Мороз и пепел

6

Сисель заворочалась, пытаясь проснуться, и больно стукнулась затылком об изголовье кровати. На дворе было полутемно, и, даже не взглянув на лежавшие на ночном столике наручные часы, она знала, что сейчас полвосьмого утра. Еще минутку она полежала, рассматривая лепной потолок и стараясь отогнать ночной кошмар. Сперва ей приснилось, что она ныряет в Плюрагротту[2] в Норвегии и у нее порвался костюм, а это означало гипотермию и верную скорую смерть. Потом ей приснился будильник, издававший долгие дребезжащие звуки. Тревожные. Настойчивые. И такие правдоподобные, что еще долго звучали в ушах после пробуждения. Сисель облизнула сухие, потрескавшиеся за ночь губы. У нее сильно колотилось сердце. Она постаралась успокоить дыхание, делая глубокие равномерные вдохи.

Она села на постели, закутавшись до подбородка в перину, и поглядела в окно. Все годы, что Сисель занималась дайвингом, ей ни разу не снились сны, связанные с погружением под воду, хотя сама стихия в ее снах часто напоминала о себе в самых причудливых видах. Возможно, сегодняшний сон навеяли ей разговоры о речке. Или сработало подсознание, ведь она слышала о случившейся трагедии. Вид на речку Гибер О открывался сразу из нескольких окон. Занимался рассвет, стали видны искривленные стволы деревьев, точно стражники стоявшие вдоль русла, и красно-белые ленты полицейского ограждения. Приехав в Морслет накануне, она сразу почувствовала, что случилось что-то нехорошее. Казалось, город ее детства горестно замер. На морозных улицах переговаривались то тут, то там стайки перепуганных жителей. Возле дома на берегу Сисель увидела полицейских в гражданском и спросила, что произошло. Услышав об убитом мальчике, она почувствовала, как в желудке образовалась невообразимая тяжесть, и это ощущение не оставляло Сисель до конца дня. Неужели злой рок так подшутил над ней, ведь мальчика убили именно тогда, когда она вернулась в родной город? Полицейский сказал, мальчика звали Лукас. Фамилию он не назвал, и теперь Сисель терялась в догадках, знает ли она его родителей.

Наконец она заставила себя спустить ноги на пол, осмотрела их, признала, что они нуждаются в эпиляции, и вскочила с постели. Бросив взгляд на кучу одежды, сваленной на пол, выудила из нее «найковский» костюм и спустилась по лестнице в кухню. Дом она арендовала у своих давних друзей Метте и Сёрена. Они искали человека, чтобы тот присматривал за домом, пока они колесят по Новой Зеландии, и Сисель охотно согласилась, надеясь в тишине и покое засесть за дипломную работу по морской археологии. Дом построили в двадцатые годы прошлого века, и достался он Сёрену и Метте в наследство. Он был выкрашен в бежевый цвет, назывался Муспельхейм и неплохо смотрелся со своими красивыми линиями и окнами с переплетом. Весьма большой дом – для своего времени, конечно. Примерно триста квадратов, если брать все три этажа. Сисель, правда, не спускалась в подвал, а большинство помещений были закрыты и не освещены ради экономии энергии. Она знала, что здесь еще многое следовало привести в порядок. Многие вещи нуждались в замене. Плита жрет немерено электроэнергии, кухонный стол низковат и к тому же весь в царапинах, а желто-зеленый линолеум потрескался и вздыбился вдоль плинтусов. Из кухни можно пройти в три гостиные – светлые, просторные, с хорошо сохранившимися лепными потолками, они составляли главную гордость дома. В одной даже была дровяная печь, но Сисель ею еще не пользовалась.

С чашечкой кофе она прошла в зимнюю гостиную с окнами, выходящими на запад, в сад, то есть в противоположную от речки сторону. Вчера она сложила здесь свои книги, необходимые ей для работы. Сисель выглянула в темный сад и обнаружила, что снег под окнами примят. Кто это здесь шастал? Косуля, наверное. Похоже на ее следы. Она подивилась, что косули заходят так далеко от леса.

Покачиваясь в кресле-качалке, Сисель раздумывала, не совершила ли ошибку, приехав сюда. Она чувствовала себя отрезанной от мира, слабой и незащищенной, а странный звук или, вернее, звонок из кошмарного сна все еще звучал у нее в ушах. Впрочем, не успела она допить кофе, как дурные предчувствия улетучились, словно воздух из проколотого воздушного шарика. Сисель снова вернулась к действительности. Вот теперь и душ можно принять, а то после вчерашней поездки голова выглядит совершенно непотребным образом.

В это мгновение в дверь постучали. Она машинально взглянула на наручные часы и с удивлением обнаружила, что всего лишь восемь часов. Не представляя, кому могла понадобиться в такую рань, и торопливо приглаживая на ходу волосы, она пошла открывать.

Двое полицейских в гражданском, осыпанные снежными хлопьями, показали свои служебные жетоны. Сисель сперва подумала, что они пришли из-за машины, которую она вчера довольно неудачно припарковала. Но вряд ли они из-за такой мелочи постучались бы к ней в такую рань.

– Криминальная полиция. Меня зовут Джаспер Тауруп, а это мой коллега Мортен Лин. Можно задать вам пару вопросов?

– О чем?

– Как вы, наверное, заметили, вчера у реки было многолюдно. Там нашли тело убитого мальчика.

– Да, я видела полицейских, даже говорила с одним из ваших коллег. Жуткая история, но я приехала поздно и только на пару недель, так что вряд ли смогу быть вам полезной.

Полицейский, обращавшийся к ней, вытянул шею и заглянул ей за спину в коридор. И принюхался. Как будто запахи в доме могли дать ему ключ к разгадке тайн самого дома. На вид он был не старше ее, где-то около тридцати, с бледным лицом и неровной, бугристой кожей – видимо, последствия юношеских прыщей.

– А где же хозяева?

– В Новой Зеландии. Уехали в отпуск на несколько недель.

– Давно?

– С Рождества.

– То есть все это время в доме никто не жил? – узкие губы полицейского растянулись в скептической улыбке.

– Да ведь всего две недели прошло.

Они обменялись взглядами.

– Мы осматриваем дома в округе. Вы не против, если мы зайдем? – полицейский смахнул с лица снежинки.

Сисель прикусила губу. Конечно же, она против.

На полу в ванной валяется грязное белье, на кухне остатки вчерашнего ужина, а содержимое чемодана она вывалила прямо на пол в спальне. Но какая разница, если им надо, они все равно вой дут. Сисель распахнула дверь.

– Пожалуйста.

– Скажу как есть, – темно-русый полицейский с бледным лицом отряхнул снег с обуви на половичке. – Мы пока не нашли место, где убили мальчика, и продолжаем поиски. Желательно обнаружить это место как можно скорее, если его вообще удастся отыскать. Вы после приезда были в подвале, на чердаке, в сарае и так далее?

– Нет, но никаких признаков взлома или…

Она осеклась, и перед глазами у нее замелькали кадры с мест преступлений из кровавых детективов. Правда, вчерашний полицейский сказал, что мальчика задушили. Значит, крови не было?

– Полной уверенности у нас нет, но по кое-каким признакам можно судить, что он сопротивлялся, и к тому же мы не нашли его школьного рюкзака. Вы ничего здесь вчера по приезде не убирали? Может, что-то валялось в беспорядке?

– Нет, все было прибрано.

– Вы случайно не видели, не было ли пожара поблизости?

– Нет, ничего такого не видела.

– Ну что ж, если у вас все в порядке, я с вашего позволения пройдусь по дому, посмотрю, а коллега Мортен побудет с вами.

– Да-да, конечно.

Сисель впустила полицейских и закрыла входную дверь.

– Хотите кофе?

– Нет, благодарю. Нам надо еще несколько домов осмотреть, которые по берегу расположены, так что обойдемся без кофе. Я начну сверху, а потом спущусь вниз, – с этими словами темноволосый полицейский исчез на лестнице, ведущей на второй этаж.

Сисель налила себе кофе, села за кухонный стол и стала ждать, искоса поглядывая на хмурого полицейского, пока еще не проронившего ни слова.

– Можно узнать фамилию мальчика? – наконец спросила она. – Я ведь жила здесь, возможно, его родителей знаю.

– Мёрк. Лукас Мёрк, – сообщил Мортен Лин.

Сисель прикусила губу, вспоминая знакомых с детских лет обитателей городка.

– Так он сын Карстена Мёрка? По-моему, я его знаю. Но лично мы незнакомы.

– Да, это его отец.

Карстен Мёрк был лет на десять старше, но Сисель его помнила, его младший брат учился с ней в одном классе. Это был такой рослый и сильный парень, он избегал чужих взглядов и редко когда вступал в разговор.

С чердака доносились звуки шагов второго полицейского. Из крана на кухне капала вода. Пару минут Сисель прислушивалась к падающим на стальное дно мойки каплям, потом резко встала и завернула кран. Из кухонного окна она увидела, что к месту, где обнаружили тело Лукаса, подошли три фигуры, двое взрослых и ребенок. Один взрослый, как бы защищая его, приобнял ребенка за плечи, а другой, встав на колени, положил на снег цветы. У Сисель защипало в глазах.

Проводивший осмотр полицейский открыл дверь, ведущую в подвальный этаж. Ч ем-то погромыхав там, он через пару минут вернулся на кухню.

– Замечательная коллекция вин у ваших друзей, – сообщил он. – Но кроме нее, ничего там нет. Мы еще в сарай заглянем, и на этом все.

Тремя минутами позже полицейский, которого звали Джаспер Тауруп, широко ей улыбнулся.

– В сарае тоже ничего примечательного нет. Благодарим за помощь и хорошего дня.

– Не за что.

Сисель уже собиралась закрыть за ними дверь, как вдруг он спросил:

– Это ваша машина припаркована на встречке?

И подмигнул.

7

Оперативники Джаспер Тауруп и Мортен Лин вернулись на дорогу и направились к следующему дому, построенному в пятидесятые годы из красного кирпича и покрытому черной крышей. До цели им пришлось пройти девяносто пять метров.

– Эх, сейчас бы у этой печечки погреться, – Мортен, ухмыльнувшись, сунул в нагрудный карман блокнот. – Может, нам вернуться и устроить этой дамочке личный досмотр? Ты как?

– Завязывай с этой ерундой, – пробормотал Тауруп и уже который раз пожалел, что прошли времена, когда ему довелось быть постоянным напарником заместителя комиссара Дэниеля Трокича. Уж лучше в одиночку работать, чем в паре с Мортеном Лином, который всякий раз, открывая рот, обнаруживал полную несостоятельность в общении с людьми. К счастью, большую часть времени он помалкивал.

– Сколько домов на этой улице нам еще надо осмотреть? – поинтересовался Мортен.

– Кажется, три, – ответил Джаспер. – И на этом закончим.

Чуть погодя они уже стучали в шикарную дверь с молоточком. Табличка на стене сообщала, что здесь проживает Анни Вольтерс. Спустя пару секунд дверь открыла почтенная дама лет восьмидесяти, в коричневом платье с цветами. Седые кудряшки отливали синевой. Через толстенные стекла очков в зеленой оправе она вопросительно смотрела на полицейских. На тонких губах играла легкая улыбка, обнажавшая ряд ровных искусственных зубов. Эта старая женщина напомнила Джасперу его собственную бабку, которая пребывала в самом что ни на есть добром здравии и тиранила родственников. Краешком сознания он не в первый раз уже подивился, как эти божьи одуванчики добиваются такого небесного оттенка волос. Теми же словами, что и молодой соседке, он объяснил Анни Вольтерс суть дела.

– Какая жуткая история, – старушка поежилась, как от холода, в ее глазах застыл ужас, который, казалось, отражался на лицах всех жителей Морслета.

– Да уж, фру Вольтерс, – поддакнул Джаспер. – Вот мы и разыскиваем тех, кто мог бы рассказать нам что-нибудь об этом деле. Люди могут даже не подозревать, что знают нечто важное для нас. Вы дома были последние два дня? Нас интересует период с полудня и до позавчерашнего вечера.

За спиной хозяйки виднелась уютная прихожая с ярко-синим ковром и небольшим секретером темного дерева. На стоячей вешалке висели шерстяное пальто, длинный красный зонтик и палка для ходьбы. И даже пахло в доме так же, как у его бабки. Слабый запах мыла, смешанный с ароматом кофе и выпечки.

– Позавчера я весь день была дома. Здесь, кроме меня и кошки, никого нет… Может, вы пройдете? Могу предложить кофе и пирожные.

– Нет, благодарю. Если вы оба дня находились дома, незачем его осматривать. Тем более мы торопимся. У вас сарай есть? Он заперт?

– Заперт. Но вы можете заглянуть. Сын новый замок как раз повесил. Вот ключ.

Она выдвинула ящичек секретера и протянула полицейским маленький ключ.

– Посмотрю, – сказал Мортен, забирая ключ.

Когда он зашел за дом, Джаспер спросил:

– А вы знали Лукаса?

На морщинистом лице появилось какое-то странное выражение, женщина нервно затеребила золотую цепочку на дряблой шее.

– Да. Я знала мальчика, с которым случилось несчастье. Он ведь сын Карстена Мёрка, а тот ровесник моего сына. И потом, я ведь до сих пор даю уроки музыки, учу детей играть на фортепьяно. Вот и с Лукасом несколько раз занималась прошлой весной, но он быстро утратил интерес. Так сейчас со многими детьми происходит. Нотную грамоту он освоил, но дальше дело не пошло. Он больше интересовался насекомыми, вот ими он с удовольствием занимался. Но вообще Лукас был славный мальчик.

К ним подошел Мортен, покачал головой и вернул ключ.

– В сарае тоже ничего.

– Получается, вы его в последние дни не видели? – спросил Джаспер.

Повисла недолгая пауза. Мортен Лин вздыхал, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

– Нет, не помню, – произнесла Анни Вольтерс.

Она поправила очки в тяжелой оправе и сосредоточила взгляд на обуви Таурупа. Ему на долю секунды почудилась неуверенность в ее голосе, как будто она решила сказать им неправду, но Джаспер тут же отбросил эту мысль. Ведь Анни Вольтерс восьмидесятилетняя грузная старуха, которая ходит с палкой.

– Я с ним не виделась с тех пор, как он приходил ко мне на уроки. А было это, как я уже говорила, довольно давно, – прибавила она.

– Если вспомните что-то, что может иметь для нас значение, позвоните нам сразу, фру Вольтерс. Речь идет об очень серьезном преступлении, об убийстве.

Он протянул ей свою визитку, и она не глядя сжала ее в руке, словно ей вручили билет на спасительный автобус, который увезет ее подальше от творящегося безумия.

– Конечно, обязательно. Надеюсь, вы скоро поймаете злодея. Мы страшно напуганы, все соседи, да и весь город, понятное дело.

По пути к следующему дому Джаспер Тауруп подумал, что сейчас ему не хотелось бы оказаться лишь в одном месте. Но именно там его сейчас ждал заместитель комиссара Дэниель Трокич.

8

В восемь тридцать утра Дэниель Трокич вошел в институт судебной медицины. Ночью он долго размышлял об увиденном на записях с камер наблюдения, потом все-таки заснул, но спал беспокойно. Теперь Лизе Корнелиус предстоит тщательно изучить видеоматериалы. Но это уже после вскрытия.

С институтом отношения у Трокича складывались не слишком-то хорошо. Главную проблему представляли запахи. Сладковатый дух пробуждал воспоминания, и в памяти оживали картины военной поры. Но, оказавшись в прозекторской, он сообразил, что сегодня просто забыл о своем отвращении к этому месту. Накануне вечером родители Лукаса уже опознали тело сына, и Трокич порадовался, что им не придется присутствовать на предстоящей процедуре.

Компанию ему при выезде из управления составили Лиза Корнелиус и техник-криминалист Курт Тённес. Кроме них, в прозекторской находились судмедэксперт Торбен Бак с помощником и двое студентов, парень и девушка. Трокич поймал взгляд Лизы. Она была собрана, но, когда ввезли тело Лукаса Мёрка, в ее глазах промелькнул ужас, лицо окаменело и на шее запульсировала голубая жилка.

На Лукасе по-прежнему была его одежда: синие джинсы, белые кроссовки «Кавасаки», голубой свитер с принтом в виде черепахи и зеленая дутая куртка без капюшона. Шея была по-прежнему обмотана леской. Трокич уловил запах чего-то горелого. Он никогда раньше не присутствовал при вскрытии ребенка, противоестественность процесса угнетала его с такой силой, будто он впервые попал в это место.

Все предметы одежды были сфотографированы, осмотрены, сняты с тела и сложены в пронумерованные бумажные пакеты. Полиция предъявит их в качестве вещественных доказательств. И вот Бак приступил к вскрытию.

– Как мы и предполагали, он был задушен рыболовной леской, – начал судмедэксперт.

Он обмотал леску скотчем и потом перерезал. Трокич знал этот прием, леска теперь сохранит диаметр, узелки и прочее. Бак аккуратно уложил леску в пакет и передал Трокичу.

– Леской обмотали шею несколько раз, она перетянула вены и частично артерии, поэтому приток крови к мозгу был ограничен, что послужило причиной кровоизлияний. Кроме того, было еще небольшое кровотечение из носа.

– А что это у него на щеке? – спросил студент.

Голос у него слегка подрагивал, но вообще он неплохо владел собой. Все всмотрелись в пятно на щеке мальчика, более всего напоминавшее коровью лепешку.

– Сажа, – коротко констатировал Бак. – Он ведь стоял рядом с открытым огнем. Такие пятна есть и в других местах. Не исключено, что он отравился угарным газом, когда вскроем тело, осмотрим сперва дыхательные пути.

Бак продолжил комментировать свои действия, его рассказ записывался на диктофон.

– Имеются отчетливые царапины на верхней части шеи непосредственно под челюстной костью. Скорее всего, ребенок пытался сорвать леску и поранился. Кроме того, имеются два синяка в области плеча, думаю, четырех-пятидневной давности. По всей вероятности, кто-то с силой схватил его за плечо. На руках ожоги второй степени с образованием волдырей и другие повреждения кожи. Количество и степень ожогов указывают на контакт жертвы с открытым огнем.

Бак закончил осмотр грудной клетки, не отметив каких-либо существенных для следствия моментов, после чего тело перевернули на живот.

– На спине имеются многочисленные трупные пятна. Вот, взгляните на эти участки кожи синюшно-фиолетовой окраски, – приглашающе сказал он студентам. – Под воздействием силы тяжести кровь перетекает по сосудам вниз, и ее сгустки становятся видны под кожей. Трупные пятна отсутствуют там, где кожа контактирует непосредственно с костями. Они появляются через полчаса-час после смерти и становятся более отчетливыми в течение десяти-двенадцати часов после остановки сердца. В промежутке между четвертым и двенадцатым часами трупные пятна могут перемещаться, если, к примеру, тело перевернуть. В таком случае пятна бледнеют, но можно определить, в каких местах на тело давили ветки дерева, а в других давление не ощущалось, поскольку эти части тела находились в воде. Пятна можно увидеть и там, где в тело врезалась леска.

Трокич вспомнил об одежде, снятой с тела мальчика. Куртка была перепачкана грязью, скорее всего, его тащили волоком по земле до реки, там кинули в воду, и тело унесло течением, пока оно не застряло в ветвях. Но все следы замело снегом.

Бак приступил к той части исследования, которая вызывала у Трокича наибольшее отвращение.

– Никаких повреждений рта, прямой кишки или полового органа, свидетельствующих о сексуальном насилии, не обнаружено, – проговорил судмедэксперт в микрофон.

Хоть в этом ребенка пощадили, мелькнула мысль у Трокича.

– Я так и думала, – пробормотала Лиза. – Хотя он был в одежде, когда его обнаружили. Иначе что-нибудь осталось бы, какая-нибудь улика. Например, сперма на одежде или на теле.

– Думала она… Скажешь тоже! Ты просто не видела всего того, что попадает ко мне на стол, – скептично фыркнул Бак. – Но я не договорил. В некоторых случаях сексуального насилия видимых следов не остается. В том числе и на телах мальчиков.

Я возьму материал для микроисследования на наличие следов спермы и для анализа ДНК.

– Даже если мы ничего не найдем, сексуальный мотив исключать нельзя, – заметил Трокич. – Может, у преступника не было возможности довести дело до конца, или он получал удовлетворение, причиняя мальчику боль. Нам доводилось иметь дело с педофилами-садистами. Надо учитывать все версии, ни одну нельзя отбрасывать. Но давайте дождемся результатов анализа, и тогда уж будем думать.

– Там у него на затылке что-то желтое, – студент показал пальцем на безжизненное тельце.

Бак взял пинцет и, присмотревшись, подцепил крохотный обрывок нитки.

– Дэниель, вчера мы это упустили.

Трокич подошел ближе, чтобы рассмотреть находку.

– Что это?

– Это пряжа, возможно, сочетание разных нитей.

– Одеяло или одежда?

– Не знаю, – ответил Бак и попытался почесать под бородок о свое плечо. – Это сможет определить эксперт по тканям.

Бак не меньше часа бесстрастно исследовал внутренние органы жертвы. Трокич старался не отводить глаз и прикидывал, сколько детских трупов прошло через руки коллеги. Бак имел право проводить судебно-медицинскую экспертизу в случаях криминального убийства, так что ребенок, убитый в этой части страны, неизбежно оказывался в его прозекторской.

Бак работал в отделе уже лет двадцать. Его отец был профессором судебной медицины и автором нескольких учебников по криминалистике, а двадцатичетырехлетняя дочь Кристина, студентка мединститута, недавно изъявила желание пойти по стопам деда и отца.

– В нижних отделах дыхательных путей имеются отложения сажи. Я возьму материал для анализа на содержание в крови угарного газа и степень его воздействия. Но учитывая ожоги на руках… М-да, уже сейчас можно сказать, что воздействие было весьма существенным.

– Когда у нас будут результаты анализа? – осведомился Трокич.

– Я сейчас отправлю материал в химический отдел, так что ответ получим до конца дня.

Заместитель комиссара осмысливал полученную информацию. Если мальчик наглотался угарного газа, то почему он не умер на месте? Зачем было его еще и душить? Какой во всем этом смысл?

Пока Трокич ждал, когда Курт Тённес сделает последние снимки, ему вручили упакованные должным образом вещдоки, которые надо было передать криминалистам. Он чувствовал себя измотанным, в уставших от резкого света глазах мелькали черные точки. Бак стянул перчатки и отправился мыть руки.

– Жду отчета нашего рентгенолога.

– Рентгенолога? – удивилась Лиза.

– Да, перед вскрытием мы сделали компьютерную томографию. Позвоню вам, как только переговорю с ним. Я так понимаю, что вы еще не говорили с терапевтом. Думаю, вам следует сравнить результаты КТ с информацией лечащего врача, и тогда сможете составить ясную картину истории болезни.

– Сделаем, – пообещал Трокич.

– И еще не забудьте про синяки. Они старые. К то-то схватил его за плечо. Я бы на вашем месте пообщался с его родителями.

9

В Морслет Дэниель Трокич и Лиза Корнелиус ехали по узким, заснеженным дорогам, петляющим среди одетых в зимнее убранство полей. В машине негромко играла композиция «Хаос» группы «Мьютемат». Трокич поставил эту песню специально для Лизы, которая терпеть не могла группы, которые любил он, однако к новоорлеанским альтернативщикам относилась вполне терпимо. «Это можно слушать», – благосклонно отозвалась она об энергичном роке с клавишной пульсацией и четкой линией ударных.

Пейзаж за окном резко контрастировал с привычной городской картиной. Они только что проехали самую высокую точку Орхуса – курган Йельсхой, здесь проходила граница города, и Трокич подумал, как сильно Морслет отличается от гетто, в котором прошло его детство. Средний доход в этом городке был одним из самых высоких в óкруге. Это объяснялось не только крайне высоким уровнем благосостояния местных жителей, но и полным отсутствием социального жилстроительства. Идиллическая картинка датской провинции, представляющей страну с лучшей стороны.

Нет, он ни за что не поменялся бы жильем ни с кем из четырех тысяч жителей городка, хотя на пригородной электричке можно было добраться отсюда до центра Орхуса всего за двадцать минут. Трокич любил городскую суету, шум уличного движения, этническое, социальное и культурное разнообразие. В Морслете всему этому неоткуда было взяться.

Сейчас здесь царила паника. Перепуганные жители с утра обрывали телефон Эйерсуну, спрашивая и спрашивая, как идет расследование, родители не выпускали детей из дома, а какой-то самозванный представитель общественности пенял бургомистру, что «в стране хозяйничает всякое отребье».

Они подъехали к дому родителей Лукаса Мёрка. Хотя в салоне играла музыка, Лиза Корнелиус едва не заснула после бессонной ночи, проведенной за просмотром видеоматериалов, которые ей в скором времени предстояло еще раз изучить в подробностях. Она сидела на пассажирском сиденье, подогнув под себя длинные стройные ноги, и лицо ее с правильными чертами выражало умиротворение. Лиза с ее манией менять цвет волос – сейчас она была блондинкой с фиолетовыми прядями, – высоким ростом и весьма скромными формами была не во вкусе Трокича, но сейчас она показалась ему красавицей. Лиза – душа чувствительная, и у него не укладывалось в голове, как ее занесло в полицию, да еще в отдел по расследованию производства детской порнографии и педофилии. Зачем ей копаться в человеческих низостях и злодействах, это же все равно что искать точку опоры в зыбучих песках, мысленно философствовал Трокич. Или ей удалось найти эту точку, раз ушла из главного управления полиции. Или убедилась, что границы размыты, да и смещаются постоянно. Тогда все хуже, чем ему кажется.

– Просыпайтесь, просыпайтесь, фрёкен Корнелиус.

Трокич вылезал из машины, когда в кармане завибрировал телефон. На экране высветился номер судмедэксперта Томаса Бака.

– Предварительный акт вскрытия скоро пришлю, – сказал он. – А пока вот что. Только что говорил с рентгенологом и посмотрел снимки. На правой руке застарелая сросшаяся трансверсальная фрактура.

– Что это значит?

– Что рука была сломана. Перелом такого типа – поперечный – может случиться от сильного прямого удара. Надо, конечно, еще внимательно посмотреть снимки. Кстати, я пообщался с химиками, они говорят, что доля угарного газа в крови около двадцати семи.

– А это что значит?

– Это указывает на сильное отравление. Будь она чуть выше, он бы потерял сознание. И еще мы сделали предварительные анализы биолого-генетических материалов и следов спермы не обнаружили. Но ждем окончательного ответа от генетиков.

Возникла короткая пауза, пока Трокич обдумывал полученные сведения. Ничто по-прежнему не говорило в пользу версии о насилии на сексуальной почве.

– Да, привет тебе от Кристины, – буркнул Бак.

Много лет назад судебный медик привел в управление дочку-подростка, и та по уши влюбилась в заместителя комиссара. Трокич, разумеется, не мог всерьез воспринимать эту детскую любовь дочери коллеги, пресекал любые ее попытки остаться с ним наедине, не читая, отсылал ее многочисленные послания обратно. И как прикажете понимать этот привет? Он думал, она его давно забыла.

Стоя возле из машины, Трокич огляделся. Он был здесь впервые. Воздух был морозный, на деревьях позвякивали тысячи заиндевевших веточек. Скеллегорден напоминал фермерскую усадьбу начала прошлого века, и Трокич решил, что сельхоззем ли хозяева выделили для строительства близлежащих коттеджей. От прежних времен остались только жилой дом и служивший ныне пристройкой к нему бывший скотный двор. На участке примерно в две тысячи квадратных метров сдавались внаем четыре квартиры. Три располагались в большом доме, а четвертая – в пристройке. Дом с огромными окнами в лиловых рамах был неровно выкрашен темной охрой. Краска во многих местах облупилась, особенно на высоком цоколе, на входной двери топорщились лохмотья лакового покрытия. Крыша из асбестоцементного шифера также нуждалась в замене.

Лукас жил на втором этаже вместе с родителями и младшим братом. Почему они обретались в этой развалюхе, а не купили себе дом? Пусть даже их доход оставлял желать лучшего, но все же это представлялось весьма странным. Как будто старшие Мёрки не решались расстаться с первым жильем своей молодости.

Трокич так и не понял, как Ютте Мёрк, оглушенной горем и находящейся в полуобморочном состоянии, удалось выставить полицейских, принесших ей черную весть. Напротив него сидела тщедушная женщина, почему-то напоминавшая муравья. На вид ей было лет сорок пять, некрасивое лицо опухло от слез. Рыжие волосы с пробивавшейся сединой были темнее, чем у Лукаса, и выглядели неопрятно, похоже, расческа их не касалась далеко не первый день. Затуманенный взгляд бесцветных глаз блуждал по комнате, ни на чем подолгу не останавливаясь. Она как будто прокручивала в голове события последних дней. Движения были неуверенными и скованными. У Трокича заныло сердце, не приведи бог никому терять ребенка.

Рядом с ней, скрестив руки на груди, с сумрачным лицом сидел Карстен Мёрк. Он казался отчужденным, и Трокич задался вопросом, всегда ли он такой или их присутствие заставляет его замкнуться. Заместителю комиссара было мучительно сознавать, что даже родителей нельзя исключить из числа подозреваемых. Эти двое, вероятно, провели бессонную ночь, бесчисленное множество раз представляя себе картину произошедшего с их сыном, который оделся, помахал на прощание воспитателям, прошел по тропинке с продленки и повернул на улицу. Но что же случилось дальше? И сколько жутких сценариев с одним и тем же страшным концом разыгрывалось у них в голове за последние сутки.

Трокич простыми словами рассказал о результатах вскрытия, делая упор на деталях, подтверждающих, что Лукас не подвергался сексуальному насилию. Ютта Мёрк беззвучно плакала, хватая ртом воздух и зажмурившись, будто хотела, чтобы весь мир провалился к чертовой матери. Лиза вытащила из пачки бумажный платочек и протянула Ютте.

– Расскажите подробнее о Лукасе, – попросил Трокич. – Он мог по собственной воле пойти с незнакомым человеком?

Супруги переглянулись, словно советуясь.

– Нет, не пошел бы, – сказал Карстен. – Я в этом уверен. Он чужих сторонился, и с ним не так-то просто было познакомиться. Об этом и воспитатели говорили, когда он еще в детский сад ходил. Он не сразу перед людьми открывался. Представить не могу, чтобы он с незнакомым человеком пошел добровольно. Наверняка его похитили, затолкали в машину. Усыпили, вкололи чего-нибудь. Как с той девочкой в Бельгии…

Он осекся, словно нечаянно сказал что-то лишнее, но Ютта, испуганно ахнув, торопливо прижала ладонь ко рту, будто сдерживая крик. Глаза Карстена заметались по тесной душной комнате, останавливаясь на стене, на дубовом книжном стеллаже с подписными изданиями клуба любителей чтения в восьмидесятых, стеклянном журнальном столике и, наконец, на какой-то точке на груди у Трокича.

Трокич сделал пометку в блокноте и напомнил себе, что надо выяснить, не видел ли кто в городке подозрительных автомобилей после того, как Лукас покинул продленку.

– Вы говорите, он был застенчив с рождения. Это из-за низкой самооценки?

– Нет, не в том дело, – ответил Карстен Мёрк – Он всегда как бы примеривался к человеку, прежде чем сблизиться с ним. Асоциальным он ни в коем случае не был, если вы об этом. Он был очень живой. Интересовался многими вещами. Мы всегда говорили, что он сообразительнее нас. И рассудительный не по годам.

– А в тот день, когда он исчез, в котором часу вы видели его последний раз?

– Примерно в половине восьмого утра, прямо перед его уходом в школу. То есть это Ютта его в школу отправляла. Я-то уже на работу уехал.

– Было еще темно?

– Нет, уже рассвело, к тому же у нас тут фонари у дорожек. Он не боялся один в школу ходить, да и недалеко тут совсем, ну и мы, честно говоря, не опасались его одного отпускать. Это теперь…

Голос его надломился, он перевел взгляд на окно.

– А почему он не взял велосипед?

– Вообще-то он после школы катался, – ответила мать, – но я боялась отпускать его в школу на велосипеде. На Обструпвай такое движение по утрам. У нас ведь не все по правилам ездят.

– Мы пока еще не нашли место, где он мог получить ожоги.

Слово «ожоги» далось Трокичу с огромным трудом.

– Вы сказали участковому, что у Лукаса не было с собой мобильного телефона, но был школьный рюкзак с божьей коровкой на внешнем кармашке. Его мы пока тоже не нашли, и еще среди его вещей не хватает синей шапки. Верно?

– Да, верно.

– Других вещей у него при себе не было? Может… «Гейм-бой» какой-нибудь. В его карманах тоже ничего не нашли, кроме мелкой гальки и пары скрепок.

Родители покачали головой.

Трокичу очень не хотелось продолжать, но деваться было некуда.

– У Лукаса обнаружены синяки на предплечье. Предположительно он получил их за несколько дней до исчезновения. Вам известно их происхождение?

Родители вновь обменялись взглядами, в гостиной повисла тишина, в которой можно было различить шум проезжающего поезда. Железная дорога проходила совсем близко отсюда. Наконец снова заговорил Карстен Мёрк. На лбу у него выступили капельки пота.

– Не знаю. Может, он в футбол играл, и кто-то его за руку схватил. Синяки у него время от времени появлялись.

Трокич ненадолго задумался.

– Нет, ребенок такой силой не обладает. Мы почти уверены, что его схватил взрослый. И похоже, очень крепко.

– Мы такими вещами не занимаемся, – заверил Карстен, взмахнув для убедительности своими огромными ручищами.

– Два года назад Лукас сломал руку, – подчеркнуто бесстрастным тоном продолжил заместитель комиссара. – В истории болезни отмечено, что перелом случился при падении. Где это произошло?

– На ступеньках перед домом. Они каменные, обледенели, вот он и поскользнулся и неудачно упал. Но почему вы задаете такие вопросы?

Мужчина спрятал лицо в своих больших ладонях и подавил рыдание. Ютта коснулась плеча мужа, вид у нее был немногим лучше. Краска сошла у нее с лица, светло-зеленые глаза потускнели, узкие губы дрожали.

– Расследование предполагает, что мы обязаны прояснить все нюансы произошедшего с Лукасом, – уточнил Трокич. – А это значит, что мы вынуждены задавать и такие вопросы. Надеюсь, вам это понятно и вы будете отвечать на них со всей возможной прямотой.

Судя по выражению лица, Карстен Мёрк хотел огрызнуться, но успел приструнить себя.

– Мы обнаружили остатки желтых волокон на шее Лукаса, – продолжила теперь Лиза. – Это мохер, шерсть и полиамид. Но когда нашли тело, ничего из одежды такого цвета на нем не было. Вы не припомните, может быть, на нем было что-то желтое тем утром.

– Нет, ничего желтого он в тот день не надевал, – сдавленным голосом ответил отец. – У него вообще ничего желтого из одежды не было. Не любил он желтый цвет. Предпочитал ходить в синем.

Трокич секунду переваривал эту информацию, а потом перевернул страничку блокнота и сменил тему.

– О'кей. Нам необходимо выявить всех, с кем общался Лукас. Начиная с родственников и кончая воспитателями и родителями его друзей. И еще нам надо переговорить с вашими соседями. Вы с кем-нибудь из них водите знакомство?

– Да нет, не особо, – ответил Карстен Мёрк.

Трокич заметил, что тот избегает его взгляда. Хотя он скорее всего не виноват в смерти сына, но, вполне вероятно, соврал насчет синяков на руке Лукаса. Трокич поймал непроницаемый взгляд Лизы и попытался прочитать его. Лиза умела разговорить людей, ей это удавалось лучше, чем ему. Он охотно признавал за ней это превосходство. Бог знает, сколько в их среде сотрудников, не умеющих слушать. Встречались полицейские, которые даже и не пытались скрыть своего враждебного отношения и антипатии к человеку, сидящему по другую сторону стола, с самого начала допроса. Допрашиваемые, естественно, замыкались и уходили в себя в ответ на явно провокационные методы следователя. Или сотрудники, размечтавшись о чем-то своем, забывали делать записи или обращать внимание на жесты и вообще поведение допрашиваемого и стараться выявить суть в их показаниях. Но даже когда он сам вел допрос, людям было спокойней, когда при этом присутствовала Лиза.

– Что значит не особо? Вы с ними общаетесь или нет? – напрямую спросил Трокич.

– Мы здороваемся, изредка перекидываемся парой фраз о том о сем, – ответила Ютта. – Но у нас с ними мало общего. Йонна и ее дети, которые в пристройке живут, или в скотном дворе, как мы ее по-прежнему называем, они совсем необщительные. Ну разве только ее дочка Юлия иногда играла с Лукасом. Есть еще парочка, они в соседней квартире живут, но сейчас их нет, они вахтовики и уехали на несколько месяцев в Норвегию. А еще Джонни Покер с первого этажа. Он на досрочной пенсии. Тоже не слишком разговорчивый. Но зато к нему самая разная публика частенько заглядывает.

– Что за публика?

– У него в карты играют. Много кого можно там увидеть.

Трокич обреченно вздохнул, прикинув, какую толпу придется опрашивать.

– А Лукас с кем-нибудь дружил? – спросила Лиза.

– Я же говорю, он с Юлией из пристройки играл. Это у них с полгода как началось. Хотя ему, конечно, больше с мальчишками хотелось общаться. Особенно с Фредериком, младшим братом Юлии. Вот с ним Лукасу было по-настоящему интересно.

– А других приятелей у него не было? Может, он к кому-то в гости ходил?

– Были. Сейчас вам имена запишу.

Пока Ютта Мёрк искала бумагу и ручку, Трокич обвел взглядом чистенькую, чуть ли не вылизанную гостиную. Ч его-то здесь не хватало. Он не сразу догадался, чего именно: не было ни единого цветочка, ни одного цветочного горшка. И дело не в том, что они должны быть, вовсе нет. Он ведь и сам не имел ни малейшего понятия, сколько воды потребляют эти зеленые штуковины. А спатифиллум у него в кабинете – до того, как за ним стала ухаживать Лиза, – выжил лишь благодаря тому, что стоял далеко от кофемашины и автомата с газировкой. С Трокича могло статься поливать его одним и другим по очереди.

– Вы позволите нам осмотреть комнату Лукаса? – попросил он.

10

– Проходите.

Ютта, пошатываясь, провела их через кухню в крошечную комнату. Лиза заранее проинструктировала Трокича, что педофилы имеют обыкновение преподносить своим избранникам подарки, в том числе и поздравительные открытки с днем рождения и тому подобное. Если убийство совершено на сексуальной почве, то такие вещи могли послужить уликами, поэтому комнату следовало осмотреть со всей тщательностью. Трокичу было еще важно разобраться, чем жил этот мальчик, что он любил, что терпеть не мог, что читал, с кем дружил. Узнав все это, можно было начинать разбираться, что подтолкнуло ребенка туда, где их с преступником пути пересеклись. Надо искать любые зацепки, даже косвенные улики выводят на след убийцы.

Ютта оставила их одних и пошла курить в кухню.

Трокич оглядел бледно-зеленые стены.

– Он и вправду интересовался насекомыми, это видно, – заметила Лиза.

Интересовался – это слишком слабое слово. Лукас был фанатом всяких букашек и козявок. Над постелью висел плакат с желто-зелеными кузнечиками, на котором синими буквами было выведено: Саранча перелетная семейства настоящие саранчовые. На комоде расположилась целая коллекция раскрашенных резиновых насекомых, преимущественно пауков. Трокич взял с полки несколько книг и просмотрел первые страницы изданий, которые представляли собой главный интерес в жизни Лукаса. «Путеводитель по миру датских насекомых» и «Мир мелких животных», издательство «Гюльдендаль». Однако в это время года насекомые в природе почти не наблюдаются, так что такая находка, свидетельствовавшая о своеобразном увлечении Лукаса, вряд ли могла сыграть существенную роль в расследовании.

Трокич поставил книги на место и с интересом занялся расположившимся на полу полицейским участком, собранным из деталей «Лего». Создавалось впечатление, что Лукас никогда этой игрушки не касался: настолько точно были подогнаны друг к другу все части конструкции, будто ее собирал взрослый. Сам Трокич в детстве с «Лего» дела имел мало. У его матери не было денег на дорогие игрушки, да и сам он такими вещами особо не интересовался. Но этот леговский полицейский участок почему-то привлек его внимание.

– Посмотрите-ка сюда! – Лиза показала на небольшую коробочку на подоконнике. В ней лежала блестящая двадцатикроновая монета. – Не та ли это монетка, что ему бабушка подарила накануне?

– В таком случае его не видели в булочной просто потому, что ему не на что было купить сладостей.

Трокич сел на постель, чтобы осмотреть противоположную стену. На комоде лежала стопка одежды: джинсы и футболка из хлопка с ворсом внутри, а сверху – три пары носков. Рядом в рамке стояла фотография пожилой женщины. Бабушка? Похоже, снимок был сделан в сочельник, на голове мальчика красовался красивый длинный колпак гнома. Глаза Лукаса сияли. Он улыбался в объектив камеры, демонстрируя отсутствие переднего зуба. Трокич вздохнул и принялся перебирать игрушечных животных. Среди них оказалась большая мягкая божья коровка, шея у которой была повязана синей косынкой.

– Лукас очень божьих коровок любил, – Ютта зашла в комнату, держа в пальцах дымящуюся сигарету. – Он их в спичечных коробках приносил, знал, что я не терплю в доме живых мелких насекомых.

По лицу ее снова покатились слезы, она вытерла их тыльной стороной ладони.

– В доме он прятал их на денек в пустых банках, а потом снова выпускал на волю. Он мог бы целый доклад прочитать о том, как много пользы приносят эти жуки. Вы знали, что в Дании водится примерно полсотни видов божьих коровок? Он мне об этом рассказал несколько месяцев назад. Если б он одну только домой приносил, я бы ни слова против не имела, но двадцать сразу – это уже чересчур.

– Мы делаем всё возможное, – единственное, что нашелся сказать Трокич. – Если вы вспомните что-то, что, по-вашему, может иметь отношение к делу, позвоните мне.

Он достал визитку и протянул Ютте Мёрк, указав на лицевую сторону:

– Здесь мой телефон, звоните в любое время.

11

Пристройку в свое время капитально отремонтировали, после чего она стала пригодна для жилья. Она стояла в полусотне метров от жилого дома в самом дальнем углу участка. Пристройка была выкрашена в тот же цвет, что и главное здание, который из-за загораживающих ее сосен казался темнее. В некоторых окошках отсутствовали стекла.

Йонна Риисе открыла дверь так быстро, будто ждала их. Ей было слегка за сорок, густые темные волосы доходили до середины спины. Карие глаза, широко расставленные на крупном лице с выдвинутой вперед нижней челюстью, смотрели на полицейских настороженно. На ней были коричневая кофта и брюки в елочку, облегавшие стройную фигуру. «Служащая», – определила Лиза социальный статус Йонны. Согласно справке, которую Лиза держала в руке, Йонна была единственным взрослым в этой квартире, где зарегистрированы еще трое детей. Женщина излучала неприязнь, будто нежданные гости совершили преступление против нее уже только потому, что ступили на порог ее дома.

– Криминальная полиция, – Трокич и Лиза протянули Йонне свои жетоны, и она принялась с интересом их изучать. А потом распахнула дверь. Настороженность сменилась слабой улыбкой.

– Вы, конечно, пришли в связи с этой историей с Лукасом, – неожиданно приветливо произнесла Йонна. – Входите.

Полицейские прошли в большую квартиру, обставленную настолько незатейливо, что ни мебель, ни вещи не позволяли составить впечатление о проживающих здесь людях. Белые стены были бы совсем голыми, если бы не несколько полок, на которых располагались декоративные вазы, толстянка в горшке и несколько учебников. Меблировка простая, практичная, выдержанная в светло-коричневых тонах. Такое ощущение, что хозяева в эту квартиру по-настоящему еще не въехали. Лиза, правда, успела углядеть приличный беспорядок в кабинете со стационарным компьютером, горами бумаг и роутером, прежде чем Йонна закрыла в него дверь.

– Фредерик, Юлия, идите к себе.

На диване сидели мальчик и девочка чуть младше него, они играли в военную игру на «Плейстейшн». На первый взгляд, это были близнецы с одинаковыми светлыми кудряшками и широкоскулыми личиками, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что между ними четыре-пять лет разницы. Разглядывая их, Лиза размышляла, что сейчас творилось в головах этих ребятишек. Ведь убили мальчика, который жил с ними рядом. Что они об этом знали? Думали ли о том, что вполне могли оказаться на его месте? Все у них вроде бы было нормально, но когда дети на мгновение повернулись в сторону вошедших в комнату незнакомцев, в глазах мальчика промелькнул страх. Как будто гости одним лишь своим появлением превратили ужасное в реальность. Хотя страх тут же исчез, и игра снова полностью завладела вниманием детей.

– Не, мам, не сейчас, – ответила Юлия, не отрывая глаз от монитора.

Фредерик, напротив, положил на пол джойстик и удалился.

– Ну же, Юлия! – скомандовала мать.

С глубоким вздохом девочка швырнула джойстик на лакированный деревянный пол и со скорбной гримасой вышла из комнаты, на ходу покосившись на Лизу, будто та была виновата, что ей пришлось прервать игру.

– Мы бы хотели поговорить о том, что происходило в день исчезновения Лукаса, – начал Трокич, когда дети ушли.

– Разумеется. Прошу прощения за поведение мелких, но эта история с Лукасом и на них сказывается.

Женщина предложила полицейским присесть на диван, а сама устроилась в коричневом кожаном кресле по другую сторону обеденного стола, скрестив ноги и положив руки на широкие подлокотники.

– Мы все участвовали в его поисках, – сообщила она трагическим голосом.

– Вы имеете в виду себя и детей? – спросила Лиза.

– Да, Юлия часто играла с Лукасом, но и сыновья мои, Фредерик и Матиас, тоже помогали его искать.

– Мы пытаемся выяснить, с кем Лукас был знаком и кому известно, что он делал в тот день, когда пропал по дороге из школы домой. Как вы думаете, Юлия что-нибудь об этом знает?

– Если бы знала, рассказала. Они ведь вместе играли по вечерам. Ямки в саду рыли и все такое прочее.

– А с мальчишками он не играл? – Трокич никак не мог понять, почему Лукас предпочитал общаться с девочкой.

– Нет, у них разница в возрасте слишком велика. Фредерику тринадцать, Матиасу пятнадцать. Лукасу очень хотелось с ними дружить, особенно с Фредериком, но ребята на контакт с ним не шли.

– А вы чем занимались во второй половине дня до начала поисков?

Лицо Йонны едва заметно дрогнуло.

– Я ездила в Орхус, покупала пригласительные билеты для конфирмации Фредерика и кое-что для учебного процесса. Я преподаю в школе в Маллинге, но после обеда занятий у меня не было. А дети остались играть с друзьями.

– А у вас дома бывают взрослые, которые знали Лукаса? – продолжила Лиза, и снова перед глазами у нее возникли картины с телом Лукаса на прозекторском столе. Картины эти мелькали, точно зловредные куклы, с той самой поры, когда они с Трокичем покинули институт судебной медицины. Хорошо бы сейчас сделать глоток виски с содовой. Или, на худой конец, глотнуть кофе.

Йонна Риисе откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди.

– Не совсем понимаю, что вы имеете в виду?

– Мы пробуем очертить круг знакомых Лукаса, – объяснил Трокич. – Так всегда делается. Нам нужно исключить из числа подозреваемых как можно больше людей.

– Мужчины у меня сейчас нет, если вы об этом. Отец детей живет на Зеландии[3] в Кёге, и мы с ним не общаемся. Правда, деньги присылает. Дети обходятся все дороже и дороже. То Матиасу новый компьютер нужен, то вот Фредерик опять мобильник потерял, ну а Юлии все время обновки подавай.

– Какие у вас отношения с соседями в Скеллегордене?

Лиза ожидала, что Йонна спросит, какое им дело до этого, или заявит, что это к расследованию никакого отношения не имеет. Но ничего подобного – Йонна улыбнулась.

– Превосходные. Мы здороваемся, иногда перекидываемся парой слов. Но тесно не общаемся. Ютта – клуша. Лукас тоже странноватый мальчуган, на насекомых зацикленный. Но Юлия к нему относилась как к младшему братику. Да, кстати, он был очень воспитанный. Во всяком случае, когда у нас бывал, вел себя идеально.

Трокич, сидя рядом с Лизой на диване, немного подвинулся вперед.

– А как, по-вашему, у них дома отношения складывались?

Йонна посмотрела ему прямо в глаза, но быстро, словно застеснявшись, перевела взгляд в пол.

– Не люблю сплетничать, но, по-моему, они по части строгости с ним немножко перебирали. Приходилось слышать, как родители на него кричали. Чаще, правда, отец этим отличался. Дом-то старый, так что мне все слышно, особенно летом, когда окна открыты.

– И что они кричали? – задала вопрос Лиза.

– Ну, что-то вроде «Лукас, прекрати, черт тебя побери!» или «Нет, черт возьми, я больше не могу», ну а потом уже мальчишка дико кричал. Или младший сын, Тайс, он тоже кричал. И пару раз такие звуки раздавались, будто у них там что-то разбили.

Трокич поднялся и, скрипнув молнией, застегнул ее до упора.

– Благодарю за помощь. Если у нас возникнут еще вопросы, мы зайдем снова.

– Заходите. Если меня не будет дома, позвоните в школу и оставьте для меня сообщение, а я перезвоню.

Они уже направлялись к выходу, когда Лиза заметила у стены гостиной напольные часы с серо-голубым циферблатом и позолоченными стрелками и цифрами. Она на мгновение застыла, рассматривая их, но тут же продолжила путь. Часы напомнили ей что-то, что она видела когда-то давным-давно, но Лиза никак не могла сообразить, что именно.

– Что-то не так? – спросил Трокич, когда они вышли в сад.

– Да нет, просто у меня дежавю возникло, когда увидела часы в гостиной. И никак не могу понять почему. Что-то в памяти засело глубоко-глубоко и не хочет вылезать.

– Со мной тоже такое случается, – сказал Трокич, – я, бывает, тоже не могу вспомнить, где ту или иную вещь раньше видел.

Полицейские разглядывали сад. Заснеженная бирючина была выше взрослого человека и полностью закрывала вид на остальной мир. Укутанные снежным одеялом яблоневые деревья. Игрушечный красный домик был весь в лишайнике и загажен птичьим пометом. Сточный желоб оторвался и угрожающе свисал вниз вместе с налипшими на нем сосульками. На террасе кто-то соорудил кормушку для птиц, где три синички и два воробья пытались поделить между собой половинку яблока.

– Может, посмотреть, не пробудился ли наш картежник? – спросила Лиза.

– Это оставь Джасперу. Он сейчас подъедет, а ты на его машине вернешься в отдел и займешься видеоматериалами.

12

Лиза Корнелиус бросила коричневую кожаную сумку на письменный стол и пошла в туалет за полотенцем, чтобы просушить волосы. За окном по-прежнему падали крупные и красивые, как листочки анемонов, снежинки. Ни машин, ни людей вокруг. Лиза радовалась свету, который, отражаясь от снежного покрова, лился в кабинет, но вдруг поняла, что сейчас расплачется. Присутствие при вскрытии оказалось ей не по силам, Лиза чувствовала себя выжатой как лимон. Теперь она наконец-то осталась одна, и было приятно заняться каким-то другим, конкретным делом. Чем-то ощутимым, реальными фактами, которые бы говорили сами за себя.

Лиза нашла материал с камеры наблюдения в булочной и включила компьютер, который, негромко похрюкивая, принялся загружаться. Она пожалела, что Якоб не пришел на вскрытие. Он бы не стал ее упрекать, если бы она разревелась в прозекторской. Однако ассистент криминальной полиции Якоб Вид, приехавший навестить ее из Копенгагена, наверняка до сих пор дрых в ее постели.

Лиза придвинула стул к компьютерному столику и вошла в систему. Вчера им крупно повезло. Камерой наблюдения записывались все сигналы на видеомагнитофон. Накануне они извлекли нужную запись, и Лиза сохранила ее на диске, чтобы пересмотреть позже. Техника позволила им увеличить изображение с помощью зума на определенных кадрах, а разрешение 720 на 576 пикселей позволило получить материал отличного качества. Да, насчет некоторых мест они сомневались, действительно ли там фигурирует Лукас, но это объяснялось тем, что камера снимала происходящее на улице через витрину и к тому же была сфокусирована на определенном секторе в помещении булочной. Вдобавок стало темнеть, но, к счастью, в непосредственной близости находились два мощных фонаря, иначе ничего не удалось бы разглядеть.

Лиза проклинала тот день, когда, зайдя в кабинет тогдашнего своего начальника, сказала, что хотела бы заниматься киберпреступностью. С одной стороны, у нее был талант к этому делу, а с другой – в то время считалось чуть ли не подвигом бросить привычную работу и заняться чем-то совершенно для себя новым. Ее направляли на различные курсы как в Дании, так и заграницу, она участвовала в расследованиях совместно с полицией разных стран. Но с какого-то момента львиную долю ее рабочего времени стала занимать детская порнография. И в конце концов Лиза не выдержала. Просто изучать подобного сорта видео стало невыносимо. И несмотря на старания прикрепленного к ним психолога, она начала замечать, что эти сюжеты просто выжигают ее изнутри. Жуткие цветные картинки поселялись у нее в сознании, причиняя глухую боль, еще и потому, что никто и слышать о них не желал. А ведь это был целый мир, который замалчивался, будто его вовсе не существовало.