Мои алые паруса

2. Рыцарь по имени Ассоль

Наша парта располагалась в третьем ряду, около окна. Мы провели за ней плечом к плечу десять лет, и привязала она нас друг к другу еще больше. За ней мы прошли и списываемые друг у друга контрольные, и совместные домашние задания, и общие учебники, и переписки во время уроков, и экзамены. За ней же были и перекусы, поделенные на двоих, и мои слезы, и его злость из-за двоек, и общая радость от пятерок друг друга.

В общем-то, парты менялись, как и классы, но нас это не разлучало, и каждый такой стол Пашка помечал нашими инициалами «П.Ю.». Сердечек далее не шло, но к пятому классу, когда Славин увлекся историей войн и сражений, он изобрел для нашего «П.Ю.» герб дружбы и даже пытался уговорить меня поклясться ему в верности.

— Ты будешь моим рыцарем! — объявил он торжественно, когда показал мне первый набросок кривого герба с двумя перекрещенными мечами, явно откуда-то срисованными.

— Я? — поразилась.

Стоит заметить, что на рыцаря я не считала себя похожей даже отдаленно. К тому времени мои русые волосы отрасли до поясницы и начали виться на концах, отчего, когда я шла, колечки кудряшек озорно подпрыгивали. Одевалась очень старательно, ибо уже вошла в ту пору, когда мне было не все равно, как я выгляжу. А мальчишеским, разбойничьим поведением того же Пашки и раньше не отличалась. Я была девочкой до мозга костей: платьица, прически, косметика, сумочки, сплетни с подружками, танцы — да, а вот ободранные коленки, дворовые драки, обидные шуточки, валяния в грязи, что являлось в ту пору интересами Пашки, — категоричное нет. И на рыцаря я ну совсем не была похожа.

— Мне скорее подойдет роль прекрасной дамы, — заметила я.

Мы направлялись к моему дому. Пашка тащил наши рюкзаки и размахивал в разные стороны палкой, подобранной на обочине дороги, будто мечом.

— Какая из тебя прекрасная дама? — возмутился он, поморщившись. — Ты мой самый верный друг. Ты мой преданный рыцарь, на которого я всегда могу положиться. Это почетнее! — объявил он, переводя на меня серьезный взгляд.

Я так не считала. Быть рыцарем мне не хотелось. А то, что я не похожа на прекрасную даму, вообще оскорбило, даже несмотря на то, что сказала я это в шутку.

— Не буду я рыцарем! — возмутилась и, отобрав свой рюкзак у растерявшегося Пашки, пошла вперед одна.

— Юлька, ты чего? — нагнал он меня вскоре и легонько ткнул в плечо палкой. — Обиделась?

— Отстань, Славин. Возьми в рыцари лучше своего Рябухина, а меня не трогай!

И все-таки достойной титула рыцаря Пашка посчитал меня, а не своего тогдашнего друга.

Увлечение Пашки рыцарями и размахиванием палками, к счастью, долго не продлилось, и вскоре он перестал приставать ко мне с клятвой в верности. Он всерьез занялся хоккеем, и от поры его недолгого увлечения остался только герб нашей дружбы, который он модернизировал с первоначального варианта и после оставлял на каждой парте, за которой мы скучали на бесконечных уроках.

Однако сути это не изменило. Я каким-то образом умудрилась стать верным рыцарем Пашки, а не прекрасной дамой его сердца.

Во время подросткового периода мы начали постепенно отдаляться друг от друга. Интересы наши разошлись. Меня все больше интересовали любовные романы, наряды, сериалы да мальчики. Пашкой же владела страсть к хоккею и компьютерным играм. У нас появились новые друзья: у меня — подружки-хохотушки, у него — друзья-спортсмены. Но тем не менее общаться мы не перестали и за день парой фраз всегда обменивались, как в детском саду во время сон-часа.

Пора средней школы могла бы стать концом наших теплых отношений, если бы не незатейливые перебрасывания: «Юлька, привет! Ты домашку сделала? Дай списать!», «Паш, объясни задачу. Ничего не поняла», «Юль, ты почему плачешь? Кто-то обидел?», «Славин, успокойся! Не бей его!».

Я выручала его из неприятностей. Он не давал меня в обиду.

Я разрешала ему списывать домашнее задание. Он разжевывал мне задачки по математике.

Мы общались редко, но друзьями себя считать не прекращали ни на миг.

Даже в периоды ссор каждый из нас знал, что мы все равно помиримся. И мы мирились и продолжали общение. Причем друзья-подружки появлялись и пропадали, а наша дружба закалялась временем. Мы воспринимали друг друга как нечто само собой разумеющееся, как родственников, связанных незримыми узами. Пашка был для меня как еще один брат, которого приходилось воспринимать как данность со всеми его плюсами и минусами и прощать за все проступки. А Славин, в свою очередь, не раз упоминал о том, что хотел бы иметь брата или сестру, и, видимо, мной заполнял эту пустоту в своей жизни.

Я была отличницей, старостой класса, самой популярной девочкой. Мне завидовали, мной восхищались. А я прикладывала немало труда, чтобы поддерживать свое амплуа умницы и красавицы. И давалось это мне не всегда легко и просто. Я не была ни вундеркиндом, ни невероятной красавицей. Мне приходилось и со слезами на глазах решать задачи, и до поздней ночи заучивать стихи и правила русского языка. Уже в школе я познакомилась со значением слова «диета», а также с проблемами с кожей и волосами, брекетами. Но от природы мне были дарованы упрямство и честолюбие, поэтому, стиснув зубы, я боролась со своими недостатками и выковывала стальной характер.

Пашка же, наоборот, слыл главным хулиганом класса и «головной болью» учителей. Учиться со временем он стал лучше, не без моего влияния и помощи, а также природной сообразительности и хитрости. Конечно, до отличников и хорошистов ему было далеко, но и от статуса двоечника он отдалился существенно. И, несмотря на череду троек в журнале, Славин считался среди учителей сообразительным и подающим надежды учеником. Как и в группе детского сада, в классе Паша пользовался такой же популярностью. Внешне он не был похож на Брэда Питта, но благодаря своей харизме считался самым красивым мальчиком в классе. Он был очень веселым, а потому все время улыбался, и его карие глаза при этом будто искрились, что делало его лицо, на первый взгляд ничем не примечательное, невероятно привлекательным. А статус спортсмена, хоть и любителя, делал его в глазах девочек вообще героем.

Классе в восьмом я увлеклась чтением, а именно романами о любви. И глотала одну книгу за другой. С самого детства во мне жила скрытая от чужих глаз мечтательница, которая грезила о принце на белом коне, безбедной жизни, несметных богатствах, успехах в карьере. И в тот период мои мечты особенно обострились. Но если свои грезы об успешной и богатой жизни я ни от кого не скрывала и все знали меня как меркантильную и стервозную девчонку, то о мечтах о красивой и самоотверженной любви знали не многие, а вернее, практически никто. «Практически» — потому что о них знал чертов Славин!

— Грин. Алые паруса, — громко прочитал он, крутясь на вращающемся стуле и сжимая книгу, которую я в то время читала перед сном, в руках. — Мы же это уже прошли, — рассеянно заметил он, разглядывая обложку. — Зачем она тебе?

— Положи на место! — наказала я зло, потому что была уязвлена тем, что он нашел мою слабость. — Ты это не проходил, а проспал. И сочинение тебе писала я.

Эта книга была особенно мной любима. И не столько из-за сюжета и героев, сколько из-за чувства сказочности, мечтательности, которое дарила. Алые паруса для меня были символом сбывающихся мечтаний и надежд, и мне очень хотелось верить в то, что и мои надежды сбудутся однажды, если я буду терпеливо ждать.

— Я-то, может, и спал, зато ты — нет. И я помню, как ты с Зинаидой Вячеславовной ругалась на предмет того, что Ассоль — дура.

— Я не говорила такого!

— Может, и не говорила, но имела в виду.

— Просто она мне не нравится по характеру… Но зато она предана своим мечтам, что неплохо… — смущенно заметила я. Ассоль я действительно не во всем понимала и поддерживала, во многом даже порицала, но ее преданность своим мечтам, пусть и глупым, меня восхищала.

Однако Пашка меня, кажется, не понял.

— Это каким? Своему серому принцу? — уточнил он со смешком.

— Капитану! — возмутилась я, отбирая у него книгу и пряча ее под подушку.

— Тоже о капитане под алыми парусами мечтаешь?

— А если и мечтаю, что с того? — с вызовом поинтересовалась я. Славин хрюкнул и заржал.

— Замолчи! — возмутилась, злясь еще больше. — Давай лучше плакат рисовать.

— А ты еще не нарисовала? — лениво придвинулся он к столу, на котором я разложила ватман, краски и фломастеры.

— Вообще-то, это парная работа должна быть, — заметила я. Славин облокотился на стол и начал играть письменными принадлежностями.

— Вообще-то, я рисовать не умею.

— Тогда будешь идейным вдохновителем, — объявила, вручая ему учебник.

Мы принялись готовить газету для защиты проекта по истории, а о книге быстро забыли. Вернее, я очень надеялась, что он забыл, но вскоре выяснилось, что мои чаяния оказались напрасными, и мне еще не раз пришлось краснеть перед Славиным за свои глупые девичьи мечты. Я пыталась отстаивать свои грезы, заверяла в том, что обязательно найду капитана — само совершенство, а он лишь смеялся. Причем высмеивал он очень обидно, будто его задевали и даже уязвляли мои мечты. Он припоминал мне алые паруса с поводом и без, особенно когда злился на меня.