что поехала сюда, хотя вечерами скучала и беспокоилась о Валечке. Иногда ей приходила мысль: интересно, как бы все это воспринимал Петя?

Она вспомнила, как однажды они с Петей проездом были в Москве. Остановились у московской подруги Айно, тоже врача. Подруга жила неподалеку от университета, в новом массиве на юго-западе Москвы. Теплым августовским вечером они любовались огнями Москвы. И им казалось, что с высокого балкона видна вся страна, их Туулилахти тоже. По шоссе на запад с грохотом шли бульдозеры, машины с разобранными кранами. Между новыми зданиями еще оставались пустыри, но из земли, только что разровненной бульдозерами, уже поднимались саженцы липы, березы и тополей. Хрупкие, едва различимые с высоты балкона, они росли, потому что о них заботились люди. Со временем они превратятся в густые сады, станут украшением нового жилого района. То же и в жизни людей. Человек не сразу видит плоды своего труда, для этого нужно время. Чтобы взорвать каменный дом или мост, достаточно секунды, двух секунд; чтобы построить их вновь, требуются месяцы, годы. И все-таки в мире построено больше, чем уничтожено во всех войнах. Пожалуй, на свете нет такой страны, которая пострадала бы от войны больше, чем Советский Союз. Но не найдется другой такой страны, где бы все так быстро строилось.

В тот вечер они говорили и даже поспорили о том, как живут за границей, где никто из них не бывал. Петя говорил обо всем заграничном с озлоблением: ему казалось, что все там жестоко, бесчеловечно. И люди тоже. Его можно было понять: слишком много он пережил на фронте, к тому же он был больной человек, предчувствовавший близкий конец. Айно и ее подруга доказывали, что люди всюду люди и хотят жить в дружбе, не знающей границ. И вот Айно сидела у окна гостиницы «Урсула» и смотрела на огни реклам зарубежного города. Она знала, что война не нанесла большого ущерба Финляндии. Здесь было легче строить и создавать красоту. Она уже успела убедиться, что финны умеют строить, что они любят свою страну и труд. «Хорошо, что поехала, — опять подумала Айно. — Хорошо видеть приветливые лица и пожимать руки друзьям».

Предстояла поездка в Нурмиярви, на родину Алексиса Киви. После завтрака осталось немного свободного времени, и туристы решили прогуляться в университетский Ботанический сад. Там они увидели редкую картину: с дерева на землю спрыгнула белка, взглянула на пришельцев маленькими круглыми глазами и, ничуть не испугавшись их, перемахнула на песок аллеи. Какой-то мальчик уронил на землю орех. Белка мгновенно схватила его и стремглав вскарабкалась на дерево. Откуда-то появилась вторая белка, добралась по ноге мальчика к карману его куртки, засунула голову в карман и быстро умчалась. Мальчик засмеялся и потряс в кармане орехами, и белка опять устремилась к нему.

Вдруг из травы прямо на Айно выскочила еще одна белка. Айно негромко вскрикнула и отпрянула назад, чуть не сбив с ног Павла Ивановича. Они громко рассмеялись; белка, распластав пушистый хвост, убежала. Мальчик посмотрел на них осуждающе. Руководитель группы предложил:

Пойдемте отсюда. И белкам ясно, что мы не знаем обычаев страны.

Айно стало неудобно. Она даже не заметила, что Павел Иванович вел ее под руку и что она села в автобусе рядом с ним.

И вот уже машина мчится по асфальтированному шоссе мимо соснового леса, озер, и небольших, всего в несколько домов, хуторов. И вряд ли когда-либо на этом финском шоссе так широко разливалась песня, которую любят в Советской стране:

А я остаются с тобою, Родная навеки страна! Не нужен мне берег турецкий, И Африка мне не нужна.

Пешеходы останавливались у дороги и удивленно провожали автобус глазами. Айно шаловливо махала им рукой.

Неделя подходила к концу. Туристы разъехались по стране. Тогда-то Айно Андреевна и Павел Иванович и сошли на небольшой станции. Им предстояло ехать на один из лесопунктов, где даже в это время года велись лесозаготовки. Их встретила представительница местного отделения общества «Финляндия — СССР», стройная шатенка средних лет. Она представилась Импи Халонен. С ней был довольно тучный, выглядевший вялым и усталым, но очень любезный господин, директор акционерного общества Арно Халонен. Для Айно Андреевны так и осталось загадкой: то ли они муж и жена, то ли просто однофамильцы.

Туристов подвели к роскошному черному лимузину. Госпожа Халонен села за руль и пригласила Айно сесть рядом. Потом они заметили, что Павлу Ивановичу, не знающему языка, будет, пожалуй, скучно на заднем сиденье с господином Халоненом.

Прямая узкая проселочная дорога нырнула в лес. Господин Халонен повернулся к Айно и попросил:

— Не будет ли госпожа Лампиефф любезна передать господину инженеру, что мы едем на участок лесного хозяйства, который выполняет заказ Советского Союза.

Айно впервые услышала свою фамилию в мужском роде, да еще в таком виде. Не знала она и того, как перевести выражение «лесное хозяйство». Лесхоз? И она смущенно спросила, что же означает это «лесное хозяйство».

— Это значит, что наша компания имеет участок леса в восемь тысяч гектаров, на котором в год заготовляется древесины ровно столько, сколько составляет ежегодный прирост.

— Очень любопытно! — заинтересовался Павел Иванович. — И сколько же это будет?

— Примерно шестьдесят тысяч кубометров, — ответил Халонен. — Более точно можно узнать в конторе.

— К нам, конечно, везут не древесину? — спросила Айно.

— Нет, бумагу и целлюлозу. У компании своя бумажная фабрика.

Господин Халонен каждый раз любезно оборачивался к гостям, заглядывал в глаза то Айно, то Павлу Ивановичу. Айно видела, что ему нелегко поворачивать голову: очень уж неповоротлива была его оплывшая жиром шея.

Машина остановилась перед конторой, выкрашенной в желтый цвет. Навстречу, широко шагая, вышел долговязый худощавый молодой человек в галифе и сапогах.

— Добро пожаловать! — радушно приветствовал он туристов, сперва пожав руки Халоненам.

Гостей провели в просторную светлую комнату. Посредине ее стоял большой блестящий стол. Издали казалось, что он сделан из двух широких сосновых досок. Пол был застлан блестящим линолеумом. На стол подали картофель в мундире, котлеты, свежую простоквашу, молоко в красивых кувшинах, прохладительные напитки и пиво в низких бутылках.

Начальник участка и господин Халонен рассказывали гостям о том, как они заготавливают древесину. Цифры Айно не запомнила. Ей не нужно было ничего переводить Павлу Ивановичу, потому что начальник участка довольно сносно говорил по-русски. Картофель на тарелке Павла Ивановича остывал, пока он записывал цифры.

— Дайте гостям хоть поесть, — вмешалась наконец госпожа Халонен. — У вас впереди целый вечер.

Потом отправились в лес. Айно не заметила нигде валежника или сучьев. Ехали на маленькой машине начальника. Вдруг он остановил машину.

— Глядите, семенник. Красивый, правда?

Сосна — высокая, прямая, как линейка, без единого сучка почти до самой верхушки — действительно была достойна любования.

— Все такие деревья учтены и нанесены на каргу, — пояснил начальник.

Казалось, что и впрямь в этом лесу все на учете: начальник показывал, что именно подлежит рубке в этом году, а что остается на следующий год. Павел Иванович был немало поражен, узнав, что сучья тут не сжигаются — покрупнее идут на дрова, их разделывают и укладывают в поленницу, а хвою разравнивают по мху, чтобы она сгнила.

Двое молодых парней в фетровых шляпах и серых комбинезонах валили лес лучковыми пилами. Дело у них спорилось. Окоренная древесина лежала в ровных штабелях. Две ели почти одновременно упали наземь, и парни выпрямились. Начальник подошел к ним.

— Закурим, ребята? — Он протянул портсигар. — Вот советские гости пришли посмотреть, как у нас работают.

Парни с любопытством обернулись, неторопливо ответили на рукопожатие гостей.

— Сколько вы зарабатываете? — Айно перевела вопрос Павла Ивановича.

Парни переглянулись, потом посмотрели на начальника, словно удивляясь: разве такое помнишь?

— Ну примерно на день выходит по полторы тонни. Как ты, Матти, думаешь? — подсказал начальник.

Парень помоложе подтвердил:

— Да, наверно, так и будет.

Но второй, постарше, уточнил:

— Да, полторы. Можно бы и больше, если бы хватало силы. В среднем финский лесоруб зарабатывает в месяц до двадцати тонни. Хотя точно утверждать я не берусь. Начальнику эти дела лучше известны.

Павел Иванович поинтересовался, почему они не валят лес бензомоторными пилами; может быть, в Финляндии ими вообще не пользуются?

— Есть у некоторых и бензопилы, — ответил парень помоложе. — Но я предпочитаю лучковку. Удобнее.

— Парни молодые, силы много, — заметил начальник.

Парень постарше опять уточнил:

— Дело, видите ли, в том, что все надо подсчитать. Моторная пила стоит что-то около ста тысяч. Вот и прикиньте, сколько часов она прослужит и сколько заработает вальщик. Моторная пила должна вернуть своему владельцу истраченные на нее сто тысяч, кроме того, обеспечить ему приличный заработок и проценты, если пила куплена в рассрочку. Но она не всегда делает это, пила, то есть...

— Неужели рабочий должен приобретать инструмент за свой счет? — спросил Павел Иванович, все еще не веря своим ушам.

Начальник пожал плечами и ответил по-русски:

— Конечно. А гости, наверно, уже устали?

И он пошел к дороге.

— Пойдемте, пойдемте, — охотно присоединился к нему господин Халонен.

Рядом с бараком топилась баня. На пороге сидела старая женщина и вязала веники. Айно подошла к старушке и заговорила с ней:

— Вы, значит, работаете здесь, на лесопункте?

— А? Что? Где? — не поняла старушка.

— Ну, на лесозаготовках...

— Да я что-то...

— Так вы работаете в этом лесном хозяйстве? — Айно наконец вспомнила правильное название.

— Да я не то, что работаю, стара уж я, вот веники вяжу да убираю и топлю. Наш начальник такой добрый, что дает мне, старой женщине, на хлеб да на кофе заработать.

Видимо, старушка была туга на ухо. Айно спросила громче:

— А семья у вас есть?

— Что? У кого? У кого есть, а у кого нет.

— А у тебя-то?

— У меня? Был старик дряхлый да больной. Вот уже два года, как господь прибрал.

Старуха посмотрела на Айно слезящимися глазами и спросила:

— А госпожа не из России ли, как тут поговаривают? Ты даже говоришь по-фински?

— Оттуда, оттуда.

Айно взяла березовые ветки и стала тоже вязать веник. Старушка прервала свою работу и внимательно следила за движениями рук гостьи.

— А что, у вас тоже веники делают? Уж больно умело ты вяжешь, — похвалила она.

— Значит, у тебя нет семьи, никого? — продолжала Айно разговор.

— Никого. Был сын, да там он остался... там... у вас... Так искромсали, что ничего не осталось, чтобы на кладбище везти... Значит, ты оттуда?

Старушка испытующе посмотрела на Айно, потом задумчиво поглядела на свои руки со вспухшими синими венами. Она глубоко вздохнула, поднялась с порога и стала подметать опавшие березовые листья.

Айно показала на контору, где их только что угощали обедом.

— Л ты там обедаешь?

— Что? Я? — старушка от удивления остановилась. — Я у господ? Ни разу не была... Хорошо, что и так.

Листья были подметены и убраны. Айно спросила, можно ли ей посмотреть, как живут в бараках.

— Конечно, можно, если госпоже интересно.

С трудом ступая и держась за поясницу рукой, старушка повела ее в обшитое досками здание. Из прихожей вошли в низкое помещение, где стоял длинный, сколоченный из досок стол на крестообразных ножках; по обе стороны его тянулись скамьи.

— Здесь столовая, — пояснила старушка. — Но не все едят из общего котла, кое-кто сам готовит, другие домой ездят.

Из столовой в глубь барака вели две двери. Старушка распахнула одну из них. Айно увидела жилье современного финского лесоруба. Комната — метров двадцать с небольшим. Койки в два этажа, четыре налево, четыре направо — на шестнадцать жильцов. Между койками узкий проход — вдвоем не разойтись. У окна маленький столик и два стула. Для третьего стула места не оставалось.

— А здесь не слишком тесно? — спросила Айно.

— Тесно? — переспросила старушка. — Да ребята здесь мало бывают. Спят только. А платить за это не надо, ни марки. Компания заботится о своих работниках. Только с тех, кто столуется, удерживают за еду.

В помещении была безупречная чистота. Айно сказала об этом старушке. Та была довольна:

— Да кому же хочется жить в грязи? Ведь люди же.

Видимо, замечание Айно о тесноте задело старушку, и она начала расхваливать свою страну:

— Жить-то в Финляндии можно. У наших ребят и деньги есть, и кофе. А здесь живут только дальние. У кого дом близко, на велосипед — и дома. И господа такие любезные. Госпожа Халонен из самого города приезжает к рабочим и говорит, что хорошо было бы жить в мире...

Будто услышав, что говорят о ней, на пороге появилась Импи:

— Так вот куда запропастилась наша гостья! А мы-то диву дались, куда вы могли подеваться?

Она поздоровалась со старушкой за руку и засмеялась:

— Ну вот и бабушка Норонен повидала советских людей. Какая приятная встреча, правда?

Потом Импи сказала Айно:

— Нас ждут на ужин.

Поужинав, пошли в баню, сначала госпожа Халонен и Айно, потом мужчины. После бани пили кофе. Уже темнело. Начальник налил женщинам красного вина, а мужчинам коньяку. Господин Халонен поднял тост за здоровье советских гостей и, извинившись, что он непьющий, опустил рюмку на стол, не притронувшись к ней. Когда у мужчин завязался разговор о лесном хозяйстве в Финляндии и Советском Союзе, госпожа Халонен предложила Айно идти спать.

Они поднялись в маленькую, уютно обставленную комнатку наверху, из окна которой открывался вид на озеро. Расчесывая перед зеркалом свои каштановые волосы, госпожа Халонен заметила:

— А у нас одинаковые волосы.

Потом она погасила свет. В мягком сумраке летней ночи комната казалась еще уютнее. Откуда-то издали донесся шум машины.

— По-видимому, у нас много общего и в другом. — Госпожа Халонен села в кресло. — Я тоже хотела стать врачом. Но не сумела доучиться. Ваши родители были состоятельные?

Айно не сразу нашлась что ответить. Можно ли было назвать состоятельной их семью — обыкновенных крестьян глухой деревушки Кайтаниеми, затерянной в лесах северной Карелии? Пожалуй, так же жили и остальные их односельчане — Лампиевы, Ларинены, Кауронены. Были и совсем бедные. Например, дядя Теппана, у которого вовек не было коровы. У матери Айно коровенка все-таки была, хоть и не всегда.

— Вас родители выучили или кто-нибудь помогал еще? — спросила госпожа Халонен.

— А я не нуждалась в помощи. Мы все жили на стипендии. Из колхоза приходили небольшие переводы денег три раза в год — к Октябрьским праздникам, Новому году и Майским торжествам. Всем нам, кто из колхоза поехал учиться.

— Простите, если вы не хотите спать, пожалуйста, расскажите о себе. Значит, вы из колхоза поехали учиться на врача?

— Да, из колхоза...

Наверно, еще никто не слушал биографию Айно с таким интересом, как госпожа Халонен. Ничем особенным ее биография примечательна не была — обыкновенный жизненный путь обыкновенной карельской девушки.

...Бабушка Норонен подмела двор перед баней... Айно рассказывала, как она училась в медицинском училище в Петрозаводске. Практику она проходила в военном госпитале. Ее сестра в это время находилась в финском концлагере, и муж сестры был на фронте... Рассказывая об этом, Айно видела, как русский инженер Павел Иванович и два финна сталкивали лодку на воду, собираясь покататься. Лодка отплыла от берега, а Айно рассказывала об оборонных работах, где пришлось потрудиться и лопатой, и ломом. Когда шла битва на Курской дуге, она училась на первом курсе Воронежского медицинского института. Аудитории и общежитие не отапливались, студенты сидели на лекциях в пальто, многие спали, не снимая валенок... А за окном была теплая ночь, такая теплая, что катающиеся на лодке сидели в одних рубашках. Во время зимних каникул студенты выезжали на фронт выступать с концертами перед солдатами. Айно тоже ездила, хотя и не обладала особенным голосом. Поездка была интересная, и тогда студенты отведали солдатских харчей. Отведали по-настоящему... Айно рассказывала и смотрела на озеро. Павел Иванович, видимо, тоже что-то рассказывал. Господин начальник слушал, держа весла над водой... На выпускном вечере танцевали до упаду... Катавшиеся причалили к берегу и пошли спать. Поверхность озера заалела, из-за леса вставало большое и яркое солнце... Айно Андреевна получила направление в Туулилахти. Тогда в поселке было всего два домика люди жили в палатках и землянках. Врач принимала пациентов в своей комнатке, за стеной помещалась палата. Теперь в Туулилахти около двухсот домов. У Айно был муж, теперь его уже нет в живых. Осталась дочь... Где-то кололи дрова, и над столовой барака закурился дымок.

Госпожа Халонен вздохнула:

— Чего только людям не довелось испытать в те годы... Большое спасибо за эту удивительную ночь. Не жалейте, что вам не удалось поспать. Зато у вас теперь есть искренняя подруга в Финляндии.

Госпожа Халонен протянула Айно Андреевне руку — то ли чтобы скрепить эти слова, то ли чтобы пожелать спокойной ночи — и ушла в соседнюю комнату. Тогда только Айно почувствовала, что ей хочется спать. Она опустила голову на подушку и сразу уснула.

Когда Айно проснулась, было около одиннадцати. У постели стояла госпожа Халонен.

— Господа ушли в лес, а нас оставили, — сказала она. — Умоемся здесь или же пойдем искупаемся в озере?

— Конечно, в озере! — обрадовалась Айно.

После еды отправились в город, где госпожа Халонен обещала показать новой подруге больницу. Павел Иванович сидел рядом с Айно и клевал носом: он спал всего три часа, потому что хотелось пойти в лес вместе с рабочими. Машину тихо покачивало, и он задремал. Голова Павла Ивановича опустилась на плечо соседки, но Айно Андреевна не стала будить его.

Больницу осмотрели бегло — времени осталось в обрез. Врачу из карельского Туулилахти многое понравилось — порядок и чистота в палатах, режим и слаженность работы медицинского персонала, но была крайне удивлена тем, СКОЛЬКО больные должны платить за лечение: за сутки намного больше дневной зарплаты рабочего. У себя дома, она вспомнила, больные, выписавшись из больницы, даже спасибо не скажут.

Госпожа Халонен торопилась:

— Как нам быть? Через полчаса начинается кинофильм «Судьба человека». Если пойдем в кино, тогда не успеем поужинать до поезда.

Ее муж заявил решительно:

— Фильм — советский. Гости увидят его дома. Поехали в ресторан.

В ресторане было многолюдно. С небольшой эстрады в глубине зала мужчина средних лет пел в сопровождении оркестра сочным басом:

— Нас неплохо встречают! — засмеялся господин Халонен и, словно извиняясь, пояснил: — В этом ресторане принято исполнять старинные народные песни, модные песни и куплеты на злобу дня. Публика может подпевать. Поэтому здесь всегда много народу.

Они заняли столик в конце зала. Сразу же подошла официантка с меню. Господин Халонен заметил ей:

— С нами советские гости.

Девушка сделала книксен и приятно улыбнулась.

— Вы меня поняли? — строго спросил господин Халонен.

Девушка покраснела и куда-то побежала. Скоро она вернулась и поставила на стол советский и финский флажки.

Когда подали блюда и вино, господин Халонен» заметил, что он не употребляет спиртного, но в порядке исключения выпьет полрюмочки за здоровье гостей.

Певец на эстраде запел:

В глубине тайги угрюмой Та розочка растет...

Зал подхватил песню. Айно тоже запела: слова песни она знала хорошо.

Господин Халонен снова, в порядке исключения, поднял бокал и выпил налитую до краев рюмку за советско-финскую дружбу и за хорошие торговые отношения, после чего его супруга незаметно отодвинула подальше от него рюмку, чтобы он больше не делал «исключения».

Певец объяснил, что с разрешения публики он исполнит куплеты на злобу дня. Айно не запомнила слов, но над содержанием смеялись: американские спутники крайне необходимы для рыбаков, потому что они падают в море и глушат рыбу, побольше бы таких спутников; в Западной Германии надо больше производить крысиного яда, потому что кое-кто вообразил себя последователем Гитлера...

Потом певец прошелся по поводу правительства Финляндии и закончил куплетом, в котором говорилось, что в Советском Союзе даже трактористов и шоферов считают высококвалифицированными специалистами, в Финляндии же любой мальчишка умеет водить машину.

Халонен подозвал официантку:

— Пригласите-ка сюда этого остряка!

С трудом пробираясь между столиками, подошел певец и любезно раскланялся.

— Вы видите эти флажки? — строго спросил Халонен.

— Простите, не заметил.

— Почему вы выбрали именно сегодняшний вечер для антисоветских выпадов?

— Я в самом деле не знал, что у нас советские гости, — извинялся певец. — Кроме того, господа слышали, я ведь высмеивал и Америку, и Западную Германию, и наше правительство. Конечно, я мог обойти Советский Союз, но тогда меня упрекнули бы в необъективности.

— Если вы хотите оставаться на службе, то зарубите себе на носу, что я запрещаю вам петь что-либо враждебное о Советском Союзе. Я — Халонен. Надеюсь, фамилия моя вам знакома? Можете идти.

— Я прошу прощения. Сейчас вы услышите песню «Стенька Разин».

Затем последовали в хорошем исполнении и в удачном переводе «Подмосковные вечера», «Дубинушка», «Летят перелетные птицы».

Госпожа Халонен озабоченно показала на часы.

— Счет! — потребовал господин Халонен.

Госпожа Халонен гнала машину, боясь опоздать к поезду, на котором советские туристы возвращались в Хельсинки.

Вдруг она резко затормозила машину. Кто-то рванул дверцу, и прямо в объятия Айно Андреевны влетела молодая девушка.

— Сотрудница нашего общества Мирья Матикайнен, — представила ее госпожа Халонен.

Тут-то они и встретились — Мирья и Айно Андреевна после того, как Мирья и Нийло смотрели кинофильм «Судьба человека».

У каждого — своя судьба.

Айно Андреевна с удивлением уставилась на девушку. Где же она видела ее? Нет, она никогда не встречала эту девушку. И вдруг она вспомнила. У Елены Петровны была фотография, сделанная еще в молодости... Какое поразительное сходство!

Машина остановилась у вокзала. На перроне их ждали другие советские туристы. Мирья Матикайнен несколько раз порывалась что-то сказать Айно, но ее и Павла Ивановича сразу окружили товарищи по группе. Потом откуда-то появился Куосманен, с которым Айно ехала в одном вагоне через границу.

— Извините меня, госпожа доктор. Я узнал, что вы сегодня будете проездом у нас. Разрешите сделать вам небольшой ответный подарок, — он протянул красиво завернутый пакет.

Туристы уже стали заходить в вагон. Мирья схватила Айно за руку:

— Будьте добры, возьмите и от меня...

— Кийтос, господин Куосманен, — поблагодарила Айно. — Кийтос, Мирья. Знаете, у меня есть подруга, которая в молодости была очень похожа на вас.

— Похожа на меня? — у Мирьи глаза сделались круглыми. — Интересно! Передайте, пожалуйста, ей привет от Мирьи.

Халонены крепко пожимали ей руки. Айно поднялась на подножку вагона. Мирья бежала рядом, говоря запыхавшись:

— Можно ли мне написать вам? Можно ведь, да? Скажите ваш адрес?

— Советская Карелия, Туулилахти, Айно Лампиева, врач.

— Спасибо, запомнила.

Колеса застучали, поезд набирал скорость. С перрона долго не уходили провожавшие, и дольше всех махала рукой девушка, удивительно похожая на Елену Петровну.

Выехав из Хельсинки и снова оказавшись в советском цельнометаллическом вагоне, туристы почувствовали себя почти дома. Мимо проплывали такие же леса и озерки, как и в Карелии, но в то же время в пейзаже было что-то неуловимо чужое и непривычное.

— Вот и эту страну узнали, — заговорила Айно, сидя у окна.

— Нет, Айно Андреевна, — ласково усмехнулся Павел Иванович. — Мы не узнали этой страны.

— Как так? Все-таки десять дней...

— Мы видели только фасад здания, а если и заходили внутрь, то были не дальше гостиной.

Айно прикусила губу. Конечно же именно фасад. И как она могла сказать, что они узнали страну. Они были в гостях и видели всё только глазами туриста. А жизнь людей в каждой стране куда сложнее, чем это представляли туристы. В каждой стране... Айно вспомнила Куосманена и Пентикяйнена, с которыми она переехала границу в одном вагоне. Они пробыли в Советском Союзе целый месяц. Что увидели? Дом отдыха в Крыму, горы, море, отдыхающих людей... Они видели только часть фасада советской жизни.

Вот опять Вайниккала. Граница. Поезд ненадолго остановился. Потом колеса его снова застучали.

Родина!

За окном вагона так же мелькают дома, дороги, переезды, машины, люди. Но все здесь другое, такое знакомое и родное, что к горлу подкатывается комок и начинает щипать глаза.

Рядом с железной дорогой бежало шоссе. По нему ехали две грузовые машины, разной величины, разных марок, но такие свои, отечественные, что их узнаешь с первого взгляда. Полная женщина в черном кителе стояла с желтым флажком в вытянутой руке — путь свободен. Айно Андреевна подмигнула ей, хотя железнодорожница даже не взглянула на окно.

Павел Иванович задумчиво курил у окна. Айно Андреевна обернулась к нему:

— А каково тем, кому приходится жить за границей годами? Например, дипломатам. Или, может, они привыкают к этому.

— Не думаю, что можно привыкнуть к этому, — ответил Павел Иванович. — Дипломатом, правда, я не был, но в войну и после нее мне пришлось четыре года прослужить в оккупационных войсках. А к чужбине не привык. Хотя условия у нас были хорошие — свое кино и прочие, так сказать, культурные развлечения свои, свой круг друзей, свои дела. И все-таки мы скучали по всему нашему, — Павел Иванович сделал неопределенный жест рукой. — По нашему воздуху и прочему такому. Представьте, нам не хватало табличек и вывесок на русском языке. Пусть на них даже была написана какая-то ересь. Ну вроде, что цветы не рвать, траву не мять, бросать пустые банки строго воспрещается.

В Выборге, сдав заграничные паспорта для отметки, туристы ринулись покупать советские газеты, которых они не видели уже целых десять дней. За прилавком сидела пухленькая девушка, читая какую-то толстую книгу. Она испуганно посмотрела, когда вдруг откуда-то к киоску хлынули люди и стали наперебой листать и выбирать газеты. Закрыв руками газеты, девушка потребовала:

— По очереди, граждане, по очереди.

Но, видя, что ее призывы не возымели действия, она стала отчитывать нетерпеливых покупателей:

— Неужели вы даже газеты не умеете покупать! Такую толкучку устроили! Прекратите сейчас же безобразие. Ни одной газеты не продам, пока не станете в очередь.

Сердитая и строгая, с пухлыми, как у ребенка, щеками, девушка производила комическое впечатление. Павел Иванович засмеялся и стал уговаривать ее:

— Не ругайте нас. Вы сами не знаете, какая вы хорошая для нас сейчас.

Девушка, наверно, удивилась про себя: что за ненормальные — хорошо говорят по-русски, одеты как люди, а ведут себя точно иностранцы.

В Ленинграде туристы разъехались. Айно Андреевна и Павел Иванович купили билеты на один поезд. Павел Иванович должен был ехать до Волховстроя, чтобы там пересесть на поезд, идущий на Архангельск. До отхода поезда оставалось еще много времени, и они решили сходить в кино.

Когда в зале стало темно, Павел Иванович взял Айно за руку, наклонился к ее уху и тихо шепнул:

— Это наш прощальный вечер.

Айно разрешила пожать руку. Но рукопожатие показалось ей слишком долгим, и она попыталась отнять руку. Это ей не удалось — Павел Иванович сжимал все крепче. Тогда Айно сказала сухо, но тихо:

— Уберите руку. Вас на вокзале встретит жена.

— Она не встретит меня, — сказал Павел Иванович со вздохом.

Айно выдернула руку. Этот вздох покоробил ее. За время поездки она прониклась к Павлу Ивановичу уважением, а он, оказывается, такой же, как некоторые мужья, которые рады приволокнуться за первой попавшейся женщиной.

Пассажиров в вагоне оказалось мало. В купе они были вдвоем. Поезд уже подходил к Волховстрою. Павел Иванович задумчиво глядел в окно, Айно Андреевна рассеянно листала газеты. Она с горечью думала, зачем ему понадобилось испортить товарищеские отношения, возникшие между ними за время поездки по Финляндии. Скоро Павел Иванович сойдет с поезда, и они больше никогда не встретятся.

И тут Павел Иванович неожиданно заговорил:

— В Ленинграде я вам сказал, что жена не встретит меня на вокзале. Хотите знать — почему?

Айно кивнула. Что ей еще оставалось делать? Павел Иванович взглянул на часы:

— Попытаюсь рассказать коротко. Мы учились вместе. Правда, на разных факультетах. Месяца за два до войны поженились. Не знаю, может, вам покажется банальностью, если я скажу, что в мире не было и не будет такой счастливой пары, как мы. Но так было... После лекций мы бежали друг к другу навстречу, безумные от радости, ничуть не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Потом началась война...

Павел Иванович чиркнул вторую спичку и закурил — первая обломилась.

— Лена... Я, кажется, еще не сказал, как ее зовут. Лена была дома, когда в дом попала бомба. Ее вытащили из-под развалин без сознания, всю искалеченную. Всю войну она пролежала в больнице на Урале. И вот уже восемнадцать лет, как она прикована к постели. Можете представить, что это значит для человека, который был хорошим спортсменом — зимой она ходила на лыжах, летом пропадала на стадионе. Помните белочку в Хельсинки?.. Такой была и Ленка, легкой и быстрой. А теперь не может шевельнуть ни одной ногой. Поражена центральная нервная система — и это неизлечимо. Вы врач и лучше знаете эти дела. Каких только кресел-колясок я ей не привозил, но любое движение причиняет ей боль. Так мы и живем. Мать-старушка ухаживает за Леной. Да, восемнадцать лет...

Айно Андреевна сидела, затаив дыхание и не отрывая глаз от собеседника. Она даже не замечала, что глаза ее полны слез. Только прошептала сдавленным голосом:

— Говорите, говорите...

Павел Иванович снова посмотрел на часы.

— В общем-то я рассказал все. Вот так мы и живем... — повторил он. — Скажу еще, что мои чувства к Лене не изменились. Или, во всяком случае, я стараюсь, чтобы они не изменились. Сейчас она дорога мне как никогда. Простите, это тоже банальная фраза, но зачем мне выискивать новые слова, если это — правда. Самое страшное, что характер у Лены стал не тот, видимо сдали нервы. Первые годы она вечно плакала, умоляла меня оставить ее, не губить свою жизнь из-за нее. Временами она хотела покончить с собой, искала яд. Теперь она стала раздраженной, даже истеричной. Она ревнует, меня ко всем и ко всему, хотя у нее для этого нет даже и малейшего повода. Поверьте — ни малейшего. Я ни разу не изменил ей и не изменю. И не смог бы даже. Когда она успокаивается и засыпает, она кажется мне точно такой же, какой была в молодости, в самые чудесные недели нашей жизни. Я смотрю на нее, осторожно глажу ее волосы — они у нее стали редкими и седыми, — и мне кажется, что схожу с ума. Если бы я знал, кого надо убить 1а это, я разорвал бы его на куски, как зверь...

Папироса в руке Павла Ивановича переломилась. Куски не попали в пепельницу, а упали на пол.

Л дальше, расскажите еще, — машинально повторила Анно Андреевна, даже не думая о том, что Павлу Ивановичу нужно отвлечься и успокоиться.

Как я еще никому не говорил об этом. Те, кто пшют и гак. Нет, всего не знает никто, и понять все... Ну вот я уже начинаю жалко на судьбу. Мы с вами больше не встретимся. В таких случаях иногда рассказываешь о том, о чем обычно молчишь. Когда я вспоминаю Лену, — и во время этой поездки я всегда думал о ней, — я начинаю про себя желать, чтобы какой-нибудь хороший человек отнесся ко мне с сочувствием, жалостью. Например, вы...

Айно Андреевна поняла, что сейчас Павел Иванович говорит о том, каким он хотел бы быть, но в жизни люди часто бывают не такими, какими они хотели бы.

— Не помню, что мы с вами видели в кино в Ленинграде. Я думал о другом. В этом кинотеатре я был когда-то с Леной. Я старался восстановить в памяти те минуты как можно живее... Ну вот, — Павел Иванович опять взглянул на часы. Поезд начал замедлять ход. — Приехали!

В тамбуре Павел Иванович протянул руку и сказал:

— Я тут жаловался на судьбу... Извините меня. Такое говорят раз в жизни. Большое вам спасибо за дружеское участие.

Павел Иванович пошел к вокзалу — прямой, с поднятой головой. Еще раз обернулся, помахал Айно и исчез в толпе, откуда и пришел в жизнь Айно на эти десять дней. Айно вернулась в купе и села у окна, подумав: «Вот жизнь, о которой не рассказывают туристам».

Она смотрела на здание вокзала, в дверях которого исчез ее спутник. Вспомнила, какой был вокзал в Волховстрое до войны — очень маленький и невзрачный, по сравнению с этим новым. Во время войны немецкая бомба попала прямо в вокзал, забитый эвакуированными женщинами и детьми. Какая ужасная трагедия разыгралась здесь в тот день! Айно Андреевна содрогнулась.

Около нового вокзального здания, похожего на роскошный дворец, по перрону между большими клумбами ходили люди — молодые и старые, серьезные и беззаботно веселые, стройные, с поднятой головой и ссутулившиеся под тяжестью прожитых лет. У каждого свой путь позади, своя жизнь впереди. Айно Андреевна, взволнованная рассказом Павла Ивановича, сидела и думала: «И все-таки шагает с поднятой головой».

Родина!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Первая, кого увидела Айно Андреевна, была Валечка. Девочка стояла на перроне, крепко держась за руку Оути Ивановны, и боязливо смотрела на громыхающие вагоны.

— А, вот и наша интуристка! — засмеялся своим громовым басом Степаненко и подхватил огромной ручищей чемодан Айно Андреевны.

Айно Андреевна схватила дочку, стала целовать в глаза, в лоб, в щеки. Только потом она вспомнила, что надо поздороваться и с другими, и заметила, что среди встречающих нет Елены Петровны: «Наверно, ее смена».

Если Оути Ивановна вышла к поезду, значит, в ее доме уже шумит самовар и все должны идти к ней. Стол был накрыт по старому карельскому обычаю — калитки и рыбники, отварная и жареная рыба, лепешки и пироги. Николай уже выздоровел. Он только что вернулся с утренней смены. Пока усаживались за стол, Айно Андреевна осмотрела лицо Николая. Осталось несколько небольших шрамов. «Со временем и они исчезнут», — заверила она парня.

Люди приходили и уходили. Всем хотелось услышать, что она расскажет. Уже успели договориться, что завтра вечером она выступит в клубе и поделится впечатлениями о поездке. Но разве дотерпишь до завтра! Ведь Айно Андреевна своими глазами видела страну, которая принесла многим карелам горе и слезы. Все, конечно, читали, что в той стране идет борьба за мир, но всем хотелось услышать своими ушами от своего земляка, что же там делается и как ведут себя люди.

— Я была только туристкой, — пояснила Айно, будто другие этого не знали. И она опять вспомнила слова Павла Ивановича. — Гость видит только праздничный стол и не заглядывает на кухню. Правда, мы встречались и с рабочими, и земледельцами, и предпринимателями, и чиновниками. Я разговаривала с одной старушкой. Ее сын погиб у нас, в Карелии. Старушка расхваливала свою страну и вспоминала сына, но ко мне относилась дружески. За всю поездку я не слышала ни одного враждебного слова, не видела ни одного неприязненного взгляда. Одна богатая госпожа всей душой отдается работе в обществе Финляндия СССР», хотя и смотрит на мир совсем по-другому, чем мы. Главное — она за мир и дружбу...

Это звучало уже как официальная речь, но именно в таком духе она и хотела выступить завтра в клубе. Подумав, Айно добавила:

Конечно, и Финляндии есть немало и таких, кто замком, и, конечно, при случае они постараются напасть, но времени уже не те: народ держит их в узде.

Она сползла с колен матери и копалась в ее чемодане. Никто не заметил, когда она успела открыть его. Вдруг девочка восторженно воскликнула:

— Кукла!

Она держала в руках подарок Мирьи. Кукла с надутыми щечками и в финском национальном костюме лежала на руках Валечки, открывая и закрывая большие ярко-синие глаза. Айно Андреевна хотела вручить подарок дочке только дома. Но, может быть, так даже было лучше. Она собрала с полу вещи, сложила в чемодан и стала раздавать подарки. Степаненко достался подаренный Мирьей деревянный старик с трубкой в зубах.

— Ну точь-в-точь тот день, с которым мы в трясине боролись, — усмехнулся Степаненко и поставил фигурку на комод.

Оути Ивановна получила шаль, оказавшуюся в пакете Куосманена, Воронов — небольшой финский нож, пуукко, в красиво отделанных ножнах. Для других тоже нашлись сувениры.

Дома у Айно Андреевны было тихо и все в таком же порядке, как в день отъезда. Только пол Оути Ивановна вымыла к ее приезду. Айно Андреевна хотела уложить дочку спать, а потом заглянуть в больницу. Но девочка ни за что не согласилась лечь в кровать, пока не уложит свою куклу.

— А как ее зовут? — засунув палец в рот, задумалась Валечка.

— Прежде всего вынь палец изо рта, — велела мать. — Эту куклу тебе послала одна тетенька из Финляндии. Ее зовут Мирья. Может, так и назовем куклу. Смотри, какая она тоже милая и красивая.

Тогда Валечке пришла мысль:

— Помнишь, мама, тетя Елена рассказывала, что у нее была маленькая Мирка. И кукла будет Миркой, маленькая хорошая Мирка.

— Ну пусть будет Миркой, — согласилась мать. — Будь теперь и ты хорошей девочкой и поиграй с Миркой. Маме нужно сходить в больницу. Ты хочешь кушать? Нет? Ну что ж, поиграй.

Вернувшись из больницы, Айно Андреевна нашла девочку спящей на диване. Мирка тоже заснула в объятиях Валечки, закрыв свои большие ярко-синие глаза. Девочка не проснулась, даже когда мать раздела ее и осторожно перенесла в кроватку. Рядом с дочкой она уложила Мирку — первую в Туулилахти гостью из Финляндии.

Айно Андреевна решила проведать Елену Петровну. Та уже вернулась с вечерней смены и успела поужинать. Нины не было дома.

Елена Петровна обрадовалась приходу Айно. Нет, она не вскрикнула от радости и не бросилась на шею подруге. Она просто сказала:

— А, это ты! Я слышала, что ты вернулась. А ведь кажется, что уехала совсем недавно.

— Мы пробыли в Финляндии десять дней, с дорогой — почти две недели.

— Да, время летит. Мы тоже пробыли в Петрозаводске почти неделю.

— Что там нового? — спросила Айно.

— Я участвовала в республиканской конференции сторонников мира. Это не простое собрание. Я не думала выступать, а потом тоже разволновалась и поднялась на трибуну. Рассказала о себе. Там все говорили о судьбе человеческой, о судьбах народов. Хорошо! Есть вещи, о которых нельзя забывать...

— Знаешь, что мне кажется, — ее перебила Айно. — Наши с тобой поездки были одинаковы. По смыслу. Я их видела, когда они шли к нам с оружием в руках. Я почему-то думала, что они встретят нас вежливо, но холодно. Что мы будем ходить с этакой важностью, с любезными улыбками на лицах, но постоянно чувствуя себя в напряжении... Словом, как парламентеры. Я их видела в кино, не помню в каком...

Елена Петровна засмеялась:

— Ты — и парламентеры!

Айно Андреевна сперва тоже засмеялась, потом настороженно спросила:

— А почему тебе смешно?

— Да потому, Айнушка, что не умеешь ты улыбаться по обязанности и вообще не умеешь никого играть.

Айно насупилась как обиженный ребенок, гадая, похвала это или осуждение, потом тоже заулыбалась.

А получилось совсем иначе. Люди там как люди. Ну, одеваются, конечно, иначе, по-иному обставляют свои комнаты, иные у них заботы, у них строго разграничено — это твое, а это мое, а в остальном — такие же, как мы: любят песни, шутки, у них много цветов, наряжают детей как кукол и туг же шлепают их за шалости. И мы чувствовали себя как в гостях у друзей.

— А как у них строят? Некоторые хвалят, говорят — красиво.

Елена Петровна поставила чайник на плиту и села слушать.

Айно начала рассказывать о Тапиоле. Елена Петровна слушала внимательно, а потом не выдержала:

— Да, это хорошо. А мы иногда забываем о качестве внутренней отделки. Лишь бы скорее сдать дом... Что ж поделаешь! Такой размах, а квалифицированных строителей не хватает... Вот Михаил Матвеевич был на совещании строителей. Подумай только: все, что мы здесь в Туулилахти делаем, — это вроде кустарщины, мелочи... Представляешь, что на севере будет! Знаешь Топозеро? Оно — как море, с середины берега не видно. Не меньше и Пяозеро, но оно намного ниже. Эти озера соединят. Уровень воды в Топозере понизится, а в Пяозере поднимется. Вот где энергия будет! Самая большая гидростанция на севере. А потом Западно-Карельская дорога, поселки и города вдоль нее. Село Юшкозеро станет новым промышленным центром...

Обо всем этом Айно Андреевна уже читала и слышала, но из уст задушевной подруги воспринимала как важные новости. Спросила же она совсем о другом:

— Ты выглядишь утомленной и подавленной. Что случилось?

— Да ничего особенного. — Елена Петровна махнула рукой. — Вот ругаюсь с трестом, с Вороновым, со всеми. Нас ставят ни во что. Туулилахтинская стройка ведь во всех планах и списках есть, а пойдешь требовать стройматериалы, механизмы или специалистов, то на тебя глядят словно ты с неба свалилась. Что это, мол, еще возомнили о своем Туулилахти, — подумаешь, стройка... Ну, рассказывай дальше, где была, кого видела.

Айно начала по порядку. Елена Петровна слушала, а потом опять перебила:

— Что это за Павел Иванович? Ты уже третий раз говоришь о нем.

— Павел Иванович?

Айно Андреевна встала и, расхаживая по комнате, рассказала то, о чем ее спутник поведал в последние минуты перед расставанием.

Хозяйка заварила чай. Айно стала накрывать на стол. Елена Петровна рассеянно разливала чай. Когда сели за стол, Айно заметила:

— Иногда даже представить невозможно, что человеку доведется вынести в жизни.

— И не всегда знаешь, как человек выдержал все испытания и на что он способен...

На комоде стояла фотокарточка — Елена Петровна в молодости. Айно Андреевна взяла карточку в руки и стала пристально, словно впервые, рассматривать ее. Потом достала кожаный бумажник с финским пейзажем:

— Вот тебе подарок от одной финской девушки. Ее зовут Мирья. Между прочим, она очень похожа на тебя... Как ты на этом снимке.

— Да? Интересно. Бывает, — рассеянно проговорила Елена Петровна и стала рассматривать подарок. — Да, они неплохо делают такие вещички.

— И у Валечки есть подарок от Мирьи — кукла. Валечка сразу дала имя ей. Угадай — какое? Говорит, у тети Елены была когда-то маленькая Мирка, так давай и куклу назовем Миркой.

— Какая она у себя славненькая, твоя Валечка!

— А у куклы большие-большие голубые глаза, — продолжала Айно.

— У Мирки глаза тоже были большие, голубые...

Обе замолчали. Из раскрытого окна было видно, как на молодую сосну откуда-то выпорхнула маленькая птичка. Взмахнув крыльями — белыми с голубыми полосками, она перепрыгивала с ветки на ветку и так громко зачирикала, что Елена Петровна, усмехнувшись, заметила:

— Будто хочет что-то радостное сказать, да не умеет.

— А иногда так хотелось бы понимать их, — согласилась Айно.

Вместе убрали со стола, еще немного поговорили о том о сем, и Айно Андреевна пошла домой. Елена Петровна стояла у окна и машинально смотрела ей вслед. И вдруг она увидела, как навстречу Айно торопливо шел Воронов, словно у них было назначено свидание. Елена Петровна не хотела подглядывать и отвернулась, но минуту спустя опять выглянула в окно. Они стояли и оживленно беседовали. И какое, казалось бы, ей дело до того, кто, где и с кем разговаривает, но ничего она не могла поделать с тем, что эта встреча Айно с Вороновым была ей чем-то неприятна.

Елена Петровна поставила обратно на комод свою фотокарточку. Потом задумчиво раскрыла альбом и стала рассматривать пожелтевший снимок на первой странице. Тоненькая блондинка в голубом летнем платье. Неужели это она? Когда она успела превратиться в полную женщину средних лет, на висках которой уже появилась седина, лицо огрубело, покрылось морщинами? Огрубело не только лицо. Она уже не вздыхала, как прежде, вспоминая прошлое. Да, сильно она изменилась. Хорошо еще, что она блондинка — седина не так заметна. Мало же в ней осталось от той молодой и красивой женщины с маленьким ребенком на руках, которая изображена на фотографии, слишком мало... Но это ее ребенок. Навсегда ее. Она помнит о Мирке все до самых мельчайших подробностей, как может помнить только мать. По глазам, большим и голубым, как у нее самой, она всегда видела, когда девочка собиралась заплакать или засмеяться. Нет другого ребенка на свете, у которого были бы такие пухлые ручонки, словно перехваченные в запястье тонкой, невидимой ниточкой...

Рассматривая снимок, она опять вспомнила маленькую избушку. Однажды Мирка, карабкаясь на стол, упала на спину, задела за стул, и из-под левой лопатки пошла кровь. Как они с Колей тогда испугались! А Мирка и тогда почти не плакала. Рана зажила быстро, но маленький рубец остался.

И снова, как всегда, когда она смотрела на этот снимок, Елена Петровна как наяву увидела себя в кузове грузовика, крепко прижимающей Мирку к груди... Когда засвистели бомбы, Мирка в страхе закричала: «Мама-а!» Больше ничего Елена Петровна не слышала... Она пришла в сознание только в полевом госпитале. Оказалось, партизаны подобрали ее на дороге среди убитых женщин и детей и переправили через линию фронта.

А молодой человек, который стоит за креслом, — ее Коля, единственный и навсегда ее.

Их уже нет — ни маленькой Мирки, ни Коли. И никогда не будет.

Елена Петровна не прослезилась, даже не вздохнула, рассматривая снимок. За шестнадцать лет она уже выплакала все слезы.

Потом она стала разогревать ужин для Нины. Девушка прибежала румяная, веселая. Оказалось, по пути из клуба Нина успела выкупаться в реке. «Ванны-то у нас нет», — объяснила она смеясь. Жадно уплетая ужин, она рассказала Елене Петровне, что звонила в Петрозаводск и угрожала «поднять бузу», если не привезут плиты. Ведь из-за них задерживается монтаж многих машин. Ей ответили, что поднимать шума не надо — плиты уже посланы.

Однако, раньше, чем поступили плиты, на стройку нагрянула рейдовая бригада республиканской газеты вместе с комиссией из районных организаций. На месте в состав рейдовой бригады включили рабочего Петрикова Николая Карловича, на основании письма которого и начато было расследование положения дел на стройке. Кроме него к работе по сбору материалов хотели привлечь инженера Нину Венедиктовну, но она отказалась, сославшись на свою занятость и на то, что она уже сказала все на производственном совещании.

Приезд всяких комиссий нервирует и будоражит людей, нарушает их привычный ритм работы. Так и теперь, комиссии и рейдовой бригаде нужны были материалы и различные данные почти от всех отделов — больше всего от производственного отдела, отдела снабжения, от бухгалтерии. Часами они беседовали с секретарем партийного бюро.

Много отнимали члены комиссии времени у председателя месткома, единственного человека, который отнесся к приезду комиссии совершенно спокойно. Председателем месткома работал инвалид Отечественной войны, пенсионер Маккоев Осип Трофимович. Получая приличную пенсию, он отказался от оклада председателя месткома. Работал он с душой, правда почти не вникая в производственные проблемы; большую часть времени он проводил в клубе, библиотеке, занимался с кружками художественной самодеятельности. Своей единственной рукой он удивительно хорошо рисовал лозунги, придерживая другим плечом холст или бумагу. На концертах он был остроумным конферансье.

Но комиссии от него не было почти никакой пользы, потому что проверяли в основном именно производственную работу, а культмассовой работы касались лишь мимоходом. С Маккоевым попытались поговорить об интересовавших комиссию людях, узнать его мнение о них. Но по данным им характеристикам все, о ком бы ни заводили речь, оказывались и волевыми, и отзывчивыми, и талантливыми: Воронов — волевой, принципиальный, отзывчивый командир производства, который только тем и занимается, что прислушивается к мнению всех подчиненных, а потом самые мудрые советы применяет на практике. Прораб Елена Петровна — самая душевная женщина на стройке, много пострадавшая и потому понимающая нужды и заботы других. Новый инженер Нина Венедиктовна — это настоящий представитель нового поколения: в ней сочетается талант, преданность делу, трудолюбие со скромностью...

Такую же характеристику он дал секретарю партийной организации, хотя о том не спрашивали, главному инженеру, начальнику отдела снабжения, всем, кроме главного бухгалтера, который, по словам Маккоева, оказался единственным бюрократом, грубияном, зажимщиком критики, оторванным от жизни и окружившим себя только цифрами и директивами. Из беседы с Маккоевым члены комиссии не могли сделать никаких выводов относительно интересовавших их людей. Вывод был сделан лишь в отношении самого председателя месткома: что профсоюзная организация оторвана от производственной жизни коллектива, конкретно не руководит социалистическим соревнованием и что в этом прежде всего виноват Маккоев, поэтому предлагалось подумать о замене председателя месткома, а мягкосердечному и доброму Маккоеву следует поручить работу с кружками художественной самодеятельности.

Ко всем выводам комиссии люди отнеслись по-разному: одни полностью поддерживали их, другие всё отрицали, третьи одобряли лишь некоторые пункты. Многие были недовольны, что все это делалось по инициативе Петрикова, человека, который на работе себя ничем хорошим не проявил, а только успел прослыть любителем выпить; другие, наоборот, считали, что Петрикову просто в жизни не везет, а что он человек с широким, государственным взглядом на жизнь и к нему надо прислушаться и его надо поддержать.

Начальник стройки Воронов принял комиссию со скептическими усмешками: знаем, мол, мы эти комиссии, не первая и не последняя, только мало от них толку.

Однако, как дисциплинированный руководитель, он распорядился, чтобы все отделы оказали комиссии всяческую помощь. Сам он тем не менее старался быть в стороне и заниматься по возможности своим делом. Когда его ознакомили с выводами, которые содержали ряд критических замечаний и по его адресу, он ободрился и подписал все, что надлежало ему подписать, потому что комиссия требовала от совнархоза и от других поставщиков немедленного выполнения своих обязательств по обеспечению стройки необходимым оборудованием, стройматериалом и запасными частями. Елена Петровна даже ахнула.

— Да ведь вас же упрекают несправедливо: как же вы могли обеспечить для стройки производственную воду, если до сих пор насосная станция не оборудована, и не по вашей вине. Не ведрами же таскать воду.

Воронов махнул рукой:

— Ерунда! Умные люди поймут этот документ как надо и ускорят отправку оборудования, а дуракам что ни пиши, они все равно останутся дураками.

Елена Петровна тоже была рада выводам комиссии: какой-нибудь след все-таки останется, какая-нибудь помощь будет. Рада она была и за Петрикова. Правда, кое- кто поговаривал, что то, что он написал, просто кляуза. Но дословного содержания письма никто, кроме членов комиссии, не знал, и что бы там ни было написано, от него большая польза. Одно дело, когда пишет начальник стройки или прорабы — к ним привыкли, а к голосу простого рабочего должны прислушаться. Елена Петровна не могла не похвастаться перед начальником:

— А ты говоришь — надо судить. Человек раз выпил, с кем не бывает. Ведь я правильно сделала, что задержала материал?

Воронов буркнул неопределенно:

— Как знать.

Елена Петровна продолжала:

— И я тоже думаю, что Маккоев не на своем месте. Провалит он дело со своей добротой.

— И кого ты хочешь на его место? Того же Петрикова, да?

— А что вы смеетесь? Почему бы и нет? Человек он, видать, боевой, с организаторскими способностями, с опытом. А каменщик он так себе. И лучше вряд ли уже будет: поздно его учить.

— Добрая ты душа, Елена Петровна! — Это «ты» означало, что разговор неофициальный. — Тебе бы только благотворительностью заниматься. Ну ладно, я пошутил. Не нам с вами решать этот вопрос, но предложить мы можем.

Вскоре после отъезда комиссии наступили горячие дни: доставили железобетонные плиты, и теперь пришлось наверстывать упущенное. Люди словно встрепенулись, увидя, что дело сдвинулось с мертвой точки. В строительстве — как в жизни вообще. Проходят недели утомительного однообразия — и нет никаких ощутимых сдвигов, хотя люди работают не покладая рук. Но их труд не напрасен: где-то что-то наполняется, растет, потом наступает час, и все словно выливается наружу, быстро, зримо. Так воздвигаются дома — кирпич к кирпичу, так протягиваются магистрали стальных путей — рельс к рельсу, так рождаются книги и картины, так в одну весеннюю ночь воды озер ломают льды.

Люди по-разному проявляют рвение в работе. Однажды, проходя по двору стройки, Елена Петровна застыла при виде странного зрелища. Бульдозер Павла Кюллиева, который ровнял землю у кладки, намертво засел между двумя валунами. Павел, весь красный от злости и напряжения, лежал на земле и старался плечом вывернуть огромный камень. Это было настолько безрассудно, что Елена Петровна испугалась: в своем ли уме парень? Она подошла ближе. Слезы текли по его измазанному грязью, потному лицу. Елена Петровна дотронулась до плеча бульдозериста:

— Павел, что с тобой? Так ничего не выйдет, брось!

— Иди-ка ты!.. — истерически вскрикнул парень.

Она велела Павлу встать с земли и не валять дурака. Парень послушался, хотя и весь дрожал. Елена Петровна позвала рабочих со стройки. Общими усилиями камень сдвинули с места. Николай Никулин сел на бульдозер и столкнул камни в яму. Павел хотел снова забраться в кабину, но Елена Петровна уговорила его пойти домой. Она решила вечером сходить к Айно Андреевне и посоветоваться, что такое творится с парнем.

Но во время перекура у рабочих зашел разговор о Павле, и то, что Елена Петровна услышала от одного из старожилов поселка, во многом объяснило и сегодняшний случай и вообще странности в поведении Павла.

Павел был совсем маленьким, когда началась война. Отец ушел на фронт, а матери, тяжело больной, с маленьким сыном на руках, пришлось эвакуироваться. Бомбили. На остановках матери теряли детей, дети — матерей. А мать Павла лежала в бреду. На какой-то станции ее сняли с поезда. Маленький мальчик стоял около матери, лежавшей в зале ожидания, и держал ее за руку, пока та не окоченела. Потом пришли какие-то люди и унесли мать. Мальчик побежал следом. Его не пустили, но он как-то все же пробрался в холодную, темную комнату, где лежала мать. Он увидел там покойников, лежавших неподвижно в странных позах, и среди них мать. С диким криком выбежал мальчик из этой жуткой комнаты, побежал на вокзал, вскочил в какой-то вагон, к незнакомым людям, а потом снова отстал от поезда. Голодного и больного его подобрали у водокачки небольшой станции. Мальчик попал в больницу и с трудом выжил. Его отвезли в детдом, но он вскоре сбежал. Несколько месяцев скитался беспризорным, пока его не поймали и снова не отправили в детдом. После войны прошло несколько лет, прежде чем отец нашел сына. В поисках сына отец встретился с Марией Андреевной, бывшей санитаркой, которая ухаживала за ним во время войны, когда он лежал тяжелораненым. Отец привез сына домой, а полгода спустя съездил за Марией Андреевной. В семье появилась новая мать. Теперь она работала учительницей в Туулилахти. У Павла стали появляться маленькие братья и сестры — целых пять. Тем более одиноким чувствовал себя парень в своей семье. Вдобавок ко всему он часто хворал. Из-за слабого здоровья его не взяли в армию, а это еще больше угнетало Павла. Характер у него был неуравновешенный: то он неукротимо веселый, а через минуту уже такой мрачный, что слова не добьешься. Работал он хорошо, но иногда, правда редко, случались вот такие истерические припадки, как сегодня.

Следы войны — это не только мины, таящиеся под землей, и не только воспоминания, неожиданно бередящие душу. Это и старые раны, ноющие перед непогодой, это и душевные травмы, вот такие, как у Павла. Парень даже не успел побывать на фронте, а война уже успела покалечить его, и, пожалуй, больше, чем некоторых из тех, кто был на фронте.

Рабочие молча курили, думая каждый о своем. Многие из них знали, что такое война. Этот рассказ напомнил им о тяжелых днях войны. Бывшие фронтовики вспоминают войну чаще всего про себя, молча. Рассказывать о ней любят обычно те, кто выдает чужие подвиги, страдания за свои.

Первым нарушил молчание Петриков. Но его беспокоила не война, а дела более близкого времени. До него дошли смутные слухи, что будут перевыборы месткома и что вроде бы в председатели месткома собираются выдвинуть кандидатуру его, Петрикова, и поэтому можно было уже говорить о профсоюзе. Он заговорил:

— Да, многие пострадали в войну. И им нужно помогать. Это дело всей общественности, а прежде всего — профсоюзов. Меня удивляет равнодушное отношение к таким пещам. Вот, например, в земле полно мин, а стройку начинают, даже не проверив, есть ли мины. Или, вот вы говорите, Кюдлиев... Павел, кажется, его зовут. Он нуждается безусловно в лечении. А скажите, ставился ли хоть раз у нас в профсоюзной организации вопрос о медицинской помощи лому парию? Его нужно направить к специалистам, выхлопотать ему путевку в санаторий. Или вот квартирные условия? Такому человеку, как Кюллиев, нужно в первую очередь, или, вернее, вне всякой очереди, устроить квартиру. А он живет в получужой семье, где шумят дети...

Правильно говорил Петриков.

В заключение он добавил:

— Кровь проливать мы умели, а вот раны войны по- настоящему залечивать еще не научились.

Он взглянул на часы и встал: перекур затянулся, и поэтому рабочие стали дружно подниматься. Но не успели разойтись по местам, как раздался вопрос:

— А интересно, сколько капель своей крови ты, Петриков, пролил и где?

Это был старый сплавщик Койвунен, уже много лет на ушедший на пенсию. Он сидел в сторонке на бревне, сутулый, морщинистый, в клетчатой рубашке и жилете. Никто не заметил, с каким вниманием старик слушал Петрикова, попыхивая своей неразлучной трубкой-носогрейкой.

В поселке Койвунена хорошо знали и в то же время как-то не всегда замечали его. Знали его потому, что вся его жизнь, начиная с двадцатых годов, когда он приехал в Советский Союз, была на виду, а замечали его не всегда потому, что он не вмешивался в жизнь других, жил одиноко в своей комнатушке.

Вставал он каждое утро неизменно в семь часов, готовил себе завтрак, а потом начинал свой обычный обход. Сперва он шел к сплавщикам. Долго стоял и смотрел, как идет сортировка древесины, покуривал и молча кивал или покачивал головой, в зависимости от того, как спорилась работа у того или другого сплавщика. Здесь ему все было знакомо — каждый человек и каждое движение. Если кто-нибудь пытался завязать с ним более длительный разговор, старик отвечал:

— А ты, видать, считаешь, что ты и работа в неравном положении: мол, работа от тебя никуда не уйдет, а ты можешь ее бросить и лясы точить. Ты, пожалуй, даже спать можешь лечь с ней в обнимку.

На него не сердились — в свое время он сам работал, не думая о передышках, а перекуры ему были ни к чему: трубка постоянно была у него в зубах, а если она гасла, то стоило ему только сунуть ее в карман, как она опять была полна табаку, зажечь ее было делом одной секунды, так что для этого он от работы не отрывался.

От сплавщиков он шел к строителям. На стройке никого не хвалил и не упрекал — здесь работа была ему менее знакома и строителей он гоже знал меньше. Строители привыкли к его ежедневным обходам и почти не обращали на него внимания, и поэтому теперь все немало удивились, когда старик подал голос. Вася Долговязый от удивления даже снова сел на бревно.

Петриков пристально посмотрел на старика и, нахмурив брови, спросил:

— Вы, собственно, кто? И что вы тут делаете?

— Кто я? — У старика в глазах мелькнула веселая искорка. — Неужто не помните? Да ведь мы же с вами на одном солнце портянки сушили. Забыли? Как вы кровь проливали, а мы прохлаждались.

Петриков, все еще рассматривая старика, признал:

— У вас действительно что-то подозрительно знакомое лицо.

— Во-во, припомнили — именно подозрительно. Помните историю с одной женщиной?

— С женщиной! — вырвалось вдруг у Елены Петровны. Ей даже стало любопытно. — С какой же?

— Ну, с одной там... — Койвунен замялся, глубоко затянулся и, пуская дым колечками, сосредоточенно стал следить за ними. Потом тихо сказал: — Да с тобой, Елена Петровна.

— Со мной! — Елена Петровна даже заморгала от удивления. — Со мной! Нет у меня никаких историй!

У нее был такой растерянный вид, на лице ее было написано столько удивления, что старик не мог не добавить:

— Да это когда мы тебя из финского тыла притащили...

Теперь Елена Петровна была настолько поражена, что даже больше ничего не спросила. Мысли ее зароились, перебивая одна другую. Значит, здесь, в Туулилахти живут люди, знавшие ее еще в годы войны, знающие ее судьбу. Ведь она почти никому о себе не рассказывала, разве только кое-что Айно Андреевне. И зачем рассказывать? У многих жизнь сложилась не легче. А интересно, какое участие Койвунен и Петриков приняли в ее спасении и что у них за конфликт случился на этой почве? Все это так странно, так неожиданно. Надо бы спросить...

Но ничего спросить она не успела. Петриков опередил ее:

— Давайте потом поговорим о делах давно минувших дней. А сейчас — за работу. А то перекур у нас Затянулся. Или как, Елена Петровна?

Елена Петровна только кивнула в ответ. Когда все разошлись, Петриков подошел к Койвунену и, хлопнув того по плечу, сказал дружески:

— Заглянул бы ко мне вечерком. Посидим, потолкуем. Или лучше я зайду к тебе.

На небольших стройках и лесопунктах люди в свободное время часто собираются в конторе. Они приходят послушать полуофициальную беседу начальника с прорабами, мастерами и бригадирами, чтобы быть таким образом и курсе производственных дел, они приходят и просто покурить, поделиться новостями, воспоминаниями.

Заглядывают сюда и люди, которые давно уже ушли на пенсию и могли, казалось, спокойно отдыхать, не волнуясь, сколько на сегодня выдано «кубиков» или как обстоит дело с каким-то там монтажом. Вот и сегодня сидели два ветерана — Койвунен и Степаненко.

Закончив деловой разговор, Воронов вдруг обратился к Койвунену. Он спросил таким тоном, словно тот в чем-то провинился:

— Что за история у тебя там с Петриковым и при чем Елена Петровна?

Койвунен молча встал, неторопливо прошел к печке и, тщательно выбив трубку и заправив ее табаком, коротко ответил:

— Да ничего особенного.

— Ну все-таки?

— Пусть этот ваш Петриков не говорит, что кровь проливал. А еще метит на место Маккоева. Уж кто действительно воевал, так это он, Маккоев наш.

— Если уж ты начал, так не тяни, — попросил Вася Долговязый.

— Не я — он начал, Петриков. Воевал он знаете как? Под кроватью. Как завыла бомба, он — шмыг под кровать. И так сразу запахло, что дышать невозможно стало. Известное дело: как бывает в таких случаях. А потом он запасся бумажками, всякими врачебными справками — больной, мол. Ну и устроился в газете, в Пудож подался, подальше от фронта. А какой из него газетчик? Если уж и напишет пару слов, то — всё из чужих статей. Выперли его из редакции или сам ушел — чего не знаю, того не знаю. Я скажу только: кишка просто у него тонка да душа в пятках — вот и все его хвори...

Елена Петровна заерзала на стуле, потом прервала старика:

— Почему ты так зло говоришь о человеке? Что он тебе плохого сделал? Что, личные счеты у тебя с ним, да? Я не думала, что у тебя такая натура.

Койвунен вынул трубку изо рта и, удивленно мигая слезящимися глазами, уставился на Елену Петровну:

— Натура, говоришь? Личные счеты, говоришь? Эх вы, люди! Но раз я начал, так скажу до конца...

Закончив свой рассказ, старик встал, снова выбил золу из трубки и молча направился к выходу.

— Но ты-то хоть узнал меня? — спросила Елена Петровна.

Люди сидели молча, стараясь из отрывочных фраз старого сплавщика и партизана представить себе более или менее цельную картину случившегося, хотя многое для них оставалось неясным.

Как могло случиться, что человек, показавший себя трусом и даже симулянтом, сумел настолько войти в доверие командования, что смог распоряжаться судьбами настоящих патриотов, сохранивших в жестокой борьбе гуманные чувства? Демагогией ли он добился этого или это случилось благодаря прежним его заслугам? Да и были ли у него вообще заслуги? Старик Койвунен не знал и не интересовался, какую должность тогда получил Петриков. Но он хорошо, слишком даже хорошо помнил, как встретил Петриков их, партизан, доставивших Елену Петровну через линию фронта. «Почему вы, такие-сякие, отвлеклись от выполнения боевого задания?» — кричал Петриков. Он обвинял их в дезертирстве, в том, что они просто воспользовались случаем, чтобы спасти свою шкуру. Он даже угрожал им трибуналом. «А кто она, эта женщина? — спрашивал их Петриков. — Может, она сама хотела остаться на оккупированной территории, а под бомбу попала случайно. А может, даже хуже того, — может, она получила контузию по специально разработанному плану. Война есть война, все может быть. И вообще неизвестно, выживет ли она и стоило ли тащить ее через линию фронта».

Так говорил тогда Петриков. Он не знал ни по имени, ни по фамилии Елену Петровну, он даже не видел ее в лицо, — она в это время лежала уже в госпитале, все еще не приходя в сознание. И шесть партизан, в том числе Койвунен, просидели под арестом, пока отряд не вернулся из рейда. Могли бы просидеть и дольше, если бы, скажем, не вернулся из похода командир отряда, под свою личную ответственность отправивший их сопровождать Елену Петровну, и, если бы рейд оказался не столь удачным.

Петрикову, по-видимому, не раз приходилось заниматься подобного рода делами. Даже Койвунен запомнился ему лишь «подозрительно знакомым лицом».

Елена Петровна усмехнулась:

Ведь каждый день встречаемся, а он молчит, — и кивнула вслед вышедшему Койвунену.

Старик услышал ее слова и бросил с крыльца:

— А чем тут хвастаться? Да еще говорите — личные счеты. Эх вы, люди!

И он ушел.

Остальные тоже стали расходиться — кто пошел домой, кто поспешил в клуб, на репетицию нового спектакля.

Вася Долговязый и Воронов долго еще говорили о предстоящих в понедельник работах и, продолжая начатый разговор еще на улице, сами не заметили, как очутились у клуба.

— Заглянем, — предложил Воронов, кивнув в сторону клуба.

Они вошли в клуб через служебный вход и тихо пробрались в зал, где сидел один Маккоев. Взмахом руки он велел вошедшим сесть и не мешать репетиции.

— Да умеет ведь командовать, черт, — шепнул Воронов, улыбнувшись своему спутнику.

Маккоев не разобрал, о чем они шепчутся, но сердито зашипел на них. Вид у него был очень довольный: видимо, репетиция шла гладко. Только библиотекаршу Лиду Воробьеву, читавшую монолог, он прервал:

— Давай снова! Больше огонька. Ты должна негодовать, кипеть от злости. А ты как говоришь «ненавижу»? Рассеянно и вяло. Ну, попробуй снова.

Наконец репетиция кончилась. Вася Долговязый и Воронов гулко захлопали в ладоши. В зале включили свет.

— Ну как? — Маккоеву хотелось узнать мнение единственных зрителей.

Не получив от них ответа, он сам пояснил:

— Как будто ничего. Только Лидия какая-то сегодня рассеянная. Что-то другое у нее на уме.

Вася Долговязый добродушно проворчал:

— А у тебя только спектакли на уме. Ты бы почаще заглядывал на стройку. Итоги соревнования, доску показателей — все это надо хранить не в папках. Да и в папках их у тебя, кажется, нет. У меня два месяца членские взносы уже не уплачены — и никто ни слова.

Маккоев беспомощно смотрел на Воронова:

— Так ведь... Я же... Перевыборы ведь... Я и сам знаю... Не справляюсь...

Воронов оборвал его:

— «Перевыборы, перевыборы»... Чушь ты несешь! Будет срок — будут и перевыборы. А тебя заставим работать. Понятно? Или мне тоже сказать — «не справляюсь»? Развалил работу и ждет, когда выгонят ко всем чертям? Нет, мы тебя заставим работать!

— Так Петриков же... — запинался Маккоев.

— Кто?! Что? Петриков? — теперь вспылил Вася Долговязый. — Черта с два!

— Кто же так решил? — удивился Маккоев.

— Мы, — твердо заявил Вася Долговязый.

Воронов подтвердил:

— Понятно тебе?

И они вышли, оставив недоумевающего Маккоева посередине пустого зала.

Елена Петровна пришла домой необычайно рассеянная и задумчивая.

— Случилось что-нибудь? — забеспокоилась Нина.

Елена Петровна не ответила, Она бесцельно переставляла безделушки на этажерке, поправляла книги.

— Неприятности какие-нибудь, да? — не отставала Нина.

— Да нет. — Потом Елена Петровна заговорила: — Представь себе, живет рядом с тобой человек, который спас тебе жизнь. И молчит. И вдруг ты узнаёшь. Вот такого человека я встретила сегодня. Знаешь Койвунена? Пенсионера, с трубочкой?

Она рассказала Нине, что случилось в конторе. Девушка слушала-слушала, потом встала и начала ходить по комнате из угла в угол.

— Негодяй, вот негодяй! — воскликнула она. — Это у него и на физиономии написано! А ты Петрикова вечно защищаешь.

Я? Но мне-то он зла не хотел.

— А кому же?

— Вообще. Он до сих пор даже не знал, что это была я.

— Это самое ужасное, когда — вообще. Понимаешь? Это же человеконенавистничество.

— Ну, ты перехватила. Не все одинаково понимают свой долг.

— У тебя всепрощение какое-то. Толстовщина.

— Эх ты, Ниночка! — улыбнулась Елена Петровна и ласково провела рукой по волосам девушки. — Интересно, какой бы была теперь Мирка.

Нина притихла. Поужинали, а потом Елена Петровна сказала, как бы извиняясь:

— Ну я зайду все-таки к Койвунену.

У Койвунена сидел Петриков. Видимо, разговор у них шел серьезный. Когда она вошла, Петриков продолжал развивать свои мысли, снисходительно поучая старика:

— Вот так, братец, бывает на войне. Война — это суровая школа. Тут, брат, не до нежностей. Будешь сентиментальничать — без головы останешься. Почему мы выиграли войну? Потому что были суровыми, стойкими, беспощадными. Не так ли?

Койвунен, по-видимому, отмалчивался. Приходу Елены Петровны он заметно обрадовался. Он даже счел нужным ответить Петрикову:

— Ерунду говоришь. Суровым надо быть к врагу, стойким — в бою.

Койвунен стал вытирать и без того чистый стол и придвинул к нему стул для Елены Петровны.

— А как вы полагаете, Елена Петровна? — спросил Петриков.

— Я же не знаю, о чем вы говорили.

— О вас мы тут толкуем. Тогда мы не были знакомы, но вообще...

— Вообще о людях, значит, — Елена Петровна невольно повторила слова, сказанные Ниной.

— Вот именно. — Петриков не уловил иронии. — Главная задача была — громить врага, выполнить боевое задание. Вот этим мы все жили.

Койвунен выпрямился:

— Кто жил этим, а кто и нет. А если нет, так нечего языком трепать.

— Каждый на своем посту, на малых и больших... — Петриков начал говорить властным тоном, но, заметив ехидную усмешку Койвунена, осекся.

Койвунен вытащил из духовки закопченный кофейник, поставил на стол две чашки, сахар, печенье, приговаривая:

— Не осуди, Елена Петровна, у мужика угощение не ахти какое. Зато кофе у меня хороший.

Петриков искоса посмотрел на стол, ожидая, достанет хозяин третью чашку или нет. Койвунен придвинул чашку Елене Петровне, вторую — поставил перед собой. Петрикову осталось только встать.

— Надеюсь, ты меня понял, — сказал он в дверях. — Такие вещи надо понимать. Широко. С умом. С партийных позиций. Учитывая обстановку. Не так ли, Елена Петровна? Или как, Койвунен?

Не дождавшись ответа, Петриков попрощался и вышел.

— С партийных позиций, говорит. — У Койвунена чуть не вырвалось ругательство. — Это у него-то партийные позиции!

Елена Петровна задумчиво помешивала ложечкой сахар. Кофе был горячий. Выпив несколько глотков, она подняла глаза на старика и тихо спросила:

— Скажи мне одно. Меня нашли на дороге. А Мирка? Дочь моя, ей было три годика. Она была у меня на руках?.. Что с ней? Ты не помнишь?

Койвунен опустил чашку на стол недопитой и стал набивать трубку. Елена Петровна пристально, немигающим взглядом смотрела, на него, потом заметила:

— Ты молчишь. Ты понимаешь, как мне это важно. Скажи мне правду. Я не буду реветь. Нет у меня больше слез. Я знаю, что она погибла. Но как она лежала? Рядом со мной, да?

Койвунен стал зажигать трубку. Убедившись, что она закурилась, он посмотрел прямо в глаза Елены Петровны и ответил:

— Не было ребенка, Елена Петровна. Чего не было, того не было. Врать не могу.

— Что ты говоришь?! А Мирка?

— Не было Мирки.

— Но ты сам меня подобрал или другие.

— Сам. Не один, конечно.

Елена Петровна посмотрела на него так недоверчиво, что старик замялся и начал объяснять:

— Может быть, ее отбросило Взрывная волна, она ведь... Мы думали: все мертвые. Тут ты и застонала. Вот тебя и подобрали.

— Но Мирку нельзя было не заметить. Таких маленьких у других не было.

— Елена Петровна, ночью дело было. Ночь, правда, белая, но небо было в тучах. И потом, мы спешили. В тылу врага как-никак. Война, одним словом. Но ребенка я не видел. Может быть, другие видели.

— А после у вас разговора не было?

— Был, конечно. Идем и разговариваем — вот она, война...

Увидев надежду в глазах матери, старик заявил уверенно:

— Но о ребенке никто не говорил. Чего не было, того не было.

Опять сидели молча. Потом Койвунен помрачнел:

— А он говорит — кровь проливал, Петриков то есть. Сказал бы я, что он проливал, не будь ты женщина.

Елена Петровна была поглощена своими мыслями. Она встала и протянула руку:

— Спасибо тебе, большое спасибо!

— Не за что. — Старик тоже встал. — За что спасибо- то? У мужика угощение не ахти какое.

— За угощение — тоже спасибо.

Елена Петровна зашла к Айно Андреевне.

— Что ты хочешь, Елена Петровна? Ночь, темно, люди спешили. Могли не заметить. Война, — утешала ее Айно.

И Елене Петровне пришла мысль, что лучше бы Койвунену вообще молчать. А то теперь она потеряла покой и вряд ли сумеет вновь прийти в душевное равновесие. Чтобы отвлечься от этих назойливых мыслей, она стала рассказывать о Павле. Как думает Айно Андреевна, что поможет парню?

Айно Андреевна хорошо знала Павла и всю семью Кюллиевых. Ну что поможет Павлу? Конечно, ему нужно полечиться в санатории. О путевке уже был разговор с Маккоевым. Очень полезно было бы парню заниматься и спортом. А кроме того, конечно, нужно ему сменить обстановку. Вот он женится и, по-видимому, станет уравновешеннее.

— Павел — женится?! Да что ты! Неужели за него кто пойдет? Он еще совсем ребенок! — Эта новость никак не укладывалась в голове Елены Петровны.

— Боже ты мой! — теперь настала очередь удивиться Айно Андреевне. — Ничего ты не знаешь, что делается в поселке. За него пойдет, да еще кто! Лучшая девушка. А Павлу — давно за двадцать перевалило.

Елена Петровна никогда не интересовалась подобными делами, и никто с ней не делился 4ими. Но не надо было быть любителем сплетен, чтобы знать кое-что о Павле. Весь поселок знал, что Павел и библиотекарша Лидия Воробьева встречались уже много лет. Бывали, правда, и размолвки, когда казалось, что они порывали навсегда, а потом снова мирились. Елена Петровна не знала, что в поселке над ними уже давно добродушно посмеивались. Не знала она, что, например, Койвунен поучал Павла, посасывая свою неразлучную носогрейку:

— Красота — вещь не постоянная, быстро уходит. Потом только жалеешь. Не гонись ты, парень, за красивыми, а женись-ка на некрасивой. Тут уж с годами ничего не пропадет, а, наоборот, ее только больше становится, некрасивости то есть.

Но Павел не послушал совета старика, а остановил свой выбор на черноглазой и стройной библиотекарше. Правда, у него были опасные соперники. Один молодой лесоинженер, побывавший здесь на практике, воспылал такой любовью к девушке, что прямо прохода ей не давал, а уехав, буквально засыпал ее письмами. Лида сперва отвечала, потом перестала. Тогда инженер снова приехал в поселок в командировку. Увидев его из окна библиотеки, Лида бросилась к заведующей клубом Анни Никулиной, умоляя отпустить ее на несколько дней: «Мне надо уехать куда угодно. Срочно!»

Павла она не избегала, хотя и не обнадеживала. Иногда она позволяла проводить себя от клуба до дома, порой же бросала сердито и резко:

— Чего за мной бегаешь? Отстань!

И Павел отставал. Несколько дней он словно не замечал ее. Тогда Лида останавливала его где-нибудь и лукаво спрашивала:

— Чего зазнался?

Павел сам ходил приглашать гостей на свадьбу. Старик Койвунен тоже получил приглашение. Поблагодарив жениха, старик продолжал подтрунивать:

— Вот ты женишься, а мошна-то у тебя тугая? Видишь ли, у меня в этом есть кой-какой опыт. С пустым карманом нечего за такой подряд браться, как женитьба. Была и у меня невеста в Финляндии, да, наверно, и сейчас есть. Красивая девушка, из богатого дома. Вот ее папаша мне и сказал: «Взвесь-ка, парень, сперва свой кошелек, а потом уж приходи свататься». Ну, я взвесил. Вижу: мало в нем весу. Отправился я тогда в Америку за долларами. Да только моя поездка немного затянулась: прошло всего-навсего лет пятьдесят. Долларов я так и не раздобыл, приехал в Советский Союз. Теперь-то у меня и деньги есть на книжке, вот только не знаю, ждет ли еще невеста меня, хотя и клялась и божилась. Ведь бабы такой народ, что на них особенно полагаться нельзя...

Смеясь, жених признался, что на книжке у него нет ничего, на свадьбу денег хватит, а там, глядишь, и получка опять. Завхоз обещал дать им во временное пользование кой-какую мебель.

Вася Долговязый почему-то заинтересовался, кто приглашен на свадьбу, Павел стал перечислять, тот кивал, словно одобряя кандидатуры гостей.

— Петриков с женой...

— Постой-постой, а он зачем?

— Как — зачем? Вместе работаем...

— Знаешь что, — заявил Вася Долговязый, — если он будет, я не приду. Койвунен если и придет, то тоже уйдет.

Павел растерялся:

— Отец тоже против.

— Вот видишь. А жену его пригласи. Понимаешь?

Павел кивнул головой, хотя ничего не понял.

По настоянию Анни Никулиной свадьбу играли в клубе.

— Есть же в больших городах целые дворцы бракосочетания. Чем Туулилахти хуже? Хоть и дворца особого нет, зато есть клуб, — говорила она.

За свадебным столом Вася Долговязый вдруг спросил у Павла:

— Скажи-ка, жених, неужели ты ни одного стиха Лидии не посвятил? А еще поэтом считаешься.

Лидия со смехом выскочила из-за стола, бросилась в соседнюю комнату, где помещалась ее библиотека, и принесла кипу листов толщиной в две ладони.

— Вот они!

Павел смотрел на невесту умоляющим взглядом, но, по настоянию гостей, ему пришлось разрешить Анни прочитать несколько стихотворений. Шутки и смех затихли, когда слушали стихи, посвященные Лидии. Стихи были хорошие, но, прочитав их вслух, Анни, вместо того чтобы хвалить, вдруг обрушилась на автора:

— Слушай, Павел, почему у нас на литературном объединении ты читаешь только плохие стихи? И в райгазете неважные печатаешь? А хорошие отдаешь прямо в библиотеку. Все ты делаешь наоборот. Стихи надо сначала опубликовать, и только потом они должны попадать в библиотеку. Так поступают настоящие поэты.

После свадьбы молодожены уехали в Крым. Маккоев проявил необычную для него энергичность и быстро выхлопотал им путевки в санаторий. А Воронов обещал к их возвращению устроить им квартиру.

— Спасибо, спасибо! — только и мог промолвить парень.

— А ты говоришь — неотпетый покойник, дурак из дураков, — проворчал Воронов. — Помнишь?

— Когда я такое говорил? Шутите.

— Ну и память у тебя! — засмеялся Воронов. — Ладно, может быть, ты и прав. Учту критику. Долго не буду неотпетым покойником.

Дни шли незаметно, но корпуса с каждым днем заметно росли.

Однажды вечером к Елене Петровне пришла Ирья — заплаканная, сердитая.

— Что с тобой, Ирья?

— «Что, что»?! Да когда же это кончится?

— Что кончится?

— Уехал.

— Куда, когда? — Елена Петровна сразу догадалась, о ком идет речь. — Днем он был на работе.

— Был, а потом пошел в контору, взял расчет и укатил.

— Куда, зачем?

— А кто его знает — куда. Поеду, говорит, счастья искать. Настоящих людей, говорит, дружный коллектив.

Елене Петровне все стало ясно. За последнее время вокруг Петрикова создалась обстановка открытой неприязни, нескрываемого холодка. Это и ей уже бросилось в глаза. Правда, она сама тоже не чувствовала к нему какой- либо симпатии, но старалась относиться к нему доброжелательно. Она даже собиралась поговорить с Вороновым, с рабочими. Нельзя же от человека так отворачиваться. Мало ли какой у кого характер, мало ли что он делал в прошлом. Надо поддержать, помочь ему стать другим. Думала — и ничего не успела предпринять. Так бывает часто: спохватишься, а уже поздно, уже ничего не исправишь. Железобетонные блоки, балки перекрытия часто отнимают столько времени и внимания, что забываешь о судьбе живого человека.

— Мне надоело мотаться, — всхлипывала Ирья. — Не будет с ним счастья. Не любит он людей, и люди платят тем же.

— Так останься здесь, устройся на работу. А там, глядишь, и он вернется.

— Об этом я и хотела с тобой поговорить. Думаешь, вернется?

— Должен. Не такой он плохой, чтобы семью бросил. А работу мы тебе найдем. Только не падай духом.

Оставшись одна, Елена Петровна горько усмехнулась. Она тоже собиралась покинуть Туулилахти. Только совсем по другим причинам, чем Петриков. К ней все относились хорошо. И ей тоже все здесь нравилось — и люди, и природа, и работа. Но работа... Работать ей за последнее время стало труднее. С расширением строительства, с механизацией его процессов, с поступлением готовых железобетонных конструкций она все чаще и чаще терялась, чувствовала себя беспомощной. Как ни обидно было признавать, но не хватало знаний, опыта. Строительство деревянных домов — это другое дело... Конечно, она учится, но ей еще столько лет надо заниматься, изучать такие вещи, о которых в дни ее молодости даже не подозревали. Она никому об этом не говорила, но в ней подспудно созревало решение. «Надо бы посоветоваться с Вороновым, как он думает», — промелькнула мысль, и она усмехнулась: слишком часто она стала ловить себя на том, что думает о Воронове. И ей стало почему-то грустно.

Утром по пути на работу она зашла в контору. Воронов разговаривал по телефону, выглядел он крайне сердитым. Опять не хватало железобетонных конструкций нужной формы. Ему терпеливо объясняли, что всё пришлют, как только будет возможность. Надо подождать несколько дней. Значит, работы опять затягиваются. Воронов так кричал в телефонную трубку, что птички, прыгающие на подоконнике, испуганно вспорхнули на провода. Он как раз бросил трубку, когда вошла Елена Петровна. Воронов посмотрел на нее исподлобья так свирепо, словно наконец нашел виновника.

Елена Петровна была не из тех, кто боится гневного начальнического взгляда.

— Что вам?

— То самое, что вы кричали по телефону. Что делать сейчас? — спокойно ответила Елена Петровна.

Воронов измерил ее с ног до головы презрительным взглядом, потом выпалил:

— А у вас что, головы нет на плечах? Что, я должен думать за всех вас?

— Во-вторых, — так же спокойно продолжала Елена Петровна, — я хотела сказать вам, собираюсь уехать отсюда. Куда-нибудь. С вами мне очень трудно работать.

— Скатертью дорога.

Елена Петровна хотела что-то ответить, но не нашла слов и, круто повернувшись, вышла. Но тут же она успокоилась, даже усмехнулась про себя. Она хорошо понимала, что Воронов сказал совсем не то. «Просто брякнул не подумав. Нервы. Я-то не лучше: сразу — в двери как ошпаренная, — думала она. — Ну поглядим, как ты будешь извиняться».

С реки веяло холодом. Казалось, его принесли с собой из далекой лесной глухомани плывущие бревна. Пахло смолой, свежими опилками и известью. Напротив, на другом берегу, лежал поселок. Кое-где дома уже потемнели от дождей и морозов, между ними желтели недавно возведенные здания, а дальше возвышались окруженные строительными лесами будущие дома. За поселком виднелись заросшие сосняком песчаные берега, а за ними — безбрежная ярко-синяя водная гладь.

Немало мест переменила Елена Петровна за свою беспокойную жизнь и теперь удивлялась, каким близким, родным стал для нее Туулилахти, с этими вот крутыми берегами, с высокими холмами... Нет, дело не только в берегах и холмах. Всюду они по-своему красивы. В Туулилахти она больше сблизилась с людьми — быть может, потому что успела прожить здесь после войны дольше, чем где-либо. Здесь она впервые за все эти годы почувствовала особенную привязанность к чужому человеку — к Нине, беспомощной в житейских вопросах, но в общем-то деловой и разумной. Здесь Айно Андреевна, здесь старый Койвунен... И вдруг ей стало больно от мысли, что опять поссорилась с Вороновым...

Ей казалось, что она уже хорошо изучила своего начальника. На первый взгляд могло показаться, что действительно с таким руководителем очень трудно работать. Он мог быть грубым, до невозможности самоуверенным, недоверчивым, вспыльчивым. Елена Петровна понимала рабочих, которые после стычки с начальником ругали его последними словами. Но она понимала этих же рабочих и тогда, когда они, подавляя свою обиду, шли к нему с новыми предложениями и идеями. Они не обижались, если Воронов хорошую мысль принимал без всяких похвал и мог даже проворчать:

— Тоже мне рационализатор... А ты взвесил ли вот что? — и начинал спорить, проверяя все доводы. И, если уж убеждался в своей неправоте, заключал беседу: — Ладно, подумаем.

Такой ответ можно было считать почти одобрением. Доброе начинание он обязательно претворял в жизнь и с самим рационализатором впредь разговаривал уважительно, хотя и без видимых похвал. Иной начальник — а Елена Петровна повидала на своем веку всяких — мог быть отзывчивым и задушевным, восторгаться по малейшему поводу, но ничего не доводил до конца и на деле оказывался беспомощной тряпкой. Воронова можно было понять, тем более что он жил одной только работой.

Елена Петровна зашла к плотникам, а потом направилась в другой конец здания, где устанавливали перекрытия потолка. К ней подошел Воронов и с невероятно серьезным видом спросил ее совета, как лучше вести работы, если не хватает необходимых конструкций. Елена Петровна почувствовала, что это и есть извинение: иначе ее начальник извиниться не может. И выглядел он усталым, одиноким.

Деловая беседа опять восстановила между начальником и прорабом дух товарищества, который был нарушен стычкой в конторе.

Они вместе отправились на пилораму, которая по-прежнему находилась в двух километрах от стройки. Сначала шли молча, потом Воронов заговорил о том, что, видимо, все еще не давало ему покоя:

— То ли возраст сказывается, то ли нервы испортились.

Елена Петровна молчала. Начальник продолжал:

— Нашему поколению пришлось много пережить...

— Нашему поколению... — Елена Петровна презрительно поморщилась. — Войны нет уже больше двенадцати лет, а мы все свои грехи сваливаем на нее.

А Воронову все хотелось помириться.

— Помните, я рассказывал о своем фронтовом друге? Вернее, о своем учителе. О генерале Морозове. Так вот, он обещал приехать ко мне в гости к Октябрьским праздникам.

— Это очень хорошо, когда есть кого ждать, — только и ответила Елена Петровна.

Другую новость ей сообщила Айно Андреевна за вечерним чаем:

— Помнишь, я тебе говорила, что встретила в Финляндии девушку? Ну, Мирью? От которой привезла подарки. Неужели не помнишь?

— Конечно, помню. Ну и что?

— От нее письмо. Читай.

На бумаге в большую клетку было написано мелким, красивым почерком по-фински:

«Дорогой друг Айно!

Разрешите вас называть так, хотя мы и виделись всего несколько минут. Госпожа Импи Халонен, с которой вы ездили в лесное хозяйство, так много рассказывала о вас, о вашей жизни, и рассказала так тепло, что мне очень хотелось бы просить вас включить в список ваших друзей и меня. О, если бы я знала, что это письмо дойдет до вас! Правильно ли я запомнила адрес? Мне хотелось бы рассказать о себе столько, сколько знаю о вас. И даже больше. Вы единственный человек в Советском Союзе, с кем я встретилась. Если бы вы знали, что для меня значит Советский Союз! Гораздо больше, чем для кого-нибудь другого здесь. Я бы рассказала вам обо всем — как мы здесь живем, как работает общество «Финляндия — СССР». С нетерпением жду вашего ответа и заранее благодарна.

Ваша Мирья».

— Тепло пишет, правда? — спросила Айно Андреевна, когда Елена Петровна вернула ей письмо.

— Да, интересно. Сколько же ей лет?

— Двадцать с чем-то.

— Молодость, — определила Елена Петровна. — Романтика. Им все интересно. Особенно переписка с заграницей.

— А ты что, не хочешь, чтобы я ответила ей? Странно. Там такие хорошие люди...

— Знаю. Испытала.

— Елена Петровна, да ведь времена другие и люди другие.

— Так я же не спорю. Тебе, конечно, надо ответить. Она так просит. И напиши от меня благодарность за подарок.

— Обязательно.

Задумавшись, Елена Петровна спросила:

— Так ты говоришь, что она похожа на меня?

— Очень, очень даже похожа.

— Сколько же ей лет?

— Ты только что спрашивала. Около двадцати.

— И Мирке было бы столько же. Интересно — даже имена похожи: Мирка и Мирья. А ведь Койвунен говорит, что Мирки не было на дороге.

Айно Андреевна сразу поняла, что пришло в голову Елене Петровне. Она знала по себе, как больно душе, если построишь себе иллюзии, поверишь в них, а потом вдруг жизнь безжалостно разрушит их. И она сказала:

— Нет, ты не связывай эти имена. Сходство-то, может быть, случайное. Мирья — финка. У нее родители, кажется, живут в Финляндии. И госпожа Халонен ее хорошо знает. Она бы мне сразу сказала, если Мирья — Мирка.

Конечно, Елена Петровна и сама понимала все это. Нет, она никаких иллюзий не строит. Просто пришла в голову такая мысль. Конечно, лучше не думать об этом, лучше поговорить о чем-то другом. Она пила горячий чай маленькими глотками.

— После сессии заочников думаю поехать в санаторий. На этот раз — в Сочи. Как думаешь?

— Конечно. Но тебе лучше — Кисловодск.

— В Сочи — море. Слушаешь рокот моря, и кажется — сидишь с мудрым другом.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Во второй половине июля неожиданно дохнуло осенью. Не переставая моросил дождь. Ветер рвал одежду, люди на автобусных остановках ежились, отворачивались от его холодных порывов.

За городом тянулся длинный и широкий пляж. Еще неделю назад здесь было шумно и людно, теперь — ни души. Только свинцовые волны накатывались на берег, размывая песок. А выше, куда не доходят волны, следы пребывания людей смыты дождем. По озеру, подлетая на высоких волнах, шел небольшой катер. Палуба была пуста: ветер и дождь загнали пассажиров в каюты.

Мирья сидела у иллюминатора, слезящегося от дождя и брызг. Ей даже не верилось, что совсем недавно они с Нийло загорали и купались на этом пляже: сейчас даже в каюте знобило, хотя Мирья была одета тепло.

«Решительный парень этот Нийло! — с нежностью думала Мирья. — Иногда кажется таким беспомощным, робким, а потом вдруг принимает очень смелые решения. Вот взял и переехал в город. Ушел от отца и матери и перебрался в город, где у него ни жилья, ни работы. Только неопределенные обещания».

Нийло лишь в нескольких словах описал ей свой уход из дома, но девушка живо представила, как это произошло. Отец, конечно, спросил, долго ли сын будет сыт поджигательными речами коммунистов. Старик, конечно, пригрозил, что, раз Нийло променял дом на девку-коммунистку, он не даст ему ни пенни. Все равно мороз еще загонит поросенка в закуток, и Нийло, конечно, вернется к нему с повинной и попросится обратно к родителям, когда деньги кончатся и придется положить зубы на полку. Мирья усмехнулась: плоховато старик знает своего сына, если надеется на такое. Кто-кто, а Нийло не придет с повинной, не будет проситься домой, как бы ему туго ни пришлось. Не такой он парень!

И не только этот случай свидетельствовал о решительности Нийло. Он, например, купил за городом участок земли, чтобы построить свой домик. Конечно, квартира в доме строительного кооператива обошлась бы намного дешевле, но Нийло не захотел даже слышать об этом. Ничего, что денег не хватает и ни один банк не даст ссуды, пока не найдется состоятельных поручителей или хорошей работы. Зато есть свой участок. Нийло был твердо уверен, что со временем все уладится.

Парню так не терпелось показать Мирье свой земельный участок, что он не стал дожидаться воскресенья. Сегодня рано утром они сели на автобус и поехали за город. Смотреть пока еще, в сущности, было нечего — небольшой квадрат земли, поросший можжевельником и молодыми сосенками. Место высокое, с него хорошо видно озеро с островками и проливами, хотя до берега больше километра. Сюда можно ехать и пароходом. Нийло захотел, чтобы Мирья узнала и этот путь. И вот она возвращается домой на катере. Нийло остался на своем участке, чувствуя себя уже настоящим хозяином, занялся делом. Правда, дела-то особенного и не было, да и никаких орудий труда, если не считать пуукко, у него не оказалось. Он стал собирать камни в кучи.

Нийло твердо верил, что они будут жить вместе, хотя Мирья ничего определенного не обещала. Парень несколько раз спрашивал ее, потом перестал спрашивать, решив, видимо, что все ясно и так. «А Нийло будет неплохим спутником жизни, — думала Мирья. — К чему тут обещания и клятвы! Попытаемся общими усилиями построить домишко». У нее тоже было кое-что в банке: часть денег, которые после продажи Алинанниеми отец положил на ее имя; кроме того, собственные скромные сбережения. Правда, сумма небольшая, но все-таки...

Мирья взглянула на часы: она опаздывала на работу уже больше чем на час, но она отпросилась у секретаря отделения и поэтому не беспокоилась.

Катер медленно подошел к пристани. Пассажиры вышли на палубу. Их было немного — несколько крестьянок с корзинками и два каких-то господина, которые, видимо, тоже торопились, беспокойно поглядывая на часы. Мирья выскочила на пристань первой и чуть ли не бегом поспешила на работу.

В помещении отделения было тихо и сумрачно. Мирья увидела здесь отца. Они с Танттуненом о чем-то разговаривали.

— Ты когда приехал? Как мама?

— Ничего. Стареет понемногу. А где это ты гуляешь в рабочее время? — строго спросил Матикайнен.

Танттунен ответил за Мирью:

— Она у меня отпросилась. Пока Мирью ругать не за что.

— Я ездила смотреть участок Нийло, — призналась Мирья.

— Вот оно что. Ну и как? — Голос отца стал грустным. — Ладно, Мирья, потом поговорим. У нас тут дела.

Отец часто приходил к Танттунену по делам местной организации общества «Финляндия — СССР». Мирья вышла в другую комнату и села за свой стол. Она слышала разговор отца и Танттунена, но сегодня речь шла не о делах общества, а о вопросах заработной платы. Мирья не присутствовала при начале беседы и поняла только, что с рабочими поступили несправедливо. Зарплату им не урезали — даже господин Халонен не решился бы на это, не то поднялась бы настоящая буря, — но в организации труда была произведена какая-то перестройка, приведшая к тому, что сдельный заработок рабочих понизился почти на четверть.

Матикайнен уговаривал Танттунена:

— Ты человек ученый. Посоветуй, как нам быть? Они так хитро все подстроили, что профсоюз не может вмешаться. И на трудовое соглашение не сошлешься...

— Да что я... — уклончиво ответил Танттунен. — У нас тут свои дела. Так что стойте уж сами за себя.

Мирья знала, что Танттунен так именно и скажет — секретарь общества никогда не вмешивался в подобные дела. Но сегодня Мирью прямо зло взяло: неужели общество должно быть в стороне от насущных забот рабочих?

Отец заметил:

— Ты, Танттунен, как бутерброд: слой рабочего, другой — буржуя.

Мирья зажала рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Танттунен ведь такой худой, высохший, что трудно отыскать в нем какие-то слои — только кости да кожа.

Отец продолжал:

— Ну а на это тебе придется ответить, хотя бы по долгу службы, — шутливо проговорил он. — Скажи, наше общество только для господ или и для простых людей тоже? Только для городских жителей или и для сельских?

— Видно, ты, Матти, сегодня не выспался. Что-то ты не в духе, — усмехнулся Танттунен. — Мирья, не приготовишь ли нам кофе? Может, он поможет.

— Тебе самому нужен кофе. Впрочем, и я не против, — засмеялся Матикайнен. — Так вот слушай, теперь серьезно. Советские фильмы сперва идут в городе, а нам — если вспомнят — пошлют, чаще забывают. Лекторов из Советского Союза приглашают к господам, а рабочий стой на улице и жди. Так ведь? Советских артистов мы видим только на фотографиях. Да и то — как им смазливые девчонки цветы подносят. «Кансанкулттуури»[4] продает советские книги только в районных отделениях общества и в своих магазинах. Где они? Только не у нас. А что остается делать нам, на периферии? Нет ничего удивительного, если у нас один учитель, в общем-то здраво рассуждающий и своим умом ищущий истину парень, говорит, что общество «Финляндия — СССР» — это некая пропагандистская организация, не пользующаяся доверием народа...

Мирья принесла кофе.

— А из тебя, Матти, вышел бы оратор что надо, — заметил Танттунен. — Жаль только, что аудитория на этот раз маловата: я да Мирья.

— И больше ты ничего не скажешь?

Все внимание Танттунена было обращено на кусок сахара, который он положил в чашку с кофе. Только убедившись, что сахар растаял, секретарь не спеша ответил:

— Безусловно, ты во многом прав. Но сам знаешь, что советские артисты и лекторы у нас бывают очень и очень редко, а программа у них так перегружена, что мы при всем желании не можем послать их во все местечки. Что касается кинокартин и литературы... И тут ты прав, у нас уже был разговор. Этими делами занимается госпожа Халонен. Она не успевает, да и нельзя от нее многого требовать — она же не состоит в штате.

Мирья робко возразила:

— Простите, но госпожа Халонен работает не ради денег. Она бескорыстно, из самых чистых побуждений отдается работе общества. Она говорит, что нет благороднее работы, чем наша.

Танттунен кивал, соглашаясь с Мирьей, хотя на его губах и промелькнула скрытая усмешка. Отец нахмурился, но ответил уклончиво:

— Конечно... Когда она говорит о мире и дружбе с Советским Союзом, ее стоит послушать. И это говорит она от чистого сердца. Но мне все же кажется, что... — Матикайнен несколько недоуменно посмотрел на дочь, — что к культурным связям с Советским Союзом, ко всему, что исходит оттуда, она относится с опаской, сомнениями... Впрочем, тебе лучше ее знать, — обратился он опять к Танттунену.

— Да, да, — рассеянно отвечал секретарь, занятый своим кофе: он внимательно следил за тем, чтобы не перелить сливок. И, видимо, ему удалось налить их ровно столько, сколько нужно, потому что, удовлетворенный, он опять вернулся к разговору:

— У вас тоже такая паршивая погода?

— Случается. Но лето еще свое возьмет.

— Да, конечно.

И Танттунен опять перешел к делам общества:

— Тут один коммерции советник вернулся из поездки по Советскому Союзу. Я попросил его выступить у нас, рассказать о своих впечатлениях. Он обещал, но о дне выступления не условились. Сегодня я зайду к нему, договоримся. Приходи, послушай.

— Я-то знаю, что коммерции советники скажут. И все же охотно пришел бы, конечно, но не знаю, смогу ли. Все вечера заняты. Ну что ж, у меня всё. Иди к своему коммерции советнику. Мы тут еще с Мирьей потолкуем.

Оставшись одни, Мирья и Матти посидели молча. Потом отец сказал:

— Да, стара стала мама и все тоскует. Только и думает о тебе да об Алинанниеми. А тебя дома нет.

— Бедная мама, — тихо сказала Мирья, отвернувшись к окну.

— Когда же Нийло построит свой дом? — осторожно поинтересовался отец.

— Когда будет работа и деньги.

Отец опять помолчал, потом сказал:

— Я прошу тебя, Мирья, только не забывай маму.

— Ну папа... Ну зачем ты такое...

Мирья повернулась к отцу. На глазах ее были слезы.

— А как ты здесь, в городе?

— Что я... Госпожа Халонен заботится обо мне, иногда даже слишком.

— Так, так. Хорошо, — но по голосу отца чувствовалось, что это не так уж хорошо.

— И Танттунен хорошо ко мне относится. Напрасно ты его ругаешь. Его нужно понимать.

— Я-то его знаю. Было бы неплохо, если бы и ты поняла его по-настоящему... Но мне, пожалуй, пора на автобус.

— Может, зайдем в госпоже Халонен? Кофе попьем.

— Да нет, не стоит. Да и некогда уже. Ну, всего хорошего.

Матикайнен попрощался с дочерью и, не оглядываясь, вышел. Мирье стало грустно. Она решила про себя, что все следующее воскресенье проведет с матерью. Может, забежит к Лейле, но только на минутку.

Потом задумалась: что же отец имел в виду, говоря, что Танттунена надо понимать по-настоящему. И что же он за человек?

Когда-то давно Танттунен работал токарем, потом учился в коммерческом училище, но коммерсантом не стал, а пошел в социал-демократическую газету. Во время войны он отмежевался от социал-демократов, но к коммунистам не примкнул.

Казалось, Танттунену никакого дела нет до того, что происходит в городе. Но стоило кому-нибудь нелестно отозваться о Советском Союзе, как секретарь преображался. Он весь выпрямлялся, серые глаза его загорались огоньком, который не предвещал ничего хорошего. Правда, и в этих случаях он старался говорить вялым голосом, даже зевал. Но Мирья знала, что это спокойствие напускное — внутри у секретаря все клокотало и кипело.

Однажды вечером — было это в первые дни работы Мирьи — они остались вдвоем. Секретарь, весь в густых клубах табачного дыма, что-то старательно писал, потом вдруг отодвинул бумаги в сторону и долгим, пристальным взглядом, посмотрел на девушку. Мирье даже стало не по себе.

— А ты, говорят, советская? Что ж, это очень хорошо.

— Я же ничего не помню, — призналась Мирья.

— Это ничего. Я тоже в свое время ничего не знал, что это за страна, а теперь, как видишь, плохо или хорошо, работаю окружным секретарем общества, которое должно разъяснять людям, что это за страна и в каких отношениях с ней нам выгоднее быть. Да, Мирья, твоя страна, я говорю — Советский Союз, была для меня когда-то что быку красная тряпка. На зимнюю войну пошел как бык на красное — пригнув морду к земле и выставив вперед рога, с мычанием и ревом. И мне было плевать, какие козни строились против этой страны, и какая незавидная роль отведена в них нашей Суоми. А я ведь как-никак считал себя журналистом и с умным видом поучал других.

«С чего он это мне?..» — Мирья не понимала, почему он исповедуется перед ней, молодой, неопытной девушкой. Словно угадывая ее мысли, Танттунен промолвил:

— Финляндия может жить только в дружбе с Советским Союзом. Я к тому, чтобы ты понимала, для чего существует наше общество.

Танттунен полистал бумаги какой-то рукописи.

— А почему ты теперь редко пишешь? — спросила Мирья. — Люди охотно читают твои статьи.

— Пописываю иногда. Да получается вроде Нового завета. Человеку, видишь ли, легче учить других, чем самому учиться. Когда учишь других, тебе за это платят, а когда сам учишься, то не один пот прольешь, да к тому же нередко учат битьем. Я это на своей шкуре познал. Меня много били. Был маленький — отец ремнем учил, стал большим — от Красной Армии досталось... Вот и научили уму-разуму.

От отца Мирья слышала, что Танттунен ночи напролет сидит за книгами. Да и сама она видела, что секретарь приходит на работу с припухшими веками. Говорили, что он удивительно хорошо знает все, что касается Советского Союза. Он самостоятельно овладел несколькими языками, свободно читал по-русски, но сам посмеивался: что за чертовщина — русские никак не могли его понять, когда он в Москве пытался обойтись без переводчика. А в Москве он бывал не раз — то в составе разных делегаций, то туристом.

— Вот к чему я это, — повторил под конец секретарь. — Уж кто-кто, а ты должна больше читать. Тебе надо знать Советский Союз. Тем более что работаешь у нас. Это такая страна, о которой есть что изучать, есть над чем подумать. Зайди-ка вечером к нам, я выберу тебе что-нибудь для начала.

— Как мне хотелось бы учиться! — вырвалось у Мирьи. — Правда, что в Советском Союзе не нужно быть богатым, чтобы попасть в институт? Ты ведь знаешь...

— Правда, Мирья, правда. И не только это ты должна знать. Но раз уж ты оказалась в другой стране, то с ней ты, видимо, и должна связать свою судьбу. Слышала, наверно, один старый девиз. Теперь бы я его переиначил так: «Мы — не советские, американцами не станем, так что будем финнами». Каждый должен помнить это, исходить из этого. Даже в учебе.

После этой беседы Мирья часто ходила к Танттунену за литературой. Его дом буквально был набит книгами. Стены обеих комнат небольшой квартиры заставлены книжными полками.

Шумливая детвора вертелась даже на кухне.

— Своих-то у меня всего четверо, — пояснил Танттунен, — а это соседские заходят в гости... И пусть ходят, баловники.

— А читать они не мешают?

— У нас так заведено: в десять чтобы все до единого спали.

В городской квартире госпожи Халонен у Мирьи была своя маленькая комната и свой письменный стол. В гостиной находилась большая библиотека, которой она могла пользоваться, с условием ставить книги на свое место.

Вскоре на столе Мирьи стали появляться книги, которых не имелось в библиотеке госпожи: «История СССР», «История КПСС», произведения Ленина, книги советских писателей. Однажды, вернувшись домой, Мирья обнаружила на столе иную литературу. Правда, книги о Советском Союзе были только сдвинуты в сторону и аккуратно сложены на краю стола. Но в самом центре стояла другая стопка книг: «История Финляндии», несколько книг об «освободительной войне», а в самом низу оказалась толстая книга в красном переплете. Мирья когда-то держала ее в руках, но она была так напичкана антисоветчиной, что девушке стало противно читать. Мирья поняла, что значит появление этих книг на ее столе, и на следующий день унесла всю литературу о Советской стране, которой ее снабдил Танттунен, в общество, где и читала, иногда засиживаясь до поздней ночи. А на квартире госпожи Халонен она знакомилась с другой литературой, притом так же внимательно. Только к одной книге она не прикасалась — к толстой книге в красном переплете. Мирья отнесла ее в библиотеку госпожи и сунула на полку. Пусть госпожа сама читает!

Однажды в отделение общества пришел инженер, живший в одном доме с Мирьей. Тот самый, которому она показала язык на стройке. Мирья удивилась: каким ветром его занесло? А Танттунен встретил его как старого знакомого.

— Здравствуйте, господин Иокивирта. Рад вас видеть. Садитесь, пожалуйста.

Господин Иокивирта сел, обвел комнату критическим взглядом и начал:

— Вы, конечно, читали, как коммунисты обливают грязью меня и нашу компанию.

— Да, что-то такое случайно бросилось в глаза.

— Но это ведь клевета, правда?

— Да я ведь... так, мельком... Не обратил внимания.

— Это сплошная инсинуация. Я и пришел, чтобы вы посоветовали им воздерживаться от этого, а еще лучше — оставить в покое нашу компанию.

— Да я вот... Я занят делами общества. Уж постарайтесь сами постоять за себя.

Мирья улыбнулась: секретарь ответил этому реакционеру почти теми же словами, как и ее отцу-коммунисту, когда он приходил посоветоваться по вопросам заработной платы.

Танттунен был Танттунен.

Господин Иокивирта занимал большую, прекрасно обставленную квартиру в самом центре города, хотя и служил всего лишь прорабом на стройке. Видимо, не случайно поговаривали, что он в компании не просто инженер, а имеет куда больший вес.

В столовой сидели гости. Ужин уже заканчивался, и гостям подали кофе с коньяком. Один из них, коммерции советник, низкого роста, лысый, лет пятидесяти, отказался от коньяка, заметив, что врачи запретили ему пить. Он пил кофе маленькими глотками, просматривал пачку отпечатанных на машинке листов.

— Вот она, наша свобода слова, — ворчал Иокивирта. — Даже свои говорят, что нельзя опубликовать...

— Ну, ну, — сочувственно повторял коммерции советник. — Значит, так и говорят?

— Внешняя политика! — усмехнулся Иокивирта. — А по-моему, свобода печати — это внутренняя политика!

— Да, но я... Я ведь не читал, — замялся советник. — А вы и раньше что-нибудь писали?

— Только очерки о боях во фронтовые газеты.

— Да, да. Тут, очевидно, нужно и уменье, и навыки. Я, конечно, не разбираюсь в этих делах. Я только читаю, а писать не пишу... Разве что деловые письма. Да и то пишу не сам, лишь подписываю... А вот у вас тут сказано: «Так финский солдат покинул землю соплеменников, утомленный и удрученный, но не упавший духом, хоть крылья и были сломаны...» Что это за крылья? И аллитерация? Почти как в «Калевале». Или вот... «И след остался на болотах, неизгладимый, обвиняющий; и крик в сердцах немым укором: почему мы не дошли до цели...» Какой цели? Нет, так это уже не то... Особенно теперь. Времена не те. Не знаю, не знаю, не читал всего. — Коммерции советник завязал шнурки папки и вернул рукопись хозяину, добавив: — Да, чтобы писать, надо тоже иметь навыки. А то у вас что-то вроде патоки получилось. Финны же предпочитают соленую салаку, правда ли? Хе-хе!

Иокивирта взял рукопись и опять заговорил о том, о чем шла речь за обедом:

— Хорошо еще, что хоть Танттунен дает нашему брату сказать свое слово о соседней стране.

— Он так просил меня... Почему бы не выступить... — отрывисто вставил коммерции советник.

— Слушал я как-то одного туриста, — рассказал Иокивирта. — Сплошные восторги. Точно его подкупили. Я, конечно, не берусь утверждать такое. Может быть, он просто из идейных. Так пусть услышат, что представляет та страна в наших глазах...

— Да, да, — соглашался коммерции советник. — Я смотрел и видел, что не то... Если бы наш брат там жил, то... Да, да, зубы на полку... Хе-хе...

— Так и скажите.

— Да, да, но, кажется, пора идти. — Коммерции советник вытащил из кармана жилета старинные золотые часы-луковицу.

Шум в зале еще не утих, когда слово предоставили коммерции советнику, и Мирья толком не расслышала его фамилию. Что-то вроде Вялляри или Рялляри. Сердце у Мирьи тревожно сжалось. Что же будет говорить этот коммерции советник? Отец относился к таким затеям очень скептически. Танттунен, наоборот, не боялся приглашать в качестве лекторов и явных реакционеров. Лишь бы они говорили правду. Если же они начинали извращать факты, Танттунен обладал достаточными знаниями и достаточно острым языком, чтобы осадить клеветника. «Что же будет сегодня?» — подумала Мирья с тревогой: коммерции советник пришел в сопровождении господина Иокивирта. Поднявшись на трибуну, он долго протирал очки. Наконец опустил очки на стол и, больше уже не трогая их, начал сухо, казенно:

— Милостивые дамы и господа. Господин секретарь отделения общества «Финляндия — СССР» любезно просил меня рассказать о поездке в Советский Союз. Прошу господина секретаря извинить меня, если я не смогу выполнить вашу просьбу именно так, как вам, может быть, хотелось бы...

«Ну, начинается. Напрасно я Нийло с собой взяла», — Мирья с неприязнью посмотрела на лысую голову господина.

Коммерции советник говорил медленно, взвешивая каждое слово.

— Я не успел подготовить более обстоятельного отчета о поездке, за что еще раз прошу извинить меня, но я охотно отвечу на все вопросы, если таковые будут у уважаемой публики. Для начала я только вкратце остановлюсь на маршруте нашей туристской группы...

Он перечислил несколько московских музеев, фабрик, театров, потом перешел к Киеву, с трудом произнося непривычные слова, назвал несколько колхозов и южных курортов.

— Вот в двух словах наш маршрут. Мы всюду встречали исключительное гостеприимство, но иностранцев принято во всех странах встречать хорошо, так что об этом я не буду распространяться...

Мирья взглянула на господина Иокивирта. Тот сидел, полный злорадства, и наблюдал за Танттуненом, председателем собрания. Коммерции советник закончил:

— Пожалуйста, задавайте вопросы.

С последних рядов раздался женский голос:

— Разрешите спросить, ваше общее впечатление о Советском Союзе — положительное или отрицательное?

Коммерции советник замялся:

— Видите ли, на этот вопрос я не могу ответить одним словом. Мы видели всякое. В каждой стране есть хорошее и плохое. О своих общих впечатлениях я могу коротко сказать следующее: мое отношение к Советскому Союзу всегда было отрицательным. Признаю это откровенно. Я очень высоко ценю таких русских гениев, как Толстой и Достоевский. Я считаю, что они отобразили свою страну и эпоху в правдивых и запоминающихся образах. Я думал, что если в такой стране победил большевизм, то легко представить, что там творится. Я поехал туда больше из любопытства, потому что в последнее время слышал и читал много такого, что никак не соответствовало моим представлениям о той стране. Теперь могу сказать, что либо Толстой и Достоевский неверно отобразили свою страну, либо там произошли грандиозные перемены. Пожалуй, скорее — последнее. Там все новое — заводы, целые города, в деревнях современное механизированное сельское хозяйство. В распоряжении народа научно-исследовательские институты, университеты и школы. Там новый, вполне цивилизованный народ, которого не было при Толстом и Достоевском. Это все — положительное. Отрицательное — это то, что у них нет никакой возможности для частного предпринимательства. Где-где, а у них было бы, где развернуться хорошему бизнесмену... Меня просили сказать, что там нашему брату пришлось бы, пожалуй, положить зубы на полку, — он усмехнулся. — И я скажу: да! Нам бы пришлось там протянуть ноги. Но такова у них система. Можно, конечно, покритиковать и то, что там создают. Они строят очень много, но не успевают всё отделывать так, как мы привыкли отшлифовывать. Следующий вопрос?

— Смотри-ка ты! — изумленно прошептал Нийло Мирье.

— Ну, что ты скажешь? — спросила Мирья.

— Что я... Такие люди знают, что говорят.

Господин Иокивирта, испуганный и растерянный, выглядел комично. Он вытянул руку и поспешил задать вопрос:

— Господин коммерции советник, разрешите вас спросить, вернее, заметить, — не однобоко ли вы говорите?.. Истины ради... мы просили бы вас показать и другую сторону.., Что вам не понравилось там? Может быть, вам показывали только лучшее и скрывали что-то? Была ли вам предоставлена свобода передвижения? Ведь гостеприимство, которое вам было оказано, не мешает вам говорить правду. Вот что мы хотели бы узнать.

Коммерции советник смотрел на Иокивирту сначала серьезно, потом загадочно улыбаясь.

— Запомните, господин Иокивирта, что этот вопрос задаете вы, чтобы потом не жалеть. Гостеприимство, которое оказали мне, разумеется, не мешает говорить правду. Показывали ли мне только хорошее и скрывали ли что-либо? Отвечаю. С вашего позволения, я расскажу о том, как вы меня принимали сегодня. Мы раньше не были знакомы, но вы любезно пригласили меня в гости. Разрешите вас публично поблагодарить за это. Вы провели меня в гостиную, самую лучшую из ваших комнат. Так и должно принимать гостей. Ваша гостиная действительно обставлена со вкусом. Но ведь вы не показали мне вашу кухню, кладовую и — простите — грязное белье, которое собираетесь отдать в стирку. Я вас не упрекаю за это, ибо гостю не положено совать свой нос в такие места. Вы угостили меня хорошим обедом, и, наверное, коньяк тоже был высшей марки, но врачи мне запрещают пить. За все это я очень вам обязан. Однако вы справедливо заметили, что, как бы хорошо ни принимали, надо говорить правду и о том, что мне не понравилось. Я воспользуюсь вашим разрешением. Мне не понравилось то, что вы, обыкновенный инженер, и ваши друзья, которых я не имею чести знать, битых два часа учили меня, коммерции советника, как я должен говорить о том, что я видел своими глазами, но чего ни вы, ни ваши друзья не видели и совершенно не знаете. Такое отношение к гостю оскорбляет его, о чем я, с вашего разрешения, должен вам и заметить... Вы удовлетворены ответом?

Иокивирта и пятеро других господ, пришедших вместе с ним, поднялись, обиженно и гордо зашагали к выходу. Кое-кто захихикал, потом грянул общий смех. Мирья так заливалась, что даже коммерции советник, глядя на нее, заулыбался.

Мирья очень жалела, что отец не пришел на этот вечер. И как интересно было бы, если бы госпожа Халонен тоже пришла!

В обществе обсуждали план ближайших мероприятий. Матти Матикайнен предложил пригласить из Хельсинки одного из профессоров, которые в порядке обмена ездили лекторами в Москву. Было бы интересно послушать, доказывал Матикайнен, как человек науки смотрит на достижения соседней страны. И надо, чтобы он выступил с лекцией не только в городе, но и в сельской местности.

Гул одобрения прошел по комнате. Госпожа Халонен поддержала предложение, но усомнилась в целесообразности проводить научные лекции перед неподготовленной аудиторией.

— Я имел в виду популярные лекции, — пояснил Матикайнен. — А что Танттунен скажет?

Танттунен, словно никого не слушая, делал на бумаге какие-то расчеты, потом решительным движением провел жирную черту и сказал:

— Я, разумеется, поддержал бы идею о популярной лекции, посвященной научным достижениям Советского Союза, но только не знаю, откуда мы возьмем деньги. Или, может быть, еще раз обратиться за помощью к акционерному обществу, к господину Халонену? Что Матти скажет на это?

Госпожа Халонен отвернулась к окну и с любопытством высматривала что-то на улице. Матикайнен поморщился, как от зубной боли.

План в общих чертах утвердили, но от лектора пришлось отказаться, никто не захотел идти клянчить денег у Халонен а.

Совещание окончилось, а люди не спешили расходиться, благо время было не позднее. Танттунен открыл настежь окно и попросил у госпожи Халонен разрешения закурить.

— Пожалуйста, тем более что мне, кажется, можно и уйти.

Госпожа, попрощавшись, удалилась, а другие остались поговорить о своих житейских заботах. Кряжистый седой строитель рассказывал, как падают заработки. Рабочие стройки давно поговаривают о забастовке, и похоже, что профсоюз поддержит их. Вопрос заинтересовал не одних только строителей. Матикайнен сказал, что такое же положение с заработками и на их лесопильном заводе. Если строители объявят забастовку, это поможет и рабочим других отраслей, а те, в свою очередь, будут поддерживать забастовщиков.

— И мы снова проявим солидарность, единство рабочего класса, — заключил он.

— А что скажет на это Танттунен? — кряжистый рабочий обратился к секретарю общества «Финляндия — СССР».

Танттунен слушал разговор, нетерпеливо ерзая на стуле. Теперь он встал и решительно заявил:

— Знаете, ребята, я не буду вмешиваться в эти дела. И помещение нашего общества — неподходящее место для таких разговоров. Не пойти ли нам по домам? У меня, кроме того, еще дела.

Рабочие не обиделись: Танттунен есть Танттунен, ничего с ним не поделаешь.

Кряжистый строитель и Матикайнен вышли вместе, за ними и Мирья. Отцу предстояло поехать на автобусе домой. В ожидании его они сели на скамейку в скверике напротив остановки. Веяло теплом. Небо прояснилось. Впервые за много дней обещала быть хорошая погода. Рабочий промолвил:

— Я понимаю: Танттунену нельзя вмешиваться в такие дела. Но одно из двух: либо он подлизывается к буржуям, либо он порядочный трус.

Тут уж Мирья не вытерпела:

— Нет, он не подлизывается к буржуям и не трус. Вот что я вам расскажу...

Мирья вспомнила историю, очевидцем которой она сама была несколько дней тому назад, в воскресенье.

...В пятнадцати километрах от города на живописном берегу стоят летние избушки активистов общества «Финляндия — СССР». Общество купило участок, принадлежавший когда-то богатому немецкому предпринимателю. На участке возвышаются два флагштока — для флагов Финляндии и Советского Союза, как символ той дружбы, за которую борется общество. И вот в воскресенье неожиданно к участку примчалась незнакомая моторка. В ней сидело пять человек. Когда мотор затих, и лодка уже была у берега, Танттунен и другие вышедшие навстречу узнали господина Иокивирта. Не здороваясь, он громко заявил:

— Мы к вам по пустяковому делу. Хотим узнать, потрудитесь ли вы сами немедленно спустить вон ту красную тряпку или, может, помочь вам? Нам это недолго.

Танттунен был внешне спокоен, даже вежлив:

— О, какие любезные господа! Не будете ли добры подождать секунду, пока я сбегаю за фотоаппаратом? Разве можно упустить такой замечательный снимок для нашей газеты. А вы, ребята, — обратился он к своим друзьям, — запишите тем временем фамилии этих господ.

Господа растерянно переглянулись, потом застучал мотор, лодка отошла от берега, развернулась и удалилась.

— Вот это — Танттунен! — одобрительно добавил Матикайнен, уже слышавший об этом событии. — Есть, конечно, и трусы, но только не Танттунен.

Мирья покраснела. Что отец имел в виду? На берегу с Мирьей тогда был и Нийло. Когда лодка подошла к берегу, он старался спрятаться за спины других. Оказалось, один из сидевших в лодке господ обещал ему работу.

Прошла неделя, и этот господин действительно выполнил свое обещание. Контора строительной компании прислала Нийло открытку. Ему предлагали работу в бухгалтерии и просили немедленно явиться для переговоров.

Нийло не медлил ни минуты. Он быстро облачился в новый костюм и побежал на автобус.

Его провели к господину, которого он видел в моторке у дачи общества. Господин Варьонен — Нийло знал и его фамилию, — видимо, тогда не заметил парня. Он вежливо предложил стул, угостил папиросой и похвалил Нийло, когда тот сказал, что он не курит. Потом Варьонен перешел к делу:

— Обычно поступающий на работу должен представить рекомендации, но от вас мы их не требуем. Я вчера позвонил на ваше прежнее место работы, и мне сказали, что вы добросовестный и способный человек. Они сожалели, что вынуждены были отказаться от ваших услуг. Что поделаешь — времена тяжелые. Простите, а спиртные напитки вы употребляете?

— Да что вы, господин директор! — Нийло даже испугался. — Никогда даже в рот не брал...

— Охотно верю. Спросил только формы ради. У вас есть жилье в городе?

— Временно снимаю угол у одного знакомого. Но собираюсь приобрести свой дом. Участок для застройки уже купил.

— Вот это уже речи мужа! — похвалил Варьонен. Потом заявил: — Будете получать в первое время двадцать пять тонни в месяц. Потом оклад повысится. Вас это устраивает?

— Да, конечно... — нерешительно протянул Нийло.

Это было, конечно, мало, но что же делать?

Варьонен закончил разговор:

— Какой сегодня день недели? Вторник. Итак, в понедельник утром приступите к своим обязанностям.

Нийло был разочарован. Он надеялся начать работать уже сегодня, сразу.

— Только в понедельник? — переспросил он.

— Да, нам нужно найти еще людей.

— Так у вас есть и еще свободные места? — удивился парень.

— В данный момент — да. Но только в данный момент... Итак, до понедельника.

Нийло поблагодарил и попрощался.

Выйдя на улицу, он все еще не мог поверить, что это правда. Было приятно, что о нем так хорошо отзывались с прежнего места работы. Хотя что тут удивительного — трудился он добросовестно и так будет относиться к делу и впредь. И Варьонен был так любезен. Он наверняка поможет ему получить ссуду для строительства дома. Конечно, об этом не стоит просить в первые дни, может быть даже в первый месяц. Сперва нужно показать себя на работе.

Заметив телефонную будку, Нийло завернул в нее. Надо, конечно, немедленно сообщить Мирье. Он пытался говорить как можно беззаботнее:

— Да нет, ничего особенного. Просто скучно стало, и решил позвонить. Что нового у тебя? У меня ничего особенного. Только вот полчаса назад мне предложили работу. Я согласился.

— Работу? А ты не шутишь? Правда? Ой как хорошо! А где?

— В конторе строительной компании, в бухгалтерии. В понедельник приступаю...

— Что! — В голосе девушки вдруг прозвучал испуг. — Слушай, Нийло, иди скорей сюда. Или подожди, приходи через полчаса. Обязательно. Слышишь!

Парень ничего не понимал. Но делать было нечего — через полчаса все станет ясно. Но все стало ясно уже через несколько минут: проходя мимо газетного киоска, Нийло мельком взглянул на газеты и заметил броско отпечатанный заголовок: «Забастовка рабочих строительной компании». Он купил газету и быстро пробежал глазами сообщение. Действительно, строители объявили забастовку. К ним присоединились служащие компании. Дирекция намерена уволить всех служащих и комплектовать новый штат. Ведутся переговоры с уполномоченными рабочих. Забастовщики требуют повышения расценок на пятнадцать процентов и соответствующей прибавки к почасовой оплате... Газета предостерегала, что, если компания не пойдет на уступки, забастовка может охватить всю страну.

Нийло бросило в пот, Он с досадой подумал, что напрасно надел теплый костюм, но костюм, конечно, был здесь ни при чем. Парень в смятении подошел к отделению общества «Финляндия — СССР», завернул в сквер напротив и сел на скамейку. Надо было собраться с мыслями. Он пытался хладнокровно взвесить все. Какое ему, собственно, дело до забастовки? Он не входит ни в какие рабочие организации, ни в профсоюз служащих. Если они не хотят работать, это их дело. А он готов работать там, где ему дают работу. Если он сейчас откажется, его больше никто и никуда не будет рекомендовать как добросовестного работника. И устроиться будет намного труднее. Кроме того, Варьонен ни словом не обмолвился о забастовке. А он, Нийло, не обязан читать все газеты, тем более эту, рабочую.

Решение созрело. Беспокоило только одно — как отнесется к нему Мирья. Но ведь не обязан же он слушаться ее во всем. Он мужчина и не позволит женщине командовать собой. Лучше это дать почувствовать вовремя, чтобы потом не было никаких недоразумений.

Минутная стрелка двигалась медленно. Через полчаса Нийло пошел к Мирье.

Девушка бросила на него озабоченный взгляд.

— В чем дело? — с невинным видом спросил он.

— Дело очень серьезное. Но здесь не место говорить об этом. Пойдем в сквер.

Танттунен проводил их усмешкой. «Девчонка-то знает свое дело», — думал он.

В сквере Мирья села на скамейку, держась на расстоянии от Нийло.

— Ты что, хочешь стать штрейкбрехером? — спросила она в упор.

— Штрейкбрехером? Ну и словечко выдумали! — усмехнулся Нийло. Слово, конечно, было ему знакомо, но он никогда не вдумывался в его смысл. — Что тут плохого, если они не хотят работать, а я хочу? Нам нужно построить дом...

— Не говори ничего о нашем доме, Нийло. Тут дело серьезное. — Голос девушки прерывался. — У рабочих вопрос стоит о куске хлеба. Большинство бастующих — люди семейные. А ты, молодой человек без семьи, собираешься отнять хлеб у их детей.

— Мирья, зачем преувеличивать? Забастовка — это политика. А я не хочу вмешиваться в такие дела. Не собираюсь отнимать ни у кого и ничего. Я всегда был и останусь честным финном и буду работать там, где мне дадут работу.

— Тогда ты не понимаешь, что такое честность! — вспылила девушка. В глаза ей попала газета, торчащая из кармана Нийло, и она еще больше разошлась. — А, так ты, оказывается, знал о забастовке. И все равно согласился...

— Газету я только что купил. Но это не меняет дела.

— Ах, не меняет? Ну, тогда я ухожу.

— Мирья, подожди, послушай, что я скажу.

Но Мирья не хотела ни ждать, ни слушать. Не оглядываясь, она перебежала через улицу. Только золотисто-желтые волосы развевались по ветру.

«Порох, а не девушка! — пожимая плечами, подумал Нийло. — Интересно, какой была у нее настоящая мать?»

Он старался не думать ни о забастовке, ни о своей работе. Он думал только о Мирье. Ничего, она прибежит еще обратно, как только одумается и успокоится. Сейчас ему, Нийло, ни в коем случае нельзя поддаваться.

Вечером Мирья не вытерпела и решила поделиться с госпожой Халонен мыслью о том, что Нийло собирается стать штрейкбрехером. Госпожа как раз читала газету, где говорилось о забастовке. Когда Мирья сказала ей о Нийло, она вздохнула и отложила газету:

— Неужели?!

— Может быть, он еще передумает.

— Но все-таки он хотел стать штрейкбрехером. Мне даже это слово не нравится. Оно звучит вульгарно.

— А как госпожа полагает, рабочие правы?

— Не знаю. Конечно, живут они неважно. Мне приходилось бывать во многих семьях. Да, иного выхода у них нет. Но эти штрейкбрехеры... — брезгливо произнесла госпожа. — Самое страшное, что в таком маленьком народе, как финны, нет единства. Это ужасно. — И она поднесла пальцы к вискам.

— Значит, и среди конторских служащих есть безработные. Помните, вы мне говорили...

— Мирья, если ты собираешься попросить меня устроить такого, как Нийло, то я ничем не могу помочь. И не хочу.

— Нет, нет, я не собиралась, — поспешила сказать девушка.

Нийло не хотел поддаваться, но, видимо, что-то заставило его передумать. Утром следующего дня он позвонил Мирье:

— Слушай, Мирья, ладно, я не пойду... Может быть, работа еще найдется. А не найдется, так... что поделаешь...

— Хорошо, Нийло, спасибо тебе. — Голос девушки стал нежным. — Подожди меня на скамейке в сквере. Вместе поужинаем, потом сходим в кино.

На следующий день был митинг бастующих. Мирья звала Нийло с собой, но он согласился не сразу. Что ему там делать? Еще приметит кто-нибудь. Потом выкручивайся, если опять найдется работа. Он долго размышлял, колебался, а утром все же позвонил Мирье:

— Ну давай сходим на этот митинг, что ли. Я ведь теперь тоже вроде бастующего. Хотя и не получаю пособия...

Мирье тоже было не просто идти на митинг. Танттунену не нравилось, что сотрудница общества участвует в таких делах. Но Мирья решила, что не от имени общества же она пойдет туда, а от своего собственного.

Они пришли на площадь перед стройкой задолго до начала. На краю площади уже собралась толпа — в основном дети и женщины. Были и мужчины. Иные из них нерешительно направлялись к стройке, останавливались и словно разглядывали леса; потом медленно возвращались обратно. Господин Иокивирта стоял у ворот, на которых было прикреплено издали заметное объявление о том, что нужны рабочие.

Какой-то приземистый человек нерешительно расхаживал по площади, потом, набравшись храбрости, зашагал к воротам. Один из строителей, очевидно пикетчик, остановил его:

— Куда?

— А какое твое собачье дело, куда и зачем?

— Брось ругаться. Даже в Библии это запрещено, — незлобиво сказал строитель. Потом спросил в упор: — В штрейкбрехеры захотел?

— Я не обязан перед каждым отчитываться, — препирался тот, но уже остывая. Потом снова стал ругаться. — А что мне делать, перкеле!.. Восемь месяцев без работы. Швейную машину жены продали. Я не говорю уже о своих тряпках, их давно проели. А вот машину-то... Жена у меня шить мастерица, а чем шить? Ну что мне остается делать! Вешаться, что ли. У меня трое детей, их же надо кормить... Ты понимаешь? Покурить не найдется?

Строитель достал сигареты и, пристально глядя на собеседника, спросил:

— Так ты и есть Матти Копонен?

— Откуда ты меня знаешь?

— У нас был разговор о машине твоей жены и трех твоих детях. Значит, это ты и есть. Ты что, туда собирался? — он показал большим пальцем через плечо на стройку.

— Да нет, не пойду, раз мы с вами знакомы. Ну пока. Спасибо за сигарету.

И Копонен побрел обратно к толпе.

— Подожди, Матти, — окликнул его строитель.

— Ну что еще? — Копонен неохотно обернулся.

— Знаешь, что... Я-то один не могу решить, но поговорю с ребятами. У нас есть кое-какие деньги в забастовочном фонде. Но ты вот не бастующий... Как бы это устроить?

— Да разве я был бы в стороне, если бы работал!1 — воскликнул Копонен. — Конечно, теперь-то мне не положено...

Строитель черкнул на сигаретной коробке адрес.

— Загляни завтра с утра. Я поговорю с нашими.

Только теперь Мирья заметила в толпе старого Нуутинена, товарища отца по тюрьме. Седой, но стройный, он стоял, опираясь на палку, и осматривал слезящимися глазами толпу. Когда Копонен приблизился к нему, он взял его за руку и молча пожал.

— Ты что, тоже знаешь меня? — спросил тот.

— Теперь знаю. Я слышал все. Нельзя идти против своих.

— Так я же...

— Теперь хорошо, правильно.

Мирья чуть не вскрикнула. Нуутинен подошел к отцу. Когда же отец приехал? Она хотела подбежать к нему, но ее схватила за руку... Лейла.

— И ты здесь?

— А где же? — Лейла даже удивилась. — Дело-то общее. Ох мы и дадим сейчас!..

На улице, ведущей на площадь, показалась колонна бастующих. Впереди развевался финляндский государственный флаг с синим крестом, потом шел оркестр, а за ним несли красное знамя профсоюза. Уже издали были видны поднятые над колонной транспаранты со словами: «Дорогу нашим знаменам!», «Забастовка победит!», «Тому ничего в стране не дадут, кто сам не добьется!»

Колонна была небольшая, человек двести. Ровно столько, сколько работало на стройке. Зрителей было намного больше. Бастующие выстроились вокруг трибуны. Оркестр заиграл знакомую всем мелодию, и сотни голосов подхватили ее:

Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов.

Нийло дернул Мирью за рукав:

— Это советский гимн?

— Ошибаешься, — шепнула девушка. — Это гимн рабочих всего мира. «Интернационал».

Председатель забастовочного комитета открыл митинг:

— Товарищи!

Это звучало громко, гордо и тепло. Мирья наблюдала за отцом. Тот стоял почти рядом с оратором, за ним — старый Нуутинен и конечно же Лейла.

— У нас хватит сил и мужества бороться до победного конца. Нас поддерживают все, у кого мускулистые руки и детей которых, так же, как и нас, паразиты общества лишают последнего куска хлеба...

Старый Нуутинен слушал оратора, одобрительно кивая головой. Матикайнен поднял руку, словно шло великое голосование, и вот уже он очутился на трибуне.

— Ты слушай, слушай, Мирья! Он от наших рабочих, — уговаривала Лейла, будто Мирья этого не знала.

— Они не дрогнули в 1918 году, — отец повысил голос и показал на старого Нуутинена. — Они не повесили голову даже после поражения. Они передали нам знамя борьбы и единства рабочего класса, и мы это знамя пронесем своими мозолистыми руками через все испытания. Пусть эксплуататоры знают нашу силу. Не сдавайтесь, товарищи, мы все поддерживаем вас в вашей борьбе...

Мирья оказалась совсем рядом с трибуной. Вдруг она почувствовала на себе пристальный взгляд и увидела господина Иокивирта.

— Слушай, Нийло, нам нужно немедленно убраться отсюда. Вон стоит человек, который обязательно поднимет шум, что, мол, работники нашего общества были на митинге.

— Интересно бы послушать, — молвил Нийло, но пошел за Мирьей.

Дома Мирью ожидало письмо. Марка была советская, а на штемпеле стояло по-русски и по-фински: «Туулилахти». Значит, ее письмо дошло до госпожи Айно! И вот ответ.

Мирья Матикайнен получила письмо с прежней родины.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Ну и народу!

Елена Петровна не привыкла к такому скоплению людей. Ей казалось, что ее что-то давит. И на душе было как-то неспокойно.

Она зашла в кафе и села за столик. Посетителей было мало. Она не испытывала нетерпения, хотя официантка долго не подходила. Спешить было некуда. До отхода поезда оставалось почти шесть часов. А еще вчера каждая минута была на счету. Ничего не поделаешь, так уж повелось: обычно спохватываешься перед самым экзаменом и начинаешь жалеть, что слишком много времени потратил впустую. Тогда даешь себе клятву, что к следующей сессии будешь готовиться так, чтобы в последние часы и минуты быть спокойным и уверенным. А как только экзамены сданы, клятва забывается. Конечно, Елена Петровна могла достать из портфеля книги и прочитать что-нибудь к следующей сессии, которая будет через полгода. Но ей даже и в голову это не пришло.

Окно выходило на Невский проспект. От нечего делать Елена Петровна стала подсчитывать, сколько людей пройдет мимо окна за минуту. За десять секунд она успела насчитать пятьдесят. Значит, в минуту — триста, в час — восемнадцать тысяч, а за десять часов — сто восемьдесят тысяч человек. И все куда-то спешат, у всех неотложные дела. А сколько еще пронеслось мимо окна на машинах и троллейбусах. Вот если бы можно было подсчитать, что двести миллионов человек смогут сделать за одну минуту, за час, за сутки?

Подошла официантка и взяла заказ. В ожидании обеда Елена Петровна достала из портфеля открытки и решила черкнуть пару слов Нине, потом Айно Андреевне, сообщить в Туулилахти, что она сдала экзамен и сегодня в восемь вечера выезжает на Кавказ, в санаторий. Елена Петровна хотела послать открытку и Воронову, но передумала: еще вообразит, что она скучает по нему. Кому же она еще напишет, человек, у которого на всем белом свете ни близких друзей, ни родственников?

Потом Елена Петровна вышла на улицу и затерялась в людском потоке. Она шла по Невскому проспекту и, рассматривая дома, невольно чувствовала гордость за свою профессию» Труд строителя остается на века, служа людям, украшая их жизнь. «И все-таки, — думала она, — не все в этом мире справедливо». Вот старое красивое здание... В лучшем случае люди помнят имя строившего его архитектора, но никто никогда не узнает, кто возводил стены, штукатурил, красил, кто был прорабом на стройке — тех, кому, строя этот дом, пришлось пролить немало пота. На обложке книги тоже ставится только имя писателя, и читатели так и не узнают, благодаря кому у автора возникло желание написать эту книгу, кто послужил прообразом его героев, и кто помогал ему советами. Внимательный читатель может запомнить имена художника, редактора и корректоров, но никогда не узнает, кто набирал ее, верстал, печатал, переплетал. Елене Петровне самой стало смешно — какой длинный перечень пришлось бы приложить к книге. На свете и без того много скучных книг.

Только в поезде она почувствовала, что бессонные ночи и напряженные дни перед сессией не прошли бесследно. Как только принесли постель, она легла и сразу же уснула. В полночь проснулась, словно для того, чтобы почувствовать, как сильно хочется снова уснуть. Монотонно, усыпляюще постукивали колеса, вагон плавно покачивался, в коридоре тихо разговаривали. Потом голоса отдалились, затихли.

С берега белоснежное здание санатория с колоннадой и балконами, окруженное кипарисами и пальмами, произвело на Елену Петровну приятное впечатление. «Вот где можно безмятежно полеживать да поправляться!»

Дежурная сестра спала, склонившись над столом. Когда вошла Елена Петровна, она вздрогнула и долго протирала глаза, виновато улыбаясь. Елене Петровне стало даже жаль ее. «Сотни людей приезжают сюда бездельничать, а бедной женщине даже ночами спать не дают».

Ее провели в светлую комнату, где одна стена сплошь состояла из стеклянной двери, выходившей на балкон. Оттуда открывался вид на безбрежное море, такое синее-синее в лучах утреннего солнца, что было непостижимо, почему его назвали Черным.

В комнате стояло две кровати, на одной кто-то спал.

— Простите, что разбудили, — извинилась сестра, — привела вам соседку.

Лежавшая в постели женщина накинула халат и встала. Новые знакомые пожали друг другу руки и улыбнулись. Они были одинакового роста, одинаково полные и примерно одних лет. Только волосы были разные. У соседки были густые блестящие черные косы, открытое лицо с маленьким вздернутым носом и двумя симпатичными ямочками на щеках. Она назвалась Людмилой Степановной. Узнав, что Елена Петровна из Карелии, затараторила:

— Ой, лышенько, никто бильше в этот покой не влезет, раз мы обе таки здорови. Дывлюсь, яки в Карелии родятся. Мий брат служыв в Карелии и прывиз оттуда таку худущу жинку, що до сих пор никак не может откормить...

Елена Петровна не осталась в долгу:

— А вы пошлите их обоих к нам обратно. Мы их откормим.

— Чем? — всплеснула руками Людмила Степановна. — У вас же ничого не растет — тилькы бульба та брусныка.

— А рыба? Да и мясо у нас повкуснее вашего сала.

Так началось их знакомство. В таком духе оно шло и дальше. Людмила Степановна подпускала шпильки всем, кто оказывался в ее компании. По вечерам она пела украинские песни, иногда очень печальные, потом вдруг вскакивала и бежала на танцы. Сначала Елена Петровна думала, что ее соседка идет танцевать, чтобы посмешить людей, но потом убедилась, что украинка, несмотря на свою полноту, танцует грациозно и легко.

Людмила Степановна была дояркой в каком-то большом колхозе на Киевщине и тоже заочно училась. Как и Елена Петровна, она еще несколько дней назад сдавала экзамены в сельскохозяйственном институте.

Елена Петровна быстро научилась разыгрывать свою соседку:

— И зачем с твоей профессией учиться? Дать сено корове да выдоить ее — вот и вся наука. Это умели делать уже тысячи лет назад. Вез всяких институтов.

Людмила Степановна охотно поддерживала шутку:

— А знаешь, з яких пор в мире нэ стало хватать жытла? С того часу, когда строители навчились читать и считать.

Говорили они и серьезно. Однажды в тихий час, когда не спалось, Людмила Степановна вдруг сказала, задумчиво глядя в потолок:

— Я дуже багато слыхала про Карелию... Мий чоловик сгубыв там ногу у сорок другом роци. Писля вийны мий двоюродный брат служыв у вас. Прывиз жинку-карелку. Ее батько литом прыизжав до нас. Лисоруб, зараз вин на пенсии. Дви недили погостыв и опять до дому потянуло. И що вас так туды тягнэ?

— Привычка. Родина, — ответила Елена Петровна. — Здесь, в Сочи, хорошо, правда? А заставь меня здесь жить, я бы на карачках уползла в Карелию. Наверно, тебе Украина так же дорога?

— Може, воно так и е, — согласилась Людмила. — Усю вийну я працювала на Волге, а томилась по Днипру.

Днем стояла жара. Отдыхающие плескались в море и загорали, хотя была осень — листья желтели и с шелестом падали при малейшем дуновении ветра. Днем море было ласковое, теплое и спокойное. А когда наступал вечер — он приходил быстрее, чем на севере, и стоило солнцу коснуться водной глади, как оно уже исчезало за горизонтом, — море начинало шуметь, словно взволнованное утонувшим в нем солнцем. Шумело оно успокаивающе, величаво. Елена Петровна могла часами слушать море.

Они были вдвоем — она и море. Море тихо и спокойно делилось с ней великими, вечными тайнами. Каждая волна — будто живая, со своей судьбой, своим характером. Маленькие волны незаметно рождались среди больших, росли, вздымались, пенились. Одни с грохотом, гулом и шипением налетали на скалы; другие, обессилев, падали, не достигнув берега. «Они, как и люди», — думала Елена Петровна.

Море пробуждало в ней поэта. Шумит оно и шумит, могучее, гордое свободное. Пусть не все волны докатываются до берега, а море все шумит и шумит. А сколько мы порой ропщем на жизнь, если не достигнем своей цели! Будь сильным, стремись к своей цели, а если не можешь, не мешай другим. Волны катятся в одном направлении, как и народ — каждый по себе и все вместе стремятся к счастью, к лучшей жизни.

Сегодня море спокойно поведало ей свое мудрое сказание. Быть может, его вода стала соленой от крови и слез, пролитых русскими, украинцами, болгарами, абхазцами, грузинами, турками. На этих берегах, как и всюду, народы отстаивали свою свободу, терпели поражения и побеждали. Здесь нашли свою смерть незваные пришельцы — греки, французы, немцы...

А море шумит и шумит... Много могло бы рассказать Черное море! «Если карелам пришлось нелегко, то досталось и жителям этих берегов», — думала испытавшая много горестей карельская женщина.

И мысли ее все чаще возвращались к Карелии. Как там, в Туулилахти?

Другие получали письма ежедневно. Елене Петровне пришло письмо от Нины и потом открытка, подписанная Айно Андреевной и Вороновым. Ничего особенного в ней не сообщалось — работы идут хорошо, все живут по-прежнему. Елене Петровне не нужно ни о чем беспокоиться, пусть отдыхает и поправляется. «Уже и открытки вместе пишут», — с невольной горечью подумала она.

Однажды, придя с обеда, она нашла на своей тумбочке еще одно письмо. Адрес был написан рукой Айно Андреевны. «Что же в нем может быть? — подумала Елена Петровна, не спеша распечатывая конверт. — Наверно, какое- либо письмо из института? Но с какой стати она переслала его сюда, да еще авиапочтой?»

Письмо оказалось не из института — из конверта выглянули большие листы бумаги, исписанные красивым бисерным почерком. Письмо было из Финляндии, а почерк... Елена Петровна узнала почерк Мирьи. Записка от Айно была удивительно короткой:

«Милая Елена Петровна! Прочитай это письмо из Финляндии, только читай спокойно. Знаю, что перечтешь его тысячу раз, но сперва прочитай место, отмеченное мною красным карандашом на третьей странице. Я могла бы написать о жизни в Туулилахти, но тебе сейчас не до этого...»

Из письма выпала фотокарточка. Елена Петровна подняла ее и вздрогнула: у нее никогда не было такой кофточки, она никогда не носила такой прически, но это была она. Она в молодости. Чувствуя, как заколотилось сердце, Елена Петровна открыла третью страницу и стала читать слова, отмеченные красным карандашом:

«...Я родилась в Советской Карелии. Мне было три года, когда меня привезли в Финляндию с военнопленными... Моя мама осталась где-то на дороге, убитая... Тогда меня звали Мирка, теперь я — Мирья...»

У Елены Петровны вырвался протяжный стон. Людмила Степановна перепугалась:

— Елена Петровна, що з вамы?.. Одну хвылыночку... я сбигаю за врачом... — И она торопливо надела босоножки.

— Не надо... Иди сюда... Не надо врача... Иди...

Елена Петровна рыдала как ребенок, показывая письмо:

— Возьми, читай, читай, вот здесь.

Людмила Степановна наклонилась к письму, потом смущенно сказала:

— А я ничого нэ розумию. Ничого.

Откуда украинке знать финский язык? Огорченные глаза Людмилы Степановны светились участием.

— У меня дочка! Жива! Смотри... В Финляндии, оказывается, тоже есть добрые люди, они вырастили ее. Смотри, какая вымахала... А была совсем маленькая. Три годика... Уже семнадцать лет, как...

Елена Петровна смеялась и плакала. Потом снова читала письмо. Читала и перечитывала весь вечер, весь следующий день, еще несколько дней, находя все новые подробности и новые мысли. Теперь она знала приемных родителей Мирки, госпожу Халонен так, будто знала их всю жизнь.

В тот же вечер она принялась за письмо. Перед ней лежал адрес ее родной дочери!.. И все же ей не верилось, что это — правда. Может быть, просто ошибка, совпадение имен, сходство... В жизни все случается... Человеку трудно поверить в счастье, если оно приходит внезапно. Она в сотый раз смотрела на фотокарточку. Нет, это — Мирка. Ее Мирка!

«Моя родная доченька Мирка!..»

Многим ли матерям приходилось писать такое письмо?!

В Туулилахти выпал снег, но залив еще не замерз. Только вдоль берега тянулась ледяная кромка, и мальчишки тайком от родителей катались на коньках. Они уходили за лесок, но дома, не утерпев, все-таки проговаривались. Кое- кто получал взбучку и, наверно, про себя удивлялся: почему в этом мире наказывают даже за откровенное признание?

Однажды в такой вечер начальник строительства Михаил Матвеевич Воронов, порядочный и серьезный человек, получил пощечину — и тоже за откровенное признание. Правда, посторонние этого не видели.

Воронов пришел проведать семью своего покойного друга Петра Ивановича. Что в этом плохого? Валечка спала в обнимку с куклой. Айно Андреевна читала толстую книгу, делая из нее выписки. Завидев Воронова, она облегченно вздохнула и, захлопнув книгу, бросила ее вместе с тетрадью на стол. По-видимому, изучение новинок медицинской литературы в этот вечер для нее не было самым приятным времяпрепровождением.

— Что-то меня сегодня лень обуяла, — потянулась Айно. — Чай пить будем?

— Кто же пьет один чай да чай! Давай-ка для разнообразия попробуем что-нибудь другое. — И, развернув пакет, Воронов поставил на стол бутылку вина.

— Это еще что такое? — насупившись, спросила Айно.

— «Массандра», крымское, — с невинным видом ответил Воронов.

— А разве сегодня праздник?

— Но ты только не обижайся, — пытался уговорить ее Воронов. — Вечера такие длинные, что хоть волком вой...

Айно Андреевне пришлось принести чистые стаканы. Она сухо заметила, что рюмок в ее доме нет. Обычно непринужденный, Воронов сегодня не знал, о чем говорить. Или, может быть, ни о чем? Посидеть бы просто так и молчать. Бывают моменты, когда любые слова — фальшь. Человеческая душа не патефонная пластинка, которую поставишь — и она запоет или заговорит.

Айно Андреевна тоже молча глядела на стол. Наконец она спросила, как идут дела на стройке, что нового.

— Да ничего. — Воронову не хотелось вдаваться в подробности. — Скорее бы приехала Елена Петровна. Она очень нужна нам сейчас.

— Елена Петровна, наверно, помешалась от радости, — заметила Айно. — А ведь у меня было смутное предчувствие, когда я увидела Мирью в Финляндии. Уж очень они похожи. Жаль, что Мирья тогда не успела рассказать о себе...

— Да, слишком одиноко жила Елена Петровна, — согласился Воронов. Он налил вино в стаканы. — Одиноко и пусто. Так и мы с тобой, Айно, правда?

Айно поднесла стакан к губам. Морщась, допила до половины и закашлялась.

— Не идет — не пей, — согласился Воронов, осушив свой стакан. — Помнишь, Айно, как мы катались на лодке на Пуорустаярви?

Айно помнила, ничего особенного тогда не случилось, но почему-то оба удивительно ясно вспомнили это далекое летнее утро.

Айно тогда была у больного в деревне Пуорустаниеми, оттуда пришла к сплавщикам. Рано утром Воронов перевез ее на лодке к электростанции, где ее ждала машина. Вот и все. Озеро было так спокойно, как может быть только ранним летним утром, так тихо и зеркально, что Зорька, собака Воронова, залаяла, увидев свое отражение в воде.

Айно еще не была замужем.

— Тогда у меня была хоть Зорька, — грустно усмехнулся Воронов. — Теперь и ее нет.

— Заведи, — посоветовала Айно, опять нахмурившись. Она встала и выплеснула остатки вина в помойное ведро. — Никогда больше не приноси мне этой гадости.

А Воронов говорил теперь уже от души:

— Я частенько бываю на Пуорустаярви и всегда вспоминаю то утро...

Айно вернулась к столу с пустым стаканом в руке. Воронов встал и неожиданно обнял ее за талию, рывком притянул к себе и пытался поцеловать. Айно вырвалась и с размаха ударила его по щеке. Не столько от боли, сколько от удивления Воронов схватился за щеку, встал и начал натягивать пальто.

— Заберите свою бутылку!

Это «вы» звучало как вторая пощечина.

Воронов машинально взял бутылку и ушел. К счастью, никто не видел его в тот момент — никогда еще бывший начальник Туулилахтинского сплавного рейда и нынешний начальник стройучастка не выглядел таким жалким, ошеломленным, как сейчас.

Оставшись одна, Айно уткнулась в подушку и дала волю слезам. Она сама не могла объяснить, что ее так огорчило. Может быть, то, что так поступил лучший друг ее Пети... «Но Пети уже давно нет...» После бурной вспышки настроение меняется быстро. Айно поднялась и посмотрела в окно. «Неужели Михаил Матвеевич ушел навсегда?»

На темной улице ничего не было видно.

Спустя четыре дня Воронов случайно встретил Айно на улице. Они остановились, избегая глядеть друг другу в глаза, и даже не поздоровались. Воронов сказал нерешительно:

— Айно Андреевна, я хотел бы поговорить с вами.

— Пожалуйста.

— Не сейчас. Может быть, вы позволите мне зайти к вам домой?

— Ладно, заходите, — после мгновенного замешательства согласилась Айно. — Но только без вина.

Вечером Воронов, смущенный и покорный, стал извиняться. Должна же Айно понять его. Он не имел в виду ничего дурного, он не из таких, он все годы думал о ней, с самыми чистыми помыслами...

И Айно понимала его. Ее сердце тоже не было каменным. Она тоже думала о нем, хотя и старалась этого не делать из уважения к памяти Пети. А потом еще — ведь где-то есть Ольга...

— Нет, Ольга уже не вернется в мою жизнь, — сказал Воронов.

Было так приятно помириться, когда оба хорошо понимали друг друга. Айно даже прослезилась и уткнулась лицом в плечо Михаила Матвеевича.

В этот вечер начальник стройки уже не получил пощечины...

Елена Петровна возвращалась домой. Она не смогла вытерпеть до конца и уехала из санатория на неделю раньше. На два дня задержалась в Москве: ходила в Министерство иностранных дел. Пришла туда полная решимости немедленно поехать за дочерью. Ей даже в голову не пришло, что это не так просто: государственная граница — не просто красная полоса, проведенная на картах мира. Граница есть граница. Она разделяет два государства, два разных мира, две жизни. Она может проходить даже между матерью и ребенком. В Министерстве ей вежливо объяснили, что для получения заграничного паспорта и визы требуется определенное время. Кроме того, ни Елена Петровна, ни Министерство иностранных дел не компетентны решать, переедет ли девушка к матери в Советский Союз или останется в Финляндии. Этот вопрос должна решить сама Мирка с согласия своих приемных родителей. Если решение будет положительным, то еще потребуется согласие финляндских властей, ибо речь идет о гражданке Финляндии.

Для матери это было непостижимо.

— Ребенок, увезенный на чужбину во время войны, должен быть возвращен на родину! Это нужно было сделать давным-давно! Разве это не ясно?

— Не совсем. — Молодой сотрудник Министерства иностранных дел ласково успокаивал расстроенную мать.

Тогда была война, теперь — мир. И все, даже более важные, вопросы разрешаются мирным путем.

Для Елены Петровны этот вопрос был самым важным, но законы есть законы, и ей пришлось удовлетвориться тем, что делу был дан ход, анкеты заполнены и оставлены на рассмотрение. Многое нужно было еще выяснить перепиской.

Что за люди приемные родители Мирки, от которых теперь зависит так много? Читая письмо дочери, Елена Петровна думала о них с большой благодарностью, но теперь в ней заговорила ревность матери. Мирка пишет о них так тепло, — неужели они сумеют оставить ее навсегда у себя?

С этими тревожными мыслями Елена Петровна села вечером на мурманский поезд и, попросив у проводницы постель, сразу легла спать. Ей не хотелось вступать в разговоры с попутчиками. Правда, никто с ней и не пытался завести разговор. Как только поезд тронулся, пассажиры легли спать и свет в купе потушили.

Елена Петровна лежала в темноте, слушая однообразный перестук колес. Если бы в купе горел свет, она опять достала бы из сумки карточку Мирки, хотя все эти дни она любовалась фото.

Поезд шел на север. За окном мелькали огни станций, на перронах уже лежал снег. Елена Петровна стала засыпать. Снегу на перронах становилось все больше и больше... Выросли большие сугробы. А за этими бесконечными сугробами стояла Мирка, маленькая, беспомощная, с большими голубыми глазами, и протягивала руки к Елене Петровне. «Мама сейчас придет, мама возьмет тебя», — и Елена Петровна брела изо всех сил, утопая в снегу, обливаясь потом. А сугробы становились всё глубже, а расстояние между ней и дочерью не уменьшалось.

Елена Петровна проснулась вся в поту. В вагоне было слишком жарко. «Надо приоткрыть окно», — подумала она и заснула. И опять перед ней пошли снега, бесконечные сугробы, а за ними стояла маленькая девочка и ждала мать.

Когда она проснулась утром, довольно моложавая брюнетка сидела напротив и с интересом смотрела в окно. Взглянув на Елену Петровну, она улыбнулась:

— Ну и мечетесь вы во сне. Даже простыню на пол сбросили.

— Жарко было, — неохотно ответила Елена Петровна и, попросив закрыть дверь, стала одеваться.

Брюнетка оказалась словоохотливой. Она тут же рассказала, что возвращается с курорта и что каждый год ездит на юг отдыхать, а муж остается дома.

— А у вас есть семья? — вдруг спросила она.

— Только дочь, — ответила Елена Петровна. Ей не хотелось рассказывать подробности незнакомой попутчице. Разве понять той, что значит для нее дочь? И она сказала, взглянув в окно: — Уже зима пришла.

Но наступающая зима не интересовала спутницу.

— А муж? У вас нет мужа?

— Погиб... Вы чай уже пили?

— Чай скоро будет... Но ведь с войны столько мужчин вернулось. Давно могли бы обзавестись новой семьей. Вы такая здоровая, молодая.

— Молодая, здоровая, — усмехнулась Елена Петровна. — И то и другое весьма сомнительно... А там умываться очереди нет?

Пока Елена Петровна умывалась, подали чай. Спутница сидела и ждала ее, словно для того, чтобы заявить:

— А я замужем второй раз.

— Да?!

Пока Елена Петровна доставала дорожные припасы, спутница успела рассказать, что первый муж ее ушел к другой, помоложе и покрасивее: война испортила мужчин.

«Наверное, устал от твоей нескончаемой болтовни?» — подумала Елена Петровна, а вслух сказала:

— Не всегда виновата война.

— Нет, война! — не уступала брюнетка. — В наше время мужчин стало меньше, чем женщин. Вот и разбаловали их. Мой нынешний благоверный тоже ушел от жены. Наверно, на этот раз я оказалась моложе да красивее. Так что я свое взяла...

В купе ехал еще один пассажир — старый, весь седой, но еще статный мужчина. Он стоял в коридоре и курил. Обернувшись, он вмешался в разговор:

— Я тоже так думаю, что война тут ни при чем. Значит семья была шаткая еще до войны. Здоровая семья — как и народ — в войну только крепче становится...

— О да, я где-то читала нечто подобное, — усмехнулась женщина. — Я говорю о жизни.

— Наверно, я прожил больше вас, — невозмутимо заметил старик. — И тоже говорю о жизни.

— Что вы стоите? Садитесь, пожалуйста. — Елена Петровна обрадовалась новому попутчику.

Старик потушил папиросу и сел рядом с Еленой Петровной.

— В жизни всякое бывает, — обратился он примирительно к брюнетке. — Старики, вроде меня, любят поучать или осуждать, часто даже не зная, о чем идет речь... Смотрите, опять снег пошел.

— А это плохо, если еще не было морозов. — Елена Петровна поддержала новую тему. — Очень плохо для лесозаготовок. Болота не замерзнут.

— Вы из Карелии? — спросил старик. — Очень приятно! Я тоже еду туда. Впервые, правда.

Поезд остановился, и разговор прервался. Старик пошел за газетами.

— Вы не захватите нам лимонаду? — попросила брюнетка. После его ухода она сказала Елене Петровне: — Он, наверно, отставной полковник или генерал. Видите, какая стать!

— Может быть, — безразлично ответила Елена Петровна.

— Знаете, я обычно отгадываю профессии людей. — • Брюнетка не хотела прерывать разговора. — Вы, например, скорее всего партийный или советский работник районного масштаба.

— Мы все должны считать свою работу партийной или советской.

— Отгадала! — Женщина посчитала слова Елены Петровны за утвердительный ответ и тут же спросила в упор у старика, вернувшегося с газетами и двумя бутылками лимонада: — Я отгадываю профессии. Вы, наверно, полковник в отставке или даже генерал.

— За мои годы кем только не успеешь побыть, — уклончиво ответил старик и стал просматривать газеты. — Вот когда человечество добьется прочного мира на земле, тогда генералам и офицерам придется приобретать другую профессию. И, видимо, так в конце концов и будет.

Елена Петровна тоже взяла газету, но, прежде чем просмотреть ее, спросила у попутчицы:

— А вам самой придется сказать, кто вы. Я не умею отгадывать.

— О, у меня весьма благородная профессия, — засмеялась женщина. — Мужчины, видите ли, хотят быть красивыми. Вот я и помогаю им в этом...

Старик машинально пощупал тщательно выбритый подбородок. Все засмеялись.

— И неплохо работаю, — похвасталась брюнетка. — Мое фото висит на доске Почета артели. Приходите — увидите. — А потом она вдруг сказала задумчиво: — Вот хочу в партию вступить. Наш секретарь партийной организации не против, но просил подождать годик-другой. Дело, говорит, серьезное.

Старик опустил газету.

— Да, это дело серьезное. Тут нельзя спешить.

— А если человек хорошо работает? — спросила женщина.

— Это, конечно, главное, но одного еще мало. Надо еще взвесить, на что ты готов и на что нет, куда идешь и какие требования себе ставишь.

— Вы, наверно, партийные?

— Старался быть партийным по мере своих сил, — ответил старик и спросил: — Не знаете, в Туулилахти поезд когда приходит?

— В Туулилахти? — воскликнула Елена Петровна. — Так я же оттуда! Вы в командировку или к родным?

— Почти как к родным.

— К кому, простите? Я там всех знаю.

— Пионеры позвали меня в гости, — улыбнулся старик. — И есть у меня там фронтовой друг — Воронов Михаил Матвеевич. Знаете его?

— Тогда я вас знаю. Вы... Простите, забыла фамилию. Воронов о вас много рассказывал. Вспомнила: Морозов! Правильно?

Старик кивнул и продолжал:

— Пионеры так просили приехать. А это народ, которому нет сил отказать. Да и друга своего хочу повидать. Как он там?

— Воронов? Ничего. Работает. И неплохо. Правда, мы с ним иногда ругаемся, но, по-видимому, у нас должности такие — он начальник, а я прораб.

— Из-за чего же вы ругаетесь?

— Да так. Ничего особенного. Когда что-нибудь не ладится, отведем душу, и будто все снова пойдет хорошо.

Брюнетка разочарованно протянула:

— Прораб? А почему вы сказали — партийный работник?

За Елену Петровну ответил старый большевик:

— Это тоже партийная работа, если хотите знать. — Елене Петровне он не давал покоя: — А как он вообще?

Все один?.. М-да... Значит, Ольга так и не вернулась? Характером как он? Тяжелый?

— Каждый человек с характером, — в свою очередь уклончиво ответила Елена Петровна. — Один с одним, другой с другим — вот уже два, а там, глядишь, и коллектив образуется. Только живи и работай.

— Я вас понял, — заключил старик. — Что ж, почитаем газеты.

Выходя из вагона на станции Туулилахти, Елена Петровна улыбнулась: никогда не видела такой торжественной встречи. На станции выстроились пионеры со знаменами. Когда поезд остановился, раздалась барабанная дробь, потом заиграл горн. Елене Петровне хотелось задержаться в вагоне, пока не кончится эта торжественная церемония, но поезд стоял всего три минуты, и ей пришлось выйти из вагона следом за Морозовым.

Глядя на пионеров, застывших в строю, она вдруг представила себе, как бы выглядела Мирка среди них. «Вряд ли Мирке пришлось носить красный галстук», — подумала она.

Елену Петровну тоже встречали. Нина бросилась на шею, Айно Андреевна обнимала, как влюбленная школьница.

Когда пионеры ушли, Воронов подошел к Морозову почтительно и как-то застенчиво. Старик протянул сперва руку, потом вдруг крепко обнял, отступил шаг назад, снова обнял и заговорил одобрительно:

— Смотри, какой орел! Даже не постарел.

— И вы тоже не постарели.

— Ну-ну, говори правду или молчи. Вот так, значки! А прораба своего почему не приветствуешь?

Воронов подошел к Елене Петровне и крепко пожал ей руку.

— Поздравляю тебя, дорогая Елена Петровна! — Он сказал так искренне и дружески, что та растрогалась.

В эту минуту она от души пожалела, что была с ним иногда чересчур резкой. Как-никак, но он старший товарищ по работе и в конечном счете прямой, хороший человек. А какой он теперь застенчивый перед своим наставником, старым фронтовым другом!

Воронов объяснил Морозову:

— Вот Елена Петровна нашла свою дочь. Чуть ли не двадцать лет считала, что у нее никого нет...

— Все знаю. Мы же вместе ехали. Что только не случается в жизни! — ответил старик.

Воронов повел Морозова к себе. Елена Петровна потащила Айно с собой, не спрашивая, есть у нее время или нет. В комнате было тепло и уютно. Кажется, Нина научилась быть хозяйкой. Не успели они толком раздеться, как посыпались вопросы:

— Расскажи о Мирке. Какая она?

Айно раньше рассказывала ей о встрече с Мирьей. Но теперь ее спрашивали о Мирке. Небольшое различие в именах имело необычайное значение. О встрече с Мирьей, которая длилась считанные минуты, Айно пришлось вспоминать теперь несколько часов, и все равно она не сумела передать всего, что интересовало мать. Какие у Мирки глаза? Как она одета? Какой у нее голос?.. Не помогла даже фотокарточка, которую сообща изучали заново. Елена Петровна совсем другими глазами смотрела и на кожаный бумажник — подарок дочери и жалела, что не взяла его с собой на юг.

Потом они пошли к Айно Андреевне на чай. Валечка в тот вечер изумлялась, что большая и взрослая тетя Елена так любит играть в куклы, возиться с ее Миркой.

Вдруг Елена Петровна заметила плащ Воронова, висевший на вешалке у Айно Андреевны, и удивленно уставилась на него. Хозяйка, поймав ее взгляд, покраснела, потом смущенно сказала:

— Ты как раз успела на свадьбу.

— Чью?

— Нашу. С Михаилом Матвеевичем.

Елена Петровна невольно вздрогнула, хотя и старалась казаться спокойной. Она стала внимательно изучать шов на юбке куклы. Юбка была хорошо сшита, нитки подобраны по материи. Чулки тоже хорошо связаны.

— Мы решили пожениться... — Она снова услышала голос Айно.

Конечно, надо было что-то ответить, и Елена Петровна сказала то, что и принято говорить в таких случаях:

— Поздравляю, желаю счастья!

Айно села рядом, обняла и прижалась лицом к груди подруги.

— Так получилось, Елена, — Айно словно извинялась. — Честное слово, я сама не поверила бы, если бы мне сказали об этом раньше.

— Я-то знала и раньше, — говорила Елена Петровна, поглаживая Айно по плечу. — Из вас получится хорошая пара, очень хорошая.

Айно выпрямилась:

— Знаешь, а мне почему-то казалось, что ты тоже была неравнодушна к Михаилу. Признайся хоть себе, если мне не хочешь. Правда?

— Чепуху ты мелешь! — рассердилась Елена Петровна.

Но Айно Андреевна со смехом продолжала:

— Только не сердись на меня, не ревнуй!

— Ты перестанешь болтать глупости или...

Был уже поздний вечер, когда Елена Петровна и Нина сидели за шумящим самоваром в теплой и светлой комнате. Самовар они купили сегодня. Он придавал дому уют... Теперь Елене Петровне особенно хотелось, чтобы в ее доме было уютно.

— А Мирка приедет сюда?

Голос Нины был грустный. Елена Петровна удивилась: неужели ревнует? И она сама не замечала, как опустила руку на плечо девушки и притянула ее к себе.

— Как хорошо, Нина, что у тебя есть мама... Мать нельзя забывать.

— Ну что ты, Елена Петровна!

И Елене Петровне стало неловко за свои «нежности». Она убрала руки и сухо сказала:

— Надо помыть посуду.

Шестого ноября в клубе был торжественный вечер, посвященный сороковой годовщине Октябрьской революции. Заодно отмечали пуск лесозавода. На этот раз секретарь партийной организации сказал очень короткую речь, чтобы дать больше времени гостю, старому большевику. Морозову действительно было о чем вспомнить, но оказалось, что за короткое время он успел поразительно глубоко вникнуть в дела Туулилахти. И, как бывший партийный работник, он счел нужным сказать и об этом. Морозов говорил о том, что ему понравилось, а еще больше о том, на что следовало обратить внимание. Политическая учеба среди коммунистов и молодежи велась, по его мнению, формально, в отрыве от жизни. Порядок в общежитии молодых рабочих оставляет желать лучшего. Торговля в поселке отстает от растущих потребностей людей...

Павел Кюллиев написал стихотворение, посвященное пуску лесозавода. Когда ему предоставили слово, он растерянно пошел к сцене, но Лидия вернула его назад, при всех поправила галстук и шепнула:

— Иди и не размахивай руками.

Павел начал стихотворение со взрыва, случившегося во время строительства:

Взметнула осколки последняя мина.

И снова кошмарное время мне снится.

Нет, нет, не должно оно повториться!

Пусть ярче горят огни мира!

Седьмого ноября после митинга старый большевик пошел в гости к пионерам. Кроме детей в клубе собрались родители — далеко не всем хватило мест. И конечно же сюда пришла Елена Петровна. Теперь она тоже чувствовала себя матерью, хотя ее Мирка и не училась в этой школе. С материнской заботливостью она расправила помявшуюся юбочку белоголовой девочке, поправила узлы на галстуках, а одну первоклассницу даже причесала.

Морозов поднялся на трибуну — седой, высокий, прямой. Перед ребятами предстала частица живой истории. Старый большевик рассказывал о прошлом, и голос его менялся: то он был тихий, спокойный, по-отечески мягкий, то твердый как сталь.

— Я хотел бы рассказать вам, ребята, что такое настоящий коммунист. Но жизнь все время вносила дополнения, заставляла все по-новому понимать это слово.

Летом 1917 года наш полк стоял в Петрограде. И вдруг у нас стали появляться большевистские листовки. В них писали такую правду, которая заставила солдат задуматься. Никто не знал, откуда они брались, кто их приносил в полк. Но листовки всё появлялись. Их печатали и распространяли пять коммунистов-солдат. Потом их стали подозревать, но поймать не могли. Они знали, что за ними следят, но продолжали свое дело. Если бы они перестали выпускать листовки, наверно, их и не поймали бы. Наконец ребята попались, их, приговорили к расстрелу. Но солдаты отказались расстреливать и пошли за ними. Большевистская правда сделала свое дело. Тогда я подумал, что именно таким должен быть настоящий коммунист.

Прошло время, и я понял, что этого мало. В годы военного коммунизма я видел, как коммунисты голодали, но не брали ничего из продуктов, которые везли в город. Тогда я подумал: «Вот это и есть настоящие коммунисты».

Я видел, как взрослые люди, толком не знавшие грамоты, засели за книги и стали грызть гранит науки. Им было очень трудно, но они сидели, читали дни и ночи — и стали учеными. «Так поступают настоящие коммунисты», — подумал я. Потом я видел, как двадцать пять тысяч большевиков-рабочих оставили свои городские квартиры, свой завод, товарищей и уехали в деревню руководить колхозами. Им нужно было самим учиться и учить других. И они перевели сельское хозяйство на социалистические рельсы. Так поступают коммунисты.

В годы Великой Отечественной войны я видел, как на самые опасные задания, в разведку боем, добровольно шли коммунисты. После войны, когда наш народ сам жил в нужде, мы посылали целыми эшелонами продовольствие голодающим народам освобожденной Европы. Почему мы так делали? Коммунист должен уметь объяснить это сначала себе, а потом другим. Коммунист понимает, что так нужно было.

Так жизнь год за годом расширяла мое понимание слова «коммунист». Вы живете в иные дни, а впереди у вас еще более чудесное время. У вас будут свои трудности, и вам придется в новой обстановке решать, как должен поступить коммунист. Когда люди полетят на Луну или Марс — вы это несомненно увидите, — много будет и тогда трудного. Коммунист — это такой человек, который в самую трудную минуту идет впереди, и тогда он имеет право звать за собой других...

Нина тоже пробралась в клуб. Она сидела рядом с Еленой Петровной.

— А почему он не говорит о себе? — спросила она шепотом. — Я читала о нем. Он был одним из пяти солдат, которых за распространение листовок приговорили к расстрелу, затем стал командиром продотряда, уехал двадцатипятитысячником в деревню, был секретарем райкома... Почему он говорит только о других?

— Старые большевики не любят говорить о себе, — ответила Елена Петровна.

— Есть ли вопросы, юные друзья? — спросил старый большевик.

Вопросов было много.

— Скажите, пожалуйста, а Ленина вы видели?

— А Зимний вы брали?

Морозов улыбался:

— Мне повезло, ребята. Я и Зимний брал, и Ленина видел не раз. Выполнял его небольшие поручения и докладывал о них. Но я должен сказать, юные друзья, что тысячи и тысячи революционеров не участвовали в штурме Зимнего и не видели Ленина, но для революции сделали гораздо больше, чем я. И вот когда советский человек поднимется в космос, а он обязательно поднимется, хотя и не всем вам будет суждено подняться вместе с ним, но уверяю вас, что вам всем хватит места для подвига — в космосе, на земле, под землей, в море...

Пионеры выстроились. Раздался барабанный бой, и знамена вынесли перед строем.

Когда в рядах стало тихо, старый большевик сказал традиционные торжественные слова:

— Юные ленинцы, к борьбе за дело коммунизма — будьте готовы!

— Всегда готовы!

«Думают ли ребята, какое обещание они дают?» — размышляла про себя Елена Петровна. Она тоже когда-то была пионеркой, тоже носила красный галстук и отвечала: «Всегда готов!» А потом нашему поколению пришлось быть не только готовым, но и вынести такие испытания, о которых даже не подозревали. И они выдержали их, одни — хуже, другие — лучше. У многих Родина потребовала жизнь, и они отдали ее. А какие испытания предстоят в жизни этому поколению, которое сегодня клянется быть готовым к борьбе за дело коммунизма? Пусть их жизнь будет большой и прекрасной, без крови и слез.

Вечером старые фронтовые друзья сидели в комнате Воронова, вспоминая прошлое, и расспрашивали друг у друга про общих знакомых. О многих не знали, о других слышали, с некоторыми переписывались. Воронов, правда, признался, что он не любит писать письма, поэтому многим не отвечал и постепенно растерял бывших друзей.

— Да, у тебя — дела, — соглашался Морозов. — Где тут до друзей?

— Простите, — замялся Воронов, уловив иронию в словах друга. — Быть может, одиночество сделало меня нелюдимым?

— Конечно, одиночество. Такой поселок и завод построить одному — это не шутка. Тут родную мать забудешь. Знаешь, чтобы под старость лет не забыть, мне пришла на ум поговорка: человек, влюбленный в себя, имеет то преимущество, что у него нет соперников.

— Боже ты мой! — застонал начальник стройки. Он побарабанил пальцами по столу, потом спросил в упор: — Вы переписываетесь с Ольгой, да? — Это он сказал тихо, воспользовавшись моментом, когда Айно Андреевна пошла за водой.

— Переписывался, — признался старик. — Ольга тренировалась в составлении характеристик на людей. Ничего не скажешь, своего бывшего командира она определила очень удачно. Только поздновато Ольга занялась этим полезным делом, поздновато. Я уговаривал ее вернуться под начальство к своему бывшему командиру. Мой совет, по-видимому, ей не понравился, и она не ответила.

С лестницы послышались шаги: Айно Андреевна пришла с ведром воды. Морозов поднялся ей навстречу с упреком:

— Как же так, Айно Андреевна? Я и не заметил, когда ты ухватила ведро. А я-то — вроде мужчина — сижу и покуриваю. Нет, так нельзя. А дрова тут где? Я сбегаю.

Никто не успел удержать его, Морозов выскочил на улицу и вернулся с охапкой дров.

Воронов сидел растерянный и пристыженный. Айно Андреевна нарезала булки. А старик поддавал жару:

— Я расставлю чашки, Айно Андреевна. Где они? Не будем тревожить начальника стройки. К тому же он будущий глава семьи.

— Да хватит вам! К чему это? — Воронов встал и неуклюже стал вытирать стол полотенцем.

Только они успели сесть за стол, как в дверь постучали и в комнату вошла Нина. Нетерпеливое выражение легло на лицо Воронова: «Неужели даже в такое время меня тревожат по служебным делам?» Он поднялся ей навстречу и сказал тихо:

— Видите, у меня гости.

— Так я же... Тут записка от Елены Петровны. Она хотела... Послезавтра вечером приглашаем вас всех в гости... — Девушка так растерялась, что выглядела смешной. Она сунула Воронову записку и хотела уйти.

Морозов окликнул ее:

— Минутку, это вы москвичка?

— Да, я из Москвы...

— Я вас не отпущу, землячка. Давайте сюда. Вот вам стул.

Нина с испугом взглянула на Воронова: как же теперь быть?

— Садитесь, садитесь, вот стул. — Начальник уже взял себя в руки.

Девушке осталось только повиноваться.

— Ну, как вам нравится здесь? — расспрашивал старик Нину. — Не обижают? Не давайте себя в обиду, землячка. Вот что, будем на «ты». Можно? У нас же с тобой нет служебных отношений. — И старик опять многозначительно взглянул на Воронова.

Понемножку скованность у девушки прошла. Отвечая на вопросы Морозова, она рассказывала: сперва было непривычно, потом освоилась, никто ее не обижает, здесь очень хорошие, душевные люди...

— Слышишь, начальник? Молодец, землячка, что говоришь правду.

Нина покраснела, гадая, откуда старик узнал, как Воронов ее принял. А Воронов сидел потупив глаза, как школьник, не выполнивший домашнего задания. Айно Андреевна вся содрогалась, сдерживая смех. А старик уже обратился и к ней с советом:

— Бывает, что в семье так распределяют обязанности: муж занят большими делами, а жена решает мелкие вопросы. При таком порядке лучше всего считать все вопросы мелкими.

Айно Андреевна ушла с Ниной. Фронтовые друзья остались вдвоем. Воронов молчал. Морозов долго изучающе смотрел на него, потом хлопнул по плечу и сказал:

— Ладно, я верю тебе.

Во что он верил, было понятно обоим.

Восьмого ноября в Туулилахти играли свадьбу Воронова и Айно Андреевны. Ее устроили в клубе, как и свадьбу Павла Кюллиева, но прошла она спокойнее, тише: женились-то люди немолодые. А на следующий вечер собрались у Елены Петровны. Пришли Морозов, Айно Андреевна и Воронов. Комната Елены Петровны и Нины сразу стала тесной. Морозов был молчалив. Елена Петровна спросила, как бы извиняясь:

— Мы вас совсем утомили?

— От чего же мне утомляться? — махнул рукой Морозов. — Поездка к пионерам — вот теперь, собственно, и вся моя работа. — Он говорил тихим, ровным голосом. — Конечно, и это нужно. Нас, стариков, уже маловато осталось. Я люблю ребят и всегда охотно еду к ним. Им ведь тоже намного интереснее послушать самих участников событий, чем читать о них в книгах.

— Вы давно на пенсии? — спросила Елена Петровна.

— Года четыре. Я еще, правда, попытался работать, но уже не то... Секретарю райкома надо быть крепким не только духовно, но и физически. Старому человеку трудновато поспевать за временем в наши дни... Пошел я на завод парторгом. Завод как раз освоил производство телевизоров. Я, правда, в телевизорах не разбираюсь, но партийная работа, думаю, мне знакома. Оказывается, одно дело было — вести партийную работу в годы первых пятилеток, и совсем другое — сейчас, когда чуть ли не каждый рабочий — без пяти минут инженер. Был я на заводе года два. Потом устроили банкет, поблагодарили меня самыми теплыми словами за многолетнюю работу, пожелали здоровья, долгих лет жизни, поднесли кучу подарков... Словом, вежливо, тактично дали понять, что пора, старик, пора...

Морозов грустно улыбнулся. Он выпил две рюмки вина и заявил, что с него хватит. Настроение его немного улучшилось, и он пел вместе со всеми приятным баритоном. Потом он стал напевать тихо, про себя:

Орленок, орленок, взлети выше солнца И степи с высот огляди...

— Хорошая песня, — согласился Воронов.

— Конечно, хорошая, — сказал Морозов. — Но мне она нравится особо. Когда я слышу ее, мне кажется, что я опять молодой, опять на коне и лечу в атаку с шашкой в руке. Правда, временами тогда было не до песен. И по шашкам мы не скучаем. А вот молодость все вспоминается, вспоминается... Ничего не поделаешь.

Старик растрогался. Его взгляд потеплел и голос стал мягким.

Профессия строителя — самая беспокойная. Не успеют еще жильцы справить новоселье, как строитель уже оглядывается кругом, намереваясь все начать сначала. И опять он роет котлованы, укладывает кирпич, устанавливает железобетонные конструкции, строит и иногда перестраивает, спорит и ругается, огорчается и радуется. На строительных площадках посторонний слышит только рокот моторов, грохот тягачей и мощных машин с прицепами, да издалека видно, как многотонные конструкции с легкостью спичечной коробки поднимаются в воздух. Надо узнать строителей ближе, чтобы почувствовать за всем этим биение человеческого сердца, его горести и радости, напряженные поиски решения сложных, еще никем не решенных задач.

Отзывчивый клиент благодарит официантку за поданное блюдо и даже дает «на чай» гардеробщику за то, что он подает нам наше же пальто. А когда мы получаем новую хорошую квартиру, нам и в голову не приходит разыскивать строителя и поблагодарить его за напряженный труд, за дерзания. И пойди разыщи его — ведь он уже роет котлованы для нового здания, отделывает квартиру новым жильцам...

Переезжая в новую квартиру, люди обычно расставляют мебель надолго, иногда навсегда. А строитель махнет рукой на свое жилье, соберет пожитки и отправляется на новое место, чтобы опять возводить дома.

Так поступили и Воронов, и Елена Петровна.

Зима выдалась снежная. В январе ударили сильные морозы, и на улицах Туулилахти все заскрипело — шаги, лыжи, полозья, колеса.

Небо было безоблачно. Чуть взойдя над горизонтом, солнце быстро пряталось снова за лес.

На платформу грузовика погрузили чемодан, узлы, мебель. Правда, мебели было немного. Все имущество двух домов — Воронова и Елены Петровны — уместилось в одной машине. Грузчиков оказалось больше, чем нужно, еще больше провожающих ушло заранее на станцию.

Айно Андреевна с хорошо укутанной Валечкой села в кабину, Михаил Матвеевич и Елена Петровна забрались в кузов и расположились на вещах. Перед ними как на ладони лежал Туулилахти, а Айно Андреевна видела из кабины только свою больницу. Да и та уже была для нее не своя. Она со всеми распрощалась, хотя почти весь персонал больницы, в том числе и новый врач, ждал ее на станции.

Из кузова было видно, как дым из труб поднимался вверх прямо, как свеча. Он поднимался над клубом, магазинами, больницей, жилыми домами — почти двести свечей над поселком. Стоял крепкий мороз, а люди любят тепло. На другом берегу реки возвышалась огромная труба, и над ней поднимался в безоблачный простор большой столб дыма.

Глядя на поселок, Воронов вспомнил, каким был Туулилахти лет десять назад, когда он приехал сюда: величественный нетронутый лес, а на берегу реки несколько землянок, оставшихся с войны.

Намного позднее приехала Елена Петровна, но и она сейчас видела перед собой плоды своих трудов. Вот дымит лесозавод, и от него тянется домостроительный цех. И вон в тот, и в тот, и в тот дом, над которыми теперь поднимается дым, вложен ее труд. Чем теперь не жизнь в Туулилахти?! Ей было как-то не по себе оттого, что Оути Ивановна стояла у машины и плакала, Степаненко хмурился, а Нина выглядела такой несчастной, что казалось — вот-вот расплачется. Что им печалиться?

Они провожали двух строителей поселка, главного врача и одну из самых молодых жительниц Туулилахти, Валечку, на новую стройку. Что же тут печального? Наоборот, хорошо, когда строятся новые поселки и города, где люди могут жить в тепле и где им хорошо трудиться. Но что поделаешь, если наш человек так устроен — плачет, когда и плакать- то нет причины, а когда приходится туго, ни одной слезинки из него не выдавишь. Странно, что и сами отъезжающие были печальны: ведь их никто не заставлял уезжать, им и здесь хватало бы тепла и работы. Они сами согласились поехать, даже напросились. Почему же они выглядели такими унылыми?

Воронов упорно старался что-то проглотить. Елена Петровна сидела с покрасневшими глазами, а по щекам Айно Андреевны текли слезы. Только Валечка держалась мужественно и даже радовалась. Ей не часто доводилось кататься на машине, а кроме того, она знала, что теперь поедет и на поезде, в этих грохочущих вагонах, которые увезут их с куклой Миркой далеко-далеко. А потом — Валечка слышала от взрослых — к ним приедет и взаправдашняя Мирка. Та Мирка теперь уже большая. Но она все равно будет играть с Валечкой и куклой Миркой. Там, куда они едут,' будет очень интересно: нет домов, и можно бегать на улице сколько хочешь, а если будет холодно, подбежишь к костру и погреешься. Только вот эти взрослые не понимают, что интересно, а что нет...

Вещей было немного, а людей, помогающих грузить, оказалось больше, чем было места у багажного вагона. Потом подошел пассажирский поезд, в расписании которого не было учтено время для прощания. Он постоял три минуты и опять с грохотом исчез за морозным лесом.

Поезд шел, пока не кончились рельсы. Потом он остановился и пошел обратно. А строители сели в машину и поехали дальше в нетронутый лес. Машина взвывала, скрежетала, взвизгивала тормозами. Дорога была такая, что пешеход легко поспевал бы за машиной, а местами и ему бы надоело плестись так медленно. Айно Андреевна с Валечкой на руках сидела рядом с шофером. Валечке поездка уже разонравилась: все-таки дома было лучше, но взрослые ведь не понимают, что хорошо, а что нет, и не догадались вовремя повернуть назад, — так что Валечке волей-неволей приходилось ехать вместе с ними. Она, конечно, покапризничала, но, когда и это не помогло, она заснула. Машину трясло и бросало, спать было трудно. Девочка временами просыпалась и опять засыпала.

Наконец приехали. День уже клонился к вечеру, и в лесу стало темнеть. Машина остановилась — дальше ехать было некуда. Но пешком еще можно было идти: в лес вели тропинки, по которым ходили люди в ватниках. Издали казалось, что они бредут по пояс в снегу, но почему-то без особого труда. Тропинки лежали глубоко в снегу и были такие узкие, что трудно разойтись. Одна тропинка пошире, вроде дороги, привела их от машины к костру. От костра шел густой дым и взлетали искры. Дыму было, казалось, лень подниматься выше деревьев, и он стлался над самым лесом.

Валечка смотрела, широко раскрыв глаза. Все это, конечно, интересно, но дома лучше. Там можно было бы раздеться, сбросить с себя тяжелую и тесную шубку.

Когда глаза привыкли к темноте, освещенной слабыми бликами огня, из-за костра выплыл длинный ряд палаток. Над каждой торчала жестяная труба, из которой в морозный воздух летели искры и валил дым. За палатками виднелся длинный, низкий барак — единственное солидное сооружение. Когда-нибудь впоследствии его приспособят под склад, а потом разберут на дрова. Но пока это — центр будущего поселка. Здесь находились контора, столовая, больница, в нем же отвели маленькую комнатку новому начальнику стройки.

Так Валечка оказалась все же в доме, хотя ее заверяли, что никаких домов здесь нет. Стены были смешные — из круглых бревен, между которыми торчал мох. Валечка первым делом занялась мхом, но он никак не отдирался, а потом мама сказала, что нельзя вырывать мох — будет холодно. Еще смешнее был дом у тети Лены: стены и потолок из брезента, который колыхался на ветру. Пол тоже из материи и устлан хвоей. Посередине комнаты — маленькая печурка, но такая горячая, прямо красная. Пальцем к ней нельзя притронуться. В этой комнате жили и другие тети, их Валечка не знала. Но тети были добрые, они поздоровались с ней за руку и стали наперебой угощать конфетами. Потом Валечку увели кушать, а затем уложили спать. Засыпая, она еще раз украдкой попыталась отодрать мох от стены, потому что он торчал очень некрасиво.

Новый начальник стройки Михаил Матвеевич Воронов приступил к своим обязанностям. Ознакомившись с положением дел, — а знакомиться-то, в сущности, было почти не с чем, все нужно было начинать сначала, — он созвал прорабов и бригадиров. Помещение, именуемое конторой, было так мало, что участники летучки могли уместиться в нем только стоя. Воронов стоял за своим столом. Он вспомнил, что вот так, стоя, выслушивали солдаты во время войны перед наступлением боевой приказ командира.

Летучка была одновременно и открытым партийным собранием. Все, о чем говорилось, было так знакомо Елене Петровне, что она улыбнулась. Не хватает рабочей силы. Дорога все еще в таком состоянии, что доставка бетонных и металлических конструкций затруднена. Надо корчевать лес, а заодно бросить часть людей на дорожные работы. Положение выправится, когда сюда дойдет железная дорога, но она будет готова лишь к весне. Строители поселка не могут сидеть сложа руки до весны. Зато техники здесь было много, больше, чем когда-либо встречала Елена Петровна в начальной стадии работ. Были бульдозеры, экскаваторы, буровые машины, автомобили, грейдеры, краны, прожекторы, передвижные электростанции. Туулилахти строился более десяти лет. Новый поселок, которому еще не успели дать имя, а называли пока по километровому столбу, будет больше, чем Туулилахти. Здесь предстоит возвести деревообрабатывающий комбинат и химическую фабрику. Но никто не даст им на строительство десяти лет — надо все сделать быстрее.

— Давайте, друзья, с самого начала договоримся, что все наши дела будем решать сообща. Я назначен начальником, но я такой же исполнитель, как и все другие, — исполнитель вашей воли, воли вышестоящих органов...

Воронов осекся, уловив одобрительную улыбку на губах Елены Петровны.

— Вопросы есть, или перейдем к конкретным заданиям каждой бригаде на ближайшие дни? — заключил начальник.

Вечером были танцы. Нельзя же без них — строители в основном народ молодой. Правда, танцевать приходилось небольшими группами, по очереди, потому что помещение столовой, служившее заодно и клубом, было очень невелико. Обедать тоже ходили по очереди. Но и те, кому приходилось ожидать на морозе, не обижались. Парочки гуляли по глубоким тропинкам, таким узким, что поневоле приходилось идти, прижавшись друг к другу. «Скоро потребуется много квартир, — улыбнулась Елена Петровна, глядя на них. — А там и садики, и ясли».

Когда Елене Петровне хотелось поговорить о Мирке, она шла к Айно Андреевне. Она уже все продумала. Весной она поедет за Миркой, а потом вместе — на Черное море. С недельку проведут в Москве, походят по музеям, театрам, потом в Ленинград... В Петрозаводске тоже побудут, заедут на пару дней в Туулилахти. И потом — сюда. Здесь Мирка привыкнет к новой обстановке, научится говорить по-русски и потом поедет учиться. Мирка должна учиться — так хочет она, мать. Она все-все продумала.

Айно Андреевна немного засомневалась:

— Я, конечно, не успела узнать, в каких условиях выросла Мирка, но, может быть, ей тяжело будет привыкнуть к такому... — она показала на окно, за которым стояла тайга, освещенная прожекторами, вся в дыму и искрах.

— Но она ведь моя дочь! — возразила Елена Петровна.

Вернувшись в палатку, она опять села за письмо. Мирка должна заранее знать, куда она едет. Мать хотела рассказать дочери о ее родине суровую, но прекрасную правду.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

«Моя родная доченька Мирка...»

Длинное письмо, написанное незнакомым почерком. Фотокарточка какой-то женщины. Ома сидит в кресле, дородная, важная, точно хозяйка богатого поместья. А за ее спиной возвышается белоснежный дворец с колоннами, окруженный пышными пальмами.

Мирья не сразу поняла, от кого это письмо и чей это снимок. Но подпись: «твоя мама». Эта женщина — мама? Нет, ей в тысячу раз дороже полуразвалившаяся избушка на Алинанниеми и Алина, сгорбленная, старая.

Мирья прочитала начало письма и снова взяла фотографию. Теперь женщина на снимке уже не казалась ей надменной. А этот дворец, оказывается, не ее, а просто дом отдыха на берегу Черного моря. Она там отдыхает.

Письмо написано по-фински, правда с некоторыми непривычными оборотами, но Мирья этого не замечала.

...Отца уже нет. А мама жива, хотя Мирья считала ее умершей почти семнадцать лет назад. Да она и была тогда на волосок от смерти. Ее подобрали без сознания, много месяцев она лежала в госпитале.

На фотографии — женщина, много испытавшая и вынесшая... Она никогда не плакала, а вот теперь плачет... И руки ее дрожат... Мирья видела это по письму.

— Мама!..

Мирья дочитала письмо до середины, и только здесь то, что она вначале сознавала рассудком, дошло до сердца. Мама, ее настоящая, родившая ее мать, — жива!

Это глаза ее матери. Ее волосы... Ее лицо! Такой, именно такой Мирья ее и представляла.

У девушки вырвался сдавленный крик, а глаза сияли.

Мирья была одна в отделении общества. Она металась из комнаты в комнату, подбежала к зеркалу, посмеялась, увидев свое отражение, и опять кружилась в поисках хоть кого-нибудь, чтобы поделиться новостью. По характеру она все-таки оставалась карелкой — темпераментной и непосредственной, не умеющей скрывать свои чувства. Схватив с вешалки пальто, она заперла дверь и чуть ли не кубарем скатилась по лестнице на улицу.

Крупные белые хлопья тихо кружились в воздухе, словно подыскивая место, где можно было бы лежать нетронутыми. Но разве найти им такой укромный уголок на городском тротуаре и на улицах, по которым сновали люди и неслись машины. И никому не приходило в голову, что они топчут красоту, которую способна создать только природа.

Мирье было обидно, что она не могла поделиться новостью с Нийло. Он целыми днями носился по городу в поисках работы и ночевал где-то у знакомого. Телефона у него не было, да и адреса Мирья тоже толком не знала. Мирья была уверена, что Нийло тоже обрадуется, узнав ее новость.

Она решила зайти на стройку. К тому же туда было и поручение. Знакомые ей строители работали на другом месте — на берегу озера высилось огромное здание нового магазина и ресторана.

Кряжистый рабочий настилал пол. По-видимому, он был мастером по этой части, потому что на всех стройках Мирья заставала его за одной и той же работой. И неизменно он приветствовал девушку словами:

— Ну, что хорошего Мирья нам сегодня скажет?

— А я получила письмо из Советского Союза. Моя мама жива и зовет меня к себе. Вот.

— Да что ты!

Кряжистый рабочий взял письмо, чтобы своими глазами удостовериться в таком чуде.

— Надо будет потом прочитать.

Потом? Только теперь Мирья сообразила, что никто не может читать такое длинное письмо в рабочее время, пусть даже в нем новости будут и того важнее. И она сказала:

— Папа, мой папа — карел, погиб на войне.

— Да... Война, она... — вздохнул кто-то.

— А мама жива. Она — прораб-строитель. — Мирья взяла письмо и, бережно сложив его, спрятала. — Вот ее фотография.

— Значит, она как Иокивирта у нас? — спросил рябой рабочий, который как-то сказал, что сидел с отцом в одной камере.

Это сравнение показалось девушке даже оскорбительным. А рабочий удивлялся:

— Гляди-ка ты, в Советском Союзе женщины такие посты занимают...

Вдруг появился Иокивирта. При виде Мирьи его пухлое лицо начало наливаться кровью.

— Нейти[5] опять сюда занесло? Здесь не общество «Финляндия — СССР», здесь люди заняты делом!

Он сердито направился к Мирье, но перед ним вырос огромного роста рабочий и, заслонив своими саженными плечами хрупкую девушку, необыкновенно спокойно сказал:

— Смотри, прораб, не споткнись. Пол-то здесь недоделан.

— Да, тут недолго споткнуться, — подтвердил рябой рабочий, тоже оказавшийся перед инженером.

— Тут надо ходить поосторожнее, — посоветовал еще кто-то.

Мирья тихо сообщила широкоплечему рабочему, когда будет собрание общества. Потом он проводил ее до дверей и стал опять как ни в чем не бывало подгонять доску. Кто- то учтиво объяснял инженеру:

— Этой девчонке пришло письмо из Советского Союза. Мать, оказывается, жива. Наверно, уедет она теперь от нас.

— Скатертью дорога, — сердито буркнул прораб. — Одной красной меньше...

Вернувшись в отделение, Мирья еще не могла приняться за работу. Она снова стала перечитывать письмо. Читала и всхлипывала, а глаза блестели.

Широко распахнулась дверь, и в комнату ввалился Танттунен, весь в снегу. Вошел, но тут же вышел и долго чистил пальто у входа. Едва он успел повесить пальто, как пришел коммерции советник, фамилию которого так и не запомнила. И появился он совсем некстати — Мирья уже приготовилась показать Танттунену письмо. А теперь сиди жди.

Коммерции советник учтиво поздоровался, неторопливо снял пальто и изложил свою просьбу: он хотел бы купить или взять на время какой-нибудь словарь — финско-русский, шведско-русский или, на худой конец, немецко-русский. Кроме того, он просил какой-либо самоучитель русского языка. Танттунен пригласил гостя сесть и открыл книжный шкаф:

— Что-нибудь найдется, но маловато... Дома у меня побольше таких книг. — Танттунен подал гостю стопку книг, говоря: — Есть у нас и кружок русского языка, но господину коммерции советнику, наверно, неудобно...

— Да, кружок — не совсем то... Годы уже не те, — ответил коммерции советник. — Вот если бы вы могли порекомендовать частного учителя.

— Хорошо. Подумаем.

Коммерции советник не спеша листал книги. Танттунен взглянул на Мирью и вдруг подошел к ней, озабоченно спросил:

— Что с тобой, Мирья?

Мирья молча протянула ему письмо и карточку. Танттунен начал читать, впившись глазами в письмо. Читал долго. Коммерции советник успел подобрать себе книги и ждал.

— Ну и дела! — воскликнул Танттунен, возвращая письмо. Потом он вспомнил о госте: — Ах, простите! Это необыкновенное письмо.

— Да? — не столько удивленно, сколько из вежливости спросил коммерции советник.

Танттунен объяснил:

— Видите ли, эту нейти Матикайнен маленькой девочкой привезли из Восточной Карелии. А теперь, оказывается, ее мать жива. Прошло почти семнадцать лет...

— Неужели? Чего только не бывает! — с неподдельным удивлением воскликнул гость.

— И мать зовет дочку к себе.

— Да, да, конечно. Это естественно. — Подумав, коммерции советник сказал: — А нейти, наверно, будет трудно там.

— Почему? — спросила Мирья.

— Или, может, вы знаете русский?

— Там, в Восточной Карелии, говорят и по-фински, — пояснил Танттунен. — Мать-то написала письмо на финском.

— Нет, — не соглашался коммерции советник, — в Советском Союзе надо знать русский, если нейти думает учиться. А там есть где и на кого учиться, особенно в таком возрасте, как нейти. Во всяком случае, я рад за вас, нейти. Поздравляю.

Когда гость ушел, Танттунен долго ходил по комнате, повторяя:

— Хорошо, очень хорошо. — Потом остановился перед Мирьей и спросил: — А ты сама что думаешь, ехать или... Нет, сейчас ничего не отвечай. У тебя решения возникают иногда слишком быстро, но теперь нужно все обдумать. — Глядя в окно, он добавил: — Как бы ты там ни решила, но Матикайненов ты не должна никогда забывать...

— Что ты! — девушка растерянно посмотрела на секретаря. — А я еще ничего и не решила.

На улице тихо падали снежинки. Танттунен следил за ними.

— Ты, Мирья, связана с нашим народом. Каждый должен быть связан с каким-нибудь народом... Даже короли. Народы носят своих королей на руках, иных до самого конца — до эшафота. А нам надо крепко стоять на ногах и не давать ослабнуть нашим рукам.

Танттунен был Танттунен.

Мирье стало обидно, что как-то очень равнодушно отнесся к ее новости. А что касается приглашения матери приехать к ней, так об этом она еще не думала и не могла сейчас думать. Оставить Алину, отца, Нийло? Оставить Алинанниеми? Пусть мыс опять стал Каллиониеми, но он по-прежнему дорог Мирье! А потом она спросила, как бы мимоходом:

— Значит, по-твоему, мне не следует уезжать? Но надо же мне повидать маму. — Мирья держала в руке фотокарточку. — И Карелию. Представь себя на моем месте.

— Ага, на твоем месте! Если бы я мог с тобой поменяться возрастом. Подожди, а если... — Секретарь задумался. — Если бы я был в твоих годах и получил бы такое письмо? Как-то ты спрашивала, что нужно иметь в Советском Союзе, чтобы учиться? Голову на плечах и желание — и больше ничего. Я, пожалуй, этак лет на пять-шесть махнул бы туда учиться! Вот это — идея!

Глаза Мирьи раскрылись от удивления. Над этим стоит подумать! Не слишком ли много на один раз пищи для размышлений? Танттунен посоветовал:

— Но ты не спеши, обдумай все хорошенько, а потом решай. И сперва спроси у Матикайнена, что он думает.

Зазвонил телефон. Мирья схватила трубку:

— Нийло? Иди сюда! Немедленно.

Не прошло и двух минут, как запыхавшийся Нийло влетел в комнату.

— Ну что? У тебя хорошие новости?

— Да, хорошие. Снимай пальто, садись, читай.

Пока Нийло читал письмо, Мирья и Танттунен не спускали с него глаз. Сначала он выглядел недоумевающим, потом растерянным, потом, взглянув в конец письма, вздрогнул, побледнел и стал читать письмо с начала. Потом долго разглядывал карточку. Он вернул письмо, к удивлению Мирьи, ничуть не обрадованный. Он сидел белый как полотно, и губы его дрожали.

— Что скажешь?

— Ты поедешь... туда? — наконец выдавил парень.

— Давай пока не будем говорить об этом. — Мирья выглядела обиженной. — Неужели ты только это и скажешь?

— Конечно, все это хорошо, — бормотал юноша. — Но нельзя так вдруг... Все это так неожиданно.

Чтобы отвлечь парня, Танттунен вмешался в разговор:

— Послушай, молодой человек. А ты много читал или слышал о той стране, о Советском Союзе то есть?

— Это великая держава, — ответил Нийло.

— Ну что ж, для начала неплохо, — улыбнулся Танттунен. — Да, это великая страна. Кроме того, это — наш сосед. А о соседе обычно знают больше.

— Там советская власть, — уточнил парень.

— Ага, советская, говоришь? А что это значит?

— Это... Точно не могу сказать. Ну, что-то вроде этого...

— Так, так, конечно, вроде этого. — Танттунен осуждающе посмотрел на Мирью. Это был уже упрек сотруднице общества «Финляндия — СССР».

Девушка покраснела и стала как бы оправдываться:

— Да пет. Нийло-то знает... Мы в кино бывали, на лекциях...

— Да, да, конечно, — протянул Танттунен. — У тебя есть что-нибудь неотложное? Нет? Ну, можешь поехать к Матикайненам. Посоветуйтесь обо всем. Приедешь, когда найдешь нужным...

На улице Нийло немного пришел в себя и заговорил:

— Там... все тебе чуждо, непривычно. Даже язык. Язык твоей матери тоже не совсем финский. И ты ее не помнишь. Твои родители — Матикайнены. И госпожа Халонен.

— Нийло, не говори мне ничего. Знаешь, поедем вместе. Сходишь домой, к своим. На восьмичасовом. Хорошо? Встретимся на остановке.

Мирья по-прежнему жила у госпожи Халонен и не собиралась никуда переезжать. Если только к Нийло. Но у Нийло дела не пошли дальше приобретения участка. Прежде чем строить дом, нужно было найти работу.

У госпожи Халонен сидел ее муж.

— Что случилось? — Госпожа так хорошо знала Мирью, что угадывала по лицу малейшую перемену настроения. Тем более сегодня. Прочитав письмо, она молча протянула его мужу и, ничего не говоря, вышла на кухню, плотно закрыв за собой дверь.

Господин Халонен читал и вслух выражал удивление:

— Вот как! Ну и дела!

Госпожа вернулась из кухни. Она, видимо, умывалась, лицо ее раскраснелось. Госпожа села за стол и, потеребив кружево на кофточке, начала:

— Раз уж так получилось, то, разумеется, Мирья вправе поступить по своему усмотрению. — Госпожа говорила о девушке в третьем лице, будто беседуя с мужем, хотя на него даже не смотрела. — И Мирья никому не обязана за заботу, которой она была окружена в Финляндии с самого детства. Она не требовала этой заботы, а все, что она здесь получила, ей дано без просьб...

— Госпожа упрекает меня! Что я сделала плохого? — Голос девушки прерывался, на глазах блестели слезы.

— Я тебя, Мирья, не упрекаю, — ответила госпожа, словно стараясь проглотить что-то горькое, — я думаю о женщине, которая бесцеремонно требует тебя к себе.

— Но она ведь тоже мать... — Мирья вставила робко.

— Мать? Мать значит больше, чем ты, Мирья, в данном случае думаешь. — Нитка в руке госпожи запуталась. Она пыталась распутать узелок, но руки ее дрожали. Тогда она оборвала нитку и обрезала ножницами ее концы. Глядя на темнеющее окно, госпожа продолжала: — Материнское молоко иссякнет быстро, а ребенок нуждается в ласке и заботе десятки лет. От кого ты получила все это?

— Госпожа, не надо... — умоляла Мирья, — я не могу больше.

— Хорошо, девочка, больше не буду. Ты поедешь к родителям? — Это слово она подчеркнула особо.

— Да, на восьмичасовом. Танттунен отпустил меня.

— Я отвезу тебя на своей машине.

— Но Нийло тоже собирается...

— Хватит места и для него.

Господин Халонен тоже хотел что-то сказать.

— Зачем Мирье уезжать, если она имеет права гражданки Финляндии?

— А ты помолчи! — оборвала его жена.

Дома никого не оказалось. У Мирьи был свой ключ, но одной ей не сиделось. И она пошла к Лейле.

Только что выпавший снег мягким ковром лежал на асфальте, на деревьях и даже на мчавшихся автомобилях. После Алинанниеми это местечко долго было Мирье чужим. Но в такой тихий зимний вечер, запорошенное снегом и освещенное неяркими огнями, оно теперь казалось ей родным.

Лейла встретила ее как всегда бурно. Она схватила Мирью за руки и начала кружиться по комнате. И вдруг остановилась:

— Что с тобой, Мирья?

Мирья протянула ей письмо. Лейла стала читать, то и дело восклицая, словно эти слова были из письма:

— Боже ты мой! Ну и ну! Кто бы мог подумать! Представить только!

Потом, бросив письмо на стол, схватила Мирью за пояс:

— Какая ты счастливая! Как хорошо!

Мирья была тронута: Лейла оказалась первым человеком, который по-настоящему порадовался вместе с ней.

— Я не могла даже представить себе! Читай, читай снова. Видишь, что она пишет. Зовет меня к себе. Насовсем.

Лейла отпустила Мирью, отошла в угол, к книжному шкафу, и спросила удивительно спокойно:

— И ты действительно поедешь?

— Еще не решила. Танттунен говорит, что стоит поехать, хотя бы ради того, чтобы учиться.

Лейла соглашалась:

— Конечно, тебе стоит поехать. Будешь учиться. Там не нужно бояться, что останешься без работы...

— Да я же не... — Мирья совсем растерялась.

— Подожди, я еще не все сказала. Там не нужно говорить с опаской о социализме и коммунизме. Там не придется трепать нервы спорить с буржуями. Там тебе коалиционеры и социал-демократы не будут мотать душу...

Мирья удивленно смотрела на подругу. Потом ресницы ее задрожали, она резко повернулась к двери, сказала сдавленным голосом:

— Что плохого я вам сделала? Все на меня... И госпожа... и ты...

Настроение у Лейлы менялось мгновенно. Девушка схватила пальто и бросилась следом:

— Мирья, подожди.

Мирья шла не оглядываясь, Лейла догнала ее и пошла рядом.

— Я наговорила глупостей. Но ты же знаешь, как трудно нашим здесь. А если еще ты уедешь...

Мирья ответила сердито:

— Если я и поеду, то вовсе не потому, что боюсь трудностей. И ничего еще не решено.

Они помирились, но расстались молчаливые и грустные.

Мирья стояла прямо, заложив руки за спину и чуть прислонившись к стене. Ее большие голубые глаза были устремлены на мать и отца. Матикайнен сидел за столом, положив ногу на ногу, уставясь немигающим взглядом вдаль. Алина скорбно склонила седую голову, сутулясь больше, чем обычно. В руке она держала письмо.

Они были втроем, но знали, что исхода их разговора с волнением ждут многие. Но это был такой разговор, где за полчаса не было сказано ни слова. Наконец Матикайнен нарушил молчание:

— Это ты должна сама решать, Мирья.

— Я хочу, чтобы вы сперва сказали, ты и... мама. — Привычное, такое естественное «мама» девушка произнесла теперь неуверенно.

Алина невольно вздрогнула. Отец поглядел на нее и спросил:

— Там кофе еще остался?

К кофе никто еще не притрагивался, хотя его сварили к приезду Мирьи. К еде — тоже. Мирья стала вместе с Алиной накрывать на стол. Молча поели. Потом Матикайнен сказал:

— Пусть Мирья сама решит. А сегодня давайте не будем об этом... Надо все обдумать. Еще есть время.

Всем стало как-то легче. В этот вечер никто уже не упоминал о письме, будто его и не было. Пришла госпожа Халонен «посмотреть, что здесь нового». Она быстро поняла, что ничего еще не решено, и тоже не стала говорить о письме.

Вечером Мирья снова пошла к Лейле. Подруга встретила ее не так бурно, как обычно. Она была ласковая и грустная.

— Так ты уедешь или нет? — спросила Лейла, когда они уселись у столика.

— Ничего не знаю, Лейла, ничего. Это так сложно. Мне хочется учиться, но... Знаешь, трудно даже говорить. Ведь она там, в Карелии, тоже — мать. И потом я представляю: огромная страна, ты же была там, знаешь. Смотришь кино — необъятные поля, машины, песни... Что-то таинственное, великое! Ты понимаешь меня? Нет, я еще ничего не решила, ужасно оставить здесь все... мать, отца и... А иногда думаешь: ну а дальше? Годы идут.

— Ну уж годы, твои годы... — вставила Лейла.

— Что меня ждет здесь? Буду подшивать бумаги в обществе, разносить билеты. А дальше? Буду приезжать сюда к матери и отцу. А потом? Домик Нийло? Ой, нет, я еще ничего не решила.

Лейла завела проигрыватель. Нежный голос запел:

— Выключи, пожалуйста!

Лейла послушно выключила проигрыватель.

— Пойдем погуляем, — предложила Мирья.

На улице их поджидал Нийло.

— Не говори ничего. Ничего не решено, — тихо шепнула ему Мирья.

Все трое гуляли молча, потом, грустные, молча разошлись.

Ночью Мирье приснился огромный читальный зал, светлый и бесконечно длинный. Она мучительно искала какую- то книгу и не могла найти.

На следующий день, в воскресенье, к Матикайненам зашел старый Нуутинен, похудевший, высокий, сутуловатый, в потертом сером костюме и изрядно поношенных ботинках. Повесив шапку, он вытер вспотевшую лысину и собрался было поздороваться, как вдруг сильно закашлялся. Наконец приступ кашля прошел, и старик, поздоровавшись с хозяевами, извинился:

— Это так... Когда с улицы войдешь... в тепло. Вот — пришел... Я просто так. Отправился погулять. Скучно одному сидеть.

— Хорошо, очень хорошо, что заглянул! — Матти был рад гостю. — Что-то тебя, Калле, давно не видно? Я уже хотел справиться, что с тобой. Алина, ты бы нам кофе сварила, до обеда...

Матикайнен озабоченно поглядел на своего старшего товарища. Похудел и осунулся старик. Есть ли у него хоть деньги на лекарства? Очень уж в потертом костюме ходит.

Вот уже лет сорок Калле Нуутинен коммунист. И чтобы оправдать это звание, ему не раз приходилось в жизни выдерживать самые тяжкие испытания. И он их выдерживал, и потому не кичился этим, не кричал о вынесенных тяготах. Никто, даже его товарищи, не знали, когда ему тяжело. Иногда легче совершить подвиг как единичный акт, чем ежедневно, ежечасно выносить трудности, лишения, постоянное напряжение физических и духовных сил.

Матти Матикайнен знал, что у Нуутинена нет ни работы, ни доходов, ни сбережений. Пенсия — только ноги протянуть. Жил он, правда, без семьи. Жена — сухонькая и безмолвная старушка — была ему всегда верной подругой и опорой, хотя не состояла в партии, потом тихо и незаметно умерла. Дочь была замужем за лесорубом. Но семья была большая, а заработок мужа маленький, и она не могла ничем помочь отцу.

У Нуутинена не было особой профессии. По профессии он — революционер. Враги говорят, что профессиональные революционеры — народ таинственный и скрытный. В какой-то мере это верно. Они предпочитают молчать о своих заслугах или трудностях. Никто никогда не слыхал, чтобы Нуутинен похвастался чем-либо или пожаловался. А если он и говорил что-нибудь такое, то обязательно с местоимением «мы», а не «я».

Все еще поглядывая на старика, Матикайнен спросил осторожно:

— Как у тебя... того... Чем ты живешь?

— Что мне. Пенсия...

— На пенсию не проживешь.

— Ничего, — старик махнул рукой. — Я хотел тебе сказать вот что. Не нужно отгораживаться слишком высоким забором от социал-демократов. Там тоже — честные рабочие, только еще не разобрались, что к чему. Говорят, ты слишком крут и горяч на слова. Насколько мне известно, ни в одной стране социализм криком не построили.

Алина подала кофе. Матти достал из уголка шкафа бутылку водки, стоявшую там бог весть с каких пор. Наполняя рюмки, он продолжал свое:

— Видимо, придется мне, Калле, переговорить с секретарем окружного комитета партии, если ты сам не хочешь. Нельзя же таких, как ты, оставлять на произвол судьбы. Наверно, какое-то пособие можно устроить?..

— Нет, ты не пойдешь к секретарю. Это тебя не касается, — строго сказал старик. — Мы очень хорошо знаем доходы, и расходы, и возможности партии. Так что прекратим этот разговор. А вот скажи-ка, почему ты назвал рабочего, который никого не предавал, предателем интересов рабочего класса? Ты отдаешь себе отчет, что значит предатель?

Теперь Матикайнен догадался, что привело старика к нему. Как-то он действительно, поспорив с одним рабочим о задачах местного профсоюза, употребил слово «предатель». Видимо, рабочий обратился в организацию КПФ с запросом: положено ли коммунисту говорить подобным образом? Матикайнен сам жалел о случившемся и признался старому Нуутинену:

— Видишь ли, бывает: сперва скажешь, а потом подумаешь.

Нуутинен посоветовал:

— Тебе следовало бы сходить к тому рабочему и лично ему сказать вот эти слова.

Матти кивнул, пододвинул рюмку ближе к старому другу и поднял свою.

— Я-то не любитель, — сказал Нуутинен, и Матти тоже опустил рюмку на стол.

Мирья пила кофе, наблюдая за отцом. На висках у него было уже немало седины, но каким покорным и послушным он казался перед Нуутиненом!

— Покажи-ка Калле письмо, — сказал он Мирье.

Нуутинен достал из кармана потертый футляр, тщательно протер очки и стал читать письмо. Потом он долго сидел, задумавшись и ни на кого не глядя.

— М-да, — наконец произнес он.

Матти сказал осторожно:

— Она зовет Мирью к себе. Мы еще не решили: как быть?

— Да, это дело — ваше, вернее — Мирьи. Пусть сама посмотрит, куда ее тянет, где она нужнее.

— Что ты посоветуешь?

— Я? Сразу этого не скажешь. Трудно давать совет со стороны в таком деле.

— Но все же?

Старик снова протер очки и аккуратно уложил их в футляр.

— Что тут можно сказать?.. Насколько я знаю Мирью... Такие девушки нужны и здесь...

— Так я же еще ничего не успела в жизни... — вставила Мирья.

— Мирья, надо иметь терпение и не перебивать, когда Нуутинен говорит, — строго заметил отец.

Старик продолжал:

— Так что всюду хватает работы. В Советской стране — тоже. А если исходить из того, сколько ей, — старик кивнул в сторону письма, — пришлось пережить... Ее тоже нужно понять. Если девушка останется здесь, то вряд ли эта женщина будет о тебе, Матти, и об Алине хорошо думать. И это уже коснется нас всех в какой-то мере...

Алина встала из-за стола и начала одеваться. Руки не попадали в рукава пальто. Нуутинен поспешил заметить.

— Конечно, нелегко и вам, но надо взять себя в руки, ничего не поделаешь.

Алина не дослушала. Она выбежала на улицу.

Нуутинен посидел задумавшись. Потом предложил:

— Ну, давай, что ли, выпьем ради такого случая.

Он поднял рюмку и кивнул Мирье. Потом выпил вторую, сказал Матти:

— А теперь можешь закрыть бутылку.

О письме больше не говорили. О нем было сказано все. Старик, видимо чуть-чуть захмелев, начал вспоминать прошлое:

— Ты, Матти, был тогда еще совсем мал, не помнишь. А я был молодой, крепкий, не такой старикашка, как теперь. Хе-хе... — Старику было приятно вспоминать свои юношеские годы. — Были у нас и силы и задор, уменья только не хватало. Шли мы в бой и пели:

Голос старика стал твердым:

Уже вечерело, когда старик встал на лыжи. Лыжи у него тоже были старые, но шли еще хорошо. Старик с силой оттолкнулся палками и исчез, словно растворившись во мгле.

В тот вечер в семье Матикайненов приняли решение, которого ждали многие по обе стороны границы, каждый по-своему. Видимо, Матти предугадал, чего ждет Мирья, и сказал отрывисто:

— Ну, если так... — говорить ему было трудно, — я думаю, что... раз там твоя родина... Все равно тебя будет тянуть туда...

Алина вся сжалась и закрыла лицо фартуком. Нет, слова эти не были для нее неожиданными. Она знала заранее, что отец так и решит. Слова Мирьи ее тоже не удивили. Девушка произнесла:

— Мне хотелось, чтобы ты сказал именно это...

Плечи Алины задергались. Матикайнен кусал губы.

— Мы сами вырастили Мирью такой.

Мирья уже не могла сдержаться, она бросилась к Алине и прижалась головой к ее груди, как всегда, на протяжении семнадцати лет.

— Мама, поедем вместе!

Это было неразумно, но от всего сердца. Матикайнен подошел к ним и стал укорять:

— Ну, что это вы... Хватит вам! Нельзя же так...

Потом отвернулся и подошел к окну. Он никогда не слышал, как плачет его жена. Он не был дома, когда не стало Калеви. Когда его самого в Сукева били дубинками по пяткам, ни слез, ни стонов не услышали тюремщики. Не заплакал он и сейчас, только в горле запершило да защипало глаза. Может быть, во всем виноват чад, который шел из кухни.

Потом сказал:

— А что это Нийло во дворе мерзнет? Зови его в дом.

На дворе Мирья сказала всего два слова. Юноша предчувствовал, что так они и решат. Он знал и Мирью и всю эту семью и не стал настаивать на другом, только покорно пошел следом за Мирьей, беспомощно спросив:

— А я?

Что могла ответить Мирья?! Она думала об этом. Ей было не до ответа. Она спешила в дом. И очень кстати. Нийло совсем продрог. Парень даже дрожал. Горячий кофе был тоже очень кстати.

— Ты-то хоть останешься в Финляндии? — спросила его Алина.

— Да вот купил участок, так... — ответил Нийло. А потом стал рассуждать: — Из письма неясно, насколько обеспечена она, которая зовет Мирью к себе. Вряд ли прораб так уж много зарабатывает. Есть ли у нее хоть какая-нибудь собственность — движимая или недвижимая, акции?

Матикайнен ухмыльнулся:

— Не знаю, как у нее с движимой и недвижимой собственностью, но акции есть.

— Много ли, как думаешь? — деловито осведомился юноша.

— Много. Так много, что в Советском Союзе это подсчитать невозможно.

Нийло понял, что над ним посмеиваются. Мирье стало жаль парня, и она поспешила объяснить:

— Там у них все общее. Все, что есть в стране, принадлежит всем. И каждый, таким образом, владелец.

Это Нийло уже слышал. Это — коммунистическая пропаганда. Другое дело — иметь свой участок земли. Пусть даже нет ни дома, ни работы.

Пришла госпожа Халонен. Ее усадили за стол. Все это произошло безмолвно. Само молчание говорило, что здесь решили. Наконец она сказала:

— И все-таки я жалею, что познакомила Мирью с советской госпожой Айно. А еще больше жалею, что не оставила Мирью себе семнадцать лет назад...

Недели уходили, сбережения Нийло таяли. Нет, его нельзя было упрекнуть в том, что он ничего не предпринимает, — он делал все, чтобы найти работу. Но ее не было. Он давал объявление за объявлением в газеты и потом проклинал себя: деньги оказывались выброшенными на ветер. Уже подумывал, не продать ли участок земли: за него надо платить налог. А дом, видно, ему не построить. Да и на кой черт он ему теперь! Но все же не продавал: недвижимость есть недвижимость, она придает человеку вес. Даже в объявлениях он указывал: «Имеющий недвижимость, молодой, непьющий конторский служащий ищет подходящую работу». Подходящую? О нет! Он согласен на любую работу. Но и это не помогало.

От нечего делать он решил поинтересоваться, что за страна этот Советский Союз. Надо же узнать, куда Мирья поедет. Он пошел в библиотеку и взял Большую энциклопедию. В дополнительном томе, где были последние данные, он разыскал слово «Россия». «Площадь Советской России невозможно точно назвать...» Невозможно, так и не надо: это Нийло не интересовало. Кто-то читал до него и делал пометки карандашом. Было подчеркнуто: «Национализация промышленности и нехватка сырья постепенно привели к закрытию многих заводов... Большевизм привел народное хозяйство к полной разрухе... По приблизительному подсчету, в России голодает 33 миллиона человек... Но, несмотря на все, советская власть по-прежнему удерживается...»

Ужас! Куда это Мирья едет! Нийло обычно доверял таким солидным, в кожаных переплетах, книгам, но теперь засомневался и посмотрел год издания — 1922. Придется взять что-нибудь посвежее. Поколебавшись, он решил обратиться к Танттунену: тот по своей службе обязан найти ему материалы о Советском Союзе, за это он получает зарплату. И Танттунен добросовестно выполнял то, за что ему платили: он давал Нийло книги, и парень глотал книгу за книгой.

Наконец ему опять пообещали работу и попросили зайти через пару дней. Он, конечно, пришел точно в условленное время, но его встретили сдержаннее, чем в первый раз, и сухо сказали:

— Вы, молодой человек, поступаете нечестно. Оказывается, вам уже предлагали хорошую работу в строительной компании. Но у вас не оказалось желания работать. Так что мы тоже не смеем утруждать вас. Будьте любезны, вычеркните наш адрес из вашей записной книжки.

Когда Мирья уехала в Хельсинки устраивать свои дела через советское посольство, Нийло временно выполнял ее обязанности в отделении общества. Будучи добросовестным работником, он считал, что если он получает деньги, то должен вникать в вопросы общества, которые до сих пор его ничуть не интересовали. Вернувшись из Хельсинки, Мирья с удивлением обнаружила, что Нийло взял в отделении очень много советских книг. За каждую книгу он расписывался, хотя обычно в отделении никто не соблюдал этой формальности.

...И снова весна.

Деревья только что распустились. Хрупкие, маленькие листики наполнили пропахший бензином и дымом город свежим ароматом.

Окна квартиры госпожи Халонен выходили на проспект. Вдоль него на равных расстояниях друг от друга росли клены. Мирья стояла на балконе и крошила хлеб для птиц на кормушку, приделанную к перилам. Птицы летали вокруг, самые смелые садились на перила балкона.

— Не бойтесь, маленькие, — уговаривала их Мирья. И они не боялись, но все же старались держаться на безопасном расстоянии.

Мирья отступила к двери и, улыбаясь, стала следить за птичками, быстро расправлявшимися с крошками. Потом она заметила Нийло, стоявшего на другой стороне улицы. Махнув ему, девушка показала на часы, растопырила все десять пальцев, потом подняла один палец и направила его в сторону вокзала. Нийло и так знал, что поезд прибывает в одиннадцать. Значит, еще больше часа. Пока Нийло раздумывал, Мирья успела спуститься вниз.

— Пойдем посидим на скамейке, — предложила она, перепорхнув, через улицу.

Сели. Помолчали. Потом Нийло спросил:

— Значит, ты уже уезжаешь?

— Нет еще. Она погостит у нас несколько дней.

Она, близкая Мирье и все же незнакомая женщина из великой страны, должна была сегодня приехать за дочерью.

— Ты мне хоть напишешь? — спросил Нийло.

Этого можно было и не спрашивать. Помолчав, Мирья заговорила тихим, сдавленным голосом:

— Сегодня мы поедем к нашим. Оттуда — на Алинанниеми. Ведь никто из нас не бывал там с тех пор, как уехали. Потом заедем на дачу общества. Наши рабочие собираются просить маму выступить у них, рассказать о жизни советских строителей...

Нийло все еще не мог привыкнуть, что Мирья называет мамой не Алину. Конечно, Алину не станут просить выступать с докладом. Он стал рассказывать о своих делах:

— Я думаю участок все-таки не продавать. Но если когда-нибудь сумею построить дом, то хозяйкой в нем другая не будет, обещаю тебе.

— Нийло, не давай таких обещаний, — тихо сказала Мирья и взяла парня за руку. — Но теперь я должна уйти, Нийло. Смотри...

Машина госпожи Халонен остановилась перед домом. Госпожа ездила за приемными родителями Мирьи. Алина была в длинном черном платье, в котором ходила в церковь и на похороны. Матти тоже был в черном выглаженном костюме. Правда, рукава на локтях уже блестели.

На вокзал они поехали грустные и серьезные, действительно как на похороны.

Пришел поезд. Первыми из вагона вышли какие-то молодожены. Они долго вытаскивали свои вещи. Потом появился элегантный господин, неторопливо посмотрел на часы и стал спускаться на перрон. Потом...

Мирья затаила дыхание.

Она!

Мать и дочь не нужно было знакомить... Елена Петровна застыла на месте: она увидела перед собой себя в молодости. Мирья рванулась навстречу, потом остановилась как вкопанная. Эта полная женщина с золотистыми волосами и обветренным добрым лицом так была похожа на ту мать, которая вставала перед ней в сновидениях. Да, это мама, хотя черты ее лица девушка почти забыла.

— Мирка!!!

Тоненькая девушка в объятиях матери казалась теперь в самом деле ребенком. Встречающие потупились или отвернулись: они не могли смотреть, как женщина из Советского Союза, немало пережившая, такая крепкая и сильная, плакала, не скрывая слез.

...Низкая бревенчатая избушка на лесопункте. Детская кроватка, из-за сетки которой за каждым шагом матери следили большие голубые глаза... Какая она была тогда маленькая, какая удивительно тихая. Никогда не плакала.

Почему же она теперь — взрослая — так безудержно плачет в объятиях матери?

Наконец Елена Петровна огляделась и спросила:

— Мирка, а где же...

Девушка подвела ее к Алине. Сникшая, сгорбленная Алина протянула руку с виноватым видом. Елена Петровна обняла Алину за плечи. Алина тоже обняла гостью — неуверенно, неуклюже: в Финляндии женщины при встрече не обнимаются. Но в тот момент они забыли, что одна карелка, другая — финка, — это были просто две матери. Две матери одной дочери.

Матикайнен крепко, по-мужски пожал руку Елене Петровне. Потом ее познакомили с госпожой Халонен.

Танттунен тоже был здесь. Он счел нужным обратиться к гостье с небольшой речью от имени общества «Финляндия — СССР», закончив ее словами:

— Надеюсь, что вам понравится у нас и ваша поездка послужит дальнейшему укреплению дружбы между нашими народами.

— Спасибо. Я тоже верю в это, — просто сказала Елена Петровна.

Затем Мирья, покраснев, представила Нийло, но, взволнованная, Елена Петровна не сразу поняла, кто это. Нийло так Нийло.

Женщины сели в машину госпожи Халонен, мужчины с Танттуненом — в машину общества. Мирья взяла мать под руку:

— Сейчас мы поедем к госпоже Халонен, потом к ним, — она кивнула в сторону Алины, сидевшей впереди.

По дороге Алина обернулась к девушке:

— Мирья, сумка у тебя или у отца?

— У него.

Этот разговор, сам по себе ничего не значащий, вызвал у госпожи Халонен неприятное чувство. Как тяжело теперь Мирье! В присутствии двух матерей ей нельзя ни одну из них называть мамой. А Матикайнена она привыкла называть отцом. Да и гостья тоже в затруднительном положении: как звать дочь, Миркой или Мирьей?

У госпожи Халонен остановились ненадолго. Как только Елена Петровна помылась и переоделась, поехали в ресторан, где Танттунен от имени общества дал в честь гостьи завтрак.

Это был тот самый ресторан, где год назад Айно Андреевна сидела с Павлом Ивановичем и господами Халонен. Певец узнал госпожу Халонен. Заметив, что на столике появились финский и советский флажки, он запел:

— Мог бы он выбрать что-нибудь и получше, — заметила госпожа Халонен и пояснила гостье: — Здесь знают много советских песен.

Когда у них взяли заказ, госпожа Халонен спросила:

— Госпожа Айно писала, что вышла замуж. Вы знаете ее мужа?

— Знаю, — коротко ответила Елена Петровна, — начальник нашей стройки.

После завтрака все вместе поехали к Матикайненам. Когда госпожа Халонен, Танттунен и Нийло ушли, впечатление было такое, что в доме осталась одна семья. Сидели, не зажигая света, в легком сумраке весенней ночи, и вспоминали прошлые годы, словно всегда и везде были вместе. Да, нередко они и были вместе, хотя их отделяла граница. Старшие вспоминали, а Мирья слушала.

Наверно, многое у них случилось в одно и то же время. Елена Петровна с маленькой Миркой на руках покинула избушку на лесопункте и отправилась в дальнюю дорогу, а Матикайнен сбежал из своей роты, направлявшейся на фронт. Наверно, в тот день, когда Мирья с матерью попали под бомбежку, на Матикайнена уставились три черных зрачка автоматов, и его поймали. Елена Петровна очутилась в госпитале. Был темный осенний вечер, завывал ветер, дождь шумел в лесу, а она смотрела на потолок и думала: «Война взяла все — и Мирку, и Колю». В госпитале она узнала о смерти мужа. Видимо, в такой же ненастный вечер госпожа Халонен привезла маленькую Мирку на Алинанниеми.

— Мирья не помнит тех времен, — вздохнула Алина. — Попила она тогда молочка, отогрелась и заснула.

Елена Петровна смотрела на Алину растроганная: шла война, а эта женщина заменила мать ребенку, которого привезли из страны противника. Нет, она не, имеет права ревновать, она должна всю жизнь быть ей благодарна.

— А кто же я теперь, Мирья или Мирка? — спросила девушка, глядя то на одну, то на другую мать.

— А какое имя тебе самой нравится? — вопросом ответила Елена Петровна.

— Конечно, я привыкла, что меня зовут Мирья, но...

— Я думаю, пусть так и останется, — перебила Елена Петровна, — на память о добрых людях, которые тебе дали это имя.

— Это госпожа Халонен, — сказала Алина. — Давайте, говорит, переделаем чуть-чуть, на одну букву, чтобы оно легче звучало на финский лад.

Утром на машине госпожи Халонен поехали на Алинанниеми. Матикайнена с ними не было: его отпустили с работы только на один день.

Елена Петровна уже знала, что официально мыс именуется Каллиониеми, но сказала, что для нее приятнее будет звать его Алинанниеми. Паво Хеврюля, купивший, оставил себе поля, а дом с небольшим участком земли продал бывшему пастору, который ушел уже на пенсию.

— Человек он неплохой, наш пастор, — вспоминала Алина. — Хотя Матти его и не любил. Да, конечно, было время, наш пастор ратовал за войну.

Пастор, постаревший и седой, но по-прежнему прямой и осанистый, был предупрежден о приезде гостей. Он встретил их на дворе и поспешил открыть дверцу машины.

— Как приятно видеть людей из далеких краев! — говорил он, с достоинством приветствуя гостей. — А эти близкие гости совсем забыли меня, старого слугу господа. Да, да, может быть, на то воля божья. Будьте добры, дорогие гости, входите, входите.

Но гости не спешили в дом, они стояли и озирались по сторонам. Чужим, совсем чужим показался Алине ее мыс. Дом был обшит и покрашен. Хлева вообще не стало. Амбар приспособлен под летние комнаты. Колодца с воротом тоже не стало, Алина и Мирья только примерно знали место, где он находился. Деревья сохранились. И тропинка, идущая на берег, и банька, и старая, раскидистая сосна около нее. Правда, баню тоже основательно переделали.

Мирья прошла по берегу к концу мыса. Другие шли следом. Нагромождения камней и скал сохранились такими, какими Мирья видела их в детстве, какими они стояли тысячелетиями. Как и прежде, с криком кружились чайки, но Мирью они уже не узнали. По спокойной глади Хаапавеси скользил белый пароход, неслись моторки. И старая сосна на конце мыса тихо шумела, хотя стояла безветренная погода.

Мирья опустилась на камень около сосны и уставилась на простор озера.

— Как здесь красиво! — сказала Елена Петровна.

Девушка сидела неподвижно, потом стала вполголоса напевать:

Вдруг глаза ее наполнились слезами. Мать успокаивала ее:

— У нас в Карелии тоже очень красивые места, Мирья. И они снова будут для тебя родными.

Тем временем в доме пастора накрыли на стол. За кофе хозяин разговорился:

— Так у вас в Советском Союзе и церкви еще остались? Даже не верится: пишут всякое. Русское духовенство, кроме всего прочего, насколько я понимаю, всегда отличалось невежеством и дикостью. Другое дело — финское духовенство. Это люди образованные, они служат делу просвещения. Помощь страждущим всегда была нашей первой обязанностью. Правда, госпожа Халонен? И мы всегда выступали против войн и насилия, — продолжал пастор.

В ответ Алина заметила:

— До чего же у вас хороший кофе, господин пастор!

Мирья показала матери на часы, хотя они особенно не торопились. Гости поблагодарили нового хозяина мыса за гостеприимство. Второй раз Мирья прощалась с Алинанниеми. Второй и последний. Тогда она оставила мыс близким, родным — теперь он казался ей чужим, неприветливым. По дороге она думала, что если бы они не побывали здесь, то, наверное, она больше тосковала бы по этим местам. Алина тоже покидала мыс навсегда. Что ей здесь теперь делать? Кайсу-Лену и ту уже увезли. Наверно, и избушка ее не сохранилась.

Ведя машину, госпожа Халонен извинилась перед гостьей, что муж не может познакомиться с ней: «Дела». Язык не поворачивался сказать эти слова: ведь это была неправда. Она сама предлагала мужу пригласить Елену Петровну в гости, но тот удивился:

— Зачем? Не стоит. Она здесь в частном порядке, а не как официальное лицо.

У скалы, отделяющей Алинанниеми от остального мира, стоял Нийло с велосипедом. Конечно, в этом не было ничего особенного. Он знал, что Мирья поехала сюда, но стеснялся поехать в одной машине. Мирья, увидев его там, где они обычно расставались, вдруг сжалась в комок.

Госпожа Халонен молча остановила машину, Елена Петровна посмотрела удивленно. Мирья открыла дверцу и вышла на дорогу.

— Когда за тобой приезжать? — спросила госпожа.

— Я скоро, совсем скоро.

Машина скрылась за скалой. Нийло машинально крутил руль велосипеда:

— Я вспомнил это место и вот...

Мирья заговорила отрывисто, глухо:

— Нийло, ты слушай меня, не перебивай... Нийло, милый, не надо, умоляю — больше ни слова. Ты мужчина, ты должен быть сильнее, умоляю тебя, ни слова!.. Понимаешь, если я буду рыдать, если я буду колебаться — ты помоги, ты же мужчина. Ну нет, только не перебивай. Ничего не говори. И пойдем. Вот так, рядом. Хорошо? Смотри, тучи. Наверно, будет дождь. Ну, идем, Нийло...

Машина Халонена остановилась неподалеку от моста, на котором когда-то стояли Мирья и Нийло. Елена Петровна, Алина и госпожа Халонен сидели на траве. Увидев их, Мирья шепнула Нийло:

— Ну вот видишь, как хорошо, вот так! Ты меня понял, ты — волевой. Вот так. А теперь поезжай, вечером увидимся. Ну, поезжай.

Елена Петровна уловила состояние дочери по выражению ее лица. Она взяла ее под руку и повела по дороге. Шли молча. Потом она сказала:

— Тебе тяжело, Мирка, Мирья? Может быть... Ты все окончательно решила?

Мирья, не глядя на мать, старалась казаться беззаботной:

— Ничего, мама, мы тут с Нийло... Я знаю его с детства. Вообще он хороший человек. Я обещала вечером встретиться с ним.

Елену Петровну пригласили к себе строители. Иокивирта категорически возражал, а потом ему пришлось согласиться. Правда, на том условии, что сопровождать гостью будет он лично.

Елена Петровна ничего об этом не знала. Ей, наоборот, понравилась учтивость, с какой финский коллега встретил ее и водил по недостроенному зданию. Иокивирта был любезен даже с Мирьей:

— Мы всегда рады видеть здесь нейти. Как жаль, что нейти покидает нас навсегда.

Глядя в упор на инженера, Мирья отрезала:

— Здесь на стройке действительно есть люди, которые всегда относились ко мне дружески. Их, конечно, я буду вспоминать добрым словом.

Иокивирта поспешно обратился к Елене Петровне:

— Госпожа случайно не помнит, как в Советском Союзе рассчитывают прочность на давление пористого цемента?

Оказалось, что госпожа помнила, притом не случайно: недавно на сессии заочников в строительном институте она сдала экзамены. Правда, Елена Петровна плохо знала принятую в Финляндии терминологию, но видимо, поэтому она с таким интересом стала расспрашивать инженера о различных технических подробностях. Иокивирте пришлось туго. У него был большой практический опыт, но теорию он позабыл. Кроме того, Елена Петровна изучала строительное дело на русском языке, и многие термины в ее переводе инженер, как ни силился, не мог понять. Танттунен пытался помочь, но он не был специалистом.

По окончании смены рабочие собрались во дворе. Иокивирта объявил и-м:

— Наша гостья любезно согласилась рассказать, как строят в Советском Союзе. Я думаю, госпожа понимает, что нас интересуют не политические мотивы. Мы строители, и только.

Елена Петровна вначале вкратце остановилась на том, сколько построено в Карелии после войны и какие перспективы открывает семилетний план. Потом стала рассказывать о своей работе. Нийло — он тоже пришел сюда — слушал и удивлялся: «Когда она все это успела?»

Заканчивая, Елена Петровна сказала:

— У нас тоже есть свои трудности. С одними справляемся быстро, другие преодолеть нелегко.

— Вы не могли бы уточнить! — попросил Иокивирта.

— Например, нехватка рабочей силы, — охотно ответила гостья. — Планы большие. Хотелось бы построить очень много за короткий срок, но мало людей. Народ-то у нас небольшой, всего каких-то двести миллионов.

Грянул дружный смех. Широкоплечий строитель проб сил в ответ:

— А у нас в Финляндии народу даже слишком много. Чуть ли не пять миллионов.

Потом посыпались вопросы — о заработках, о социальном обеспечении, о медицинской помощи...

Иокивирта, морщась, слушал вопросы и попытался направить беседу в другое русло:

— Скажите, госпожа, правда, что Советский Союз отказался от идеи мировой революции? И не в том ли причина, что эта идея не нашла отклика в других странах.

Иокивирта победно обвел взглядом рабочих: ну, что она скажет! Гостья пожала плечами:

— Вы сами задали политический вопрос. Ну хорошо, я отвечу. У нас никто не отказывался от этой идеи. Мы верим, что во всех странах победит коммунизм. Но мы не собираемся никому его навязывать. У нас нет ни времени, ни желания носиться по белому свету и делать революцию за других. Сами сделаете. Могу даже сказать — когда.

— Мы? — рассмеялся Иокивирта.

— Когда в нашей стране будут отменены деньги, когда каждый получит еду, одежду и все другие блага сколько душе угодно, независимо от того, какую работу он выполняет, то думается, что и господин Иокивирта будет за коммунизм...

Все засмеялись, и ей пришлось сделать паузу. А Нийло с грустью думал: «Нет, Мирья не вернется». Елена Петровна продолжала:

— Мы в Советском Союзе делаем мировую революцию у себя, делаем ее тракторами, башенными кранами, буровыми машинами, маслом, молоком. Мы не против, если другие захотят укреплять этим оружием капитализм...

«Мирья, конечно, останется у матери», — все больше убеждался Нийло.

— Нам нужен мир, — продолжала гостья. — Но мы не боимся войны. У нас хватит силы проучить кого угодно, если придется. Но тут получается то же, что с одной хозяйкой, у которой сбежало молоко, пока она давала взбучку соседнему сорванцу, забравшемуся в огород воровать репу. Хозяйке пришлось начать все сначала. Так и нам в Карелии уже не раз приходилось начинать все сначала. У вас, вероятно, знают об этом?

— Да, бывали мы там, — протянул кто-то.

— Ходили за репой, — уточнил другой.

— И как положено, нам всыпали, — добавил третий, тоже обладавший хорошей памятью.

«Мирья останется там навсегда», — окончательно уверился Нийло.

...Суббота. Последний вечер. Решили провести его на даче общества. Моторка режет спокойные воды озера. Мирья задумчиво смотрит вдаль. Нийло хочет что-то сказать:

— Смотри, Мирья...

Девушка берет его за руку.

— Не говори ничего. Давай смотреть вместе. Только без слов.

Солнце еще не зашло. Высоко над домиками общества развеваются рядом два флага — финский и советский. Елена Петровна не удивилась, она просто сказала:

— Красиво!

Баня истопилась. Первыми пошли мыться женщины. Когда они начали раздеваться, Елена Петровна, улыбаясь, сказала Алине:

— Если мы не обнаружим сейчас под лопаткой у Мирьи рубец, то она твоя. Она в детстве упала со стола.

Алина ответила:

— Он на месте, куда он денется, рубец-то?

И рубец действительно оказался на месте.

Когда помылись мужчины в бане, все собрались в столовой. Людей сегодня приехало больше, чем обычно.

Танттунен постучал ложкой по чашке, встал, кашлянул и начал речь:

— Поскольку этот вечер останется в памяти у всех присутствующих, уместно будет сказать несколько слов нашей дорогой гостье Елене Петровне, или, говоря по-фински, Хелене. Мы отдаем тебе Мирью, которая всем нам дорога как родная дочь. Пусть она будет в Советском Союзе посланцем мира из Финляндии.

Мы, финны, такой народ, который отвечает за свои дела. Мы когда-то лишили Мирью отца, разлучили' её с родиной и матерью. Теперь мы возвращаем ее. Какой мы ее сумели вырастить, сама увидишь, Хелена. Это такая девушка, что быстро покажет себя. Мирья вправе вспоминать нас недобрым словом за то, что мы ей сделали в детстве, но, надеемся, она не забудет и того хорошего, что мы старались сделать для нее потом. Жизнь финской молодежи — отнюдь не танцы и розы, но твою дочь, Хелена, мы старались, сколько было в наших силах, оберегать от всяческих невзгод — от безработицы, нужды и прочего такого. Не так ли, Матикайнен? Как ты думаешь, Мирья?

Мирья сидела взволнованная, раскрасневшаяся между Еленой Петровной и Алиной. Танттунен продолжал, глядя на них троих:

— Война многих матерей лишила детей. У многих детей отняла мать, но у Мирьи — две матери. Вот сидит Алина Матикайнен. Она — человек далекий от политики. Она обыкновенная финская женщина. Прежде всего — мать. Она была Мирье хорошей матерью, и Мирья была для нее единственным ребенком. Этого девушка не должна никогда забывать. Вот сидит Матти Матикайнен, честный финн, немало хлебнувший лиха в этой жизни. Он был Мирье хорошим отцом. Это он научил ее понимать жизнь и любить родину, другую страну, которая не является родиной Матти Матикайнена. Это — честно с его стороны, если принять во внимание, что сам Матти больше всего любит свой мыс, свою страну, Суоми. Да и других Мирья, надеюсь, не забудет.

Танттунен заметил Нийло. Что-то надо и парню сказать.

— А вот Нийло, наверно, немного недоволен, но что поделаешь, если так получилось. Он долго скитался без работы. Я могу объявить, что теперь для него есть работа, если, конечно, он сам пожелает. Я предлагаю ему место Мирьи в нашем отделении общества. По-моему, парень подойдет. Внутренние дела Финляндии не касаются нашего общества — парень тоже не хочет знать о них. А что касается дружбы с Советским Союзом, то, я заметил, он начинает понимать, как это важно. И теперь, когда Мирья уезжает в Советский Союз, не будет ли это еще одним стимулом для парня укрепить дружбу с соседом.

Все засмеялись, захлопали. Нийло растерянно поднялся, раскланялся всем и, запинаясь, ответил:

— Я... принимаю предложение... с радостью. И обещаю быть таким же честным в своей работе, как старался быть до сих пор. Может быть, общество поможет мне когда-нибудь побывать в Советском Союзе?

Опять долго смеялись. Танттунен ухмыльнулся:

— Почему бы и нет. И, наверно, Мирья тоже еще побывает у нас. — И он закончил речь: — Пусть Мирья вернется в Советский Союз, как птица — вестница мира из Финляндии. Передай там на своей родине, что мы, финны, тоже хотим мира и зорко стоим на страже его. Финны любят труд и родину. Нам не нужно ничего, кроме этого полуострова, который мы называем Суоми. И мы сохраним его, если сохранится мир и дружба. Вот наша позиция в этом вопросе, так и скажите там у себя, Хелена и Мирья...

Елена Петровна не готовилась к ответной речи, но что- то нужно было сказать. Она коротко поблагодарила:

— Спасибо на добром слове, дорогой друг. Признаться, было время, когда я относилась к финнам с неприязнью. Мне, как и всем карелам и другим народам моей страны, пришлось пережить тяжелые годы. Но не будем вспоминать о них. Намного прекраснее знать, какие хорошие друзья мира здесь живут. Разве мне забыть то хорошее, что Мирья получила от Алины и Матти и от всех вас!

— А как Мирья начнет там новую жизнь? — громко спросил Нийло и покраснел.

— Отсюда мы поедем в Москву, — ответила Елена Петровна. — Потом совершим поездку на теплоходе по Черному морю и посмотрим юг. Заедем в Ленинград, в Петрозаводск и в Туулилахти...

«Неужели Мирья никогда не заглянет сюда?» — думал Нийло.

— ...Потом я увезу ее в тайгу. Пусть увидит своими глазами, что сотворение мира еще далеко не закончено. Что и на ее долю работы осталось.

— Какой ужас! — воскликнул парень.

— Да, да, в тайгу. Сегодня там тайга, завтра ее не будет. Такова наша жизнь. Пусть Мирья немного обживется, привыкнет, научится русскому языку, а потом пойдет учиться. Выбор большой — на кого только захочется. Остальное в жизни зависит от нее самой. Вот все, что я могу обещать.

Госпожа Халонен уступила свою комнату Елене Петровне и Мирье. Девушка настояла, чтобы и Алина ночевала с ними. Так втроем они и провели эту последнюю ночь.

Утро выдалось солнечное. Пили кофе. Наступило время подъема флагов. Танттунен подошел к Елене Петровне, тихо сказал:

— А что, если ты поднимешь наш флаг, а я — ваш?

Елена Петровна внутренне вздрогнула. Она, гражданка Советского Союза, член Коммунистической партии, поднимает государственный флаг капиталистической страны?

— Или как думаешь? — спросил Танттунен. — Если это неудобно, то, конечно...

Бывают минуты, когда человек спрашивает совета только у своей совести, как у своей страны, у своего народа. Она ответила:

— Хорошо.

Подъем флага в Финляндии — необычайно торжественная церемония. Все собрались к флагштоку и вдохновенно запели:

Дом мой стоит среди сосен могучих...

Елена Петровна впереди, Танттунен за ней вышли во двор, неся флаги на руках. Про себя Елена Петровна усмехнулась: «Чего только не бывает?», но тут же ее охватило радостное чувство. Она знала, что делает.

Они прикрепили полотнища к кольцам и стали медленно, торжественно поднимать их за веревку вверх.

Елена Петровна не знала, принято ли здесь говорить в такие минуты, но она должна была сказать несколько слов. Это заодно была и ее прощальная речь.

— Дорогие друзья! Трогательно видеть, как вы любите свою страну и свой флаг. Любовь к родине украшает каждого человека любой страны. Мне это чувство тем более понятно, что для меня самое дорогое в жизни — это моя страна, Союз Советских Социалистических Республик и красное знамя с серпом и молотом. Где бы я ни была, что бы ни делала, я стараюсь делать все на благо родины. Я поднимала сейчас флаг Финляндии, думая о моем народе, о моей стране. Я хотела показать вам на деле, чего мы хотим, хотя здесь я и не являюсь официальным представителем. Моя страна хочет, чтобы над Финляндией развевался финский флаг, чтобы флаги всех стран развевались дружно, рядом, вот так... Пусть и народы живут так же дружно!

К ней подходили люди, жали руки, одни молча, другие со словами:

— Кийтос, спасибо, Хелена!

На вокзал принесли гору подарков, сувениров. Широкоплечий строитель протянул Мирье увесистый пакет- — Возьми на память от наших ребят. И не забывай нас.

Ну, будь здорова. Что ты так запечалилась? Всего хорошего!..

Поезда ни в какой стране не ждут, пока люди напрощаются вдоволь. Так и теперь — сумели только пожать руки, обняться, дать еще раз обещание, что обязательно напишут и будут помнить. Даже слезы не успели вытереть...

Поезд тронулся.

На перроне остались: Алина, еще более сутулая, постаревшая; Матти, как всегда прямой и полный сил; госпожа Халонен, печальная и задумчивая; Лейла, необычайно притихшая; Нийло, испуганный и растерянный; Танттунен, весь высохший, но крепкий; строители, дружески машущие...

Мать и дочь стоят на ступеньке вагона и машут в ответ.

На душе у Елены Петровны была беспокойная радость и тихая грусть, какая обычно приходит в такие минуты, когда встретишь новых, хороших людей, успеешь привязаться к ним — и вот уже настает пора расставания. А Мирья... Она смотрела затуманенными глазами на перрон, и, по мере того как он удалялся, в груди ее что-то поднималось, росло. Поезд шел все быстрее, быстрее. Еще немного — и перрон с махавшими людьми скроется за поворотом. И тогда Мирья вдруг с ясной болью осознала, что произошло: она покидает их навсегда. Навсегда! Еще секунда, Алина — Мирья видела уже только ее — исчезнет за поворотом и...

— Ма-а-ма!..

Елена Петровна вздрогнула, похолодела: она второй раз слышала этот полный отчаяния крик. Первый раз — на дороге, когда засвистели бомбы. Тогда Мирье было три года и она звала ее. А теперь Мирья кричала не ей.

Мирья всем телом рванулась назад, вслед убегающему перрону. Она упала бы со ступенек и разбилась, если бы Елена Петровна не успела удержать ее. И Мирья прильнула к груди матери, ее родившей, настоящей матери, сильной, крепкой.

— Успокойся, Мирья. Я понимаю тебя, доченька. — И Елена Петровна гладила ее по пушистым волосам, словно маленькую. — У тебя будет новая жизнь, большая, интересная. Вот увидишь. Все будет хорошо, Мирья.

Девушка выпрямилась — люди смотрели на них с любопытством — и вошла в вагон.

Если бы ей пришлось снова принимать то же трудное решение, она, не колеблясь, поступила бы точно так же, как уже поступила. Только очень уж печальной осталась на перроне мама, ее вырастившая, такая навеки близкая и родная.

Весна была в разгаре. В поднебесье заливалась маленькая птичка с белыми полосками на крылышках. Она пела и суетилась, собирала сосновые и еловые иглы, травинки. Она строила гнездо для своих птенцов.

И никакого ей дела не было до того, что внизу по лесам проходила какая-то просека — линия, которая отмечена на всех картах мира красной полосой.

Хельсинки — Петрозаводск, 1958 — 1960