7

Директор института вышел из-за стола и поздоровался с профессором Доркиным. Усадил его в кресло и, отойдя к окну, сказал:

— Я обращаю ваше внимание, Ефим Николаевич, что это недопустимое явление в деятельности нашего института вообще и в жизни вашей лаборатории в частности. У нас есть лимиты по расходованию электроэнергии. Мы не можем посадить весь институт на голодный паек только потому, что ваша лаборатория стала вдруг потреблять энергию, предназначенную для всего института.

Вот просмотрите, пожалуйста, акты главного энергетика, докладные дежурных электриков, сигнал районного энергетика и вообще. Это материалы за последние два месяца.

Директор вернулся к столу и сердитым движением подвинул заведующему электрофизической лабораторией стопку не очень чистых, помятых бумажек. Ефим Николаевич, поморщившись, принялся рассматривать документы.

— Самое печальное, Ефим Николаевич, — говорил директор, — что лично вы не можете сказать ничего вразумительного, чтобы хоть как-нибудь объяснить эту скандальную ситуацию.

Ефим Николаевич несколько секунд рассматривал выцветшие брови директора.

— Не могу, батюшка, не могу, — сказал он и вздохнул. — Все это как-то сразу навалилось на меня… Признаюсь откровенно, не разбирался, не интересовался я этим делом. Думал, брешут энергетики, как обыкновенно. Вечно они чем-то недовольны.

— Нужно принимать срочные меры.

— Приму, родной, приму. Сейчас приду и всыплю этим христопродавцам. По первое число всыплю.

— Но… вы там не особенно, Ефим Николаевич, — неуверенно сказал директор, — чтобы не было так, как в прошлый раз. Конечно, разобраться надо и наказать кого следует, но… вы сами понимаете, у вас очень способные ребята, и с ними… Одним словом, вы не очень-то круто.

— Нет уж, батюшка, Алексей Александрович, позвольте мне самому определить меру наказания. Я не допущу, чтобы в моей лаборатории, тишком-нишком какие-то эксперименты ставились. И вы, Алексей Александрович, ученый, и я ученый. Мы знаем, что такой колоссальный расход энергии может быть связан с постановкой экспериментов в области сильных взаимодействий. В плане моих работ по лаборатории таких опытов не значится. Это я заявляю вам со всей категоричностью, ибо план подписан мною. Значит, что? Значит, какой-то сукин сын или сукина дочь, — директор поморщился, — простите за выражение, ставит опыты без моего ведома. Осуществляет какую-нибудь гениальную идею. У них там много идей. Разных, и гениальных, и… похуже… Я в принципе не против самодеятельности. Но чтобы без моего ведома, это уже извините! Я самым строжайшим образом пресеку. Я им покажу!..

— Успокойтесь, Ефим Николаевич, — сказал директор. — Вам вредно волноваться. Не горячитесь.

— Благодарю за совет, дорогой Алексей Александрович, но позвольте… Одним словом, я вас скоро проинформирую об этом деле и о принятых мною мерах.

Маленький и седой, подвижный как ртуть Ефим Николаевич выпорхнул из глубокого кресла и понесся к двери. Директор с улыбкой посмотрел ему вслед и покачал головой.

…Через некоторое время в электрофизической лаборатории разразилась гроза. Сотрудники поеживались, проходя мимо кабинета своего зава, откуда доносились треск молний и раскаты грома. Недаром ученики прозвали Ефима Николаевича «Цунами». Его ярость была стихийной и неуправляемой. Он сметал на своем пути любое препятствие и не терпел никаких возражений. Ему нужно было отбушевать. После этого он становился добрейшим и нежнейшим человеком, которого все любили и уважали. Приступ бешенства сменялся у него состоянием задумчивого созерцания. В такие минуты он, казалось, с удивлением и грустью изучал плоды своей кратковременной бурной деятельности. Он был легко отходчив, милейший Ефим Николаевич, но это мало утешало тех, кого накрывала волна «Цунами».

— Мильч, к шефу!

Роберт вошел в кабинет, когда ураган достиг своего апогея. Шеф был без пиджака, воротник рубахи расстегнут, узел галстука сполз к центру тощей груди. Епашкина с заплаканными глазами сидела на стуле и пила воду из граненого стакана. Зубы ее постукивали о стекло.

— Ах, это вы! — издал рычание Ефим Николаевич.

«Людоед, чистой воды людоед», — подумал Мильч.

— Признавайтесь! — заорал шеф. — Вы двое! Вот вы. Вы и вы! Я все знаю! Вот у меня журнал! Вы больше всех торчали здесь по вечерам за эти два месяца!

Он размахивал канцелярской книгой, в которой велась запись внеурочных работ лаборатории.

— Она уже призналась, нет, не то, она уже рассказала о своих работах. У нее не может быть такого абсурда. И я ей верю. Видишь, плачет! Я ей верю, а вам не поверю. Что бы вы мне тут ни говорили! Я вас знаю, я все знаю. Думаете, я не знаю?

Он тряхнул книгой, из нее посыпались листы. Епашкина с ужасом посмотрела на бумажки, лениво кружащиеся в воздухе, и принялась за воду… Рука ее тряслась.

Волна сокрушает гранит, но бессильна перед мягкой устойчивостью водорослей. Сила побеждается не силой, а слабостью. Итак, смирение и кротость, покорность и податливость, тогда удар пройдет поверху…

— Ефим Николаевич! — начал Мильч.

— Что?! Вы что-то хотите сказать? Молчите! Я знаю, что какая-то глупость или того хуже. Вот у меня акт, составленный дежурным энергетиком. На вас, Мильч, на вас! Вы тогда один сидели во всей лаборатории. Один! Ее не было, ушла она, а вы что делали, позвольте вас спросить? Чем вы занимались? Почему на подстанции полетели все эти… как их?.. такие маленькие штучки?..

Он беспомощно и яростно вертел пальцами.

— Тепловые реле, — подсказал Мильч.

— Да. Именно. Теплушки, так у нас их называют. Почему? А? И вообще! Почему мне неизвестно, что делается в моей лаборатории?! Черт побери, почему от меня все скрывают?

— Я…

— Нет, вы ответьте на мой вопрос! Почему от меня скрывают? Кто-то что-то изобретает, экспериментирует, а я не знаю! Может, идет проверка принципа относительности или создание водородной бомбы, а я не знаю! Я ничего не знаю! Меня обходят, мне не говорят, от меня скрывают. Я никогда ничего не знаю! Свои же сотрудники!

— В следующий раз я обязательно посоветуюсь с вами, — быстро вставил Мильч.

— Что?! В следующий раз? Его не будет, заверяю вас. Вы уволены. Все. Идите жалуйтесь в РКК, ДНК, местком, куда хотите… А что вы там делали? Он воззрился на Мильча, как разъяренный носорог. Маленькие глазки со страшной силой сверлили, пронизывали, испепеляли лаборанта. Если б энергия этого взгляда могла превратиться в тепло, последнего было бы вполне достаточно, чтобы закипело Каспийское море.

«Господи, надоумь меня научной чушью!..»

— Я проверял проводимость полимеров…

— Полимеров?! Ха! Ерунда! Полимеры — изоляторы.

— Мои друзья из НИИпластмасс дали мне образцы материалов, обладающих электропроводностью. Я хотел осуществить прямой электрообогрев… некоторых полимерных тканей.

— Почему работа не в плане? Что это за тайны? Почему скрыли от меня? Я ж говорю, мне никогда ничего не сообщают. Я не знаю, что делается в моей лаборатории. Мне приходится все узнавать от дирекции!

— Я хотел сначала попробовать, получить какие-нибудь результаты, а потом…

— Глупости! Одни глупости! Сплошные глупости! Что вы можете попробовать? Вы же даже не научный работник, а лаборант, не забывайте этого!

Шеф еще продолжал бушевать, неистовствовать, грозить, но Мильч видел, что ураган стихает. Высокие водяные валы сменились пологими ленивыми волнами, гром откатывался за горизонт; вот в разрывах туч мелькнул кусочек ясного неба.

— Завтра покажете ваши образцы, я посмотрю, что вы там накуролесили. Ступайте, — вдруг совершенно спокойно сказал Ефим Николаевич.

— А вы останьтесь, — обратился он к Епашкиной, — я вам докажу, что дело здесь не в форме, а в содержании. Точности поучитесь у Ван-дер-Ваальса, голубушка… У Констама. У Гиббса.

Мильч, благодарно склонившись, вытек из кабинета, предоставив шефу возможность оправдать свою несдержанность в терминах философской науки.

Разговор с Ефимом Николаевичем взволновал Роберта. Он не сомневался, что ему удастся обмануть старика, подсунув материалы трехлетней давности, о которых уже все позабыли. Дело было не в том, как объяснить колоссальный расход электроэнергии. Нужно было и на будущее сохранить Рог изобилия в состоянии безотказного действия. Можно, конечно, попытаться включить в план работ какой-нибудь дурацкий раздел, вроде этих электропроводных полимеров… Но тогда ему дадут научного руководителя, какого-нибудь кандидата наук, — и прости-прощай самостоятельность и свобода… Контроль в гроб загонит.

Вывод один: нужно искать новые пути. Время не терпит. Время не ждет. День пламенеет.


Загрузка...