Морской царь

1.

Наконец-то исполнилось заветное желание Дарника: плыть по морю, куда глаза глядят. Сворачивать направо значило к устью Яика, налево — осторожное плаванье вдоль плоского и пустого восточного побережья. Поэтому кормщику было указано держать нос биремы в открытое море — только там можно было почувствовать настоящую опасность.

И в самом деле, едва суда вышли из камышовых объятий Эмбы, на крупную морскую волну, всех мореходов охватил отчаянный страх, когда казалось, что следующая водяная гора полностью накроет судно. Большинство команды никогда раньше по морю не ходила, другая если и ходила, то только вдоль берега. Бывалых моряков-ромеев на три судна было не больше двух дюжин. Один Дарник в ус не дул — ведь гибель в кораблекрушении вполне приличное дело, даже погребального костра не потребуется.

Ветер был боковой, поэтому полагались на вёсла, каждые два часа сменяя гребцов. Когда вокруг осталось только море, пришёл ещё больший ужас. Хорошо, что не забыли взять масляные светильники в стеклянных колпаках — огоньки с лодий смягчали ощущение полной покинутости. Приноровившись к качке, кашевары сумели даже сварить для команды горячую похлёбку. На лодиях за отсутствием железных печек обошлись лишь холодной трапезой. Хуже всего приходилось взятым на бирему животным: козам, свиньям и двум лошадям — оказалось, что они тоже страдают морской болезнью, извергая из своих желудков пищу. На ночь вёсла убрали на палубу, предоставив биреме под присмотром рулевого качаться, как ей вздумается.

Под утро ветер поменял направление и стал попутным. На мачтах подняли паруса и заскользили на юго-запад с определённой устойчивостью и лёгкостью. Лодии остались далеко позади, но решено было их не ждать. У всех кормщиков имелись с собой хазарские карты, указывающие, что дальше на юге находятся острова и массивный выступ коренного берега. Однако даже с попутным ветром до этого выступа добрались только к вечеру третьего дня. Небольшая песчаная кромка переходила в каменистые холмы. Нашли небольшую бухточку с тихой водой и осторожно пристали к берегу.

Выбравшись на твёрдую землю, ратники валились на землю и засыпали, не дожидаясь кормёжки и палаток. Дарнику с трудом удалось найти людей, чтобы разжечь сигнальный костёр на вершине холма для лодий. Утром в костёр стали подбрасывать мокрой травы для дымового сигнала. Хороший высокий дым был, а лодий видно не было.

Кони к утру немного оправились, и Дарник с Афобием предприняли небольшой объезд окрестностей. Кругом простиралась голая пустынная земля без каких-либо следов пребывания людей. Зато повезло найти крошечный ручеёк, текущий у подножия холма. Туда и перенесли свой стан.

Посадив на лошадей по два человека с мешками угля, Дарник разослал их в разные стороны вдоль берега, наказав через десяток вёрст устраивать дымовые костры.

Днём показались три паруса, которые шли вдали от берега на запад. Оставив часть команды присматривать за станом, Дарник с остальными людьми отчалил от берега и бросился в погоню за «купцами». Шестьдесят гребцов, успевшие уже приобрести некоторую сноровку дружно налегали на вёсла и расстояние между персидскими фелуками и биремой быстро сокращалось. Через несколько часов, поняв, что им не уйти, «купцы» остановились, при этом расположились россыпью, видимо полагая, что пока грабят одну из них, остальные смогут разбежаться в разные стороны. Фелуки были величиной чуть больше лодии, с командой не превышающей дюжину человек, кроме паруса имелось ещё по шесть вёсел, исключительно для причаливании к берегу. Да и зачем торговым людям много гребцов — только зря кормить лишние рты.

Купцы возвращались из Хазарии. На вопрос, как они здесь оказались, персы объяснили, что три дня с попутным ветром убегали на восток от тудэйских пиратов. Тудэйцы или камышовые люди жили в тысячеостровном устье Итиля и совершенно не подчинялись хазарам, воевать не воевали, даже рыбой с Хазарией торговали, зато проплывающих мимо купцов частенько грабили. На вопрос, какие везёте товары, купцы предъявили рабов, воск и меха. До воска и мехов Дарнику дела не было, а вот насчёт рабов и особенно рабынь…

— Вы знаете, кто я такой? — обратился он к ним на хазарском языке.

На мачте биремы развевалось Рыбное знамя, поэтому ответить было несложно.

— Князь Дарник по прозвищу Рыбья Кровь.

— А что ещё знаете?

— На Яике теперь княжишь, а раньше в Новолипове.

— А чем я в Новолипове занимался, не помните?

Персы молчали, опасаясь сказать что-то не то.

— Я не позволял из Словенской земли вывозить рабов, — подсказал им князь.

— У нас только четверо словен, остальные — булгары и макрийцы с верховий Итиль-реки. Если мы тебе сейчас их всех отдадим, нас ждёт полное разорение, — осмелился сказать краснобородый купеческий старшина. — Хорошо ли будет, если все купцы будут знать, что появились новые яицкие пираты?

Сразил так сразил. Выход оставался только один — самим покупать. Хорошо ещё, что на биреме имелись войлочные полости для покрытия юрт и несколько рулонов сукна для мелкой торговли с возможными береговыми жителями. Вскоре всё это переправилось на фелуки, а взамен на бирему поднялись два десятка женщин и дюжина мужчин. Красавиц среди рабынь не было, но и уродок тоже.

— Это ровно половина того, что мы могли бы выручить за них в Гургане, — подвёл итог торговли с князем рыжебородый старшина.

В качестве утешения Дарник распорядился дать купцам три медных тамгы, как знак будущей беспошлинной торговли с Дарполем.

С рабынями поступили так, как князь всегда поступал с пленницами: дали им оставшихся полдня и ночь на привыкание и смирение. Ну и ратникам тоже, только на приглядывание и решение. Когда женщинам поутру объяснили, что они сами могут выбрать себе мужа, позволяя охочим до их тела ратникам с мешком песка на спине себя догнать или не догнать, то все как одна с удовольствием включились в предложенную игру, отсеивая совсем уж противных претендентов на свою руку и сердце. Затем получившиеся двадцать пар трижды обвели (вместо положенной вербы) вокруг воткнутого в землю Рыбного знамени, дали испить по кубку хмельного мёда и отправили с шерстяными подстилками в разные стороны по пустому побережью, чтобы они могли скрепить свои брачные узы, как принято у женатых людей. Заодно князь объявил женатикам, что удержит из их жалованья по пятьдесят дирхемов за жену. Так как и без того задолженность с жалованьем перевалила за полгода, никто особо не возражал.

Лодии появились лишь ещё через два дня. Оказалось, что они, сильно отклонились на запад, попали на острова, а уже оттуда добрались до коренной земли и пошли вдоль берега на восток. К этому времени двадцать вёрст побережья были хорошо осмотрены, но для устройства опорного городища годились мало. Прикинув, что делать дальше, решили двигаться дальше на запад, вслед за персидскими фелуками.

Часть команды двигалась берегом, чтобы ничего не пропустить, и в скором времени действительно наткнулось на спрятанное в прибрежных скалах селище рыбаков, говорящих на непонятном языке. Жили они в проделанных в скалах пещерах, питались рыбой и козьим молоком. Были пугливы и дики. Не имели ни лошадей, ни луков, ни топоров, только самые простые кирки, остроги и ножи. Бросившись от чужеземцев из своих пещер в скалы, они оставили дарникцам лишь пару древних неподвижных старух, и возможность как следует рассмотреть их убогое хозяйство. Пока ратники выискивали, чтобы хоть чем-то поживиться, Дарник с Афобием осматривали большие каменные чаны, стоящие на солнце и под наклоном накрытыми тонкой ягнячьей кожей чем-то смазанной. Рядом с чанами стояли глубокие глиняные миски с водой. В чанах вода была солёная, в мисках обычная пресная. Догадка пришла, когда увидели, как с внутренней стороны ягнячьих кож в миски каплями стекает вода.

— Это они так превращают морскую воду в питьевую! — в восторге воскликнул княжеский оруженосец. — Ратай умрёт от зависти!

— Ну да, в час кубок натечёт и что? — Дарник был полон скепсиса.

— В пустыне и это как золото! А Ратай уж точно кубок в ведро превратит!

Каменные чаны были неподъёмны, поэтому ограничились четырьмя снятыми с них ягнячьими шкурами. На следующей стоянке Афобий выпросил у кормчего пустую бочку и принялся всячески примеривать добытое приспособление. И когда в подставленную миску, в самом деле, накапало с полчашки воды, был на седьмом небе от счастья. Вот тебе и дикое племя, не знающее оружия и доспехов!

Тем временем запасы взятой с собой пресной воды быстро подходили к концу, а источники их пополнения появлялись всё реже и реже. Лето уже вступало в свою силу, и солнце жгло немилосердно. Немного освежали лишь купания в морской воде по вечерам!

Два дня спустя тянущийся на запад берег вдруг расступился, открыв глубокий и широкий залив. Этого залива похожего на клин не было на хазарской карте, что было ему только в заслугу — меньше о нём будут знать. Все согласились, что здесь самое подходящее место для городища, только вот где его закладывать: на восточном или западном берегу. Восточный берег означал близость к караванному пути в Хорезм, западный — обеспечивал полную безопасность — поди делай стовёрстный береговой крюк!

Окончательный выбор помогла сделать сама природа, открыв на западном берегу залива ущелье, уходящее ещё дальше на запад. Глубина ущелья предохраняла его дно от полуденного солнца настолько, что там росла и трава и кусты. Весенний ручей здесь, впрочем, давно высох, но вырытые на пробу в его русле колодцы водой всё же наполнились, а это было самое главное. Некоторое беспокойство, правда, доставили змеи, под каждым кустом их было по нескольку штук. Но захваченные именно для этого дела четыре свиньи быстро очистили от всего ползающего намеченный к городищу участок.

Удобным оказалось и то, что ущелье слегка изгибалось, так что любые разведённые в нём огни даже с залива не были видны, за что решили назвать будущее городище Секрет-Вежей. Все привезённые с собой балки, доски и жерди немедленно пошли в дело, к ним добавились снопы берегового камыша и найденная неподалёку глина, и скоро их пристанище украсилось помимо палаток четырьмя небольшими домиками крытыми слоем земли и с камышовыми стенами, обмазанными глиной. Из еды пришлось перейти исключительно на рыбу, змей, лепёшки и пшённую кашу. Даже к куриным яйцам не притрагивались, дожидаясь выведения цыплят — городище так городище.

Ратники, сперва с воодушевлением взявшиеся за дело, вскоре слегка приуныли.

— А зачем нам вообще это опорное городище, — выразил общие сомнения на воеводском совете полусотский Сохатый, участник ещё Критского похода Дарника. — Чтобы быть опорой войску, сюда сначала всё придётся заранее завезти, то же продовольствие, фураж, оружейные припасы. Не лучше ли было закладывать городище не в глубине никому не нужного залива, а дальше на юге, где купцы плавают?

— Там будет следующее опорное городище, — терпеливо объяснил полусотскому и остальным князь. — Здесь же нам надо просто обозначить, что это наша земля, и мы тут главные. Иначе мы все превратимся в хемодцев, которые дальше своего огорода ничего видеть не хотят. Чтобы быть богатыми и сильными надо быть большими. Однажды персидские магометане проснутся и увидят, что всё восточное побережье их моря занято дарпольскими крепостями. Только эти крепости позволят нам выстоять против хазар, тюргешей, арабов и персов. Свободно перемещая судами на тысячу вёрст своё войско, мы будем для них непобедимы и сами будем диктовать им свою волю.

— Ух ты! — у ветерана от таких планов азартно заблестели глаза.

Дарник решил его немного охладить.

— Но ты зря меня спросил об этом. Теперь тебе в Секрет-Веже придётся остаться за наместника, чтобы эта тайна не просочилась в хазарские или персидские уши.

Воеводы и кормщики засмеялись.

— Ты шутишь? — порядком встревожился Сохатый.

— Вовсе нет. Теперь ты не полусотский, а сотский. А хорошо отслужишь год, станешь и полухорунжим. Через месяц тебе привезут твою жену и припасы, и будешь настоящим хозяином этих мест. Посмотри хорошенько вокруг, подумай и решай, что нам ещё тебе надо сделать, пока мы здесь.

Рыбья Кровь говорил это скорее шутя, чем серьёзно, но наместник Секрет-Вежи воспринял его слова как приказ и стал всем распоряжаться весьма рьяно и толково, в мечтах возведя себя до ближних княжеских советников. На вопрос, сколько ему нужно ратников, Сохатый, подумав, назвал две ватаги и попросил оставить ему также одну лодию для рыбалки и плаванья по заливу, что было вполне разумно — сорок людей содержать было проще, чем сто, и все они могли поместиться в оставленную лодию.

Редкие колючие кустарники, росшие в ущелье, годились на растопку, но не как строительный материал, поэтому в качестве его выступали мешки с песком, из них устраивали загоны для животных, гнёзда для сторожей и даже стены для временных жилищ. Усердно долбили и камень, складывая из крупных осколков крепостной вал поперёк ущелья, а мелкие набирая для пращей и двух оставляемых в Секрет-веже камнемётов. Воды из колодцев хватало лишь на питьё, поэтому мылись сначала прямо в море, а потом, вырыв на берегу порядочную яму, нежились уже в ней.

Пока шло обустройство, Дарник с Афобием ежедневно объезжали окрестности. В десятивёрстной доступности не было ни людей, ни особой живности. Несколько раз издали видели диких верблюдов и сайгаков, да ночной лай шакалов чуть оживлял окружающую пустыню.

Однажды в облачный день они особенно далеко заехали на запад и обнаружили Провал, как назвал его оруженосец, огромную, не менее версты в поперечнике воронку в земле, которая неожиданно оказалась вполне обитаема: на дне её на пятидесятисаженной глубине паслось стадо коз голов в семьдесят и с десяток ишаков. А с южной стороны Провала, там, где даже в полдень была тень, располагалось небольшое селение из серых глиняных домиков, крытых камышом. Рядом с ними находились и небольшие обрабатываемые участки земли, на которых трудилось несколько женщин. Четверо мужчин доставали из деревянных форм и выставляли на солнце саманные кирпичи.

Не желая их беспокоить, князь с Афобием поспешили убраться восвояси. По возвращению Рыбья Кровь рассказал Сохатому о Провале, но велел ни в коем случае в ту сторону разведчиков не посылать:

— Поедем туда в следующий мой приезд, будет лучше, если они сами вас обнаружат и захотят добрососедства. Мужчин там не больше одной ватаги.

В разгар строительных работ в заливе неожиданно появилось судно под двумя парусами. Сперва даже забеспокоились — откуда такие большие суда, пока не признали вторую дарпольскую бирему «Калчу» с её двумя лодиями под предводительством Корнея. Море оказалось не столь бескрайним и безлюдным, как представлялось — поплыли первый раз и сразу нашли своего князя.

Придирчивый осмотр второй биремы каких-либо недостатков не выявил, наоборот, если на «Милиде» в трюме, на палубе, в каморах воеводы и кормщика — обязательно торчало что-то угловатое и грубое, то на «Калчу» всё это было сглажено и скрыто.

— На воде «Калчу» ещё побыстрей будет, — хвастливо утверждал воевода-помощник. — «Милида» у нас как морской катафракт, а «Калчу» как лёгкий конник.

Существенным прибытком стали привезённые на «лёгком коннике» припасы: доски, балки, жерди, а также зерно, солонина, кузнечный горн и наковальня, две лошади, десяток коз и полтора десятка жён команды «Милиды».

— Ну вот теперь с тобой остаются уже не две, а три ватаги, тридцать мамок и две лодии, — поздравил Рыбья Кровь Сохатого с дополнительным пополнением.

Главным всё же были не припасы, а привезённое Корнеем известие:

— В Дарполь пришло из Ирбеня обещанное войско, а с ним хазарский тудун, который оказался большим шалуном.

С глазу на глаз воевода-помощник объяснил, что такое «большой шалун». Тудун Давуд ибн Джабаль был магометаниным, прибыл с десятью слугами, тремя жёнами и полусотней охранников. Сразу потребовал к себе княжеское почтение, лучший прокорм своей челяди, полез всё везде узнавать. Корабелы не стали ему ничего объяснять, в Хемод тудуна не пустили, Ратай вообще выгнал его из Оружейного двора, так Давуд у Агапия потребовал всех их заключить в темницу.

— А Буним тоже приехал?

— Буним приехал, но никак тудуна утихомирить не может. В Хазарии выбрали нового кагана и Давуд какой-то его родственник.

— А что пришлое войско?

— Прибыло восемьсот в основном словенских пешцев, триста хазарских и двести лурских конников. Агапий их в город и Петлю не пустил, отвёл им место для стана ниже по течению реки, там, где дорога на Хемод. Теперь хемодцы к нам только на своих челнах по реке добираются. Один раз, ирбенцы на Кутигурском торжище устроили большую драку, хорошо, что вовремя подоспела Калчу с Каганской хоругвью и навела порядок, иначе Агапий уже собирался стрелять по союзникам из камнемётов!

По всему выходило, что надо срочно возвращаться в Дарполь.

День отдыха для корнеевцев и две биремы с двумя лодиями двинулись в обратный путь! Поплыли напрямик на север и не прогадали — через двое суток непрерывной гребли вышли к северному берегу всего в двадцати верстах западнее Яика. Лодии как обычно отстали, ждать их не стали. Корней всю дорогу пытался состязаться с «Милидой» в скорости, но это у него плохо получалось — несмотря на заметную тяжеловесность постройки первой биремы, княжеские гребцы не давали себя обогнать. Так и вошли в устье реки: «Милида» чуть впереди, а «Калчу» на два корпуса позади.

Рыбья Кровь, стоя вместе с Афобией на носовой башенке, всматривался вперёд.

— Рассмеши меня, — попросил он оруженосца, устав от ожидания.

— Лет двести назад в Константинополе Вселенский собор принял решение, что у женщин, как и у мужчин тоже есть душа, — ровным голосом произнёс Афобий.

Дарник мгновение соображал, потом бешено, взахлёб захохотал.

Передние ряды гребцов даже сбились с ритма движения, оглядываюсь на носовую башенку. Князь, перегнувшись через ограждение, перевёл им на словенский слова оруженосца, и громкий смех побежал по биреме, криво улыбались лишь несколько гребцов-ромеев, не понимая, что может быть смешного в решении Вселенского собора.

«Уж будет «курицам» подначка», — предвкушал Князьтархан.

Сначала показались хемодские острова-пашни с зеленеющими всходами пшеницы, ячменя, овса, проса, а также острова-пастбища со стадами коров, свиней, коз, отарами овец и косяками лошадей. За ними был уже и Хемод, три острова, слившиеся в трёхтысячный город. Дарник совершенно забыв про ратайский разводной мост, направил бирему не в Малую, а в Большую протоку, и «Милида» едва не ткнулась носом в рукотворную переправу. Зато эта небрежность позволила увидеть, как мост разводится. По двум сторонам Большой протоки заработали лебёдки, цепи натянулись, и две половины моста подобно большой двустворчатой двери стали расходиться в обе стороны вверх по течению. «А как же они обратно сходятся?» — удивлённо спросил себя князь, не сразу сообразив, что назад поперёк реки створки моста двигает само течение, а цепи от лебёдок просто удерживают его потом в нужном положении.

На городской стене Хемода оббитой белым нержавеющим металлом и у кромки воды толпилось с полтысячи хемодцев, наблюдая за дарпольскими биремами.

— А вон и Ратай! — углядел глазастый Афобий. Узнать главного оружейника было мудрено, на нём был хемодский плащ из тонкого полотна и шапка с широкими краями, оберегающая от солнца. Причём он стоял не один, а с высокой светлорусой девушкой-аборичкой и принаряженной сорокалетней парой. Родители девушки, понял Дарник.

Когда левая створка моста была подтянута к самому берегу, Ратай вместе с тремя спутниками перешёл на него и рукой показал, что хочет подняться на бирему.

— Ещё чего! — возмутился Афобий. — Только нам его тёщу и тестя катать по реке!

Рыбья Кровь сделал знак парусным морякам, те перебросили на мост «ворон», и Ратай, держа за руку молодку, перебрался на бирему. Отважный тесть тоже хотел ступить на узкий мостик, но тёща не пустила. Несколько мгновений они под смех дарпольцев и хемодцев боролись друг с другом, потом тесть сдался и отступил назад.

— Её зовут Юнда, — представил Ратай то ли жену, то ли ещё невесту князю.

— А как же твой кутигурский гарем? — полюбопытствовал Афобий.

— После вашего Кятского похода ни одна в мою сторону уже и не смотрит, — беспечно отмахнулся чудо-мастер.

Юнда застенчиво отводила глаза от мужчин, зато с любопытством смотрела на пятерых рабынь, что с обретёнными мужьями находились на биреме.

Пока плыли к Дарполю, Ратай рассказывал про хазарское посольство. Буним с тудуном привезли кятцам не менее тяжёлые условия переселения в Хазарию, мол, хотим только самых богатых, грамотных и умелых и за большие деньги. Ясно стало, что на ещё один пятисотвёрстный путь ни у кого из кятцев не осталось ни сил, ни желания, стало быть, придётся им как-то обосновываться на Яике. Выяснилось также, что они не столь бедные, как о себе заявляли. И как только Агапий поместил их в левобережной Скобе, приставив мужчин и подростков копать рвы и каналы, тут же стали извлекаться из потайных мест драгоценности, золотые динары, мешочки с пряностями, серебряные блюда, отрезы шёлка и хлопчатника, да и невесты внесли свою весомую толику. Словом, добрая четверть переселенцев сполна уже выплатила подати, наложенные князем, и изо всех сил рвётся перебраться в Дарполь. Агапий пока их не пускает, ожидая решения князя.

За разговорами время бежало быстро, и скоро показался сам Дарполь.

Встречать биремы в Затон высыпала половина города — дальнее мореходство для большинства народа было ещё чем-то необычным и геройским. Бросилась в глаза непривычная цветистость и разнообразие одежд дарпольцев — уже начиналась сказываться жизнь на перекрёстке торговых путей и обретаемый частью горожан достаток. Впереди на самом видном месте стоял Агапий с хорунжими, рядом княгиня с Альдариком на руках и четыре «курицы». А вот и толстый тудун с Бунимом и полудюжиной охранников в круглых шлемах с султанами. Дарник выразительно посмотрел на Афобия, тот кивнул, мол, всё понял.

Причал из досок на вбитых в воду столбах был рассчитан на одну бирему, поэтому вторая бирема и лодии причаливали, как могли. И лишь «Милида», как положено, канатами была притянута к краю причала, который на полтора аршина оказался ниже борта носа княжеского судна.

Князь по-мальчишески спрыгнул с борта на пристань, и внезапно его повело так, что он едва удержался на ногах — сказались пять суток непрерывной качки. По толпе пронёсся испуганный вздох — его неустойчивость приняли за плохое предзнаменование.

— Не держит меня земля, надо в море возвращаться. — Он опёрся руками на борт биремы и впрыгнул на него. — А теперь ещё раз! — Второй соскок на пристань вышел как надо. — Ну вот, совсем другое дело. А вы говорите: плохая примета, плохая примета!

Словене дружно засмеялись, иноплеменники слушали дословный перевод и тоже улыбались — молодец Князьтархан и тут выкрутиться умеет.

— Дарник! Дарник! Дарник! — ревела соскучившаяся по князю толпа.

Самым трудным, как всегда, было определить последовательность приветствий: с кем сначала, с кем потом. Хорошо, что имелся уже самый беспроигрышный вариант — Альдарик. Именно его подхватил Дарник из рук Милиды, поцеловал, чуть помял и вернул жене, дав ей поцеловать себя в щёку. Дальше очередь была наместника, но Агапий чуть промедлил, и вместо него второй к князю подошла стратигесса.

— Будь здрав, великий князь! — произнесла и поцеловала Дарника в правое плечо.

Все немного оторопели от такой прилюдной дерзости, но прореагировать никто не успел, потому что следом к князю подступила Евла и тоже с приветственными словами поцеловала в то же плечо. Эсфири с Калчу уже ничего не оставалось, как повторить их действие.

Приблизившийся к Дарнику Агапий был в затруднении: как быть! Вынырнувший на причал из толпы Корней пришёл ему на помощь:

— Плечо у князя только для женщин, а мужчины коленки целовать должны!

Отмахнувшись от злого шутника, как от назойливого насекомого, Рыбья Кровь сам шагнул к наместнику и по-дружески обнял его. Остальных воевод князь приветствовал лишь движением руки. Краем глаза он видел, как ватага гребцов, ведомая Афобием, отсекла Бунима с тудуном, не давая им приблизиться к князю.

2.

Хорошо, что из города в Петлю были двое ворот. Пока основная масса горожан по короткой дороге двинулась от Затона к Тюргешским воротам, князь с воеводами и «курицами» по длинной дороге, но верхом отправились к Кятским воротам. И без толкотни и задержки добрались до места назначения: «курицы» к себе, Рыбья Кровь с воеводами и тиунами в Воеводский дом. Но перед тем как переговорить с воеводами, князь сначала уединился в отдельной каморе с Агапием, чтобы выслушать его отчёт.

Наместник сообщил, что деньги в войсковой казне полностью закончились, все работы и выплаты идут только под запись. Нет дирхемов и в войсковой судной лавке. На свой страх и риск он позволил толмачам-иудеям открыть три меняльные лавки, там деньги пока есть, только не под десятичный рост, а под одну четверть. С приездом хазарского тудуна всякие разговоры о малой добыче кятского похода слегка поутихли, все знают, что тудун привёз немало серебра, и ждут его распределения. Причём многие утверждают, что это жалованье должно коснуться лишь тех, что в кятском походе не участвовал, мол, хватит походникам и того, что сейчас выплачивают и отрабатывают кятцы.

О самом тудуне Агапий отозвался весьма нелестно:

— Одно дело, когда ты, князь, для других называешь нас частью Хазарии и совсем другое, когда сами хазары указывают, что мы их младшие союзники.

— Для начала сделай так, чтобы на сегодняшнем пиру ни тудуна, ни Бунима не было, — приказал Рыбья Кровь.

Пришлое ирбенское войско, по словам наместника, было весьма привередливо к своей кормёжке, бывалые бойники они требуют виноградного и ячменного вина, а взять его до осени совершенно неоткуда. Последние две бочки «ячменного» придётся открыть на сегодняшний пир. От потеповцев пришёл уже третий караван плотов, но дерева всё равно сильно не хватает, пускай князь сам делит его, как считает нужным. Всходы на полях взошли дружные, однако, с учётом выросшего населения урожая хватит лишь наполовину, будет лучше, если Дарник заранее договорится о покупке зерна у хемодцев. Зато с овцами, лошадьми и даже коровами полный порядок. Можно будет менять аборикское зерно на дарпольский сыр и колбасы — у Хемода собственного скота на это недостаточно. Хорошо также продаётся им наше мыло, сукно и ковры.

Помимо гильдии бондарей в Дарполь на жительство от мастеровитых соседей перебрались полтора десятка молодых семей стеклодувов, резчиков по камню и сапожников. В Скобе среди кятцев тоже образовались уже ремесленные мастерские гончаров, чеканщиков и ювелиров. Те из них, что выплатили свои подати, упрямо рвутся на Правобережье и хотят там жить одним отдельным посадом. Самое время вводить налоги на все ремесленные мастерские, а также на хемодцев, приезжающих с товарами на дарпольские торжища.

— Тогда и на кутигуров с их овцами и коровами придётся налоги вводить, — возразил наместнику князь. — Боюсь, им это не очень понравится.

— Если ввести налог в пользу города с княжеских мастерских, то и кутигурам возражать не придётся.

Сам с себя налоги брать — мысль показался весьма забавной — а почему бы и нет, чего не сделаешь, чтобы хоть немного денег найти!

— В Судебном узилище дожидаются смертного княжеского приговора одиннадцать человек: четверо за убийство, трое за насилие над чужими жёнами и четверо кятцев.

— А кятцы за что?

— Наши молодцы повадились у них дочерей и жён красть. Потом судебный писарь оформляет на них брачную виру: и для жениха и для тестя и вроде всё улаживается. Но двое женихов при краже невест были убиты. Вот я и взял у них по два заложника. Сам реши, как быть.

Дарник решал недолго:

— Кятцев отпустить. И объяви, что и впредь за убийство похитителей женщин им ничего не будет. А молодцам скажи, чтобы лучше учились похищать себе жён, если они у простых людин дочек утащить не умеют, то я за таких болванов и медного фельса не дам.

Не менее быстро рассудил князь и остальных смертников. По сто дирхемов с носа и пошли вон! Правда, среди них оказались двое насильников, которые прежде уже откупались от «Белой вдовы» соткой серебра.

— Этих без разговоров на казнь!

На Воеводском Круге Рыбья Кровь рассказал воеводам, тиунам и тарханам о своём морском походе и Секрет-Веже, мол, ещё одно такое опорное городище южнее и вполне по силам будет самим плавать с товарами и в Гурган, и в Дербент, и в Энзели. Ватажная гоньба отменно показала себя на Кятской дороге, теперь надо тянуть её на запад до Ирбеня и на север до Вохны. Когда всё это наладится, отпадёт зависимость от хазарских денег «за ратную кровь» и воеводское жалованье будет уже не в дирхемах, а в золотых динарах.

— А всех ратников обеспечить жёнами я обещаю уже к этой осени, — под смех воевод заключил свою речь Дарник. — По всему морскому берегу девок наворуем.

Из Воеводского дома князь отправился в стан ирбенского пополнения. Почти полторы тысячи словен, хазар, луров, булгар устроились здесь вполне живописно: в шалашах из веток, под телегами и навесами, несколько палаток и шатров для вожаков и богатых бойников, коновязи, горы навоза, беспорядочные выгребные ямы, мытьё из вёдер где придётся, не пряча наготы ни своей, ни своих немногочисленных наложниц. Увы, хорошего вооружения было мало, лишь копья, сулицы, кистени и секиры, совсем редко хорошие луки, мечи и чешуйчатые брони.

При появлении князя все сразу вскакивали, тянули шеи, выкрикивали приветствия. Правда, обыкновенная полотняная рубаха, пояс, за который был засунут простой клевец, мягкие кутигурские сапожки с загнутыми носами и неказистая шапочка с матерчатой бармицей от солнца скорее разочаровывали, чем вызывали почтение. Выручали княжеские гриди одетые и вооружённые более внушительно, что говорило скорее о домашней простоте княжеского посещения.

— Завтра будет большой день состязаний, — снова и снова повторял ополченцам Дарник. — Готовьтесь, как следует, слабаки мне и даром не нужны.

Все ирбенцы за долгий путь сумели разделиться на полсотни ватаг от десяти до сорока человек в каждой со своими вожаками-воеводами. Прослышав про большой княжеский пир, ополченцы то и дело интересовались:

— А кого из наших, князь, на пир позовёшь?

— Обычно приглашаю только сотских. Вас больше тысячи, значит, выбирайся по жребию или как хотите пятнадцать воевод. Если переругаетесь и не выберете, значит, так тому и быть, потом сам буду назначать вам сотских.

После ирбенцев Рыбья Кровь завернул на Оружейный двор посмотреть итог работ Ратая за два месяца. Помимо двух разводных мостов через Яик, тот мог похвастаться несколько видами повозок, начиная от колесниц на пружинах до коляски для войсковых гонцов, которая могла мчаться не хуже верховой лошади, при этом гонец мог на ходу возлежать на мягких подушках. Предъявил также пернач, особую булаву, подсмотренную у тюргешского бека, где набалдашник был разделён на шесть округлых перьев. При более лёгком, чем булава весе, пернач своими перьями мог прорубать не только кожаный доспех, но и кольчугу, при этом в ней не застревая. Похвастал и новым камнемётом для лодий с двумя стоймя расположенными луками, что занимал места в два раза меньше обычного камнемёта. Ещё одну свою придумку Ратай пообещал показать завтра на войсковых состязаниях.

— Ладно, молодец, молодец! — похвалил Рыбья Кровь. — А где договор на Хемодский мост?

— А пожалуйста! — Ратай вышел в камору, примыкающую к мастерской, и вернулся со шкатулкой, в которой находились два пергамента на готском и ромейском языке о Хемодском мосте со всеми правами и обязательствами Дарполя и Хемода. — Тебе только надо их подписать и поставить печать, и один договор вернуть аборикам.

— Ну ты и шустёр!! — выразил своё восхищение присутствующий рядом Корней.

Новые приятности ждали Дарник на встрече с Курятником. Все «курицы» явились в княжеские хоромы в пышных одеждах, так что их с трудом можно было узнать.

Первой на князя напала Эсфирь:

— Почему ты, князь, не хочешь встречаться ни с тудуном, ни с Бунимом?

— Потому что я Князьтархан и делаю то, что считаю нужным, — дал он исчерпывающий ответ.

— А танцовщица Меванча, она теперь тоже будет в нашем Курятнике? — сделала свой заход Лидия.

— Если вы скажите отрубить ей голову, я тут же это сделаю. — Его слова заставили «куриц» озадаченно переглянуться.

— Во всей орде только и разговоров об удали наших юниц, — сообщила Калчу. — Триста новых девиц и вдов хотят вступить в твою каганскую тысячу.

— Но все без мужей и полюбовников, — добавила Евла. — Твёрдо рассчитывают только на тебя, князь.

На это не стоило и отвечать.

— А перед тобой я в чём виноват? — с улыбкой обратился он к жене.

— В Дарполе все говорят о том, что князь окружил себя одними иноплеменниками, что рядом с тобой нет ни одной словенки, а мы очень плохо на тебя влияем, — Милида с трудом справилась с длинной словенской фразой.

В хоромах установилась напряжённая тишина: каков будет ответ князя? А что на это можно было сказать? Только отшутиться. Рыбья Кровь повернулся к стратигессе:

— А правда, что у вас на Вселенском соборе решили, что у женщин, как и у мужчин тоже есть душа? — И он принялся снова хохотать, как хохотал утром на биреме.

«Курицы» недовольно переглядывались, не слишком понимая причину его смеха, одна Евла неуверенно улыбалась, вполне уже освоившая словенское понимание весёлого.

— Так было или нет? — сквозь смех выдавил из себя Дарник.

— Ну было и что? — Лидия смотрела серьёзно и строго.

— Значит, у вас только сто лет назад появилась душа, а я разговариваю с вами, как будто у вас всегда была душа, — продолжал потешаться князь.

Не выдержав, Эсфирь первой схватила расшитую подушку и треснула князя по голове. Другие «курицы» тоже подхватили подушки и принялись всласть охаживать своего «петуха», вызывая в нём ещё большие приступы хохота.

В разгар сражения в горницу заглянул Корней.

— Между прочим, все уже на пир собрались, ждут только вас, — произнёс он, с плохо скрываемой завистью оглядывая «поле боя».

Две бочки «ячменного» и полсотни бурдюков с хмельным кутигурским кумысом не слишком способствовали буйному веселью на княжеском пиру. Но на скуку никто не жаловался. Это было первое застолье, на которое гости были приглашены со своими жёнами, и если не воеводы, то их супруги вполне захмелели от вида чужих нарядов, ухваток поведения, распределения за пиршеским столом мест, наблюдения за знаками княжеского внимания другим гостям. Многим бросилось в глазах присутствие персидских купцов и отсутствие тудуна с Бунимом. Одно это можно было обсуждать весь вечер.

На следующий день с самого утра начались большие состязания, надо было и себя показать и ирбенцев на место поставить. За время отсутствия князя ристалище-ипподром стараниями Агапия обогатилось тремя рядами лавок, способными вместить до тысячи зрителей. Но на этот раз здесь собралось не меньше пяти тысяч и участников состязаний и зрителей, включая кутигур, ирбенцев, хемодцев и даже кятцев. Буним с Давудом тоже были среди зрителей, но их попытку приблизиться к князю строго пресекли гриди княжеской ватаги.

Выше всех на зрительских местах восседал, конечно, князь с княгиней и ближние воеводы. Князь был в прекрасном настроение, вчера на пиру ему дважды удавалось ускользнуть от пирующих, чтобы навестить своих наложниц. От глаз Милиды, разумеется, его отлучки не ускользнули, но тут, как говорится, ничего не поделаешь, хорошо хоть кятская танцовщица отсутствовала, будучи под надзором своего Глума.

За истёкший год всевозможных состязаний стало столь много, что на всё просто не хватало времени. На этот раз из общего перечня были изъяты почти все единоборства «сам на сам», оставлены лишь все «двое на одного»: и с оружием, и с кулаками, и с верёвочным пленением. Главный упор был сделан на всё ватажное — «стенка на стенку»: и кулачная, и палочная, и с вытеснением из квадрата, и с перетягиванием цепи.

Обычные конные скачки дополнились скачками с трёхпудовым мешком, равным весу полного катафрактного доспеха, скачками с резкой остановкой и разворотом на одном месте и скачками через пять полуторааршинных заборов. Тут во всей красе проявили себя тяжёлые кони хемодских латников и кятские аргамаки.

Затем князя ожидало новое зрелище: состязание повозок — ведь упряжным лошадям тоже не повредит проверка на силу, резвость и выносливость. Сначала по ипподромному овалу сделала по пять кругов одна четвёрка двуосных повозок с грузом в тридцать пудов, потом вторая и третья. Их возницам требовалось всё их искусство, чтобы справиться с четвёркой лошадей, запряжённых парами и избежать опасного соприкосновения с другими повозками. Далее состязались камнемётные колесницы с мешками на восемь пудов вместо камнемётов и более лёгкие лучные двуколки. Последние неслись с ураганной скоростью, но и их обгоняли ратайские коляски с пружинным днищем для гонцов. Наконец пришёл черёд малых одноконных колясок — самой последней новинки чудо-мастера.

Когда их увидели, смех побежал по рядам зрителей. Ратай не придумал ничего лучше, чем снабдить колёсами простую волокушу. В отличие от двухаршинных колёс повозок и колесниц, колёса волокуш не превышали одного аршина, так что маленькое сиденье между ними находилось у самой земли. Всего колёсных волокуш было две: на одной сидел сам мастер, на другой — его помощник Вихура. Для сравнения скорости были выставлены две коляски для гонцов.

— На ровной дорожке его одноконка, может и хороша, но где в походе найдёшь дорогу без бугров и колдобин, — ревниво отозвался о волокуше за спиной князя Корней.

— Он же в жизни ни разу ни с кем не состязался, — обеспокоился Агапий.

— Да уж, наверняка, на своём стрельбище уже испробовал, — предположил Радим.

Это убедило Дарника, и он утвердительно махнул распорядителю скачек.

Четыре возка выстроились в ряд, сигнальщик ударил молотом в било, и лошади рванули вперёд. Иноходцы волокуш зачастили ногами и на полкорпуса, а потом и на корпус стали уходить от колесниц. Но возницы колясок принялись охаживать своих лошадей, те перешли на галоп и начали настигать волокуши. А потом случилась беда: иноходцы, чтобы не отстать, тоже перешли на галоп, последовали удары задних ног о дно волокуш и на глазах зрителей оба оружейника вместе со своими сиденьями и колёсами на полной скорости друг за другом взлетели высоко вверх и, ломая оглобли, грянулись о землю. Ратай остался там, где упал, а запутавшегося ногой в вожжах Вихуру лошадь протащила сотню шагов. Прибежавший с места падения гридь сообщил князю, что Ратай чуть дышит, а Вихура разбился насмерть.

Рыбья Кровь был в ярости: что за безумное удальство! Приказал лекарям самый лучший уход за раненым, но сам к чудо-мастеру не пошёл — слишком злился на него. Чтобы немного развеяться, приказал ехать в Ставку. Проводив жену с сыном до пружинной колесницы, сам вскочил в седло и поехал лишь с княжеской ватагой. Дополнительно ничего не сказал, поэтому за ним в Ставку потянулся и весь двор: воеводы, и тудун с Бунимом.

В Ставке в Золотой Юрте его ждало новое приобретение жены: за лёгкой занавеской на женскую половину стояла большая в два аршина кадка с водой.

— Тебе нравится? — беспокойно спросила Милида.

Оказалось, что таких кадок в Ставке уже два десятка. Так и не привыкнув к словенским баням, кутигуры обнаружили у бондарей Дарполя (своих заклятых врагов хемодцев) вот такую разновидность помывки: бросать в кадку с водой раскалённые камни до хорошего нагрева, что очень понравилось.

Осмотрев кадку, он одобрил покупку жены, но вместо её немедленного опробования, позвал Милиду с сыном в настоящее купание в Яике. Жена плавать не умела, поэтому пришлось искать подходящее место, чтобы и закрыто от посторонних глаз и неглубоко. Там и принялись весело плескаться в горячей воде, Милида в нижней рубашке, муж с сыном нагишом. Десятимесячный Альдарик сначала не хотел идти в воду, а потом — из воды. Так и баловались на мелководье, хихикая и улыбаясь друг другу.

— Когда надо будет кого — позову, — сказал князь Афобию и двум гридям, что означало: никого не пускать.

Но даже они не могли остановить Корнея, вдруг вышедшего из-за кустов в неожиданном месте.

— Когда-нибудь я точно велю тебя выпороть, — недовольно пригрозил ему Дарник.

— Тебе надо на это посмотреть! — кивнул в сторону Ставки воевода-помощник.

— Потом!

— Давай, давай. Потом будет не то.

Князь подчинился, вылез из воды, вытер сына, прикрыл жену для переодевания в сухое, облачился сам.

Всё сборище воевод было возле Золотой Юрты. Но Корней указал рукой в сторону. По Дарпольской дороге приближалась торжественная процессия: крытые носилки несли на плечевых шлеях восемь невольников, а по обоим сторонам носилок двадцать хазар в одинаковой праздничной одежде, со щитами и мечами.

Ушедшая было злость вернулась к князю. Такие носилки он прежде видел в городах Романии и они всегда вызывали в нём лютое отвращение. И Корней знал об этом. Шагах в тридцати от Золотой юрты носильщики опустили носилки на землю и из них выбрались Давуд с Бунимом. Визирь-казначей в тёмном трёхцветном одеянии, тудун тоже в трёхцветном, только в ярком, сверкающем драгоценными камнями. Холёное полное лицо и тело Давуда ибн Джабаля безошибочно указывали на привычку именно к такой роскошной и всеми уважаемой вельможной жизни.

— Сжечь! — приказал князь Корнею, когда высокие гости приблизились к юрте.

Воевода-помощник с готовностью сделал знак своим дозорным и направился к носилкам. Давуд и Буним удивлённо обернулись ему вслед. Визирь сообразил первым:

— Нельзя, князь, это жечь! Только не это!

Дозорные, оттеснив невольников, подхватили носилки и потащили их прочь.

— Как сжечь! Почему? — по-словенски тонким голосом выкрикнул тудун.

— В моём княжестве люди людей на себе не таскают, — спокойно произнёс Рыбья Кровь и, сделав приглашающий жест, первым вошёл в Золотую Юрту. Калчу и Агапий последовали за послами.

В юрте Дарник сначала сел сам, затем указал садиться Калчу, Агапию и вернувшемуся Корнею и только потом высоким гостям.

Сбитые с толку поступком князя послы молчали, князь тоже не спешил с разговорами. Немного скрашивала неловкость суета подавальщиков, которые вносили блюда с фруктами и сладостями. Но вот и подавальщики удалились.

— Новый каган Хазарии Эркетен шлёт тебе, князь Дарник, пожелания здоровья и благополучия, — заговорил по-словенски тудун, достал из рукава связанный красным шнурком свиток и передал Буниму.

Тот развернул свиток и торжественным голосом прочитал по-хазарски:

— «Владелец степей, лесов, гор и рек, великий каган Эркетен приветствует своего храброго воина князя Дарника и выражает уверенность, что он будет служить Хазарии так же верно, как князь Дарник служил до сих пор. И всё то, что скажет князю Дарнику его тудун Давуд ибн Джамаль, будет моими словами и моей волей».

Рыбья Кровь выслушал послание невозмутимо, угощаясь лежащими на блюде ранними хемодскими ягодами. Буним с поклоном передал свиток Корнею.

— Я слушаю, — поощрил Давуда князь.

— Каган Эркетен ведает о твоих переговорах с тюргешским посольством и хочет знать о чём был подписан твой договор с тюргешским гурханом.

Сперва Дарник хотел осадить слишком дерзкое требование, но ему стало интересно, что будет дальше.

— Моё княжество просто подрядились обеспечить тюргешское войско зерном и переправой через Яик.

— И когда будет это войско?

— Скорее всего, к осени. Думаю, тюргеши так всё рассчитали, чтобы зимой по льду переправиться через Итиль для подчинения Булгарского ханства.

Сообщение порядком смутило Давуда и он чуть растерянно посмотрел на Бунима, для того оно тоже было внове. Корней, Агапий и Калчу, как всегда лишь получали удовольствие от дарникского краснобайства.

— Но разве ты, князь, не собирался создать по Яику неприступный заслон, чтобы восточные степняки не проникали к Итилю и Танаису? — напомнил визирь.

— Собирался, — согласился Дарник. — Но, вижу, эта задача мне не по силам. Чтобы выжить, моему маленькому княжеству надо прислониться к более могучему царству.

— До осени ещё много времени, — взял бразды разговора в свои руки тудун. — Если ты поможешь нам, то наш каган не оставит тебя без своей помощи. Как обещано, словенское ополчение и хазарская конница уже в твоём распоряжении.

— К сожалению, моих воинов заставить сражаться может лишь хорошая оплата, так как больше денег на своё проживание нам взять неоткуда. А Хемод и персидские купцы предлагают слишком много соблазнов. Те сорок тысяч дирхемов, которые вы привезли с собой на летний поход, ратниками уже давно распределены и частью даже потрачены.

Давуд Буним снова озабоченно переглянулись между собой.

— Дело в том, что нам стал не нужен твой морской поход против магометан, — осторожно заговорил визирь.

Это немного удивило Дарника.

— А на кого ещё?

— Каган Эркетен принял решение перенести свою столицу из Семендера в Итиль, — продолжил объяснять Давуд. — Ромеи уже возводят там для нас каменную крепость. А в устье Итиля живут камышовые люди — тудейцы. Каган хочет воевать по ним с запада, а ты должен ударить с востока. Пока у нас с халифом мир, и тудейцы сейчас гораздо важнее.

— А просто замириться с ними не пробовали? — чуть насмешливо заметил князь.

— Никому не хочется, чтобы лодочное войско тудэйцев вдруг оказалось у стен новой столицы, тем более что стены сейчас ещё только строятся. Тудейцы должны покориться и допустить в свои речные городки наших тудунов.

— Но так как поход на судах не такой дорогой, как в Персию, — добавил Буним. — то мы привезли лишь половину той казны, о какой договаривались.

Это был удар так удар! В трёхтысячном Дарполе нельзя было сохранить никаких секретов, про обещанные сорок тысяч знали все ратники. Постоянные объяснения князя воеводам, а воевод воинам сделали своё дело — все понимали, что невыплата жалованья это не злая княжеская воля, а просто в казне и в княжеской и в войсковой монеты закончились и появиться они могут только от хазар.

— Хорошо, я всё понял. Мы эти переговоры продолжим завтра. — И Рыбья Кровь поднялся со своего места, давая понять, что разговор закончен. — Вас в Дарполь отвезут на княжеской коляске, — добавил он в качестве возмещения за уничтоженные носилки.

— Учудил Буним, так учудил! — в сердцах бросил Корней, когда послы ушли.

— Не он всё это решает, — не согласился с ним Агапий.

— Его дело было там у них объяснить, что так с Дарполем не стоит поступать, — гнул своё воевода-помощник.

— А что мы скажем своим сотским? — задала Калчу резонный вопрос.

— Ладно, идите уже, — отпустил советников Рыбья Кровь. — До завтра никому про половину денег не говорите.

Прибывший гонец из Дарполя сообщил, что Ратай лишь сильно ушибся, сломал руку и голова плохо соображает, но лекарь сказал, что неделю отлежится и поправится.

3.

К утру в Ставку приехала Эсфирь. Буним отдельно от Давуда сумел переговорить с ней, и теперь она поведала князю немало интересного.

Как оказалось смена хазарской верховной власти весьма своеобразна. Сорок лет у них предельный возраст для управления страной. И как только старому кагану Хазарии исполнилось сорок лет, однажды ночью личная охрана кагана по указанию высших вельмож задушила главу государства. Ещё больше изумил Дарника, выбор нового кагана Эркетена. По хазарскому обычаю Эркетену накинули на шею удавку и, чтобы его совсем не задушили, он должен был быстро назвать количество лет, сколько он хочет править Хазарией. Длинное число никак не выговаривалось, поэтому Эркетен назвал число пять. Вот и хочет теперь он многое успеть.

Сразу наполовину сменил всех тудунов и визирей. Старший визирь Самуил, тот, что подрядил Дарника на поход против кутигур, оказался давним недругом Эркетена и был отправлен в ссылку послом в Словенский каганат. Давуд ибн Джабаль был не родным племянником Эркетена, как утверждал сам тудун, а каким-то там полусводным, к тому же умудрился перейти в магометанскую веру. Однако на каганском совете Эркетена он громче всех заявлял, что сумеет справиться с самыми строптивыми хазарскими союзниками, вот его в Дарполь и назначили.

Для Дарника это дополнение о вере тудуна прозвучала весьма обнадёживающе — тудуны-иудеи, да и сам каган вряд ли станут горой за такого вероотступника.

— А столицу почему решили переносить? — поинтересовался присутствующий при разговоре с Эсфирью Корней.

— Каган решил, что столица всегда должна быть в центре страны, а не на окраине и к тому же подальше от захваченного арабами Дербента.

— Если Итиль это центр, то Яицкое княжество обязательно должно стать следующим владением Хазарии, вслед за камышовыми людьми, — вслух размышлял Рыбья Кровь. — Заодно Давуд здесь на месте должен прикинуть, сколько с Дарполя потом можно податей взять?

— На самом деле не всё так плохо, как ты думаешь, — чуть обеспокоилась Эсфирь. — Скорее всего, это будут не подати, а простое освобождение хазарских купцов от пошлин с торгового пути в Хорезм. Взамен сюда пришлют всё необходимое для содержания караван-сараев. Без хазарских товаров, согласись, князь, Дарполю придётся очень туго. Так что это будет выгодно всем.

— А как они собираются ударить на тудэйцев со своей стороны? — уточнил Дарник.

— В Итиль пригласили несколько сот ромеев и бродников-корабелов они спешно строят двенадцати— и шестнадцативёсельные лодии.

— И будут по протокам Итиль-реки бесконечно гонятся за ними? — не мог он скрыть своей насмешки князь.

— Кроме плотов с плетёными домами, у тудэйцев есть острова с пастбищами и огородами. Если их захватить, они или покорятся, или переселятся в другие места. Полсотни своих охранников Давуд собственноручно выкупил на невольничьем рынке. Лично ему они очень преданы, но никто не видел их в деле. Помимо десяти личных слуг у тудуна ещё три служанки-невольницы, прислуживающие его трём жёнам.

— Буним очень надеется, что ты, князь, сменишь гнев на милость, потому что разрыв с Хазарией вряд ли пойдёт Дарполю на пользу, — передала под конец Эсфирь. И Рыбья Кровь отметил, что толмачка, неплохо разбиравшаяся в тонкостях словенского языка, не сказала «НАМ на пользу» или «НАШЕМУ княжеству на пользу».

Вместе с Эсфирью и Корнеем он отправил в Дарполь две ватаги гридей для охраны серебра, который в Ставку должны были доставить Давуд с Бунимом, а чуть позже отдельным гонцом вызвал в Ставку Янара с сотней хазар.

Подвода с сундуком дирхемов прибыла после полудня. Тудун с визирем входили в Золотую Юрту с довольным видом — раз князь берёт деньги, значит, он принял их условия. Их заблуждение продолжалось до тех пор, пока Дарник не стал спрашивать Джабаля о его собственной казне:

— Имеешь ли ты, тудун, достаточно дирхемов, чтобы оплачивать у нас расходы на содержание своего гарема, всех слуг и полсотни охранников?

— Разве ты, князь, или твои советники оплачивают собственное содержание? — с улыбкой отвечал Давуд. — В Итиле сильно будут смеяться, если узнают, что их тудун обязан оплачивать своё проживание словенскому князю.

— Мои писари подсчитали, что это будет стоить Дарполю до двух тысяч дирхемов в год, если, конечно, твои стражники не попросят себе больше обычного.

— Мне говорили, что князь Дарник любит считать всё до медной монеты, но я раньше этому как-то не верил, — тудун всё ещё продолжал улыбаться.

— Ну что ж, твои доводы за поход против тудэйцев оказались очень убедительными, уже сегодня моё войско начинает готовиться к этому походу. Только тебе, великий тудун, тоже придётся быть в этом походе, а заодно оплатить расходы на своё содержание, — огорошил гостей князь. — Всё твоё имущество, жёны и слуги будут проданы.

— Но ты хоть понимаешь, что каган Эркетен тебе такого обращения со своим тудуном никогда не простит? — попробовал было возразить Давуд.

— Я только стараюсь вернуть обещанное моему войску вознаграждение, — отвечал на это Рыбья Кровь.

Тудун схватился было за кинжал, но княжеские гриди мигом скрутили его. И прямо из Ставки Давуд с Бунимом были отправлены на север в одно из кутигурских кочевий. Их собственная охрана ничем своим хозяевам не помогла — Янар со своими хазарами пока шли разговоры в Золотой Юрте, увёл их на другой край Ставки и спокойно разоружил.

Дарполь и Ставку поступок князя потрясли не меньше, чем самих хазарских сановников. Правда, узнав о половинном привезённом жалованье, большинство ратников оправдали Дарника, хотя находились и трезвые головы, опасавшиеся хазарской кары.

— Ну что ж, тогда мы просто получим большую славную войну, по которой все так соскучились, — велел Рыбья Кровь передать таким боязливцам.

«Ближним» князь говорил чуть по-другому:

— Хазария ни за что не пойдёт на нас походом, это точно. А нашему морскому войску всё равно где высаживаться: на персидском берегу или у стен Итиля. А если мы ещё объединимся с тудэйцами, то возможно, уже Хазария станет нашим данником.

Как бы там ни было, но всё сделали по слову князя. Давуду оставили лишь одного слугу, всех остальные, включая носильщиков-невольников отправили на Персидский остров, где они охотно были куплены купцами-корабелами для отправки в Персию. Жён и служанок тудуна продали на дарпольском торжище — нечего такому товару уплывать за море. Богатое оружие и доспехи давудских охранников тоже были проданы. За всё про всё получилось почти три тысячи дирхемов. Но злость Дарника не проходила — Дарполю требовалось вливание сторонних живых денег, а не перераспределение их (часто по записи) внутри городских стен.

Охранникам тудуна предложили либо влиться в дарницкое войско, либо с хазарскими купцами возвращаться в Ирбень. Опасаясь снова оказаться на невольничьем рынке, все они решили остаться. Служить, разумеется, уже с тем оружием и доспехами, которые получат из княжеских оружейниц.

Ирбенская конная полутысяча из хазар и луров восприняла пленение тудуна, как весёлую историю, ещё проще отнеслись к этому ирбенские пешцы — для них своевольство князя было свидетельством его силы и уверенности в себе.

Позже Буниму было предложено вернуться в Дарполь, но опасаясь за своё будущее в Хазарии, младший визирь предпочёл разделить пленение Давуда. Впрочем, обращаться с ними обоими в кочевье было приказано самым лучшим образом.

А Дарник и в самом деле принялся готовиться к Тудэйскому походу: когда ему платят, он разве может отказаться.

Кипучая деятельность охватила Дарполь и Ставку. Из ирбенцев составили три новых хоругви и день-деньской пошло обучение их дарпольской выучке. Кто не смог в состязаниях подтвердить свой высокий бойникский ранг был записан на год в ополченцы без жалованья, что вызвало их большое недовольство, пришлось даже самых крикливых из них отправить в Эмбу и Вохну. Срочно стала удлиняться Ватажная гоньба на запад, по ней ватага за ватагой Передовой хоругви отправлялись к устью Итиля готовить там опорное городище основному войску. Мастерские Ратая полный световой день занимались одними камнемётами, которых всё равно не хватало, ведь помимо колесниц и бирем ими предстояло снабдить каждый ям, каждую вежу.

Ушибленная голова пошла Второму После Князя на пользу, он тут же придумал особые камнемёты ещё и для лодий, где свободного места было меньше, чем на биремах. Чудо-мастер расположил в новом камнемёте лучные плечи не плашмя, а стоймя. Насаженный на крепкую станину такой камнемёт с двумя отвесными луками представлял собой диковинное зрелище, тем не менее вращался во все стороны и стрелял тремя стрелами и каменными «яблоками» ничуть не хуже обычного плоского камнемёта.

Не менее серьёзно готовилось и морское войско. Снова и снова отрабатывались те или иные построения обоих бирем, двух старых и двух новых лодий, обстрел ими из камнемётов береговых целей и высадка с судов атакующих ратников. Под это дело менялось и вооружение моряков: меньше железа и тяжестей, больше ловкости и быстроты.

Была уже спущена на воду третья бирема, на которой продолжалась лишь внутренняя достройка. Всем было интересно, чьё имя украсит её борта: Лидии или Евлалии. Дарник, чуть поддразнив народ своим молчанием, назвал новое судно «Романией», таким образом, объединив в одном слове обеих своих полужён-ромеек. Воевать с тудэйцами решено было двумя биремами, «Калчу» же определили для челночного плаванья в Секрет-Вежу с досками, зерном и овцами.

Расходы, расходы, расходы! От них можно было сойти с ума. Когда-то в детстве, когда ромей Тимолай из соседнего селища рассказывал ему, что на любую войну всегда нужно много денег, Дарник совершенно не мог этого понять. Ведь князь просто объявляет набор войска, ополченцы и бойники являются к нему со своим оружием, смерды по той же команде дают съестные припасы — и в поход! А тут, оказывается, почти за любую ерунду приходится выкладывать полновесное серебро. Кузнецам плати, шорникам плати, сапожникам, мельникам, тележникам плати…

А где доходы? Торговые пошлины хороши, но малы, земельные наделы в Петле за дирхемы мало кто хочет брать, мастерские ремесленников пока поддерживать надо, а не поборами душить, урожаи с земельных угодий тоже ещё впереди. Хорошо ещё, что удалось немного остановить перетекание дирхемов в Хемод. Дарполь уже сам поставлял туда, кроме колбас, масла и сыра лебёдки и водяные часы, мыло и сукно, пружинные колесницы и ковры, хотя количество хемодских товаров всё ещё вдвое перевешивало.

— А чего, если ты за спасение от Белой Вдовы сто дирхемов берёшь, не брать судебную мзду и за судебную мелочёвку? — подала совет стратигесса. — А если денег нет, то пусть, как кятцы на земляных работах бесплатно отрабатывают.

Сказано — сделано. За убийство воеводы, купца и тиуна — 200 дирхемов, кутигура, ратника и женщины-первозимовщицы — 100 дирхемов, пришлого мужа и жены — 70 дирхемов, за выбитый глаз — 50 дирхемов, сломанный нос — 20 дирхемов, выбитый зуб — 10 дирхемов, за кражу оружия — 70 дирхемов, коровы или коня — 50 дирхемов, свиньи и овцы — 20 дирхемов и так далее.

— Он хочет княжество воинов превратить в княжество смердов, — глухо ворчали в юртах и домах на это нововведение ратники и малые воеводы.

— По моим подсчётам, жизнь каждого воина обходится мне в сорок пять дирхемов, — отвечал на это Рыбья Кровь. — И мне лучше любым способом добыть четыреста пятьдесят дирхемов, чем потерять десять ратников.

Число было взято Дарником, что называется с потолка, однако оно произвело нужное впечатление, проверять княжеские расчёты охотников не нашлось. Зато мысль о том, что запас в 100 дирхемов может спасти жизнь перед корыстным князем, медленно, но верно внедрялась в умы самых беззаботных парней. И подённая работа у того или иного мастера-ремесленника или в платной поварне становилась уже в порядке вещей.

Наведываясь через день в Дарполь, князь с удовольствием замечал происходящие там перемены. Правило запрета ношения в городе оружия, казалось, изменило даже осанку ратников. Если прежде, положив руку на рукоятку меча или клевца, каждый чувствовал себя молодцом в самой скрюченной позе, то теперь, проходя мимо женщин, большинство старалось принять горделивый и статный вид и вместо оружие поневоле хвастались своим нарядом: любая запачканность или прореха превратились в настоящий смертный грех. Ещё наряднее старались выглядеть женщины, покупка шёлка и драгоценных украшений уже стало кошмаром для их мужей и полумужей. Хорошел и сам город: полностью исчезли палатки крытые войлочными полостями, одна за другой исчезали юрты и «корзины», им на смену приходили Длинные дома и даже фундаменты домов каменных. Переселившиеся в Петлю и на Левобережье хемодцы привезли с собой саженцы фруктовых деревьев и винограда, чья робкая зелень также приятно радовала глаз. Корней по секрету поведал Дарнику, что «курицы» подговорили Агапия строить тайно каменные хоромы для князя, мол, если он потом начнёт ерепениться, то хоромы отойдут Ратаю или самому наместнику. Укрепляли и городской вал, сильно просевший за зиму, а на Репейских и Хазарских воротах возводились деревянные башни. Повсеместны стали лавки-мастерские ремесленников и таверны. Бесплатные же поварни заметно опустели. Женатые ратники теперь там просто получали по паре фунтов мяса и круп и несли их на домашнюю готовку, а воеводы и вовсе повадились по тавернам пировать под запись — «если не убьют, то когда-нибудь точно рассчитаюсь». Особенно поражало Дарника количество в столице беременных женщин, если не каждая третья, то каждая четвёртая щеголяла с уже заметным животом. Ничего удивительного, что и его женщины не устояли против такого поветрия. И было весьма любопытно, как Евла объявит ему о своём предстоящем материнстве.

— Скажи, а ты хотел бы иметь от меня сына? — сказанула она на первой же их любовной встрече по возвращению князя в Дарполь.

— Лучше двух или трёх, — поощрил он.

— Шутишь или действительно хочешь так? Говорят, у богатых магометан, когда умирает хозяин дома, старший сын старшей жены убивает всех сыновей от других жён.

— Что за чепуху несёшь! Держу тебя за умную матрону, а лепишь непонятно что!

— Ну так я беременна! — Она пристально глянула на него тревожными глазами.

— И молодец, значит, мои мужские труды не пропали напрасно!

— Милиде ты тоже так ответил? — чуть обиделась ромейка.

— Как вы, бабы, не любите думать о хорошем, а только каркаете о плохом! Пока я жив, ни один волос не упадёт с твоей головы. Ну, а от женских злых слов, будь добра защищайся сама. В общем, я очень и очень рад, что у меня будет от тебя сын или дочь! — добавил он с жарким поцелуем, вовремя вспомнив, что именно так надо заканчивать разговор с любимой женщиной.

Беспокойство вызывал также возможный распад Курятника, что женщины рано или поздно вдрызг разругаются между собой. Но нет, Курятник оказался нужен и «курицам». Теперь, когда князь больше проводил времени в Ставке, чем в Дарполе, туда следом за ним перебрались и дарпольские воеводы, и «курицы». Лидия даже перевела в Ставку свою детскую школу. Евла свои мастерские перевести не могла, но приспособилась управлять ими на расстоянии, наведываясь каждый день в Дарполь на пружинной колеснице, а в Ставке якобы закупая кутигурскую шерсть. Да и Эсфирь вместе с Корнеем и толмачами-писцами тоже выставили свои шатры и «корзины».

Таким образом зимнее полутысячное население Ставки за считанные дни превратилось в стан для трёхтысячного разнородного племени. Отныне здесь уже проходили все советы, войсковые построения, боевые игрища и главное торжище. Если полгода назад кутигуры выражали неудовольствие по поводу нахождения в Ставке дарпольских людей, то теперь напротив были рады, что весь центр княжества переместился к ним.

Совершенно равнодушное отношение Дарника к происхождению окружающих его людей и строгое наказание к тем, кто вздумает обижать инородцев, приносило свои плоды: каждый видел, что всех в Князьтарханстве ценят только по их личным заслугам, и никак иначе, поэтому мог выбирать сам, что ему лучше: жить по старинке в своём отдалённом кочевье, наведываясь в Ставку и Дарполь от случая к случаю за покупками и развлечениями, или всеми силами постараться внедриться в круг служивых «княжьих людей». А для этого всего-то и надо лишь немного освоить общий «толмачский» язык, да доказать свою полезность Князьтархану и его ближнему окружению.

Установившаяся невыносимая жара диктовала свои законы: вставать с порозовевшем на востоке небом, стремительно делать всё задуманное и в полдень на три-четыре часа куда-нибудь прятаться под навес или войлочную крышу, чтобы вечером уже доделывать вторую половину работы. Впрочем, прятались в полдень не все, словенская молодёжь подала дурной пример и в полдень часть инородцев вместе с ними перебиралась к реке, чтобы тешить себя лежанием в парной воде под каким-либо кустом или ракитой. Отдал долг сему удовольствию и Дарник. Сначала купался с воеводами, но их голые тела лишь раздражали князя, и вскоре он приохотил к этому делу Курятник. Смотреть на телеса чужих жён, Калчу с Эсфирью, ему как-то не хотелось, поэтому велел всей пятёрке «куриц» облачаться в длинные полотняные рубахи и только так входить в воду. Сам тоже деликатничал, совершал речные заплывы обязательно в нижних портках.

Скоро у них появилось любимое место, малая отмель речного островка, куда «курицы» переправлялись сначала с помощью князя, а потом уже и сами по-собачьи, и затем, лёжа в освежающей воде под зелёной листвой, проводили свои беседы. Ни Корней, ни полюбовники Калчу, ни гриди-охранники на их отмель не допускались, следили как князь с «курицами» любезничает и хохочет только издали. К этому времени у каждой из советниц образовался свой круг наперсниц, готовых жадно ловить каждое слово с княжьих посиделок, что позволяло Дарнику отправлять через «куриц» нужные послания дарпольцам быстрее, чем через доносчиков Корнея. Если же что-то слишком откровенное вызывало у горожан недовольство, то всегда можно было сослаться на пресловутую бабью брехню, мол, это они захотели такое предположить, а когда предположили, решили, что так и было сказано, и выдали уже за подлинные княжьи слова. В свою очередь интерес наперсниц побуждал и «куриц» допытываться «важного и секретного», а князя — делать необычные признания.

Зачин обычно подавала Лидия, держа в голове продолжение «Жизнеописания словенского князя», которое она никак не могла закончить.

— А ты завидовал кому-нибудь когда-либо? — спрашивала вдруг она, усаживаясь по грудь в воде так, чтобы ни на что лишнее не отвлекаться. — Сейчас-то ты вряд ли кому завидуешь, ну, а раньше, в самом начале? Если не хочешь говорить — не надо.

Остальные матроны тоже замирали, любопытно поворачивая головы.

— Знаешь, я всю жизнь честно пытался кому-нибудь позавидовать, но у меня ничего не получалось.

На это «курицы» начинали недоверчиво гудеть, выражая своё слушательское недоверие. Приходилось дополнительно пояснять:

— Во-первых, завидовать прежним героям не имело смысла — они-то давно мертвы, а я жив, значит, ещё могу совершить что-то заоблачно великое, во-вторых, завидовать ныне живущим тоже как-то не выходило: мои мысли, ощущения, устремления всегда были настолько яркие и безудержные, что я даже к хазарскому кагану или ромейскому базилевсу мог относиться только с жалостью — у них этого моего богатства наверняка нет.

И снова гудение.

— Неужели и чужим красавицам ни разу не завидовал? Ни за что не поверим!

— Чужие красавицы для меня только повод сильней пылать страстью к той, что рядом со мной каждую ночь, — отмахивался он и в пику наложницам влюблёнными глазами ел Милиду.

Изредка, да метко пускалась в расспрос Калчу.

— Почему ты так всем стараешься внушить, что кровную месть надо запрещать? Ведь на этом строится вся сила характера кутигур, хазар, луров, да и твоих словен тоже?

— На этом строится лишь пустота человеческой жизни, — с готовностью ввязывался в спор князь. — Особенно, когда рядом нет нужного для большого сражения противника. Пашет, пашет смерд землю и получает самый малый урожай. А тут вдруг подворачивается кровник и можно все устремления души и тела направить на его позволенное обычаем убийство. При этом он прекрасно знает, что потом родня кровника точно такую охоту устроит на него. Какая тут сила характера?! По-моему, ничего ничтожнее и глупее этого и быть не может. Навсегда изгонять убийц из родной земли — вот что самое разумное.

— И куда их изгонять?

— А в моё войско, куда же ещё. А я уж подарю им смерть славную и достойную.

— Но ведь ты сам убийцу безродного мальчишки не изгнал, а казнил?

— Это же была не месть, а мой княжеский судебный приговор.

— А разве тебе самому не приходилось своим врагам мстить? — продолжала допытываться воительница.

— Да у меня врагов никогда не было и никогда не будет, — как маленькой девочке объяснял ей и остальным «курицам» Дарник.

Они, разумеется, такому заявлению поверить не могли.

— Когда в пятнадцать лет я в одиночестве на долблёнке покинул свою Бежеть, я уже знал, что раз я готов кого-то убить, то будет только справедливо, что и кто-то другой захочет меня убить и на это не надо обижаться, а принимать как есть, — стараясь быть убедительным, растолковывал он. — Никто никогда не видел и не увидит, чтобы я избивал кого-то безоружного, или приказывал вешать сдавшихся противников.

— Но ведь это ты придумал поединки «двое на одного»? — не без язвительности поддерживала Калчу Лидия. — Ещё и говоришь, что нет героя, который может справиться с двумя просто умелыми ратниками. А ведь это то же самое, что нападать на безоружного.

— Ну вот хотел вас, доверчивых, обмануть и не получилось, — смеясь, сдавался он.

Эсфирь всё не могла забыть, как он год назад отказался от её любовных услуг в пользу Корнея, и раз за разом хотела выяснить, какие именно ему нравятся женщины. Князь с удовольствием отшучивался: «молчаливые», «застенчивые», «безропотные», «терпеливые», «самоотверженные». Но однажды ему самому стало интересно: а действительно — какие?? И он вслух при купальщицах попытался разобраться:

— Видимо, всё дело в моей матери. Когда мне было пять лет, её вместе со мной изгнали из нашего селища. И десять лет подряд, я лето проводил с двоюродными братьями в Бежети, а зиму вдвоём с матерью в лесной землянке. И за эти десять лет я не слышал от матери ни одной жалобы на такое её положение. В первую зимовку на нашу землянку напал медведь-шатун. И моя мама, она была худенькой и ростом ещё меньше Калчу, сумела убить его: вилами, рогатиной, стрелами из самострела. А ещё за десять лет мы с ней ни разу не голодали, хотя в самой Бежети небольшой голод был. Своими ловушками и самострелом она добывала дичи столько, что хватало даже для обмена на хлеб, репу и овёс. Но самое главное, что ей от моего деда Смуги Везучего достался целый сундук со свитками на словенском и ромейском языке. Как этот сундук попал в Бежеть, я так никогда и не узнал, но попал. И дед был единственным человеком умеющим читать по-словенски и этому он научил мою маму. А она уже в землянке научила читать меня. А чуть позже я уже сам подобрал ключ к пониманию ромейских свитков. Вот и весь секрет моего отношения к женщинам: «Делай, что должна делать и ни на что не ропщи».

«Курицы» выслушали его слова молча, внешне никак не прореагировал. Однако вскоре Дарник заметил кое-какие изменения в их поведении. Калчу к своему учителю словенского языка, взятому ещё зимой, добавила учителя-ромея. Следом за ней принялась изучать ромейский язык и пристрастилась к чтению ромейских книг и Милида. Евла ещё больше развила кипучую деятельность, открыв в Ставке большую прядильную мастерскую и лавку по продаже готовых тканей и ковров. Лидия посадила восемь своих лучших учеников за переписку ромейских книг. Эсфирь, помимо перевода с другими толмачами ромейских книг на словенский язык, открыла школу для кутигурских детей.

Что касается расспросов Евлы на купаниях, то её больше всего интересовало: будет ли новое пополнение в Курятнике или Женском Круге, как они сами предпочитали себя называть, и вообще, почему он выбрал именно их пятерых? Не угрожает ли им появление, например, Меванчи или кого ещё? Ну и допросилась, в конце концов, когда Рыбья Кровь им с улыбкой сообщил:

— Причина вашего выбора мной очень простая. Перед каждой из вас я в чём-то виноват. Как бы мы здесь не смеялись и не веселились, это чувство вины во мне никак не исчезает. Но когда вы вместе, и чувства вины становится больше в пять раз, то я понимаю, что ничем и никогда не исправлюсь перед вами, и от этого сразу обретаю полную свободу и в словах и действиях. Низкий поклон вам за это!

Увы, «курицы» подобные тонкие намёки не понимали, им хотелось чётко услышать, за что именно Великий Князьтархан виноват перед ними. Почему бы бестолковым и не признаться:

— Перед Калчу — за то, что когда-то приказал отрубить ей на руке три пальца, перед Лидией — что в Дикее её чуть не повесил, пусть она сама расскажет как это было, перед Эсфирью — что не сделал её своей первой помощницей, перед Евлой — что не ценю её по заслугам.

— А перед Милидой? — в четыре голоса вопрошали советчицы.

— Перед Милидой — что даю ей много поводов для ревности, хотя она знает, что её я никогда ни на кого не променяю. (Как же порозовела она от удовольствия!) Просто у нас с ней есть один секрет, о котором мы никому не скажем.

Когда после купания они с женой вернулись в Золотую Юрту, Милида спросила:

— А какой у нас есть секрет?

— Ну как же! — ласково обнял он её. — Помнишь, ещё в Варагесе я попросил тебя, чтобы не случилось, всегда встречать меня с радостной улыбкой. И полтора года ты держишь своё слово. Из-за одного этого ты навеки моя главная и единственная жена.

Сама Милида в купальных зубоскальствах участвовала только как зритель и слушатель, отчего чувствовала себя порой не очень ловко.

— Наверно я рядом с ними выгляжу совсем глупой и неразвитой, — жаловалась она мужу. — Я пока придумаю, что сказать, а разговор ушёл далеко вперёд. Тебе должно быть стыдно за такую жену.

— Наоборот, ты выбрала самую верную линию поведения, — успокаивал он её. — Весь твой вид очень чётко говорит: что мне надо, я могу спросить у мужа и наедине. Они это видят и ничего не могут поделать с твоим явным первенством. Потом ты самая красивая и молодая. Всё что надо к тебе ещё придёт. Как говорят кятцы: собака лает, а караван идёт.

Две недели, отпущенные на подготовку к Тудэйскому походу, между тем миновали, и в Курятнике всплыл самый главный вопрос, который произнесла Евла:

— А кого взять с собой в качестве походной наложницы, ты уже наметил?

— Кого мне выберете, ту и возьму. А ещё лучше на меня «пояс верности» надеть, а ключ вам оставить, — с серьёзным видом «вошёл в положение» ревнивых «куриц» Дарник.

— По-моему всё просто, — заметила на это Калчу. — Он на каждую бирему берёт по ватаге юниц. Любая из них сочтёт за честь разделить ложе с Князьтарханом.

— Мы с Лидией тоже можем плыть, — заметила Евла.

— Вот только согласится ли он на это? — Эсфирь намеренно обращалась куда-то в сторону, словно находящийся рядом Дарник мог её не слышать.

Вольности «куриц» уже давно следовало приструнить. Он и приструнил:

— Вы для меня интересны, когда вы в куче, по одной долго выносить я могу только Милиду. Она ехать не может, значит, вы тоже остаётесь здесь.

4.

В поход выходили по трём направлениям в течение трёх дней. Сначала на север вдоль Яика направились две хоругви под командой Радима, чтобы дойти до Вохны и дальше с потеповской хоругвью двигаться до самых верховий реки с закладкой двух-трёх опорных городищ. Затем на запад в итильскую сторону вышли ещё три хоругви. Вместе с той хоругвью, что была отправлена наводить Ватажную гоньбу прежде, это было полновесный двухтысячный полк, к которому позже предстояло добавиться ещё тысяча-полторы кутигур набранных по кочевьям. И наконец, последним выступило морское войско: две биремы и пять лодий с семью сотнями гребцов и парусных моряков.

На суда князь взял преимущественно тех, кто в кятском походе не участвовал — надо же и им показать себя. Исключение сделал лишь для двух ватаг юниц, по ватаге на «Милиду» и «Романию». Сам он, естественно, находился на «Милиде». На «Романии» командовал Корней — он один мог на расстоянии угадывать то, чего ожидает от второй биремы Дарник. Впрочем, скучно без воеводы-помощника на головной биреме тоже не было, вместе с князем на ней плыли Буним и Давуд. Сильно похудевший и осунувшийся от превратностей судьбы тудун хмурился при всяком приближении к нему Дарника. Но тому для развлечения хватало и одного Бунима. Тот сперва долго не верил, что суда направляются на тудэйцев:

— А почему тогда третья бирема не с нами? Или ты думаешь, что на двести рукавов Итиля двух бирем хватит?

— Ты же знаешь, что чем меньше у меня войска, тем это лучше для победы, — отшучивался князь.

— А согласовывать свои действия с Хазарией собираешься?

— Конечно. К твоему кагану в гости и плывём, — ещё шире улыбался Дарник.

Плыли вдоль берега, на ночь приставая к земле. Чтобы не было муторно от бесконечной гребли, князь дважды в день объявлял готовность к бою и по песочным часам, купленным у персидских купцов, следил во сколько перевёртышей этих часов, команда вооружится, займёт свои боевые места и откроет стрельбу из камнемётов. Все понимали необходимость таких учений и охотно принимали в них участие. Следовавшая за судами по берегу сотня дозорных к вечеру обычно успевала для моряков выставить палатки и разжечь железные печки, так что плаванье, можно сказать, проходило с известными удобствами.

Как и предсказывала Калчу все двадцать юниц взятых на борт «Милиды» согласны были разделить ложе с Князьтарханом, о чём сами же и объявили ему, так что он сперва не знал что и ответить. Выбор морской наложницы, впрочем, произошёл естественным путём: небольшая крепенькая Ырас была единственной среди юниц, кого не брала морская болезнь, и, сходя вечером на берег, она была столь же бодра и весела, как и весь день на биреме и глядя на ещё очаровательный крошечный носик, Дарнику всегда хотелось улыбаться. Что, как говорится, ещё нужно непритязательному мужчине в 26 лет? Остальные юницы оказались на редкость разборчивыми, охотно на судне и на берегу улыбались на заигрывания ратников, но сходя на берег, спать ложились только своей девичьей компанией.

— Пока не потрясёте их своими боевыми подвигами, ничего вам не обломится, — говорил озадаченным ухажёрам князь. — Ещё лучше, если собой их от стрелы прикроете.

— А к тебе почему они сами в постель прыгают? — С мальчишеской обидой спрашивали ратники.

— Так ведь великие сыновья могут у них только от меня получиться, — от души куражился над ними князь.

Городища Заслона, как назвала его высланная вперёд Передовая хоругвь Янара, достигли лишь на четвёртый день. В помощь Янару были даны сотский-иудей Ерухим и иларх-ромей Окинос, которые постарались на славу: место выбрали для городища безупречное, расположив его на крупном яйцевидном полуострове, соединённым с берегом узким перешейком, здесь имелось и обширное пастбище, и хороший взгорок, и вдосталь любого размера камней. С запада полуостров омывался самым восточным рукавом Итиля, приносившим чистую пресную воду, а с востока у перешейка имелась закрытая бухточка на добрый десяток бирем. Теперь всё двухтысячное войско здесь занималось земляными работами, укрепляя, прежде всего, западную сторону городища двухсаженным рвом и трёхсаженным валом. На придирчивый вопрос Корнея: зачем нужен ров в полусотни шагах от берега, Окинос невозмутимо ответил, что это обезопасит городище от внезапного ночного налёта тудэйских лодок, заставит противника преодолевать ров, давая возможность расстреливать его в упор из камнемётов, пращей и луков. Янар добавил, что тудэйцы и так из камышей наблюдают за их работами и по ночам и вовсе к самому полуострову несколько раз приближались:

— Строили бы вал на самом берегу, непременно кого из ратников и украли, а так собаки вовремя лай подняли, ну их лазутчиков только и видели.

Позже, когда на военном совете решалось, что делать дальше, Корней предложил:

— Может нам самим к ним сплавать? Сказать, что строим городище для торговли, а не для войны.

Дарник с ним не согласился:

— Сначала стоит как следует укрепиться здесь, а уж потом гостей принимать.

Решено было, как только подойдёт кутигурская конница, в Заслоне оставить гарнизон из двух хоругвей, а другие две хоругви вместе с кутигурами отправить вдоль Ахтубы обустраивая Ватажную гоньбу на Ирбень вежами в сто мечей каждая.

— Так мы будем воевать с тудэйцами или нет? — допытывались у князя воеводы.

— Ну да, войдём в воду на конях и поплывём захватывать их острова, — шутил Дарник. Он и раньше не больно-то откровенничал о своих походных задумках, а тут ещё Сунь-Цзы так вообще в «Искусстве войны» прямо указывал, что никто не должен знать до последнего момента намерения военачальника. — Будем воевать или не будем, но торговая дорога от Хазарии в Хорезм для нас в этом походе самое главное.

Через два дня, когда подошла кутигурская подмога, морской отряд в составе двух бирем и четырёх лодий отплыл от городища. В Заслоне оставили одну лодию для прибрежного плаванья. Все в отряде полагали, что им предстоит рыскать по рукавам и протокам устья Итиля, пока не наткнутся на какие-либо тудэйские селища.

Однако Дарник повёл суда не в камышовые протоки, а по морю вдоль островков дельты. Размеры устья великой реки поражали, островков было не десятки и не сотни, а тысячи, и все они были на одно лицо: сплошная стена камышей и кустов с редкими купами деревьев, непонятно было где даже берег у этих островков и выступает ли они вообще над поверхностью воды. Какие две биремы, тут нужны были их две-три сотни, чтобы только прочесать сие островное обилие.

Три дня они плыли, останавливаясь лишь по ночам и то на воде, не приставая к берегу. Днём вокруг было пустынно, лишь множество непуганых птиц, зато ночью слышались тихие всплески, которые пропадали, стоило собакам на биремах поднять лай. Никто не сомневался, что это тудэйские пираты пытаются приблизиться к их флотилии.

На четвёртое утро вдали между островками показались две фелуки.

— Это береговая хазарская стража, — определил, хорошо присмотревшись, Буним.

— А разве не персидские фелуки? — усомнился Рыбья Кровь.

— Персидские и есть, только теперь они хазарские… Купленные, а не захваченные, — пояснил визирь на безмолвный вопрос князя. — У персидских по восемь вёсел с каждого борта. Для большей скорости у нас добавили ещё по четыре весла с каждой стороны.

Фелуки стояли на одном месте, словно поджидая дарпольцев. Биремы не спеша, чтобы не отставали лодии, направились к ним. По приказу Дарника все камнемёты зарядили каменными «яблоками», а лучники натянули на луки тетивы и изготовились к стрельбе. Видя это, не на шутку заволновался Давуд, взывая к носовой башенке, где находился князь:

— Если ты нападёшь на них, тебе конец! Не спасут никакие переговоры. Хазарское войско будет преследовать тебя, где бы ты ни был!

Увы, эти его слова слышали и понимали все гребцы и лучники, находящиеся на палубе. А прямые угрозы могли побудить Дарника как раз к обратному действию, что знал Буним и чего не понимал тудун.

Небрежное движение княжеской руки и ратники упрятали Давуда в трюм.

По мере сближения судов хазарские фелуки разделились: одна осталась на месте, другая отошла к островку с шапкой из высоких кустов, где ей легко было укрыться.

Дарник подозвал к себе Бунима:

— Будешь вести переговоры. Скажешь, что мы идём по приказу вашего кагана в Итиль с торговой и союзнической целью и что нам нужны два моряка-проводника, чтобы без промедления и блужданий попасть туда.

Визирь не очень ему поверил:

— Неужели у тебя хватит дерзости напасть на нашу столицу?

— В другой раз, не в этот? — насмешливо осклабился Рыбья Кровь.

— А если они потребуют, чтобы в Итиль плыла только одна бирема, а остальные дожидались здесь?

— Скажешь, что это будет бесчестием и хазарскому кагану и яицкому князю.

— А почему не хочешь называться Князьтарханом? — удивился Буним.

— Вашим стражникам хватит и яицкого князя.

— А если они захотят осмотреть твои товары на биремах?

— Пускай смотрят, нам скрывать нечего, — совсем развеселился Дарник, помимо оружия в трюмах имелось немало рулонов дарпольского сукна на обмен или продажу.

Наличие дополнительных пар вёсел придавало хазарским фелукам слегка нелепый вид, корма и нос судна заметно возвышались над срединным бортом, поэтому новые пары вёсел были на аршин длиннее остальных, и при гребле ими приходилось двигать вдвое быстрее. Отсутствие на стражниках доспехов объяснялось просто, при падении в воду они бы утащили своих владельцев на дно. Поэтому только деревянные щиты, кожаные шлемы, луки и сулицы. Решительный и грозный вид был только у кормщика фелуки, три десятка стражников его команды явно робели при виде шести судов и множества хорошо вооружённых дарпольцев.

— Кто плывёт и зачем? — громко прокричал кормщик.

— Плывёт яицкий князь Дарник со своей свитой по зову кагана Эркетена, — откликнулся Буним.

— Нам про это неизвестно. Через нашу водную стражу никто на Яик не проходил.

— Каган Эркетен отправлял на Яик посольство по Левобережью из Ирбеня, а назад велел плыть на судах, чтобы увидеть морскую силу своего союзника князя Дарника.

— У нас есть быстроходный струг, мы пошлём его в Итиль, чтобы удостовериться в правильности твоих слов. А сейчас вы должны последовать за нами.

— Очень хорошо, — согласился князь. — Пусть показывает куда плыть.

И все шесть дарпольских судов следом за фелукой двинулись вверх по речной протоке. Плыть пришлось версты три. Стоянка хазарской стражи располагалась так, что любое чужое судно могло пройти мимо, ничего не заметив. Но вот один поворот направо и второй налево и вся флотилия оказалась в узкой бухточке с песчаным берегом в окружении кустов и деревьев. Вторая фелука, которая последовала другими протоками, была уже здесь. За полоской песка имелась обширная поляна, покрытая густо-зелёной травой, с десятком небольших домиков на сваях и большим огородом обнесённым плетнём. Повсюду ходили куры, свиньи, козы. Гребцы второй фелуки, сбившись в кучу, с тревогой смотрели на слишком многочисленных гостей. Разглядывая свиней, Дарник вопросительно глянул на Бунима, тот неопределённо передёрнул плечами, мол, ещё не все несчастные идолопоклонники вошли в наше богоизбранное иудейство.

С запозданием сообразив, что высадка на берег несколько сотен вооружённых воинов для его немногочисленного гарнизона слишком рискованное дело, главный стражник решительно объявил, что яицким командам запрещено сходить на берег и надлежит оставаться на судах, куда им будет подано всё необходимое. Это уже не лезло ни в какие ворота, Дарник так Буниму и сказал, мол, или высаживаемся и пируем вместе с хазарскими стражниками, или даёте проводников на биремы и мы плывём дальше, а чёлн с гонцами пускай себе вперёд отправляется, если каган откажет, то биремы по пути и назад развернуться могут. Первая настороженность у стражников прошла, а уверенность в своей силе и праве, с которой держался Дарник, произвела нужное воздействие, поэтому и возражений особых уже не возникало.

И прямо на виду у Охранного острова, яицкие суда развернулись и, приняв проводников, двинулись по реке дальше. Течение хоть и было совсем незначительное, но грести против него всё же оказалось труднее, чем по морю. И прежде чем достигнуть хазарской столицы пришлось дважды приставать к берегу на ночь. Впрочем, проводники знали своё дело и находили в этом паутине речных рукавов, озёр и болот вполне надёжную и открытую землю. Несколько раз им встречались рыбачьи челны и персидские суда, наполненные главным образом живым товаром: рабами и молодыми женщинами, дважды к дарпольцам подходили фелуки других речных стражников с расспросами.

Рыбья Кровь с жадным любопытством впитывал всё окружающее. Весной прошлого года он в своём Гребенско-Липовском княжестве всеми помыслами рвался на морскую службу к ромеям. Всего-то и хотел, чтобы ему дали две биремы или два дромона, дабы он с ними прошёлся по всему Нилу, наказывая арабов за их захват Египта. И теперь невольно примеривал те свои замыслы на сегодняшний день и место. Достаточно ли тех боевых построений, которые он выстраивал у себя возле Ставки? Сколько у хазар имеется персидских фелук для речного боя и не устремятся ли они ночной порой на его флотилию на бесчётном количестве лодок и плотов? А если они пустят по течению реки на его суда зажжённые завалы из деревьев и снопов соломы? Или будут с берега без устали обстреливать их зажигательными стрелами? И как поведут себя неуловимые тудэйцы? В общем, было о чём тревожиться и беспокоиться.

О приближении столицы Хазарии возвестил большой конный разъезд по правому берегу Итиль-реки. Два десятка вооружённых всадников в одинаковых стёганных кафтанах и железных шлемах с султанами из конских волос приблизились к самой воде, прокричали несколько вопросов и ускакали в сторону столицы. Когда показался сам город, там уже всё было подготовлено к «встрече»: несколько сот конных и пеших лучников, два десятка боевых фелук, до тысячи любопытных горожан. Дарника, однако, больше интересовало другое — городские укрепления. Они ещё только строились. Двухсаженная стена из белых тёсаных камней уходила вглубь берега, вдоль же реки её высота пока не превышала одной сажени. Башен и вовсе не было. Множество саманных домиков окружали фруктовые сады и свои каменные ограды. На левом берегу реки имелись лишь редкие домики на сваях хазарской стражи — там уже подступали владения «камышовых людей». По давнему договору между ними и каганом хазарам в речной пойме принадлежало лишь правый берег Итиль-реки всей дельты, не удивительно, что при переносе сюда столицы кагану потребовалось стать хозяином всех речных владений.

По сигналу, поданному с «Милиды», колонна дарпольских судов перестроилась: «Романия» пошла вровень с княжеской биремой, а четыре лодии втиснулись в промежуток между ними. Для сильной стрельбы это было не самое лучшее построение, зато все суда собрались в один кулак, и командовать ими стало можно с помощью голоса. К тому же этот кулак занял почти всю ширину речного русла, и попытавшимся окружить дарникцев фелукам пришлось прошмыгивать мимо почти впритирку с берегом.

С самой большой фелуки, украшенной хазарским знаменем, приказали флотилии остановиться. Ну и остановились! Потребовали княжеской биреме пристать к деревянной береговой пристани. Ну и пристали! Скомандовали сойти на берег переговорщику. Да как скажите! Единственно, что вместо Корнея на пристань спустился Буним с посланием Дарника, написанном на ромейском языке. В пергаменте, скреплённом княжеской печатью среди цветистых слов уважения к кагану Эркетену тудун Давуд-ибн-Джабаль упрекался за чванливое поведение и высказывалось предположение, что он присвоил себе часть казны, обещанной дарпольскому войску, и испрашивалось разрешение на продажу в Итиле сукна и на закупку нужному военного снаряжения, а также выражалась надежда, что каган пришлёт нового тудуна для обсуждения совместных действий против тудэйцев.

Буним заранее ознакомленный с содержанием послания только спросил:

— А как ты собираешься поступить с Давудом? Каган наверняка первым делом потребует, чтобы ты его освободил.

— Ну так и освобожу, — пообещал Рыбья Кровь. — Мне нужно лишь, чтобы мои слова прозвучали раньше, чем обвинения вашего магометанина. Да и не забудь сказать, что уже строится крепость Заслон, откуда мы будем воевать с камышовыми людьми.

Время играло на стороне дарпольцев, чем больше они стояли на месте, чем лучше их могли рассмотреть итильцы (особенно мелькавших на биремах юниц), чем дольше хазарам не поступало команд от своих воевод, тем накал враждебности быстрее угасал. А тут ещё Дарник приказал дудочникам с барабанщиками играть весёлую песню, а гребцам её петь — и симпатии зрителей и хазарских воинов к непонятным гостям заметно возросли.

Увы, вернувшийся с переговоров Буним был мрачен:

— Давуда сказано отпустить, а тебе, князь, самому в одиночку отправляться к кагану, если ты хочешь получить помилование.

Что-то такое Дарник и предполагал, и заготовил нужный ответ. Ещё раньше на «Романию» и на пару лодий были переданы несколько хазарских стрел с характерным оперением от бывших охранников тудуна. И по условленному знаку с передней лодии были произведены три выстрела ими, угодившими в носовую башенку «Милиды». На береме мгновенно всё пришло в движение: сброшены причальные концы, забурлила вода под вёслами, лучники изготовились к стрельбе, а пять камнемётов с правого борта разом выстрелили по фелуке, стоявшей позади выстрелившей лодии. И фелуки не стало. Три десятка каменных «яблок» и железных «орехов» изрешетили ей весь борт, сломали руль, повредили мачту, убили и ранили с десяток гребцов. С остальных фелук и с берега полетели ответные стрелы. Но поднятые щиты и кожаные полости надёжно укрыли дарпольцев. А заработавшие и с левого борта камнемёты живо заставили хазар отступить. Сами же биремы с лодиями просто отплыли к противоположному берегу, где имелись лишь редкие мазанки на сваях речных стражников. Как на учениях, ратники прыгали с бортов на мелководье и дружным натиском живо отогнали полсотни хазар в заросли кустов и камышей.

По указанию князя воины ставили палатки, разжигали костры, вырубали кусты, складывая их в защитную засеку. Двое убитых и десяток раненых были вполне приемлемой платой за такую боевую разминку. Чего не рассчитал Рыбья Кровь, так это малую ширину здесь Итиль-реки — всего одно стрелище. И с наступлением темноты на их стан и суда с правобережья полетели простые и зажигательные стрелы. Ничего им зажечь не удалось, и раненых тоже почти не было, зато дарпольцы получили хорошую награду в виде наконечников стрел — всегда пригодится.

— Ты же сказал, что не будешь нападать?! — упрекал князя Буним.

— Ты же видел, стрелы прилетели с хазарской фелуки, — оправдывался Дарник. — Видно какие-то лучники не выдержали напряжения.

— Даже если это так, неужели из-за одного дурака нужно начинать большую войну! — горячился визирь-казначей.

— А это мы узнаем завтра, — князь был настроен вполне миролюбиво.

Позже у него состоялся отдельный разговор с воеводами и кормщиками судов.

— Ты, видно, хочешь повторить то, что тебе удалась в Дикее, — напомнил Корней. — Но хазары с их грамотеями-иудеями это не ромеи, способные договариваться с кем угодно, они непременно постараются тебе отомстить и пойдут в своей мести до конца.

— А что говорят ратники?

— Что наконец-то князь им дал хоть с кем-то немного схлестнуться.

— Ну вот, чего хотят воины, того хочет князь, — довольно ухмыльнулся Дарник.

— А если тебя здесь убьют, как нам тогда быть? — решил немного осадить его воевода-помощник.

— Сядете на суда и умотаете отсюда хоть на Яик, хоть в Хорезм, хоть в Репейские горы, — не дал себя смутить Рыбья Кровь.

Наутро стало видно, как по всему правобережью хазары принялись готовить плоты, определённо с целью решительным ударом покончить с вероломными наёмниками. В ответ дарпольцы быстро собрали две Больших пращницы, что в разобранном виде имелись на биремах. И после утренней трапезы эти дальнобойные машины заработали дружно и слаженно, обрушивая на Итиль груды камней и обмотанные горящим сеном коряги. Зажечь ничего не получилось, но с полдюжины домов оказались основательно разрушены, и хазары отступили от берега на безопасное расстояние.

Когда находить подходящие камни стало всё труднее, наступило затишье. Ещё чуть позже с хазарской стороны отделился и поплыл к дарникцам чёлн с четырьмя гребцами и переговорщиком, одетым в расшитый кафтан. Дарник вздохнул с облегчением — переговоры это всегда хорошо.

Переговорщик вновь потребовал освободить тудуна, пообещав за это от имени кагана свободный путь на Яик. В ответ князь отправил с чёлном Бунима со своими условиями: обещанная доплата за поход на тудэйцев и продажа дарпольского сукна. Сделав при этом небольшое словесное добавление:

— Если каган хочет воевать с нами, то мы вынуждены будем взять в союзники тудэйцев и переправить через Итиль десять тысяч кутигурских конников.

Буним отсутствовал до позднего вечера, и Рыбья Кровь даже стал тревожиться, не собираются ли хазары ночью переправить на их сторону большое войско, чтобы напасть на его береговой стан. Но нет, вот на правом берегу появилась целая группа всадников, от которой отделился Буним, и двое слуг перенесли его на руках в чёлн.

— Великий каган разрешает твоим купцам прибыть на итильское торжище, чтобы продать и купить то, что вы хотите, — объявил визирь, довольный своими удачными переговорами. — Семнадцать тысяч дирхемов будут выданы тебе через два дня.

Князь, однако, поумерил его радость:

— Мои воины приплыли воевать, а не торговать. Долго удерживать их на месте мне не по силам. Завтра единственный день, когда всё должно быть завершено. Вашим купцам необходимо самим привезти три тысячи дирхемов и забрать у нас сукно. Если же наше пребывание здесь продлиться, то нам придётся просить о дополнительном содержании нашего войска по пятьсот дирхемов в день.

— Неужели они всё исполнят? — не мог поверить Корней, провожая взглядом уплывающего на чёлне визиря. — А если нет? Что будем делать? Нападать на Итиль? Они тысяч пять воинов наверняка уже подтянули.

На следующий день прибыл новый переговорщик, сообщивший, что Буним посажен в темницу и никакого торга не будет: отдаёте тудуна и уходите.

Дарник был готов и к такому повороту, тотчас скомандовал грузиться на суда. Но отошедшая от берега дарпольская флотилия вместо того, чтобы плыть восвояси направила суда вверх по течению.

Вдоль правого берега реки за ними двинулась и хазарская конница. Сначала всадников было около двух сотен, но постепенно их отряд увеличивался и к полудню там уже трусило не меньше тысячи конников. Дарник же смотрел только вперёд и когда на правом берегу показался большой заливной луг, непроходимый для лошадей, приказал становиться на якорь. Все шесть судов построились так, что перегородили всю реку. Следовавшие за флотилией фелуки тоже остановились, их было штук двадцать, но без камнемётов они опасности для дарпольцев не представляли и сами это понимали.

Всё стало ясно, когда со стороны Ирбеня показалась колонна персидских фелук. Четыре лодии вышли вперёд и чуть раздвинулись, давая проход каравану между собой и между биремами. Фелуки неуверенно направились в этот проход. Их опасения подтвердились — между биремами поднята была цепь. На передние две фелуки перекинули «вороны» и перешедшие по ним Корней со своими подручными и четырьмя писарями принялись за «досмотр»: всё более-менее ценные товары переносились на биремы, а взамен купцам вручались расписки с княжеской печатью: что и на какую сумму забрано. После чего цепь опускалась, и фелуки могли следовать дальше. Первый же «досмотр» восьми «купцов» принёс дарникцам товаров и рабынь на добрую тысячу дирхемов. В качестве утешения каждой из фелук вручили по медной тагме, позволяющей два года беспошлинно торговать на Яике.

Пока хазарские фелуки узнали от «купцов» что и как, и вверх по течению были посланы гонцы, дабы остановить других «купцов» в дарникский «досмотр» попал ещё один караван булгарских лодий, направлявшихся в Персию за благовониями и шёлком. Бочки мёда, янтарь, связки мехов, пенька, воск, лён и рабы — потянули и вовсе на две тысячи дирхемов. Дальше дело чуть застопорилось, издали видно было, как хазарские фелуки остановили торговый караван, идущий снизу вверх по течению. Но Дарник не переживал — торговые пошлины на Итиль-реке составляли половину всех доходов Хазарии, и долго терпеть столь откровенный разбой рахдониты вряд ли будут. Почти полностью повторилось Дикейское сидение, когда захватившее городскую крепость дарникское войско до тех пор мешало торговле, перевозкам и мирной жизни горожан, пока его по договору не отправили воевать на Крит. Конечно, «купцы» могли протоками свернуть на Ахтубу, но там во владениях тудэйцев, им грозило не меньшее разорение.

Ожидания князя оправдались, ещё до вечера к дарникской флотилии со стороны столицы приблизилась фелука с переговорщиком в кафтане. Теперь он согласен был и на покупку сукна, и на выдачу четырнадцати тысяч дирхемов, мол, вы сами прислали расчёты, что на три тысячи ограбили «купцов».

— Это был не грабёж, а обязательство выдать этим «купцам» дарпольских товаров на записанную сумму, — отвечал переговорщику Рыбья Кровь. — Поэтому семнадцать тысяч с вас остаётся. И ещё две тысячи за двести рулонов нашего сукна. И с деньгами, чтобы приехал не ты, а Буним. С ним хочу вести все переговоры. Деньги привезёте прямо сюда, назад получите Давуда и сукно.

— А посмотреть на это сукно хоть можно, — смиренно попросил переговорщик. — Уж больно оно какое-то дорогое!

— Торговаться всё равно не станем. Возвращайся и присылай Бунима с дирхемами.

Ещё одну ночь дарникцы провели на судах. Спали в два захода, а ели так и в пять: железные печки были лишь на биремах, и ратники с лодий по очереди приставали к «Милиде» и «Романии», чтобы поесть горячей ухи.

Утром заметили большое скопление «купцов» уже и выше по течению. Ратникам так понравился их пиратство, что они наперебой предлагали Дарнику сняться с якорей и самим плыть к «купцам».

— Так и сделаем, если до полудня не получим своих денег, — пообещал князь.

Время тянулось страшно медленно, но вот вдали показалась фелука из Итиля. Вскоре увидели и стоящего на носу Бунима. Дарпольцы приветствовали его как лучшего друга. В полный рот расплывался в довольной улыбке и визирь-казначей:

— В Итиле надолго запомнят эту словенскую торговлю!

На борт «Милиды» подняли четыре сундучка с монетами.

— Пересчитать! — не мог себе отказать в удовольствии Рыбья Кровь.

Пока три писаря считали и записывали, князь с Бунимом, уединившись насколько возможно на носу биремы, обсуждали случившееся.

— Когда я им сказал, что есть уже и третья бирема и строится четвёртая, тудуны готовы были меня разорвать на части, что я раньше их не предупреждал, какая грозная сила — словенско-ромейско-кутигурское войско, — рассказывал визирь. — Ещё меня обвинили в том, что я намеренно доставил в Дарполь полторы тысячи хороших воинов.

— А что насчёт продажи давудского гарема и слуг? — полюбопытствовал князь.

— Все больше хотели узнать, по какой цене пошли его жёны, — усмехнулся Буним.

Когда пересчёт серебра закончился, на фелуку переправили все двести рулонов сукна и двух хазар-проводников вместе с Давудом ибн Джабалем. Буним остался на «Милиде» как наблюдатель за войной дарпольцев с тудэйцами.

5.

Плыть вниз по течению было одно удовольствие. Полусотские гребцов не подгоняли, вдруг понадобятся силы для схватки с передумавшими каганскими тудунами. Особенно все насторожились при приближении Итиля.

Осторожность оказалась излишней. Вся хазарская столица высыпала на берег, чтобы посмотреть на хватких и наглых вояк. Дарпольцы их не разочаровали, дудочники и барабанщики снова играли на обеих биремах. А флаги с золотой рыбой на синем фоне гордо трепетали на всех шести судах.

Князя переполняло довольство собой — по всему выходило, что если бы он год назад предпринял такой же поход на арабский Нил, победа тоже была бы за ним.

О необходимости ещё одного опорного городища уже вблизи Хазарии, он подумал ещё при торге с переговорщиком в кафтане. И держал это в уме, пока плыли вниз по реке, дважды приказывал приставать к берегу возле рыбацких селищ, где Афобий покупал коз, кур и свиней. Ратники возмущались: из-за полусотни рабынь на судах и так страшная теснота, а тут ещё и свиньи!

Когда вышли в море и поплыли вдоль дельты, Дарник ещё внимательней стал всматриваться в многочисленные островки. Чисто камышовые заросли его не устраивали и когда впереди показался особняком стоящий остров с шапкой из хорошего ивняка, приказал флотилии следовать к нему на ночную стоянку. Когда приблизились, увидели что остров двойной, посередине его проходила кривая протока, превосходно подходящая под укрытие судов от морских волн, туда и причалили. Неприятным открытием стало огромное количество на острове змей, под каждым кустом по три-пять извивающихся тварей. Ратники, вооружившись палками и, подтянув повыше сапоги, вместе с выпущенными свиньями взялись за их истребление.

Если не считать этой небольшой неприятности, то остров ничем не уступал тому, что они видели у хазарских стражников, даже вода здесь была почти без соли, а, следовательно, вполне позволяла завести хозяйство на сто-триста человек и стоянку на пять-шесть бирем. Сомнение имелось лишь насчёт зимы. Установится неустойчивый лёд, по которому не добраться будет даже до Заслона, тудэйцы ближе, однако надежды на их помощь пока питать вряд ли стоит.

Но прежде чем объявлять о закладке нового городища Рыбья Кровь позвал на отдельный разговор всех сорок юниц имеющихся на биремах.

— У меня к вам большая просьба. И от вашего ответа будет очень многое зависеть для всего нашего Яицкого каганата… — медленно говорил он, давая возможность свои слова на хазарском понимать тем юницам, которые ещё слабо им владели. Все отважные воительницы тотчас навострили уши — никогда ещё Князьтархан не обращался к ним с какой-либо просьбой. — Мне нужно построить на этом острове постоянное военное городище, чтобы иметь здесь опорную крепость для судов и их команд. Отсюда мы можем держать под наблюдением и хазар, и торговые суда, и тудэйцев и если понадобится побеждать их. Оставлять здесь одних мужчин до весны слишком суровое испытание. Можно конечно отдать им всех рабынь, но это не сделает городище сильнее. А сильнее его сделают лишь женщины, готовые сражаться наравне с мужчинами. Поэтому теперь всё зависит только от вас. Если вы согласитесь остаться здесь до весны и выберете себе мужчину, чтобы он на ложе согревал вас, то совершите большой военный подвиг, о котором кутигурские сказители будут веками петь песни. Следующим летом вы вернётесь в Ставку и получите по пятьдесят дирхемов и полный набор доспехов и оружия. Все воины Ставки и самых дальних кочевий станут завидовать вашей славе и доблести.

Юницы выслушали сей призыв в полном молчании. Не в кутигурских обычаях было слишком открыто и шумно реагировать на что-либо. Наконец по рядам воительниц прошло лёгкое движение и вперёд юницы вытолкали Ырас, кому как не ей сподручней задавать князю вопросы.

— Мы сами будем выбирать себе мужчин?

— Конечно, только смотрите не ошибитесь, — широко улыбнулся Рыбья Кровь.

— И они не смогут нам отказать?

— Тогда я при всём войске назову их трусами за то, что они боятся оставаться на острове.

— А кто будет управлять на острове? Мы или мужчины?

— Я назначу вам хорошего воеводу, — пообещал, стараясь быть серьёзным, князь.

Ближние товарки нашептали Ырас новые вопросы.

— Если он будет нас наказывать, наши мужчины смогут нас защищать?

Дарник чуть смутился.

— Вы остаётесь здесь не жёнами, а воинами. И поступать с вами будут как с воинами.

— А воевод мы своими мужчинами выбирать сможем?

— Только тех, кого я с вами оставлю.

— А кого? — последовал немедленный вопрос.

— Сейчас пойду и найду их вам! — рассмеялся он.

И в самом деле пошёл к воеводам сообщать своё решение. Как князь и предполагал, оно не вызвало особого восторга. Сразу посыпались язвительные замечания.

— Какого лешего тут делать? Сидеть и на море смотреть?

— Хазары или тудэйцы проведают, сразу пару десятков своих фелук сюда пошлют.

— Если купцы наведаются, то тут и менять с ними нечего.

— Зимой здесь вообще с ума сойдёшь от безделия и скуки.

— Одной рыбой и дикими утками питаться придётся.

Корней первым возмутился их нерешительности:

— Да чего с ними толковать, им настоящее геройское дело предлагают, а они как последние смерды кочевряжатся. Пускай жребий тянут.

На сходе ратников князю было чуть проще. Узнав про конечную награду, и что зимовщикам остаются две лодии и по десять дирхемов на человека для торга с купцами, попробовать островной жизни вызвалось до сотни охотников. Многие соглашались из чистого любопытства: которая из юниц на меня глаз положит. Кто-то спросил:

— А тем, кого в Дарполе свои жёны ждут, как быть?

— Верным мужьям надо сейчас побыстрей убегать на другую сторону острова, — посоветовал Рыбья Кровь. — Жёнам тех, кто здесь остаётся, в Дарполе скажут, что это злой князь приказал их суженым на Змеином острове зимовать.

К чести юниц они выбор «мужей» сумели превратить в весёлую захватывающую игру. Выбрав себе парня, садились к нему на плечи и, сойдясь с другой такой же наездницей, изо всех сил пытались сбросить её на землю. Выглядело, это как состязание между самими кутигурками, но и устойчивость «коня» требовалась в первую очередь. В случае проигрыша кутигурка выбирала себе другого «коня» и бросалась на новую поединщицу. При этом уследить за логикой женского выбора не было никакой возможности. Порой, поменяв трёх-четырёх парней, юница возвращалась к самому неуклюжему первому, а иногда выбирала даже упавшего «коня» своей соперницы. На ратников, всегда ценящих успех в сражении превыше всего, эти любовные игрища подействовали самым колдовским образом. Многие из них потом никак не могли понять, что за морок с ними случился, как это они вдруг забыли про добротную «корзину» и беременную красавицу-жену в Дарполе, и стали с упоением обниматься с раскрасневшейся и страшненькой на вид юницей, сверх меры радуясь тому, что он выбран ею и остаётся на этом богами и людьми забытом клочке земли посреди реки-моря.

Из сорока юниц тридцать довольно быстро сделали свой выбор и уже сидели в обнимку со своими «конями». Десять же самых разборчивых «невест» ждали обещанного воеводу-наместника и мастеров: кузнецов, плотников, сапожников, шубников, печников, без которых островная зимовка была невозможна. Тут уж было не до «конных» прыганий, сами мастера и двое полусотских делали свой выбор, прихватив для разнообразия ещё полдюжины рабынь, захваченных у купцов.

Особый разговор у князя состоялся с Ырас. Она тоже участвовала в весёлых схватках, но так никого и не выбрала.

— Если хочешь, ты тоже можешь остаться на острове, я не возражаю. Как бы ты мне не нравилась, в Дарполе ты не сможешь быть моей наложницей, — Дарник старался говорить как можно мягче.

— Я знаю это, — спокойно признала она. — Но ведь я могу по-прежнему быть твоей морской наложницей.

— Конечно. Вот только на море мне, судя по всему, придётся бывать не больше трёх-четырёх месяцев за год. Для молодой девушки такой полумуж не самое подходящее дело. А положение княжеской наложницы не позволит тебе иметь другого полюбовника, иначе ты с ним будешь казнена. Поэтому предлагаю тебе, даже если не останешься на острове, выбрать себе мужа в Заслоне или Дарполе. От меня будет большое приданное.

— Если ты хочешь избавиться от меня, то так и скажи, — насупилась она.

— Нет, ты мне очень приятна.

— Тогда не прогоняй.

С таким простодушием трудно было спорить, и Дарник отступил.

Несколько дней понадобилось для более полного обустройства нового поселения. Плоский остров украсился небольшой земляной крепостицей с восемью гнёздами для камнемётов и девятым, круговым, в самом центре для Большой пращницы. Землю брали копая ров и расширяя кривую протоку, так что последняя превратилась во вполне просторную и закрытую бухточку. Были возведены четыре десятка «корзин», палаток и шалашей, так что каждая пара супругов-ратников получила по отдельному пристанищу. Смотровая вышка из жердей с Рыбным знаменем, кузня, две бани, хлев и птичник завершили начальное обустройство Змеиного острова. Теперь оставалось сделать из Заслона пару ходок на биреме с продуктами, досками, углём, инструментами и войлочными полостями для «корзин» — и можно было зимовать.

Хорошо понимая, что главным испытанием для островитян будут даже не вражеские нападения, а простая скука и уныние, Рыбья Кровь постарался им как-то противодействовать: полусотские и ратники получили приказ по всему мелководью шесть дней в неделю доставать камни и складывать их в большие кучи, мол, нужен запас и для крепостных и для биремных камнемётов. А юницам он поведал большой «каганский секрет»: общее войско впредь собираться не будет, для походов ему хватит дружины из четырёх хоругвей и в неё запишут только гридей, умеющих читать и писать по-словенски и по-ромейски, дабы каждый из них был способен в любой момент стать воеводой-наместником в новых городищах и вежах.

— Если не хотите весной возвращаться в свои кочевья, то я могу прислать вам учителей и книги, чтобы вы могли стать для меня воеводским надёжным запасом.

— А зачем ромейский язык нужен? — полюбопытствовала самая бойкая из юниц.

— Это воеводский язык, чтобы воеводы могли при ратниках тайный разговор вести.

— А наши мужья, что же? — не вытерпела ещё одна.

— Захотят — будут учиться вместе с вами, вы им не запрещайте, не захотят — пусть таскают камни. А когда вы станете полусотскими, сотскими и подхорунжими это будет уже ваше право решать: нужен вам неграмотный муж или нет.

Пятнадцатилетние девицы дружно рассмеялись от такого предположения и разумеется, все как одна, захотели учиться, командовать и прославляться.

Перед самым отплытием Дарник влез на самый верх сторожевой вышки и долго просидел там, оглядывая море, ближние и дальние острова. Сколько уже в своей жизни он закладывал малые вежи и городища, но эта, островная крепостица была какой-то особенной: и простор, и одинокость, и ежедневное ожидание смертельной опасности. Вроде бы и сам породил это хитрое состояние для ста человек, а уже сам ему и позавидовал. Какое-то время даже прикидывал, а не остаться ли здесь самому: а что, разве не заслужил? Ырас под боком, четыре любимых книги и шахматы тоже с ним, до Дарполя неделя пути. Если он срочно понадобится, приплывут и попросят вернуться…

Голос Корнея снизу прервал его мечтания:

— Эй, ты, часом, не заснул там! Всё уже готово, только тебя ждём!

Плыли с попутным ветром и с усиленным налеганием на вёсла — всем уже хотелось побыстрей в хорошую баню, узнать новости, похохотать с друзьями над свежими байками, полакомиться пирогами и фруктами. Мелькающие сбоку острова уже не вызывали никакого интереса — безлюдно и однообразно. Ночевать расположились под прикрытием с моря островом, но на воде — ни у кого не возникало желания гонять по земле местных змей. Ночью слышали подозрительный плеск вёсел, но единственная оставшаяся на «Милиде» собака подняла сильный лай, и шум чужих вёсел прекратился.

На рассвете ночные гости всё же обозначили себя — в камышах одного из островков показался узкий безмачтовый струг. Вот они тудэйцы! Судёнышко просто стояло у камышей, готовое в любой момент скрыться в них. На биремах были озадачены этой неопределённостью.

— И хочется и колется! — крикнул на это Корней с «Романии». — Может лодию к ним пошлём?

— Пусть сами набираются смелости? — отозвался князь и дал команду продолжать путь и хорошо грести, дабы проверить, как быстро может двигаться тудэйский струг.

Впрочем, очень скоро пришлось немного притормозить — обе лодии не поспевали за шестидесятивёсельными биремами, превратился в крошечное пятнышко и струг. После полудня Дарник чуть смилостивился: разрешил ратникам прямо с судов как следует понырять и искупаться, слегка перекусить и завалиться спать, накрывшись от солнца мокрыми рубашками. Ещё через час его самого, сладко прикорнувшего в каморке к голому бочку Ырас, разбудил караульный — тудэйцы находились уже у самой «Милиды».

На струге их было девять человек: шестеро на коротких вёслах, которые они держали отвесно и гребли, сидя лицом навстречу движению, седьмой на руле и двое на носу. Из оружия при них было четыре однодревковых лука, топоры и полдюжины острог, пригодных и в качестве метательных сулиц. Головы покрывали остроконечные шапки из тростника, а плечи и торс — такие же тростниковые накидки. Ну точно камышовые люди! Лишь у двоих, что сидели впереди накидки были из лебединых перьев, как знак их более высокого положения. Все тудэйцы были худы и малы ростом, а в загорелых лицах с большими острыми носами было что-то мышиное. Дарнику чужая необычность была только в удовольствие — прибавляла новых впечатлений о человеческом роде. И строго глянув на потешавшихся от вида пришельцев ратников, он призвал их к сдержанности.

— Я Фаюрша, сын вождя Белого колена тудэйцев, — назвал себя на хорошем хазарском языке один в перьевой накидке. — Здесь ли князь Дарник Рыбья Кровь?

— Здесь, — ответил, самовольно перебравшийся по опущенному «ворону» на головную «Милиду» Корней. — Будешь сидеть там, или поднимешься сюда?

Фаюрша нерешительно сказал что-то по-своему другому перьяносцу, потом встал и попытался залезть на бирему. Получилось это у него лишь со второй попытки, даже самое низкое место «Милиды» возвышалось над водой почти на сажень.

Корней провёл гостя на нос биремы, где в тени носовой башенки было укромное от лишних глаз и ушей место. Вдоль борта здесь шли длинные лари для морских припасов удобные для сиденья. На одном из них расположился Рыбья Кровь, на другой указали переговорщику. Присутствовали также Корней — куда же без него, и Афобий с подносом кваса и изюма, да наверху башенки за гостем внимательно наблюдали два ратника с сулицами наизготовку.

Цветисто высказав приветствие яицкому князю, Фаюрша, которому одинаково можно было дать и двадцать и сорок лет, поинтересовался, куда и зачем князь плывёт такой вооружённой силой.

— Плыву от нового хазарского кагана. А большой силой, потому что приходится считаться с пиратами в здешних местах, хотел бы встретиться с вождём тудэйцев для заключения с ним союзного договора, — уважительно отвечал Дарник.

Сына вождя оживился:

— А в чём заключена польза от такого договора?

— Польза в том, чтобы открыть второй торговый путь по Ахтубе до Идлиба и получить от этого много шёлка и красивых вещей, которых нет ни у вас, ни у меня. От торговых пошлин дохода будет много больше, чем от мелких пиратских захватов.

— Это хорошее предложение, но чтобы его обсудить, мне надо доставить ваше посольство к нашему вождю, — предложил Фаюрша.

Что-то в его тоне не понравилось Дарнику, и он потребовал заложников за своё посольство: шестерых гребцов со струга за трёх переговорщиков. Гость возразил, что тогда будет некому грести по реке против течения. Князь заверил, что его переговорщики люди не чванливые, сами сядут на вёсла.

Пока сын вождя угощался квасом и изюмом, Рыбья Кровь коротко переговорил с воеводами. Корней рвался возглавить посольство, но Дарник его не пустил. Нельзя было также посылать хазар, памятую их давнюю вражду с тудэйцами, поэтому остановились, в конце концов, на трёх полусотских: ромее и двух словенах. Им князь дал подробные указания, как и о чём говорить с тудэйцами, постараться убедить их вождя, что тому по договору заботиться ни о чём не придётся, будет просто пропускать по Ахтубе купцов и получать за это хорошие пошлины: две трети из них пойдут тудэйцам, одна треть дарпольцам. А уж князь Дарник позаботится, чтобы не меньше половины всех речных купцов выбирали именно этот путь. В подтверждение своих слов Рыбья Кровь передал Фаюрше три сапфира и два серебряных блюда.

Шесть гребцов поднялись на борт «Милиды», а в струг спустились трое дарпольцев. Вместе с тудэйцами они уселись за вёсла, и струг быстро растворился в речных тугаях. Во время переговоров выяснилось, что тудэйцы прекрасно осведомлены о Заслоне, поэтому обратно послов должны были доставить именно туда.

Подхватив попутный ветер биремы с лодиями устремились дальше на восток. Команда «Милиды», порядком насмотревшись на непривычных гостей, скоро уже не обращала на них никакого внимания. И тудэйцы-заложники принялись разгуливать по судну, всё осматривая и делясь между собой впечатлениями. Было приятно видеть, как все на биреме приводит их в восхищение. Так всё тихо-мирно и продолжалось, как вдруг в очередной раз пройдя на корму, все шестеро тудэйцев ловким движением скинули с себя свои камышовые накидки и дружно нырнули с кормы в воду.

— Чего это вы задумали? — крикнул рулевой, удивлённо проводя их взглядом.

Ближние гребцы вскочили и выглянули за борт. Заложники, под водой веером устремились к островку в полустрелище от биремы. Первым сообразил в чём дело сидевший на насесте задней мачты дозорный, прямо со своей жёрдочки сиганул следом за беглецами. И догнал! Поймал за ногу самого нерасторопного из тудэйцев. На помощь дозорному прыгнули два гребца. Втроём они легко справились с тудэйцем и потянули его к биреме. Увы, полные паруса не позволили даже лодиям быстро развернуться, а когда похватали луки и зарядили камнемёты, стрелять уже было не по ком. Прирождённые ныряльщики плыли и плыли под водой, высовываясь на миг из воды глотнуть воздуха лишь через десять сажен. А вскоре и вовсе скрылись в островных камышах. Островок был небольшой, и четыре судна достаточно расторопно окружили его, но искать в чаще камышей беглецов было уже бессмысленно — те наверняка успели уплыть ещё дальше.

Попытки допросить захваченного тудэйца ни к чему не привели, он по-хазарски не понимал. Его просто связали и упрятали в трюм. Оставалось лишь продолжать свой путь и самим додумывать, что всё это означает: был ли это приказ Фаюрши, или заложники самостоятельно решили вырваться на свободу? Дарник отказывался верить в коварный тудэйский замысел. Трое удачных переговоров: с тургешами, Ислахом и хазарами вселили в него уверенность в собственной хитрости и изворотливости, да и будущие выгоды, о которых он сказал перьяносному сыну вождя, выглядели неоспоримо. А вот получить столь грубый и резкий отказ, к этому он был совсем не готов. Теперь что же, в самом деле, придётся с этими камышовыми полурыбами воевать?! Ещё и придумать надо, как с ними такими справиться!

В Заслоне князя поджидало новое беспокойство. На севере объявилось малоизвестное племя макрийцев, недавняя чума обошла их стороной и, собрав большое войско, они принялись воевать с Булгарским ханством за Итильский торговый путь. Не сумев победить в этой войне, макрийцы вдруг обнаружили, что на юге есть Яик-река, с торговыми достоинствами не меньшими, чем у Итиль-реки. Ещё зимой макрийцы разграбили в Рипейских горах селища абориков с их рудниками и кузнями, весной двинулись на юг и разгромили Большую Орду кутигур, которая после ухода из неё Калчу с пятью улусами была уже не так сильна, как прежде, и вот теперь осаждают потеповскую Вохну и, захватив её, скорее всего, пойдут дальше на юг к Дарполю и богатому Хемоду.

Об этом Дарнику с Корнеем рассказала Калчу, что за два дня до флотилии прибыли в Заслон вместе с Эсфирью и парой беглецов из Большой Орды.

— Макрийцы не только разбили Большую Орду, но часть кутигур им подчинилась, стала их Чёрным войском, — добавила к рассказу Калчу Эсфирь. — По словам гонца из Вохны, войско у макрийцев небольшое, но очень сильное.

— Небольшое войско это сколько? — даже повеселел Рыбья Кровь — неужели ему так повезло, что на него кто-то сам напал!

— Десять тысяч пешцев с большими щитами и луками и три тысячи конников.

— И они разбили двенадцать тысяч кутигур? — удивлённо глянул на тарханшу князь.

Калчу принялась неохотно объяснять:

— Большую Орду подвели её собственные распри. Они расположились на ночёвку тремя станами в одну линию. Макри дождались сильного ветра, когда стрельба из луков бессмысленна, и двинулись сомкнутым строем с копьями и сулицами на один стан, кутигуры стали притворно отступать, но на них помчались макрийские конники с длинными пиками и побежавшие уже по-настоящему ордынцы сами смяли второй, а потом и третий свой стан. На самом деле всего кутигур было не больше семи-восьми тысяч и с ними были обозы с семьями. Иногда это добавляет стойкости, а иногда, как в этот раз только увеличивает суматоху и давку. Именно из-за захвата их семей часть кутигур согласились стать Чёрным войском макрийцев.

— А что радимские хоругви?

— Они ушли вверх по реке строить вежи, как ты им наказал, и теперь не могут пробиться назад на помощь Вохне, — сказала Эсфирь.

— Что делает Агапий?

Эсфирь бойко продолжала:

— Готовится к осаде, если твоё войско не подоспеет на помощь. Послал к Вохне три хемодские лодии с ратниками и припасами. Срочно приказал собирать урожай по всему Правобережью, даже если и не совсем всё созрело. Ну и Ратай ему в помощь…

— Ну-ну, — с улыбкой поощрил Дарник.

— Подключил к своим кузням кузни Хемода. День и ночь куют колючки под сапоги и копыта макрийцев, всё поле перед Дарполем усеял вкопанными острыми колышками и рытвинами, присыпанными сеном, с восточного вала на западный перенёс все камнемёты, со своими подручными несколько плотов на бочках соорудил.

— А их зачем?

— Говорит, их легко по реке за лодиями тащить и высаживать ратников где угодно.

— Узнаю шалости главного вояки, — не удержался от лёгкой подковырки Корней.

— Вижу, что там я вам совершенно уже без надобности, — пошутил и князь.

— Агапий говорит, что надо собрать всё войско и двинуться навстречу макри одновременно по правому берегу и на всех биремах по реке. Но это можешь сделать только ты, — уверенно произнесла Калчу. — Все рвутся на рать. Даже хемодцы обещают выставить латную дружину из двух сотен воинов.

— Это с какой стати? — удивился Рыбья Кровь.

— Без рипейских рудников у них не будет ни железа, ни малахита, ни серебра, — разъяснила Эсфирь.

— Стало быть, нам не только надо разбить войско макрийцев, но и пройти полторы тысячи вёрст, чтобы освободить аборикские рудники.

— Хотел бы я посмотреть, как ты потом отдашь их назад хемодцам, — рассмеялся Корней, заражаясь дарникским победный уверенностью. — Семьсот вёрст на запад до Ирбеня, тысяча вёрст на север до рудников, семьсот вёрст на восток до Кята, тысяча вёрст по морю до Гургана — неплохое, однако, княжество у нас получается, людей только не густо: по одному ратнику на сто вёрст.

Кроме этой самой важной вести из Дарполя привезены были и другие новости. О прибывшем из Кята торговом посольстве во главе с Ислахом ибн Латифом. (Неужели клюнули на союз против Хазарии?) О персидских фелуках с княжескими расписками. (Слава богам, лишь пять фелук из тридцати ограбленных!) О том, как в Эмбе Сигиберда и Зарубу уже трижды грабили ночные воры. (Каково-то без княжеской защиты!) О почти полной готовности четвёртой биремы. (Где только моряков найти на неё!)

Итогом этих обсуждений было подробное послание Агапию, что и как делать, в том числе послать в Вохну потеповцам приказ сопротивляться макрийцам не в полную силу, постройки сжечь, погрузить камнемёты на плоты и плыть на них в Дарполь. Радимским хоругвям переправиться на Левобережье и тоже возвращаться в столицу. Вместе с гонцом по Ватажной гоньбе в Дарполь помчалась и Калчу с приказом Князьтархана переправлять Ставку и все улусы Малой Орды на левый берег Яика, дабы не давать им встречаться с макрийским Чёрным войском. Сначала Калчу возражала против такого решения, но потом всё же согласилась, что кутигурских конников способнее использовать против самих макрийцев, чем против своих соплеменников.

Сам князь ехать пока в столицу не мог, надо было дождаться результата посольства к тудэйцам. Корней, довольный приездом жены, уверял Дарника, что сам может со всем этим в Заслоне прекрасно справится, но князя тревожили нехорошие предчувствия.

6.

— Так сколько нам всё-таки тут торчать? — снова и снова приставал к Дарнику воевода-помощник.

— Ещё четыре дня, — наконец ответил ему князь.

— Почему именно четыре?

— За четыре дня ты должен отвезти на «Романии» на Змеиный остров все припасы и успеть вернуться.

— Отлично, — просиял Корней. — Давно обещал жене морскую прогулку.

Пока на «Романию» грузились козы, продукты, железные печки, доски, войлочные полости решился вопрос и с учителями для юниц. В Заслоне княжеского суда дожидались пятнадцать войсковых «шалунов», с уверенным видом державшие при себе толстые кошели с монетами, дабы по утверждённым Дарником ценам заплатить виру за свои драки, мелкое воровство и непослушание полусотским. Но привезённые князем девятнадцать тысяч дирхемов изменили судебный расклад:

— Или каждый из вас на год переводится в углежоги, или до весны плывёт на Змеиный.

Из пятнадцати тринадцать выбрали остров, среди них оказались два словенских грамотея и один ромейский — что князю и требовалось. Новые зимовщики получили с собой по рабыне (разумеется, в счёт своего жалованья), а грамотеи ещё и обещание оплаты их учительских достижений.

Себе Рыбья Кровь придумал проверку Ватажной гоньбы на Ирбень, по докладу Янара Ватажные ямы были обустроены вдоль Ахтубы уже на триста вёрст, то есть, полтора дня гоньбы в одну сторону и полтора дня обратно.

Однако не успел князь с Ырас и ватагой гридей отъехать от городища и пару вёрст, как сзади послышались громкие крики.

— Плывут! Плывут! — у догнавшего их гонца было потерянное лицо. Боясь самого худшего, Дарник даже не стал спрашивать его, что случилось. Развернули лошадей и намётом в Заслон. Едва проскочили рогатки на полуостров, увидели большую толпу на западном берегу. При виде князя ратники молча расступились. Приткнувшись на гальке застыли три плотика из толстого слоя веток. На каждом из них лежали распятые княжеские послы с отрезанными головами и вспоротыми животами. В груди каждого из переговорщиков торчал колышек, на котором была водружена его голова. На груди, плечах, ногах были содраны ленты кожи, и виднелись ожоги.

— Как они сюда приплыли? — спросил Дарник, чтобы не молчать.

— Их толкали сюда пловцы с тростниковыми трубками, — сказал Янар. — Почти до самого берега дотолкали, а сами под водой потом уплыли.

Всего ждал князь, только вот не такой жуткой и нелепой казни. Что же должны были сделать или сказать послы, чтобы заслужить подобную смерть?!

— Как следует обмыть, одеть и на погребальный костёр.

Раздались голоса:

— А заложник! Отдай нам заложника! Ему такая же смерть!..

— Да, он будет казнён, но не сейчас. Я найду для этого более подходящее время. Вы все вздрогнете от этой казни! — пообещал Рыбья Кровь, приказав под страхом смерти строго и бережно стеречь тудэйца-заложника.

— А ты думаешь, почему мы никак с этими дикарями поладить не можем? Вот так они и с нами ведут переговоры, — высказался чуть позже по этому поводу Буним.

После большой тризны по погибшим князь разъяснил воеводам своё намерение: суда поднимаются вверх по Ахтубе, войско следует рядом по дороге на Ирбень, весь кустарник и деревья на берегу вырубаются, тростник и камыши скашиваются, связываются в снопы и укладываются на суда и повозки.

— А это зачем? — не понял Янар.

— Мы тоже умеем пускать плоты вниз по течению.

В распоряжении князя, кроме судовых команд, было полторы тысячи ратников. Одну хоругвь он собирался оставить в Заслоне, две отправить вдоль Ахтубы. Ещё пятьсот пешцев с полуторатысячным конным войском хазар и кутигур в отсутствие Дарника осваивали дорогу на Ирбень, их пока князь решил на другое не отвлекать, лишь послал им гонцов о вероломстве тудэйцев, чтобы держались настороже со стороны реки.

— За Заслон можешь не беспокоиться, — успокоил Дарника Янар. — А вот на Змеиный не лишним было ещё одну сотню ратников послать. Сам же говорил, что места там и на три сотни зимовщиков хватит.

Подумав, Рыбья Кровь согласился со своим вечно угрюмым хорунжим и в последний момент изменил свою задумку для «Милиды». На неё были погружены дополнительные припасы, три ватаги ратников и все рабыни, с обретёнными в Заслоне полумужьями, последним было сказано:

— Или зимуете с наложницами на Змеином, или отдаёте их тем, кто там останется.

Лодии остались в Заслоне, и без этого прицепа «Милида» на этот раз с тремя сменами гребцов помчалась вперёд со всей скоростью, на которую была способна. Дарник не сходил с носовой башенки — всё ждал увидеть идущую навстречу «Романию», но той всё не было. Перегруженная припасами и людьми бирема несмотря на сменяемых каждый час гребцов шла тяжело, и желанию князя добраться до Змеиного за один световой день не суждено было сбыться. Когда совсем стемнело, Дарник собрался было останавливать судно на ночёвку, но тут далеко впереди увидели отсвет большого пожара, и гребцы снова налегли за вёсла.

На Змеином горел огромный погребальный костёр. Приближение «Милиды» змеинцы встретили выстрелами из камнемётов горящими факелами. Когда разглядели, что плывут свои, весь берег огласился радостными криками, казалось, вопили не только люди, но и собаки с козами и свиньями.

— Ты будешь смеяться, но твои людишки снова победили! — приветствовал князя в отблеске огня Корней. На голове у него была кровавая повязка, придававшая ему особенно бесшабашный вид. — Восемь к одному такой у нас счёт победы.

Ни на шаг не отставала от мужа Эсфирь. Стальной шлем на голове придавал ей особую прелесть.

Сбивчивый рассказ наместника с добавлениями Корнея мало что объяснил, было лишь ясно, что на остров напала сотня тудэйских стругов и, когда они уже почти захватили городище, подоспела «Романия» и превратила поражение в полную победу. Воеводу-помощника сильно беспокоили лишь мирные переговоры с тудэйцами в Заслоне, и он выдохнул с облегчением, когда узнал, чем именно закончились эти переговоры:

— Вот же шельмы, а я назавтра собирался сам отправиться к ним с извинениями за эту нашу драчку!

Наутро, когда к рассказу добавился ещё показ, как было дело, «драчка» приобрела весьма зримый и внушительный вид. Нападение на Змеиный было совершено ночью пять дней назад. Собаки вовремя подняли лай, и гарнизон успел, как следует изготовиться, вот только никто не ожидал, что тудэйцев окажется столь много. Камнемёты одновременно стреляли со всех восьми гнёзд, и восемьдесят цепов, кистеней, копий и сулиц разили неприятеля по всей окружности, но он всё лез и лез. В двух местах ему даже удалось ворваться в городище и поджечь оставленные на острове две лодии. Выручила теснота, обрушившиеся палатки, лучшее вооружение и навык сражаться ватага на ватагу. Не ожидавшие такого отпора тудэйцы отступили и попрятались в кустарнике и камышах. Змеинцы, получив передышку, перевязали раненых, наложили поверх вала новые мешки с землёй и привели в действие Большую пращницу. На стоящие у острова струги обрушились пудовые камни, в щепки разбивая дощатые судёнышки. Тудэйцы лишились три дюжины своих стругов, прежде чем сумели основное их количество отвести за дальний островной мыс. Впрочем, помогло это им несильно. Пращницу развернули и дозорный, сидя на смотровой вышке, умело направлял её дальние выстрелы. Три стрелища или триста сажен для пращницы были вполне доступным расстоянием и скоро уцелевшие струги вынуждены были отойти в море ещё дальше.

На полдня установилось некоторое затишье: пол-острова была за дарникцами, другая половина за тудэйцами. Зимовщики переводили дух и готовили камни для камнемётов, противник пробовал отсыпаться и ловить рыбу себе на прокорм. Правда, как только к небу потянулся дымок от сырых веток, по нему тотчас же ударили камнемёты, а затем осыпать кусты огромными булыжниками принялась и пращница. Кому хочется за здорово живёшь нести неоправданные потери? И сбившись в единый отряд там, где кусты подступали особенно близко к земляному валу, тудэйцы снова кинулись на приступ, едва не застав змеинцев врасплох. С большим трудом удалось и на этот раз отбиться. Понятно было, что ночью можно ждать новый приступ.

Среди разбитых возле городища стругов нашли одно почти целое судёнышко. С наступлением темноты камнемёты в очередной раз открыли беспокоящую стрельбу из камнемётов по ближним кустам, а шестеро словен на трофейном струге пустились в путь на восток. Даже не будучи обнаруженными, до Заслона им предстояло плыть три полных дня, никак не меньше. Как ни странно, их безумная дерзость себя оправдала. Уже к вечеру следующего дня они повстречались с неспешно, с остановками и купаниями, плывущей им навстречу «Романией». Остальное было уже не сложно. Мощно загребая всеми шестьюдесятью вёслами, бирема пошла тараном на стоявшие кучкой вдали от острова струги, частью просто подминая их под себя, а частью расстреливая из луков и камнемётов. На стругах находилось по два-три человека, которые не могли не оказать сопротивления, ни как следует отогнать свои лодки, и в полчаса около тридцати стругов были полностью уничтожены. Потом половина команды «Романии» высадилась на остров вместе с зимовщиками гонять по кустам горе-вояк, а вторая половина на биреме принялась кружить вокруг Змеиного, топя уцелевшие струги и баграми выхватывая из воды удирающих вплавь тудэйцев.

По подсчётам воевод всего было семьдесят или восемьдесят стругов с семью или восемью сотнями воинов. Уйти удалось не более двум десяткам стругов и около сотни пловцам. В плен захватили почти две сотни тудэйцев. Потери зимовщиков тоже оказались не маленькими: из ста человек тридцать были убиты и полсотни раненых. С десяток ратников получили раны и на «Романии».

Удивительно, но по убитым соратникам почти никто не горевал, трёхсуточное сражение притупило всякую чувствительность, а блистательная победа наполняла всех зимовщиков ощущением великого торжества и гордости. К моменту прибытия «Милиды» на погребальном костре догорали последние змеинцы, а убитые тудэйцы ещё раньше отвезены были «Романией» далеко в море на корм рыбам.

Оказалось, что ратные доспехи камышовым людям были вовсе не чужды, почти все нападавшие были одеты в кожаные безрукавки с нашитыми деревянными брусочками, которые в воде не тянули на дно и могли защитить от малых охотничьих луков и смягчить удары мечей и булав. Железные шлемы были лишь у их вожаков, простые воины носили толстые шапки набитые козьей шерстью и птичьими перьями, слабо защищавшими от булав и секир. Оружие состояло из острог, малых луков, топоров и копьеметалок. Последние особенно поразили дарпольцев: маленькие в три четверти аршина дощечки с выступом для пятки копья и двумя отверстиями для пальцев метателя. Брошенные такой дощечкой остроги и сулицы легко пробивали щиты и кожаные доспехи ратников. За два победных дня некоторые змеинцы успели опробовать это приспособление и смогли продемонстрировать его князю. Вложенные в них сулицы за счёт дополнительного толчка дощечкой летели действительно в полтора раза дальше и вонзались крепче, чем обычно.

— Отбери сотню ратников и пусть осваивают только это метание, — отдал Дарник распоряжение Корнею. — И пусть стругают новые металки.

Сами пленные представляли жалкое зрелище, маленькие, тщедушные, они напоминали напроказивших детей, привязанные по четверо-пятеро к жердям, лежали и сидели на солнцепёке безжизненно глядя вокруг. Три четверти из них были ранены, часть прямо на глазах быстро угасала.

— Что дальше с ними? Кормить или как? — спросил Корней.

— Легкораненых в тень и подлечить, тяжёлых только поить, а самых крепких отвести на другой конец острова, завязать рты и отрубить правую кисть руки, но так чтобы ни один не умер, — распорядился Дарник.

— А потом, я так понимаю, их обратно на острова, — догадался воевода-помощник.

— Правильно понимаешь.

— А не проще их полностью казнить? — усомнился наместник Змеиного.

— Тогда родичи только поплачут по ним, а надо, чтобы они до конца дней кормили своих калек-дармоедов, — разъяснил тугодуму Корней.

— А если они с нашими пленными будут так же?

— Думаю, наши пленные одной отрубленной рукой не отделаются, — «приободрил» наместника князь.

Свои раненные находились в лекарне под полотняными навесами. Пострадавшие ратники-мужчины беспокоили Дарника мало, а вот перед дюжиной раненых юниц он остановился с тяжёлым сердцем. Две из них всё время стонали, одна только что скончалась, ещё десять девушек были сожжены на погребальном костре. Тут же при некоторых девушках находились их полумужья, которые, несмотря на собственные раны, трогательно ухаживали за своими наложницами.

— Зря ты, князь, этих детей сюда на бойню послал, — упрекнул один из них.

— Юницы дрались как разъярённые кошки, — похвалил наместник. — Если бы не они, мы бы до «Романии» не дожили.

— Всем им будет большая слава и награда, — пообещал Рыбья Кровь.

Из захваченных двух десятков стругов половина после небольшого исправления могла быть снова использована. Остовы сожжённых лодий годились только на дрова.

На общем военном совете стали решать, что делать дальше. Одни говорили, что расстояние между Змеиным и Заслоном слишком велико и что сподручней опорное городище перенести дальше на восток, чтобы от Заслона до него было не больше одного дня пути, кто-то предлагал устроить на полпути к Заслону ещё один опорный остров, ему возражали, что тогда про хорезмское и северное направление Дарполю придётся забыть — все силы придётся бросить лишь на эту островную цепочку — завозить сюда постоянно припасы и охранять двумя-тремя биремами. Корней сказал, что бросать Змеиный никак нельзя — все окружающие земли внимательно следят за новым Яицким княжеством-каганством и любое отступление будет расценено как поражение. С этим нельзя было не согласиться. Приглашённый на совет Буним нашёл свой выход: Змеиный можно сделать яицко-хазарским островом, сто воинов от княжества, сто-двести — от хазар.

— А кому он тогда больше принадлежать будет? — с недоверием спросил Корней.

— Можно и на равных, — ответил визирь. — А можно, что мы купим у вас этот остров. До Хазарии здесь ближе, чем до Заслона, значит, припасы лучше возить от нас. Я думаю, в Итиле согласятся и жалованье вашим ратникам платить, и одну-две команды бирем оплачивать.

Воеводы одобрительно закивали — это действительно было подходящим решением.

— А что скажешь ты? — обратился Дарник к наместнику. — Ещё согласен зимовать здесь, да ещё на хазарских харчах?

Ничем ранее не примечательный полусотский, теперь после обороны Змеиного имел уже более внушительный воеводский вес и сам понимал это.

— Хазары мне нужны только как купцы, а не хозяева. А чего мне действительно здесь не хватает, так это соседей. Своя сторожевая вежа нужна.

На следующий день с рассветом обе биремы с двумя привязанными к ним четырьмя трофейными стругами пустились в плаванье вверх по речной дельте. Берега у многих островов были так заболочены, что нарезать снопы тростника и камыша получалось лишь со стругов.

К середине дня стало ясно, что на суда больше не войдёт ни один сноп. Тогда было приказано двигаться вперёд уже без рубки и косьбы. Когда углубились в дельту вёрст на пять, Дарник высмотрел большой лесистый остров и велел следовать к нему. Прочесав полоску земли сто на триста шагов, ратники по указанию князя принялись на нём рубить под корень крупные деревья, тащить их в воду и привязывать к биремам и стругам. Когда это было сделано, на островную вырубку выгрузили снопы камыша, вместе со специально захваченными сухими дровами. Свежая трава долго не хотела разгораться, зато, когда разгорелась, к небу повалил густой плотный дым, подхваченный южным ветром он широкой полосой перекинулся и на другие острова, удушая там всё живое. Впрочем, всё дымом и ограничилось, другие острова поджечь не удалось.

На Змеиный приплыли уже в сумерках, страшно довольные своим окуриванием тудэйских владений. Никто, правда, не понимал, для чего нужны были привезённые кривые сучкастые деревья, с них ведь ни досок, ни жердей.

— Готовьте ямы, будете главными углежогами Яицкого княжества, — отдал змеинцам распоряжение Рыбья Кровь.

Следующие десять дней повторялось всё то же самое: рубка деревьев, поджигание травы, удушающий дым и добавившаяся к ним высадка на старые вырубки тудэйцев с отрубленными правыми руками. Скоро находить в островной паутине нужное направление было уже просто: чёрная обугленная растительность хорошо отличала протореный путь от нетронуто-девственного. Столкновений с погорельцами почти не было. Редко когда из чащобы вылетала пущенная копьеметалкой острога или стрела с костяным наконечником. В ответ же обычно с бирем сразу ударяли россыпью каменных яблок по три-четыре камнемёта и всё тут же невинно замирало. Обнаружены были два селища, там, правда, никого не застали, камышовые люди успели уплыть на плотах и стругах со всей своей живностью и домашними вещами. Чего они не смогли забрать так это свайные дома и сады с огородами. Оба селища были окружены полуторасаженным плетнём с подпорными жердями. Внутри этих круговых плетней на саженном слое подсыпанной земли находились постройки и огороды.

Только у третьего, самого большого даже не селища, а настоящего городища с торжищем и святилищем яицких поджигателей встретило сильное сопротивление. Тудэйцев выдали собственные собаки, если бы не их лай, биремы прошли мимо к другим островам, а так, изготовившись, свернули в сторону.

Всё заранее было обговорено десятки раз, поэтому «Милида» стала обходить жилой остров с правой стороны, а «Романия» пошла на остров с другого края. Когда из зелёной кромки кустов полетели стрелы, заговорили камнемёты: в листву полетели и «репы», и «яблоки», и даже железные «орехи». Один залп, второй… пятый! Треск, вопли, шум падений человеческих тел.

На «Милиде» протрубили сигнал атаки и прямо на кусты сбросили два «ворона», по которым на остров устремились четыре ватаги: сначала ратники, вооружённые локтевыми щитами, клевцами и булавами, следом щитники и лучники. С носовой башенки Дарник наблюдая за развитием схватки, криком остановил высадку ещё двух ватаг — запас никогда лишним не бывает. Три стрелы уже сидели в княжеских доспехах, и Дарник на всякий случай переместил на лицо железную бармицу, лежащую на плечах, зацепив её за специальный крючок на шлеме.

— Сзади! — вдруг крикнул с мачты дозорный.

Князь обернулся. По открытой воде на бирему устремилось два десятка тудэйских стругов. На вёслах «Милиды» сидело с дюжину гребцов, которые чуть подгребая, удерживали бирему на месте, а сами смотрели налево в сторону острова. Ещё человек тридцать стояли в готовности у воронов.

— Направо смотри! — рявкнул Рыбья Кровь и, выхватив из-за пояса клевец, бросился вниз на палубу. Ему пришлось порядком пихнуть несколько человек, чтобы те обернулись и поспешили к оставленному борту.

Тудэйцы из своих стругов с топорами, острогами и усаженными железными гвоздями дубинками уже лезли на бирему. Их было сотни полторы, все без доспехов, но из-за этого ещё более ловкие и увёртливые. Метнувшись к правому борту, князь с рукопашными приёмами не мудрил: кинжалом и клевцом колол и бил по-простому. Наконец-то в кои веки довелось самому помахаться!

В одном месте противник был скинут в воду, в другом шла ожесточённая схватка, в третьем несколько тудэйцев даже прорвались к одному из стреляющих камнемётов левого борта. Но лучшая подготовка и вооружение брали своё, стоило ратникам сомкнуть даже свои небольшие локтевые щиты, как любые наскоки на них стали тщетны. А летящие из-за стены щитов сулицы, ножи и топоры заставили камышовых людей попятиться.

— Арканы! — скомандовал Дарник и вдогонку отступающим полетели ремённые и волосяные удавки.

Собравшиеся у правого борта ратники принялись расстреливать из луков и камнемётов пытавшихся уплыть тудэйцев. Стрелы и камни косили лишённого доспехов неприятеля целыми десятками.

Беспокоила князя «Романия»: как там? Да и что на самом острове? Ведь высаженных ратников не больше двух сотен. Оставив на всей биреме лишь две ватаги, он сам повёл третью ватагу на остров. Несмотря на всю быстроту происходящего, успел подумать и о собственном безрассудстве: как же стыдно будет, если его убьют или покалечат. Но желание собственного действия подавляла в нём всякое благоразумие. Ноги, казалось, сами взбегали на «ворон» и прыгали в гущу кустов, руки раздвигали заросли и карабкались по высокому плетню-подпорке вверх. Впрочем, подпорная стенка была легко преодолима: где-то покосилась и осыпалась, где-то продраться можно было прямо по веткам кустов. Наверху же, на ровном месте всё уже было почти чисто: лежали только убитые и раненые, а чуть дальше, у свайных домов дарпольцы заканчивали избиение сопротивляющихся защитников городища. По левую руку к Дарнику жался Афобий, высматривая, как бы уберечь от случайной стрелы князя, справа Ырас держала ему наготове сулицу, полагая, что метнуть её Дарнику обязательно захочется.

Навстречу им шёл залитый чужой кровью улыбающийся Корней.

— Кто тебе разрешил покидать бирему? — попытался строжничать князь, весьма довольный, как своим участием в деле, так и невредимым советником.

— А сам-то, а сам-то?! Нам только здесь твоего трупа и не хватало, — не остался в долгу воевода-помощник.

Выяснилось, что на лодочный наскок тудэйцев хватило лишь со стороны «Милиды», и отступив от смертоносных камнемётов вглубь острова, они встречали высадивших ратников уже на ровном свободном месте, где перевес был полностью на стороне дарпольцев.

Последние очаги сопротивления между тем затухали и можно было подводить итоги. Больше пострадала команда «Милиды»: пятнадцать убитых, больше двадцати раненых, на «Романии» чуть поменьше: восемь убитых и полтора десятка раненых. Убитых тудэйцев насчитали больше ста человек, столько же было и раненных, что, лёжа и сидя на земле, дожидались своей участи. Немалому количеству тудэйцев удалось в последний момент бежать с острова, кто на струге, кто на плоту, кто просто вплавь. В распоряжение дарпольцев попали все припасы, имущество и скотина городища. Захвачены были также несколько стругов и один из домов-плотов тудэйцев.

По распоряжению князя всё более-менее ценное сносилось на биремы, а струги с плотом надлежало тянуть верёвками за судами.

Среди невоенных пленных было три десятка стариков, сорок женщин и полсотни детей. Все они жались к своему святилищу: деревянным идолам, вкопанным вокруг жертвенника и, понурив головы, ждали своей участи, при этом никто не просил пощады, плакали лишь маленькие дети. Не выдержав их плача, Дарник, не дойдя до жертвенника, повернул назад, бросив Корнею:

— Сам реши, кого забрать, кого оставить.

Между ними ещё раньше было решено, что необходимо забирать не только молодых женщин, но и детей старше восьми-десяти лет — работники Дарполю нужны не меньше наложниц. Корней отобрал тридцать женщин, тридцать детей и столько же легкораненых тудэйцев. Когда стали грузить на биремы коз, свиней, всё съестное, железное и матерчатое, поняли, что всего не увезти, детей отпустили, а всем легкораненным отрубили правую руку прямо на месте, не слишком заботясь, выживут те или нет. Уплывали, ведя за собой целый караван стругов и плавучий дом.

Потом биремы ещё дважды возвращались к разорённому городищу, связывая плоты из разобранных по брёвнышку домов тудэйцев. Когда явились в четвёртый раз, застали дымящее пепелище — тудэйцы сами подожгли развалины своих домов.

Под сторожевую вежу выбрали селище, которое по прямой находилось не более чем в трёх верстах от Змеиного. С большой ракиты отсюда прекрасно было видно вышку Змеиного. Если окружающие острова получше выжечь и опустошить, то лучшего места для сторожевой вежи было и не найти. Её так и назвали Сосед-Вежей. Благодаря брёвнам и жердям, свезённым с других жилых островов, двухъярусную деревянную вежу здесь возвели даже раньше, чем на Змеином. Опасение вызывала лишь взаимовыручка обеих крепостей, для её надёжности необходима была либо бирема, либо три или четыре лодии.

За этими карательными развлечениями Дарника не покидала тревога за свою столицу и когда он совсем уже собрался посылать за новостями «Романию», на Змеиный прибыла лодия из Заслона с известием об осаде Дарполя макрийцами.

7.

В донесение Агапия говорилось, что Вохну макрийцам удалось сжечь, правда, почти весь гарнизон крепости сумел переправиться на левый берег Яика, где соединился с подошедшими хоругвями Радима, после чего они беспрепятственно пройдя четыреста вёрст, вернулись в Дарполь. Так что теперь в столице больше двух тысяч ратников, не считая кутигур Калчу. Для защиты города этого достаточно, а вот для разгрома противника — сил маловато. Гонец на словах досказал, что было два первых самых трудных ночных приступа, но их сумели с большими потерями для макрийцев отбить. Была также попытка на плотах ворваться в Петлю, но Агапий с Ратаем выставили там на берегу десять камнемётов, подогнали к ним восемь хемодских лодий и тысячный отряд макри вынужден был, побросав брони, спасаться вплавь в речных тугаях. Это немного успокаивало, но вовсе не снимало необходимости возвращаться с войском в Дарполь на «разгром» слишком зарвавшихся северян.

Отплыли в Заслон на биремах с половинными командами. Другие половины оставались на Змеином и на Сосед-Веже вместе с заслонской лодией и десятком стругов. Разыгравшееся не на шутку море загнало суда в глубь дельты, заставив пробираться на север даже не за первой, а за второй островной линией. Ну и ничего, не заблудились, хоть и с задержкой, а добрались, не встретив по пути ни малейшего тудэйского присутствия.

Зато какое удовольствие было узреть за несколько вёрст заслонскую вышку с Рыбным знаменем! Радовались и на полуострове, обеспокоенные тремя неделями полного отсутствия новостей о князе и его биремах.

Новые вести из Дарполя не очень радовали. По уточнённым сведеньям у макрийцев было не меньше восьми тысяч пешцев и две тысячи конников. Ещё три тысячи конников составляли Чёрное войско. «Чернецы» слабо проявили себя при первых приступах на Дарполь и были отправлены сначала к Хемоду, а затем к Правому Рукаву — дарпольскому городищу у впадения Яика в море с гарнизоном в сто ратников. Пока князь с воеводами осмысливали это известие, в Заслон прискакал новый гонец, сообщивший, что Правому Рукаву на помощь подошли хемодские лодии, только что спущенная на воду четвёртая бирема «Хазария» и вернувшаяся из Секрет-Вежи «Калчу», что в несколько раз увеличило гарнизон городища, и камнемёты с Большой пращницей отодвинули ставку «чернецов» от городища на три стрелища.

Янар за это время успел вернуть в Заслон обе карательные ахтубинские хоругви и хоругвь кутигур, подготовил к походу нужное количество повозок и колесниц, так что полевое войско было полностью готово к выступлению. Устроив смотр походникам, князь всю кутигурскую хоругвь поменял на словен, хазар и луров Заслона, мол, нечего вам сражаться с единоплеменниками, с тудэйцами лучше воюйте. Беспокоясь о змеинцах, Дарник отправил к ним «Милиду» с припасами: грозно плавать там и под корень продолжать выжигать острова, чтобы любое шевеление тудэйцев было видно ещё издали.

Полуторатысячное полевое войско, против трёх тысяч конных «чернецов» у Правого Рукава было не самым выгодным соотношением, поэтому Дарник решил сам возглавить его. Корнею на «Романии» надлежало вдоль берега сопровождать походников.

— А как же тудэйцы? — недовольно спрашивал Буним.

— Что-то я до сих пор не вижу большой помощи против них из Итиля, — отвечал ему Рыбья Кровь. — Можешь отправиться на «Милиде» к вашим морским стражникам и всё как следует оговорить. Или вы только мои победы покупать умеете?

Буним предпочёл вместо себя отправить на «Милиде» письменное послание к хазарским морским стражникам, а самому ехать с князем на Яик.

Напросилась с князем и Ырас.

— Я буду ехать в колеснице вместе с твоим шатром. Ты меня даже видеть не будешь, — пообещала она.

Лето уже заканчивалось, но дневная жара не спадала, поэтому войско двигалось ночной прохладой. Конники и колесничие уступали уставшим пешцам своих коней и колесницы, стоянки должным порядком не оборудовали, палаток с шатрами тоже не выставляли — лишь бы скорее дорваться до хорошей драки.

Когда до Правого Рукава оставалось двадцать вёрст и появился первый сторожевой разъезд «чернецов», войско чуть перестроилось и пошло должным боевым порядком: четырьмя повозочными колоннами с чётким чередованием в них камнемётных колесниц, которым стоило лишь чуток развернуться, и они тут же готовы были открывать разящую всё живое стрельбу. Приближение двух тысяч кутигурских конников дарникцы встретили спокойным выставлением квадратного повозочного фоссата и упредительными выстрелами из камнемётов.

Ответной тучи стрел со стороны «чернецов» не последовало — за долгий поход их запас у степняков сильно истощился, и теперь они больше рассчитывали на рукопашную сшибку с пиками, сулицами и булавами. Ну, а кто им предоставит такую возможность? Уж точно не князь Дарник.

— А что будешь делать, если они так и будут стоять на месте, готовые в любой момент напасть? — любопытствовал Буним.

— Подожду, когда их кони песок начнут есть, — невозмутимо усмехался князь.

В самом деле, простояв на месте несколько часов, кутигуры отошли чуть дальше, став поперёк береговой дороги, мол, попробуйте сами подвинуть нас. Дарник только этого и ждал, тотчас же послал на струге, снующем между берегом и «Романией» Корнею приказ одновременно с походным войском крепко обстрелять «чернецов» из биремных камнемётов. Буниму разрешено было подняться понаблюдать на княжескую колесницу, сам Дарник влез на смотровую вышку и уже оттуда отдавал нужные команды.

Сначала исходную позицию снаружи фоссата заняли две колёсных Больших пращницы, затем к ним присоединились двадцать камнемётных и двадцать стрелковых колесниц, возле которых выстроились триста щитников с двумястами лучников, следом из задней стены фоссата выехали и построились восемьдесят катафрактов с тремя сотнями конников.

«Чернецы» тоже изготовились к сражению. Пятьсот или шестисот конников, спешившись, выдвинулись вперёд, собираясь встретить дарпольцев выстрелами из луков и стеной щитов с копьями и сулицами. За их спинами сосредоточились два больших конных отряда примерно по тысяче человек. Там тоже спешившиеся кутигуры стояли впереди лошадей, дабы щитами и кожаными доспехами закрыть своих скакунов от стрел противника. Князь с лёгкой улыбкой разглядывал со своей верхотуры эти построения.

По сигналу дарпольской трубы вперёд помчались двадцать камнемётных колесниц и в ста шагах от пеших кутигур круто развернулись и замерли, выставив вперёд стволы своих камнемётов. Следом выехали стрелковые колесницы, развернулись и выстроились во вторую линию, быстрым шагом к ним подошли щитники с лучниками, заняв промежутки между колесниц. С особым вниманием князь следил за полусотней суличников с тудэйскими металками — как-то они себя проявят!

Первыми, ещё не дожидаясь выдвижения второй линии колесниц, выстрелили Большие пращницы. Груды пудовых камней, перелетев два стрелища, ударили в самую гущу конников «чернецов». Следом заговорили колесничные камнемёты, их выстрелы «репами» и «яблоками» достались спешенным «чернецам». Выбежав вперёд, суличники мощно метнули металками свои сулицы. Развернувшаяся боком у самого берега «Романия» тоже начала обстрел из шести бортовых камнемётов.

И противник не выдержал, сначала попятились пешцы, а потом и конники. Удар с боку построенных клином катафрактов с поддержавшими их конниками превратил их отступление в поспешное бегство. Клин вошёл в промежуток между конными и пешими «чернецами», отогнав первых и окружив вторых. Больше всего князь беспокоился за свою конницу, но она верно выполнила его предписание: не стала втягиваться в большое преследование, чреватое как бывает у степняков полным окружением и истреблением самих преследователей, а довольствовались ловлей арканами «чернецов» и их лошадей. Полностью окружёнными оказались пешие кутигуры передового отряда, садясь на землю, они тянули вверх пустые руки, выражая свою покорность. Дарпольцы подходили и со смехом вязали их, почти полное отсутствие собственных потерь делало ратников великодушными, да и знали, князь их за это только похвалит.

Всего набралось до четырёх сотен пленников и две сотни коней. Рыбья Кровь, впрочем, не успел даже толком рассмотреть захваченную добычу, как к нему через гридей пробралась Ырас:

— Не отрубай им руки, прошу тебя! — взмолилась она, от волнения путая хазарские и словенские слова.

— Если будешь жарко меня обнимать, то ни одной руки отрублено не будет! — под смех ратников пообещал князь — даже последний коновод понимал разницу между «чернецами» и тудэйцами.

Среди пленных оказался и один из макрийских воевод. Если с «чернецами» всё было ясно и без допроса: воевали кое-как просто потому, что не хотели воевать, и знали, что дарпольцы к ним будут милостивы, то с макрийцем разговор получился о другом. Коренастый тридцатилетний бородач он старался вести себя мужественно и неприступно. Сначала сделал вид, что ничего не понимает ни на одном из трёх дарпольских языков. Проверки ради, Дарник по-хазарски приказал гридям его повесить. Откуда что взялось!

— Не надо повесить, надо получить хороший выкуп, — тотчас же последовал ответ.

Впрочем, сведения о макрийском войске князя интересовали мало: Агапий отловил уже немало пленников, и всё выведал достаточно подробно, да и находясь с кутигурами в устье Яика макриец свежих данных не мог иметь. Зато Дарника интересовали сведенья о макрийской земле: сколько чего там производится и чем торгуют. Выходило, что зерна, льна и мёда с мехами в Макрии предостаточно, да и в железе особого недостатка нет.

— Зачем ты столько об этом спрашиваешь? — недовольно бурчал Корней. — Завоевать их, что ли, задумал?

— Тебя ещё наместником туда отправлю, — пригрозил ему смехом князь.

Разъезды дозорных сообщили, что чернецы отошли к своему стану у Правого Рукава, а оттуда уже всем войском двинулись дальше на север.

Освобождённое от осады городище радостно приветствовало своего князя и походное войско, а «Калчу» и новенькая «Хазария» — корнеевскую «Романию».

На военном совете мнения воевод разделились. Одни говорили, что надо биремами переправлять походное войско на левый берег реки и спокойно идти к Дарполю, другие ратовали за переправу войска на Левобережье через хемодский наплавной мост, мол, аборики отказать не посмеют, третьи предлагали, не мудрствуя, идти по правому берегу к Дарполю и вместе с городским войском брать макрийцев в клещи, а пока эти клещи будут смыкаться высаженное с трёх бирем морское войско захватит макрийский стан. Дарник слушал и удивлялся: откуда у его хорунжих и сотских столько здравых суждений.

Сам он выбрал хемодский вариант просто потому, что слишком хлопотно было через Яицкую дельту переправлять полторы тысячи ратников с лошадьми и колесницами. Присутствовавший на совете начальник хемодских лодий заверил, что проход через их город будет обеспечен, только он боится, что Совет старейшин, возможно, потребует, чтобы дарпольское войско проходило малыми отдельными частями. К подобным аборикским страхам можно было относиться лишь со снисходительной усмешкой.

На следующее утро, отдав нужные распоряжения, Дарник поднялся на «Хазарию» и пока походное войско вышагивало к Хемоду, плыл туда во главе флотилии, заодно знакомясь с новой биремой. Увы, этот осмотр вызвал у князя лёгкое недовольство самим собой. Каждое новое судно становилось почему-то лучше предыдущего: «Калчу» лучше «Милиды», «Романия» лучше «Калчу», а «Хазария» лучше «Романии». Так и получалось, что княжеская «Милида» вышла самой неказистой и тяжеловесной из всех.

Дальние дозоры неприятеля не обнаружили и пятнадцать вёрст до Хемода войско прошло без задержки. Как и предполагал начальник хемодских лодий, через свой город и мост аборики стали пропускать дарпольцев малыми частями: впустив двести-триста человек, поднимали подъёмный мост у Западных ворот и дожидались, пока этот отряд окажется на левом берегу реки, только потом опускали его вновь. Хорошо ещё, что ни макрийцы, ни «чернецы» не воспользовались столь удобным моментом. Немного понаблюдав за этой канителью, Дарник перебрался на «Хазарию» и отдал приказ флотилии плыть дальше к Дарполю.

Столица встречала князя с большим выдохом облегчения. Как не искушён и умел был Агапий в обороне города, но только при виде Дарника все почувствовали себя полностью в безопасности и почти сразу заговорили о немедленном сражении в поле. Князь особо не возражал:

— Конечно, будем сражаться, за этим сюда и пришли!

Дав Милиде приложиться к щеке мужа, а самому князю лишь издали поприветствовать Ислаха-ибн-Латифа с его арабами, наместник с воеводами потащили Дарника посмотреть на врага.

— Да какие же они враги, — в своём духе зубоскалил он. — Десять тысяч простых поединщиков, котрым хочется показать свою удаль, а вы сразу: враги, враги!

Тем не менее, взобравшись вместе с Агапием на верхотуру Смотровой вышки, смотрел и выслушивал наместника с полным вниманием. От ипподрома с его барьерами и зрительскими лавками не осталось и следа, исчезло и Торжище со своими лавками, гостевыми домами и складами, и Кутигурский посад, благо все юрты благополучно успели перевезли в Петлю и на Левобережье. Макрийцы расположили свой стан к северу от Дарполя за версту от города, видна была лишь его малая часть: сотня телег, соединённых в цепь, палатки и шалаши, костры и загоны для лошадей.

— Сначала они вблизи крепостного вала выставили шесть малых фоссатов с лошадьми и собаками, — сообщил Агапий, — с тем, чтобы никого из города не выпускать. Потом мы их Большими пращницами отогнали уже туда.

Теперь на их месте обустраивалась ставка пришедших с юга «чернецов». Там ограды вообще не было, несколько сотен большеордынцев вяло копали малый в два аршина ров, наращивая землёй такой же высоты вал.

С неменьшим вниманием смотрел Дарник вниз, на сам город. Все юрты и «корзины» из него были убраны, тесовые крыши домов накрыты сырыми кожаными полостями от зажигательных стрел, всюду поставлены бочки с водой, как в ромейском фоссате все проходы между дворами превращали город в правильное шахматное поле.

Спустившись с вышки, князь с воеводами прошёл на Западный вал. Здесь поверху шёл крепкий плетень в два аршина, с внешней стороны обложенный мешками с землёй. Кое-где у плетня лежали дополнительные мешки с землёй, немного озадачившие Дарника, пока он не увидел, как караульный, встав на мешок, глубоко высунулся за ограду посмотреть всё ли в порядке во рву и у самой стены. Последовав примеру караульного, князь тоже выглянул наружу. Ров сильно пересох и стараниями макрийцев был почти засыпан землёй и веточным мусором.

Внимательно осмотрел он и гнёзда для камнемётов, что располагались на валу через каждых сорок шагов. Возле камнемётов высились аккуратные горки камней: «репы» — справа, «яблоки» — слева, тут же и корзины с железными «орехами». Все гнёзда были заботливо укрыты полотняными навесами от солнца и имели железные печки с запасом древесного угля и лавки для отдыха.

— Собирались готовить кипяток для макрийцев, но толку особого не получилось, оставили для разогрева еды и для факелов, — пояснил Агапий насчёт печек.

Дарник обратил внимание, что вдоль плетня лежало немало железных кошек на длинной волосяной верёвке. Вопросительно глянул на наместника.

— Несколько раз они по ночам пытались завалить ров хворостом и снопами камыша, — объяснил тот. — Утром мы их оттуда «кошками» вытаскивали себе на растопку.

— А про мои штуки почему забыл? — упрекнул Агапия, следовавший за ними Ратай.

— Вон видишь, маленькие колышки и ямки на одно ведро, — указал князю на поле наместник. — Днём в них только слепой попадёт. Но при ночном приступе на них пришлось немало макрийских сломанных ног и пропоротых животов.

— А мой «чеснок»?

— Твой «чеснок» был хорош при защите, а теперь, когда сами выйдем, уже свои ноги и копыта начнём калечить, — нашёл придирку ромей. — Сам со своими подручными пойдёшь дорогу войску расчищать.

Особый интерес князя вызвали две надвратные башни. Их верхний ярус выдавался вперёд над воротами на полторы сажени, позволяя стрелять через бойницы не только вниз, но и по сторонам вдоль вала.

— Тоже твоя придумка? — спросил князь у Ратая.

— Мне чужого не надо. Это всё он, — похвалил Агапия чудо-мастер.

— Гонец говорил, что макрийцы используют свои телеги с копнами веток, передвигая их к валу, — вспомнил Рыбья Кровь.

— Передвигать-то они передвигают, — довольно ухмыльнулся Агапий. — Да одно попадание камешка Большой пращницы переламывает их телеги пополам.

— А как их «черепаха» из щитов?

— «Черепаха» у них хороша против стрел, а так даже удар «репы» не держит.

Остался доволен Дарник и особыми крепостными доспехами ратников из ратайских мастерских: с ведром вместо шлема на голове и всё выше пояса покрыто железом так, что не то что стрела — иголка до тела не доберётся. Только выглядывай наружу и собирай на себе вражеские стрелы.

С гордостью показал Агапий князю трофеи: снятые с убитых макрийцев доспехи и оружие, а также десяток пленных. Отчитался и за снятый урожай ячменя, пшеницы и овса. Зерна, разумеется, на возросшее население на весь год хватить не могло, но всё равно было неплохо: и на ячменное вино сгодится и на корм катафрактным коням с аргамаками.

Потом настал черёд новых княжеских хором. Показывать их взялись «курицы», решительно оттеснив от Дарника наместника с воеводами. По сути это был тот же длинный дом только в два яруса, нижний — каменный, верхний — деревянный. Помещения в нём уже никак нельзя было назвать каморами, а только горницами. Внизу: баня, поварня и ночлег для шести караульных, наверху: опочивальня, женская приёмная и думная горница для князя. Эта думная поразила Дарника больше всего — никто никогда не заботился о том, чтобы у него было совершенно отдельная камора, в которой он мог находиться только сам по себе. В молодые годы это вообще ему как-то не приходило в голову, а потом просто неловко было требовать такое излишество, выходил из положения, выкраивая себе из сна один-два часа, чтобы просто полежать и без помех о своём, отвлечённом подумать. Эсфирь на пару с Лидией сами побеспокоились об этом вместо князя, доказав всем, что ему нужно место для чтения и письма. И в самом деле в просторной думной был только малый топчан, стол для письма и две полки на всю трёхсаженную стену с извлечёнными из княжеских сундуков книгами и свитками.

— Мы взяли с Милиды клятву, что она переступать порог этой горницы может только для того, чтобы здесь убрать в твоё отсутствие, — гордо объявила Эсфирь. — Заодно будешь уходить сюда, когда Альдарик будет плакать по ночам.

— А зачем мне столько много пространства? — придрался к решению ретивых советниц Дарник. — Зимой ещё и отдельно топить придётся.

— А это чтобы можно было тебе ходить по ночам из угла в угол и придумывать кого ещё победить, — Лидии ехидства как всегда было не занимать.

Ну что тут возразишь — лишь со вздохом покоришься!

Ещё одно новшество ждало снаружи хором. Из поварни был выход в маленький дворик, обнесённый саженным каменным забором. Здесь имелся большой стол с лавками под полотняным навесом и с десяток широких горшков с высаженными в них цветами.

— Ну как? Нравится? — опережая Эсфирь, беспокойно спросила Милида.

Другие «курицы» живо расселись на лавках, всем своим видом показывая: вот где теперь будет место для твоего, князь, Курятника.

— Очень хорошо. Только маленькое условие: подавать на стол угощение здесь будет кто угодно, только не княгиня. А теперь сидите, ждите и готовьте умные слова. Вернусь — проверю, — совсем развеселился князь и жестом позвал за собой Калчу.

Уединившись с ней в думной горнице, он коротко расспросил её про связи с «чернецами». Воительница не скрывала, что имела с их переговорщиками несколько тайных встреч и была убеждена, что они могли бы стать на сторону Дарполя, вот только у макрийцев в заложниках дети их тарханов и сотских. Зашёл разговор и о пленённых походным войском большеордынцах. Князь пообещал их всех после победы отпустить за чисто условный выкуп в две овцы, а сейчас хотел, чтобы Калчу отобрала из них пять-десять человек, которые ночью бы пробрались в стан «чернецов» и убедили бы их воевод под любым предлогом не участвовать в ближайшем сражении с дарпольцами, например, при первых выстрелах камнемётов быстро отвести своих коней на безопасное расстояние. На том и уговорились. Калчу отправилась в свою тарханскую Ставку в Петле, а князь на военный совет в Воеводский дом.

У Агапия уже имелся подробный план предстоящего сражения:

— Как только люди Ратая расчистят от «чеснока» западные ворота, колесницы выйдут из Репейских ворот, конница — из Хазарских, пешцы просто перемахнут через мешочную стену, спустятся по валу и без труда преодолеют ров. Пока макрийцы сумеют выйти из лагеря и построиться, наше войско быстро обратит в бегство чёрных кутигур. Макрийцев можно даже не атаковать, если стрелять начнут колесничие камнемёты и Большие колёсные пращницы, макрийцам не останется ничего другого как самим идти вперёд и тогда они окажутся под обстрелом крепостных камнемётов.

— Отлично, — одобрил Рыбья Кровь. — Так и сделаем. Только дадим отдохнуть походному войску и на Восточном валу испытаем, как у пешцев получится дружно спускаться и перепрыгивать ров.

Позже князь заглянул ещё к Ратаю, похвастал привезёнными с Итиля тудэйскими металками, встретился с Радимом и раненым Потепой, которого из горящей Вохны на плоту переправили через Яик его бойники, коротко поговорил с Ислахом, в преддверии большого сражения вести серьёзные переговоры не имело смысла.

— Я видел, как твои воины сражаются без князя, какими же львами они будут при тебе, — уважительно заметил визирь. — Позволь находиться рядом с тобой.

Ну что ж, это позволить было можно.

Заглянул князь и к Ырас, проверить, куда её пристроил Афобий. Нашёл свою морскую спутницу в Петле в «корзине» в окружении новых юниц с восхищением слушавших её рассказ о походе. Боялся, что девушка если не словами, то глазами потребует от него мужского внимания, но нет, Ырас ни на что не претендовала, понимая, что каморка на биреме и двуколка с княжеским шатром — это предел их отношениям.

Только в сумерках сумел он освободиться и добраться до своих новых хором. «Курицы» вместе с вернувшейся Калчу терпеливо его дожидались. На столе стояло ячменное и виноградное вино, сыр, сочная белая рыба, ягнячьи рёбрышки, сладости и фрукты, горели полдюжины сальных свечей. Лица и фигуры лишь угадывались в густом полумраке, но это было и самым замечательным. Расспрашивали, разумеется, о его морском походе: о стычке с хазарами, о распятых переговорщиках, сражении на Змеином и у Правого Рукава, карательных островных набегах. Не без подвоха интересовались, сколько именно отрубленных рук хватит для полного княжеского удовлетворения.

— Откуда я могу знать, — отвечал Дарник. — Если придумаю, как подобраться к ним по тонкому льду, то и зимой буду рубить. Пока сами не попросят прощения, тогда и прекратим.

Первой смилостивилась Эсфирь:

— Вы что, бессовестные, не видите, что князь едва сидит, чуть живой от усталости! А ну давай все по домам!

Да разве можно быть усталым от каким-то там разговоров со ста разными людьми, хотел пошутить Дарник, но сил, в самом деле, не хватило даже на шутку.

Когда «курицы» разошлись, он попросил Милиду принести ему два ведра воды. Только опрокинув их на себя прямо во дворике, он почувствовал себя чуть бодрее и поднимался наверх, уже шагая через две ступеньки. Альдарика в спальне не было, его предусмотрительно унесла к себе кормилица, и соскучившиеся друг по другу супруги вели себя с пылкостью молодожёнов. Выяснилось, что общая усталость совсем не отразилась на главном достоинстве княжеского тела. Впрочем, на четвёртом соитии Дарник всё же сломался, вернее, понял, что его ретивость может продолжаться до самого утра и испугался за свой завтрашний не свежий вид: а ну как Корней при воеводах ляпнет, что пора им и на князя «Пояс верности» надевать, а с него это непременно станется.

— Спи, ты завтра мне нужна свеженькой, — пожелал он Милиде и, взяв подушку, прошествовал в думную на топчан.

Здесь были два окошка величиной с локтевой щит с тысячью звёзд в каждом из них, сотня книг на полках, чьи корешки взывали к мудрости и взвешенности, и чрезвычайно много чёрного пространства, наполненного душами мёртвых людей, каждая из которых шептала: «Ты убил меня честно и правильно», и непонятный ещё более чёрный сгусток величиной с человеческую голову, который медленно поднимался от пола к потолку. «Что в нём?» — лихорадочно старался понять Дарник и вдруг догадался: — «Это я сам, хочу к чему-то большому вынырнуть».

Заснул он перед самым рассветом и первый раз в жизни беспробудно проспал почти до полудня. Явившиеся поутру «курицы», тихо переговаривались между собой в соседней женской приёмной, наотрез отказываясь пропускать к Князьтархану его воевод.

8.

Через два дня всё состоялось полностью в соответствии с расчётами Агапия, с той только разницей, что несмотря на подготовку на Восточном валу, пешцы просто выбежали из ворот вслед за колесницами и конницей. Переговорщики Калчу сделали своё дело: при первом залпе выстроившихся колесничих камнемётов «чернецы» бросились наутёк, остановившись лишь на безопасной полуверсте.

Макрийцы тоже пришли в движение, но должным образом изготовиться к сражению смогли, когда шесть дарпольских хоругвей ровными прямоугольниками уже стояли на разрушенном ипподроме. Самым лучшим было напасть на макрийцев, пока они ещё не все как следует построились, но Рыбья Кровь медлил, продолжая опасаться бокового удара «чернецов» и ожидая, когда готовы будут к стрельбе четыре Больших колёсных пращницы, последними выезжавшими из городских ворот. Двадцать колесниц выстроились напротив макрийцев и тридцать стерегли наскок «чернецов». Впрочем, камнемёты на колесницах легко могли разворачиваться в любую сторону.

Шесть или семь тысяч макрийской пехоты тем временем выстроилась сплошной стеной, закрытой длинными каплевидными щитами и выставив вперёд не меньше трёх-четырёх рядов копий. Оглянувшись со своей колесницы, Дарник увидел, что весь Западный вал усеян зрителями. Князю стало слегка не по себе. В своей победе он нисколько не сомневался, но вот потери?!.. Чтобы прямо на глазах своих жён и наложниц гибли их мужья и полумужья!..

Да, его прошлогодняя угроза о тяжёлых потерях будет, наконец, выполнена, но что в этом хорошего. А как по-другому, если пробиваться надо через стену с копьями. В двухдневных учебных сражениях он попытался использовать четырёхсаженные колья, что придумал Ратай со своими юницами, но получилось это не очень ладно: стоило одному ратнику споткнуться, как заваливалась вся колонна, а пробитый таранным колом один мешок шерсти препятствовал дальнейшему движению тарана, поэтому от этой затеи пришлось отказаться. Но сейчас Дарника как озарило, он понял, как именно надо применять эти тараны.

— Назад! Все отступаем! — отдал он приказ удивлённым воеводам. — К Хазарским воротам.

Войско стало медленно отступать вдоль Западного вала. Макрийцы двинулись было вперёд, но потом остановились, догадываясь, что их хотят подвести под выстрелы крепостных камнемётов. Так же думали и зрители на валу.

Ко всеобщему изумлению отступление не остановилось, сначала в Хазарские ворота въехали, сложив коромысла, четыре Больших пращницы, потом вошли пешцы со стрелками, за ними катафракты, замкнула отступление колонна колесниц.

Пока ратники расходились по своим хоругвенным дворам, Дарник собрал для объяснения советников в Воеводском доме:

— Мы наёмники, сражение наше ремесло. Мы хотим сражаться и побеждать много— много лет. Но мы совсем не готовы быстро умирать. По крайней мере, я сам не готов многих из вас терять. Мы разобьём макрийцев, но сделаем это самой малой кровью.

— Наше отступление наверняка сильно воодушевило макрийцев, — не согласен был с князем Агапий. — В следующий раз они будут сражаться ещё злее и уверенней.

— Они погибнут, а геройски или трусливо — это уже не имеет значения, — заверил наместника и воевод Рыбья Кровь.

Из Воеводского дома он вместе с Ратаем направился в оружейные мастерские.

— Мне нужно, чтобы ты немного перестроил десять колесниц.

— Это как же?

— Вместе одного дышла, чтобы было три. Центральное дышло удлини на сажень, а боковые на два аршина. И все три дышла впереди нужно соединить крепкими перекладинами, чтобы получился небольшой клин.

— А дальше что?

— А дальше разогнать колесницу и врезаться ею в стену макрийских щитников.

— Никакая лошадь не поскачет на выставленные пики.

— Конечно не поскачет, — согласился Дарник. — А вот если им завязать глаза…

Ратай выпучил на князя восхищённые глаза:

— Ты почти такой же умный, как я!!

Вроде сомнительная похвала, но Дарник был ею весьма польщён.

Вся следующая неделя прошла в деловых и неспешных приготовлениях. Ратай готовил трёхдышловые колесницы, добавляя к ним тяжёлые колёса и задний противовес, наполненный камнями, чтобы придать не только вес, но и устойчивость странному сооружению. Войсковые конюшие подбирали крупных и резвых коней и обучали их скакать в колесницах с завязанными глазами. Изменён был и таранный кол для пешцев, вместо острия к нему была приделана аршинная перекладина, с тем, чтобы не застревать в одном воине, а сметать с пути по три-четыре щитника. В качестве таранщиков выделили целую сотню бойников, по десять человек на один пятисаженный кол. У них постепенно всё стало получаться, кроме невыносимого женского ора, который мужские глотки никак не могли осилить. Пришлось добавить к каждому тарану по паре юниц.

Но даже с этими уловками-смекалками сражение с вдвое превосходящим противником продолжало выглядеть не слишком обнадёживающе, поэтому Дарник с Агапием, Корнеем, Калчу, Ратаем и Радимом принялись разрабатывать порядок нападения на лагерь макрийцев со стороны реки. Согласно этому плану три биремы, шесть дарпольских и двадцать хемодских лодий должны были высадить на правом берегу прямо у макрийских телег тысячу ратников, поддерживая их стрельбой из судовых камнемётов вместе с шестью Большими колёсными пращницами скрытно доставленными на левый берег напротив их лагеря. На полную победу Рыбья Кровь не рассчитывал, но крепко надеялся этой чувствительной вылазкой принудить неприятеля к переговорам — не думают же они здесь до зимы в палатках оставаться.

По сведеньям захваченных «языков» макрийцы доедали последнее зерно и крупы и уже пускали на харчи кутигурских коней. Воображение князя рисовало замечательную картину, как его флотилия колонной подкрадывается в прерассветной дымке к макрийскому лагерю, и как вскочившие в воду дарпольцы, перемахнув телеги ограды, устремляются на спящих макрийцев. Вот и упражнялись денно и нощно в согласованном движении судов и в дружной высадке на берег. Охлаждала его лишь трудность сохранения всей этой атаки в тайне. А ну как навстречу резвым ратникам встанет стена щитов с выставленными рядами копий!

Корней подал мысль, что надо спокойно плавать туда-сюда по реке одиночными биремами и лодиями, не открывая камнемётной стрельбы, дабы макрийцы привыкли считать эти суда чем-то малозначительным. А под это притупившееся внимание перевести всю флотилию версты на три выше по реке, чтобы уже оттуда атаковать макрийцев без плеска вёсел, просто сплавясь вниз течением воды.

И князь уже совсем согласился на это, когда в Воеводский дом, где проходили их обсуждение ворвался гонец с известием, что пятью вёрстами выше по реке макрийцы начали на плотах переправу на левый берег Яика.

— Ну наконец-то! — обрадовался Дарник. — Вот и биремам дело нашлось.

Советники не понимали, чему радуется князь.

— Нам не хватит людей ещё и Левобережье закрывать, — усомнился наместник.

— Никто обороняться не собирается, теперь только вперёд! — Дарника охватило боевое возбуждение. Первым поскакала выполнять задание Калчу: двумя хоругвями мешать макрийцам переправляться. Следом двинулся Радим, посадив на все колесницы и за спину конникам ещё одну тысячу пешцев. Корнею надлежало во главе трёх бирем и шести лодий плыть вверх и прервать макрийскую переправу. Сам князь с остальными двумя хоругвями, шестью Большими колёсными пращницами и двумя конными хемодскими сотнями собирался отправляться следом за радимцами. Агапий должен был поднять всё крепостное войско, вооружить пятьсот кятцев и сторожить не только Дарполе, но и Петлю с Левобережьем от возможных плотов с макрийцами.

— Я тоже с тобой! — запросился Ратай. — Или хотя бы с Корнеем.

— Хорошо, будешь со мной, — разрешил князь.

При выезде из города за ним также увязались посмотреть Ислах и Буним.

Так начиналась их Речная битва.

Снующие между князем и передовым отрядом гонцы докладывали, что делается на переправе. По словам Радима, переправиться успело до четырёх тысяч пеших и пяти сотен конных макрийцев. Конники Калчу издали обстреливали макрийских конников из луков, вызывая их на ответный выпад, но те благоразумно держались у самой воды, скрываясь за стеной щитов пешцев.

Скоро эту стену из больших щитов увидел и головной полк князя. Чтобы лучше видеть, Рыбья Кровь перебрался из седла на смотровую колесницу. Ратай хотел сунуться туда за ним, но князь его не пустил, двойную тяжесть каркас из тонких жердей мог не выдержать. Вместе с Ислахом, Бунимом и парой гостей из Хемода и Кятского посада чудо-мастер занял стоячие места на трёх стрелковых колесницах. С высоты двух саженей Дарнику было видно не только макрийское войско, но и Яик и продолжающаяся по нему переправа. Стена щитов из трёх тысяч щитников и затаившихся за ними тысячи лучников и полутысячи спешившихся конников действительно выглядела внушительно. Атака её двумя тысячами пешцев и тысячью конников Калчу не обещала лёгкой победы.

Пользуясь выжиданием дарпольцев, макрийцы продолжали переправлять новые сотни воинов. Только не знали они, что по реке движется ещё семьсот морских ратников с сорока судовыми камнемётами, надевают брони на себя и коней сто пятьдесят катафрактов и уже подъезжают шесть Больших колёсных пращниц с двумя сотнями хемодских конных латников.

Но вот на реке показалась флотилия. Впереди шла «Романия», за ней «Калчу» и «Хазария». Лодии едва поспевали следом.

Издали было видно, как засуетились переправившиеся макрийцы: конники отступили выше по течению, а часть щитников и пеших лучников развернулась лицом к реке. Правобережные же макрийцы напротив бросились вниз по течению, чтобы охватить своей стрельбой из луков все суда. Но что такое были их стрелы против хорошо укрытых лучников и камнемётчиков бирем. Не снижая скорости «Романия» врезалась сразу в два плота из тонких ракит, перевозивших пешцев, а биремные камнемёты почти в упор принялись обстреливать слишком близко стоящих к берегу макрийцев. Деревянные щиты против двухфунтовых «реп» и фунтовых «яблок» помогали мало, а железные «орехи» и вовсе валили макрийцев целыми звеньями. Плохо было лишь то, что камнемёты стреляли одновременно обоими бортами, и запаса камней не могло хватить надолго.

После пятого-шестого залпа переправившиеся макрийцы дрогнули и стали отступать от берега на совсем открытое место, где не было ни кустика, ни хорошего бурьяна, что князю только и требовалось. Он подал знак, и трубач протрубил атаку.

Сначала на свободное место между дарпольцами и кутигурами вырвались и развернулись тридцать камнемётных колесниц. Рядом с ними построились катафракты с латниками. Тронулись вперёд и пешие дарпольцы. Когда между двумя стенами щитов оставалось не более полусотни шагов, ратники расступились, и в промежутки между ними с криками устремились десять таранных полуватаг. Рядом с ними вперёд вырвались десять трёхдышловых колесниц. У одной из них споткнулась и упала лошадь, ещё одну колесницу сильно повело в сторону, и она перевернулась, зато остальные восемь колесниц врезались в неприятеля как надо. Миг — и в неприступной стене щитов с копьями образовались восемь широких прогалин, в которые, метнув металками и просто руками сулицы, ринулись с клевцами и короткими мечами ратники. Чуть меньшие прогалины получились от пеших таранщиков. Но главное было достигнуто: неприступная стена неприятеля смята и пошла рукопашная рубка, в которой тяжёлые чешуйчатые доспехи макрийцев и их большие мечи были почти бесполезны перед более лёгкими доспехами и оружием дарпольцев, помноженными на их великолепную выучку ватажного боя.

В горячке сражения было уже не до княжеских распоряжений, и Дарнику оставалось лишь наблюдать за происходящим, удерживая при себе последнюю сотню гридей. Конный отряд макрийцев попытался ударить в бок дарпольской пехоты, но на него устремился клин катафрактов с латниками и последовавшими за ними кутигурами Калчу. Если с лучных колесниц, стрелки ещё как-то участвовали в схватке, высматривая себе нужную цель, то камнемётные колесницы и Большие пращницы вынуждены были бездействовать, не решаясь стрелять в перемешавшуюся схватку своих-чужих.

Корней тем временем подвёл к левому берегу ещё и биремы. Неужели ему хватит ума вмешаться в рукопашную, обеспокоился князь. Но нет, моряки высаживаться не стали, просто уже из луков расстреливали отступающих к реке макрийцев. Таким образом, неприятельское войско оказалось окружённым с трёх сторон и, конечно, попыталось отступить на север в четвёртую свободную сторону. Там, однако, им путь вскоре преградил очередной поворот реки, и сбрасывая с себя тяжёлые брони, макрийцы бросились в воду, дабы переправиться на правый берег вплавь. Биремы с лодиями выстроившись в цепочку принялись баграми и «кошками» вылавливали их из воды. Кутигурские конники тем временем с арканами гонялись за уцелевшими макрийскими конниками.

Битва постепенно затухала. Ошеломлённый слишком разящим натиском дарпольцев противник лишь кое-где ещё оказывал сопротивление. Чтобы побыстрей всё закончить, Рыбья Кровь послал вперёд и княжескую сотню — пусть тоже порезвятся.

В плен брать макрийцев он особо не указывал, но ратники, памятуя, какая может быть от пленных польза, лишь этим в конце сражения и занимались. А приготовленные каждым дарпольцем верёвки и навык нападать вдвоём на одного, только ещё сильнее способствовали этому.

Когда Дарнику позже при подведении окончательных итогов сообщили о полутора тысячах захваченных макрийцев, он не мог сдержать своего негодования:

— И что, прикажите, мне с ними теперь делать?!

— Как-то давно я не видел полторы тысячи отрубленных рук, — довольно ухмыляясь, подначил Корней и едва увернулся от крепкой княжеской затрещины.

Пошли смотреть на этих пленных. На выжженной сухой земле сидели и лежали многие сотни побеждённых воинов, охраняемые кутигурами и дозорной сотней. При приближении князя с воеводами, они начали вставать, и от этого зрелище стало ещё более жалким, лишённые доспехов, а то и верхней одежды они живо напомнили Дарнику смердов-погорельцев, как-то явившихся к нему в Липов за княжеской милостью, были такими же бородатыми, коренастыми и просящими. Многие из-за ран даже не могли подняться, раздавались стоны, плач и тихий вой особенно пострадавших.

— Всех, тяжелораненых — на правый берег! — приказал Рыбья Кровь Корнею.

— Как именно? — не сразу понял тот.

— Перевезёшь и просто оставишь на берегу. Пусть макрийцы сами о них пекутся.

— Кто из вас по-хазарски или по-словенски знает? — обратился к пленным по-хазарски князь.

— Я знаю по-словенски, — вперёд выбрался рыжий молодой макриец.

— Объясни остальным, что мы никого убивать не собираемся. Отправим вас назад после полного замирения. Пока выкуп не отдадут, будете работать у нас за еду. Каналы копать или камни добывать.

Макриец, обернувшись к своим, всё это перевёл. По рядам пленных пробежала волна оживления, некоторые даже улыбались.

В помощь кутигурам и дозорным князь добавил нескольких толковых полусотских с наказом по прибытию пленных в Кятский посад распределить их по десятку ям, что готовились на Левобережье как пруды для половодных вод следующей весной. Покончив с пленными, Дарник пошёл смотреть на захваченную добычу. Кроме оружия и доспехов другого ничего не было. Заодно ему сообщили, что часть трофеев кутигуры уже присвоили себе. Пришлось князю строго объясниться с Калчу:

— Великие воины и шустрые грабители — это не одно и то же. Увлёкшись сбором добычи, они могут потерпеть поражение от ответного удара. И это предательство тех ратникам, кто до этой добычи не добрались. Именно поэтому в моём войске всё всегда сдаётся в общую кучу. Только потом все трофеи оцениваются и распределяются по всему войску. Твои сотские должны назвать самых лучших своих воинов, и они получат награду. Я понимаю, что человеку очень тяжело возвращать то, что он уже взял себе. Можно, конечно, оставить всё как есть, но тогда твои воины уже никогда не будут получать своей части добычи из общей кучи.

Калчу была не совсем согласна с Князьтарханом.

— Хороший меч стоит пятьдесят дирхемов, а сколько дирхемов получит воин из общей добычи? Три или пять?

— Мы можем сделать ещё лучше: навсегда забрать у твоих конников то оружие и доспехи, которые они получили из дарпольских оружейниц и во время похода не выдавать им харчей и фуража из войсковых припасов. Также передай им, что в следующий раз, когда они перестанут сражаться и займутся добычей, то будут все казнены.

Разумеется выслушивать такое доблестной воительнице было не очень приятно, но ничего не поделаешь — порядок и послушание в бою превыше всего!

Собственные потери у дарпольцев тоже были весьма чувствительны: полторы сотни убитых и ещё больше раненых. Однако в сравнении с полностью разгромленным пятитысячным макрийским войском это выглядело почти бескровной победой.

Насчёт своих убитых у князя были сомнения: сжигать их здесь, или везти в Дарполь на прощание с жёнами и вызывать там большую скорбь. Мнение воевод на этот счёт тоже разделились. Наконец решили везти к столице, но не переправлять в город, а разжигать погребальные костры на Левобережье.

Пока разбирались с переправой через реку тяжелораненых и убитых макрийцев, погрузкой на повозки своих убитых и раненых, отправкой пленных в Кятский посад вновь прискакала Калчу с двумя сотнями воинов. В общую кучу трофеев полетели дополнительные макрийские доспехи, шлемы и мечи. Дарник в ответ послал к кутигурам пятерых писарей, чтобы они записали со слов сотских, кто из их воинов наиболее отличился и чем. Такое же задание было дано и сотским дарпольских сотен.

Калчу не очень понимала, зачем об этом делать запись, достаточно ведь и просто вслух объявить. Корней с готовностью объяснил ей, что это делается для того, чтобы никто другой не мог никогда наградную фалеру купить или украсть, за что обладателю не своей награды полагается позорная казнь через повешенье.

Победного пиршества решили не устраивать: всё завтра, в Дарполе. Воеводы предлагали князю с малой дружиной возвращаться в город. Дарник наотрез отказался:

— С войском пришёл, с войском и вернусь!

Зато решительно отправил восвояси всех бунимов и ислахов, пытавшихся выразить ему свой восторг от увиденных действий дарпольцев.

В город на колесницах в ночь отправили лишь убитых и раненых. Всё остальное воинство расположилось на ночлег прямо на земле, разложив рядом с собой доспехи и оружие, подсунув под голову кулак или подшлемник. Князь тоже улёгся на землю среди ратников, пристроив свою голову на животе Ырас. Несколько раз за ночь поднимался шум и беготня — это пытались сбежать пленники, которых не успели вечером отправить в к Дарполю. Утром два десятка из них привели к Дарнику на суд. Князь караульных разочаровал:

— Чего тут наказывать? Это их право сбегать из плена. А вы, что не дали им сбежать — молодцы. Наверно ещё и хороших тумаков беглецам надавали! Пускай это и будет им наказанием! — И приказал каждому из караульных выдать по три дирхема.

Ватажные повара по привычке грели на кострах воду в котлах, но ратники зароптали: хотим скорее домой! И оставив на переправе заградительную хоругвь, войско, испив чистой речной воды, бодро зашагало домой.

По просьбе князя Корней разыскал среди пленников воеводу знающего словенский язык и все пять вёрст Дарник, спешившись, прошёл рядом с макрийцем. Бородатый пленник по имени Чадаш отвечал князю на вопросы достаточно обстоятельно.

— Какой был смысл разделять войско на две половины? — удивлялся Рыбья Кровь.

— Мы не разделялись, мы полностью собирались переправиться. Ваши большие лодии просто не дали нам это сделать.

— А что вы собирались делать после переправы?

— Наши лазутчики узнали, что там много юрт и мазанок, почти ничем не ограждённые. А с твоими, князь, кутигурами мы умеем хорошо справляться.

— Я знаю, что у вас кончилась мука и стрелы. Как вы пошли в такой дальний поход, не запасшись достаточным провиантом и наконечниками для стрел?

— Мы привыкли всё это брать у врага.

— А почему вы решили, что я ваш враг?

— Ты союзник кутигур и защитник богатого Хемода. Если бы ты пропустил нас к нему, мы бы с тобой не воевали.

— Значит, вы пришли сюда просто, чтобы ограбить Хемод?

— Нет, великий вождь Ялмари хотел, чтобы наши купцы беспошлино могли из Хемода торговать с Персией, Хазарией и Хорезмом. По Итилю торговать нам мешают булгары, поэтому лучший выход — это Яик и Хемод.

— А если бы вы разграбили и сожгли Хемод, что бы вы делали дальше? Вы бы могли построить сами здесь свой город? Сумели бы привезли сюда три тысячи плотников, землекопов и ремесленников, снабдить их на зиму тёплыми домами и одеждой, пригнать сюда стада овец и коров, построить из кривых ракит торговые лодии, навезти пятьсот телег своих товаров, чтобы было чем торговать?

Чадаш озадаченно смотрел на Дарника, не очень постигая смысл вопросов.

Встречать на Левобережье победное войско помимо дарпольцев вышло немало кятцев, хемодцев и персидско-хорезмских купцов. Князю даже тревожно стало: а остался ли кто на Западном валу? Но оглядывая встречающих, ни Агапия, ни других крепостных воевод не заметил и успокоился. Не случилось и великого плача. Раненых уже разобрали по домам, а на месте погребальных костров остались одни головешки и неприятный запах горелого мяса. Слёз на глазах женщин не было даже при виде идущих в общем строю легкораненых мужей. С любопытством глядели встречающие и на толпы пленных, несущими за плечами мешки с землёй — затея Ратая, дабы те не могли убежать и не смеялись над ратниками, что шагали в тяжёлых доспехах.

Подобное праздничное торжество в Дарполе было только при посвящении Дарника в кутигурские каганы, да и то в тот раз всё происходило как-то более сдержанно и с оглядкой. Иное дело было сейчас. Всё и вся хотело хвастать и восхищённо слушать, безмерно пить и есть, хвалить и принимать похвалу, находить самые высокие и весёлые слова, дружески меряться силами и ловкостью, целовать и быть поцелованным.

Не желая, чтобы всё превратилось в пьяный загул, князь заранее распорядился приготовить в Петле для празднества сразу две больших поляны: на одной — готовить само пиршество с непомерными запасами еды и питья, на другой — возвести на козлах помост и доставить повозки с трофейным оружием.

Пока сколачивали помост, князь собрал старших воевод и договорился с ними, как им надо оценивать своих молодцов: на фалеры выдвигать лишь каждого двадцатого, на трофейное оружие — каждого десятого.

В полдень ударило било, и ратники, успевшие на пиршеских кошмах, расстеленных прямо на земле слегка перекусить, потянулись к наградной поляне. Сперва Дарник собирался начать награждение с простых воинов и уже потом дойти до старших воевод, но передумал, опасаясь, что не привычные к такому роду награждения сотские своим косноязычием испортят весь праздник, и решил сам подать в этом деле пример. Поднялся на помост с двумя писарями (им предстояло всё записывать), с Афобием и Ырас (державшими шкатулки с фалерами) и стал звучно подзывать к себе за наградами воевод, тут же объявляя их воинские заслуги. Сначала тех, кто удостоился серебряной фалеры, ими оказались Агапий, Калчу, Корней, Радим и Ратай.

— Агапию — за отличную оборону Дарполя, переправу в Петлю домов Правобережья, уборку зерна, управление городом.

— Калчу — за успешный перевод кутигурских улусов на Левобережье и отличную распорядительность в битве с макрийцами.

— Корнею — за морское командование на Змеином и верные действия на переправе. Вообще-то он заслужил две награды, но уж очень жирно ему тогда будет, — добавил князь, чем вызвал у зрителей большой смех.

— Радиму — за спасение своего полка и за командование в сражении в Речной битве.

— Ратаю — за его таранные пики и трёхдышловые колесницы, что позволили взломать неприступный строй макрийцев и спасли жизнь сотням дарпольцев.

Потом настал черёд других хорунжих и сотских, участвовавших в сражении. Все они получили по медной фалере и право выбрать из трофеев по одному оружию и доспеху.

Следом пошло награждение отличившихся кутигур. Тут распоряжаться взялась Калчу, стояла рядом с князем на помосте, выслушивала своих сотских и уж тогда объявляла. Названным батырам к фалерам тоже прилагалось по два подхода к повозкам с трофеями. Одному из них, что прорубился в центр макрийского войска и захватил их знамя, Князь вручил даже серебряную фалеру, к несказанному ликованию всех кутигур.

Затем по такому же порядку награждали молодцов из других хоругвей: словенской, хазарской, лурской, ромейской, морской, отмечены были и хемодцы с кятцами, пройдя тем самым настоящее боевое крещение. Несмотря на жуткую растянутость всего этого, никто не проявлял неудовольствия, наоборот, жадно слушали и запоминающе разглядывали всех новоявленных фалерников, весело подшучивая над теми, кто слишком долго выбирал причитающиеся трофеи.

На пиршескую поляну все перешли лишь к вечеру и тут уже всласть спустили сами себя с поводка. Впрочем, до ссор и драк почти не доходило, все чувствовали некое приобщение к единому военному сословию, без различия племён и народов.

Спокойней было там, где на лужайке, тоже полулёжа, расположились воеводы с князем. Рядом присутствовали «курицы», юницы-фалерницы и важные заморские гости.

После первых здравиц все заговорили о новом сражении с макрийцами, чтоб уже разгромить их до конца. Дарник воинственный пыл воевод чуть осадил:

— Какое новое сражение, вы что?! Хотите быть сторожами ещё при трёх тысячах пленных? Победа уже одержана. Думайте лучше, какую дань с них брать.

Воеводы весело смеялись, полагая, что князь просто так шутить изволит. Но на следующий день на Ближнем Круге Дарник повторил то же самое:

— Нет никакого смысла устраивать новое сражение. Макрийцы понимают, что если раньше не могли взять Дарполь приступом, то теперь он тем более им не по зубам. Да и кто тогда нам выкуп за пленных будет платить?

— Но если мы просто позволим им спокойно уйти, наша победа будет выглядеть весьма сомнительной, — высказал общее мнение воевод Агапий. — И они непременно захотят потом вернуться с новыми силами, чтобы поквитаться.

— Значит, им надо дать то, зачем они сюда пришли, — Дарник говорил вполне серьёзно. — А пришли они сюда, чтобы иметь торговый путь в Персию и Хорезм.

— И чтобы они беспошлинно здесь у нас торговали? — возмутился Корней.

— Бывают пошлины прямые, а бывают и не прямые. Ведь так? — обратился князь за подтверждением к Агапию.

— Непрямые пошлины, это когда купцы тут живут и за свой постой хорошо платят, либо отдают свой товар перекупщикам за полцены, — разъяснил ромей советникам.

— Рано или поздно хазарская и хорезмская кормушки могут для нас закончиться, — добавил Дарник. — А Макрия — это бездонные запасы зерна, льна, мёда и мехов. Год назад я считал, что мы сами всё это осилим, но что-то не вижу среди вас старательных землепашцев.

— А если всё им не говорить, может они и на пошлины согласятся, — не хотел расставаться с дополнительным доходом Корней.

— Вот ты и будешь вести с ними эти переговоры, — с улыбкой уступил ему князь.

— Значит, будем просто сидеть и ждать, когда они сообразят, что полностью проиграли и пришлют своих переговорщиков? — сильно удивилась Калчу.

— Именно так, — подвёл итог обсуждению Дарник.

В городе решение князя заниматься своими делами, не обращая внимания на осаждающее войско, поначалу встретили с недоумением: если мы победили, то почему не может выходить из города и свободно передвигаться по Правобережью? Но потом обнаружили, что дел с лихвой хватает и на Левобережье, да и никто не мешает по реке перемещаться в Хемод и обратно, и все заметно успокоились. И уже с азартом бились об заклад, как скоро макрийцы догадаются, что Дарполь им первым переговорщиков посылать не будет: до первых холодов дотерпят или уже после?

9.

— Это Олова, жена хорунжего Наки, — представила Евла высокую дородную молодицу. — Лучше всех играет в затрикий, знает, что делать с пленными, и ещё она словенка.

Последнее означало: вот тебе, князь, способ избавиться от слухов об окруживших тебя советчицах-иноземках.

Курятник привычно сидел под навесом во дворике княжеских хором. На двух больших лавках места хватало и на десять и на двенадцать человек. Дарник глянул на остальных «куриц», как они отнесутся к новой соратнице. Те смотрели с неопределённым выжиданием.

— Хорошо считает, знает словенскую и ромейскую грамоту, — добавила достоинств Олове Эсфирь. — И служит главной помощницей нашей Евлалии по ткацким мастерским.

Ага, значит, иудейка уже на стороне словенки, Калчу с Милидой явно нейтральны, а категорически против судя по всему одна Лидия, но при всех она возражать не будет.

— Олова сделала расчёт, который не смог ни один писарь в Дарполе осилить, у неё получилось именно то число, которое ты говорил: 45 дирхемов за каждого погибшего ратника, — видя, что князь колеблется, поспешила сообщить Евла.

— У меня получилось сорок два дирхема, — поправила её Олова, чуть зардевшись.

Число сорок пять было названо Дарником совершенно произвольно, и ему стало весьма интересно, как сия счетоводка вышла на похожую цифру. Но ещё больше его занимали трудности с пленными.

— Ну и как мне с ними надо поступить?

— Я бы хотела рассказать тебе об этом с глазу на глаз, — ещё больше покраснев, произнесла Олова.

— А почему не здесь? Это что, очень большая тайна? — он не прочь был устроить ей настоящее испытание.

— Иногда присутствие других людей может сбивать с нужного объяснения. Меня, по крайней мере, это всегда сбивает.

— Ну так найди способ, чтобы это тебя не сбивало.

Олова нерешительно оглядела всех сидящих под навесом.

— Тена, бена, спена, рвана, нана, дона, рана, здена, лина, плена, нынах, — произнесла словенка.

— Ещё раз, — попросил Дарник, чуть напрягшись.

— Тена, бена, спена, рвана, нана, дона, рана, здена, лина, плена, нынах, — повторила она.

Князь от души расхохотался. Сказанное означало: «Тебе сперва надо разделить пленных». Это был тайный язык, на котором говорили словенские подростки между собой, дабы их не могли понять окружающие взрослые. Его употребляли и в его родной Бежети, потом он слышал это и от молодых словенских ополченцев. Разумеется, если он сам лишь со второго раза вникнул в смысл сказанного, то для любого инородца это вообще была тайна за семью печатями. Увы, самому ему без нужного навыка отвечать на отроческом словенском тоже было не по силам. И отведя Олову на противоположный край дворика, он выслушал её уже на взрослом словенском.

Пленные макрийцы ныне являлись главной головной болью Дарника. Мало того, что полторы тысячи ртов надо было каждый день чем-то кормить, так ещё по ночам держать возле их ям две сотни караульных, а днём, отправляя копать ров вокруг Кятского посада, держать для охраны и понукания нерадивых ещё добрую хоругвь охранников.

— Что значит разделить пленных?

— Отделить всех вожаков. Не только воевод, но и всех, кто будет от лица пленных вести с тобой переговоры.

— А это ещё зачем?

— Пленные не должно иметь вожаков, которые могли бы возглавить их бунт.

— Допустим, — согласился Рыбья Кровь. — Что дальше?

— Дальше надо превратить их работу в наивысшую награду.

— Это как же? — недоверчиво хмыкнул он.

Олова объяснила. Мол, здоровому крепкому мужчине сидеть целый день на одном месте совершенно невыносимо, а трудиться по принуждению всегда мешает гордость, значит, нужен третий путь: работать в две смены по полдня (охранников тоже наполовину меньше), кто будет работать плохо, тех просто оставлять на следующий день сидеть в яме. А лучшим работникам можно дать дополнительную награду: кубок вина, прогулку в Дарполь или даже посещение «Весёлой юрты» (девки тебе, князь, кругом обязаны, согласятся обслужить макрийцев и бесплатно). С вожаками пленных действовать ещё мягче, больше и лучше еды и совсем другую работу, чтобы у рядовых ратников была к ним зависть и недоброжелательство.

— А самое главное — если макрийцы откажутся платить выкуп, всех пленных можно посадить на землю и превратить в податных смердов, — подытожила сказанное словенка.

— Звучит очень заманчиво, — похвалил Дарник. — Ну, а самый первый шаг каким должен быть?

— Отделить воевод, и всех макрийцев два дня на канал не гонять, пусть сидят в яме.

— А как отделить? Они все сейчас одинаково выглядят.

— Сказать, что за всех сотских вождь макрийцев готов заплатить выкуп.

И князь снова рассмеялся, определённо, перед ним была не новая «курица», а советник рангом не ниже Корнея, Ратая или Агапия. Так оно вскоре и оказалось. Застенчивая пышка не только давала умные советы, обыгрывала князя и Агапия в затрикий, но и имела недюжинные способности к счёту. Всё, что приносили княжеские мастерские, кузни Ратая, торговые пошлины с купцов, судебные виры, что хранилось на складах и в войсковых амбарах — обо всём у неё всегда готов был точный ответ. В сильном проигрыше зато оказалась сама Евла — не могла смириться с сильным продвижением своей подопечной и снова оказалась среди «куриц» в одиночестве, словенке общаться со стратигессой и Эсфирью было гораздо интересней.

В наказание советчицам, что Олову ему сосватали, не спросив его согласия, Дарник на следующий день привёл в Курятник Ислаха-ибн-Латифа.

Статный арабский визирь с приятными манерами и хорошим знанием ромейского языка произвёл на «куриц» самое сильное впечатление: учтиво слушал, коротко отвечал, смотрел уважительно и при этом вёл себя совершенно непринуждённо. Из всего Курятника трудности с ромейским языком были лишь у Милиды и Калчу, все остальные владели им достаточно бойко. А о чём говорить в присутствии знатного посла? Так случилось, что матроны готовились обсудить в этот раз с князем небольшую ромейскую книжицу со всевозможными любовными историями, что нашлась среди тех книг, что были получены Дарником от того же Ислаха.

— Да, я читал это когда-то, — признался визирь.

Князь просматривал в ней лишь самое начало и сразу отложил за ненадобностью. Но сейчас подобное предложение его развеселило:

— Да читайте уже, вместе получим удовольствие.

Лидия поставленным учительским голосом стала читать. Первая история была про рыбака, который часто рыбачил в море и однажды не вернулся к своей молодой жене, и та не выдержала, бросившись от горя со скалы в воду. Женщины слушали затаив дыхание, Ислах тоже был само внимание и только для Дарника это звучало как набор глупостей.

Зато благодаря гостю он вдруг увидел Курятник как бы со стороны и почувствовал себя довольно неловко. Красивыми среди советчиц назвать можно было разве что Милиду и Эсфирь. Калчу и Евла на это никак не тянули, в Лидии бросалось в глаза лишь её знатное происхождение, Олова хороша была только для любителя больших пышных женщин.

Впрочем, с понятием красоты у Дарника всегда как-то не складывалось, стоило ему с любым человеком переброситься двумя десятками слов, и он уже не мог сказать, красив этот человек или нет, хотел видеть и видел в нём лишь его способности и умения, и нравится он ему из-за них или нет. Это касалось не только мужчин, но и женщин. Такого, чтобы воспламениться при виде хорошенького личика или изящной фигурки, с ним отродясь не случалось. С какой стати, если с пятнадцати лет женщины всегда сами по собственной воле являлись, чтобы разделить с ним ложе? Ещё меньше думал он об этом в Дарполе, где чудовищная нехватка женщин делала вопрос об их внешней привлекательности совершенно излишним. Но ведь другие люди из других мест могут думать об этом совсем иначе? Вот с беспокойством и поглядывал на магометанского гостя, а ну как тот станет потешаться над убогостью его гарема? Но нет, кажется, не потешается, или просто хорошо владеет собой.

— Давай ещё, — сказал Дарник, когда Лидия закончила рассказ.

Вторая история была про бедного пастуха, который чтобы получить жену должен был три года пасти стада её отца. В конце концов, он всё отработал, женился и обрёл семейное счастье со своей женой.

— Ну, а теперь скажите, чем всё это вам так нравится, — попросил Рыбья Кровь, когда чтица подняла голову, и повисло общее молчание.

— Своими чувствами, — первой заговорила Эсфирь. — Вернее, даже силой своих чувств. В обычной жизни человек смиряется, привыкает к потерям и разлуке, просто живёт дальше серой скучной жизнью. Но не всем она подходит!

— Ты тоже так считаешь? — обратился князь к Лидии.

— Мне больше всего нравится, что здесь речь идёт об обычных людях: рыбаках и пастухах, — сдержанно похвалила стратигесса.

Дарник вопросительно посмотрел на Евлу.

— Я знаю совершенно точно, что наш князь признаёт только телесные страдания, а любые душевные чувства его только смешат, — с вызовом произнесла ткацкая тиунша.

Ещё один вопросительный взгляд обратился на Олову.

— Я думаю, князь Дарник просто любит читать про большие героические дела, — рассудила счетоводка.

Скользнув глазами по Милиде и Калчу, которые качнули головами в знак отказа говорить, Рыбья Кровь повернулся к Ислаху:

— А ты что скажешь?

— Я как-то говорил с одним умным человеком в Самарканде, — неторопливо и развёрнуто заговорил гость. — Он сказал, что рано или поздно всё написанное про героические деяния великих людей отойдёт в сторону и читать будут только вот такие истории про человеческие чувства. Уверял, что это неотвратимо. Мужчины будут заняты делами, а образованные женщины захотят развлекать себя такими выдумками. Но есть опасность, что именно из-за таких книг превратятся со временем в полумужчин, а женщины наоборот станут мужеподобны и будут всегда недовольны теми мужьями, что им достанутся.

— Лучше и не скажешь! — одобрил слова гостя князь.

— Говори, своё мнение, говори!! — дружно напустились на него «курицы».

Рыбья Кровь испуганно развёл руками: сдаюсь и уступаю.

— Я бы к словам высокого посла добавил лишь одно. Оттого, что ничтожные люди будут подробно рассказывать про свои чувства, они не перестанут быть ничтожными людьми. Пусть про любовь рыбаков и пастухов читают сами рыбаки и пастухи. Мне про это не интересно. Мне пожалуйста про царей и принцесс, никак не меньше, — закончил Дарник, широко улыбаясь и жестом показывая, что всё, с этим закончили.

Когда он провожал из хором Ислаха, тот на прощание сказал:

— Ты мне про всё это рассказывал, но я не верил. Теперь не только верю, но и немного завидую. Особенно тому, что тут могут сидеть чужие жёны, которых отпустили мужья. У нас такое совершенно невозможно. Твои воеводы должны ревновать тебя к ним.

Кажется, слова гостя были вполне искренними.

— Они и ревнуют, — сказал князь.

Насчёт покладистых мужей «куриц» Ислах как сглазил. Уже в следующий раз Олова пожаловалась, что Нака никак не хочет её отпускать на княжьи посиделки.

— Ну что ж, придётся в Курятник и его приглашать, — с улыбкой предложил Дарник.

И в самом деле на их женском совете стал почти регулярно присутствовать всегда серьёзный хорунжий лурской хоругви. С трудом понимая толмачский язык, он совсем оставался в неведенье, когда озорницы-«курицы» переходили на чистую ромейскую речь. Примеру лура попытался последовать и Корней, но князь живо отшил любимого воеводу:

— Надо было раньше беспокоиться о своей красотке, а теперь проси Наку присмотреть ещё и за ней.

Решение, предложенное Оловой насчёт пленных, оказалось не совсем простым. Особо проситься на работу и рвать на ней жилы охотников не нашлось. Сидеть в яме, уныло уставившись прямо перед собой, было намного предпочтительней. Но половинный рабочий день прижился — хлопот с охраной точно стало меньше. Отделение макрийских воевод тоже подействовало благотворно — ватагу пленных на работу после этого могли сопровождать уже не более четырёх-шести караульных.

А что же осаждающее войско? Оно продолжало стоять лагерем в версте к северу от Дарполя, занятое лишь рыбной ловлей да охотой на кабанов в речных тугаях. Морская хоругвь иногда шалила: две биремы выстраивались на реке напротив лагеря макрийцев так, что между ними оставался промежуток в полстрелища, и команды по-ватажно бросались в воду, состязаясь друг с другом в плаванье. Как потом выяснилось, что эти состязания страшно бесили вождя Ялмари и его воевод, и вызывали ропот среди рядовых воинов.

Сами дарпольцы всё больше занимались своими повседневными делами. Снова, как и в мирное время все ратники разделились на три части, лишь одна несла военную службу, остальные две трети вернулись к строительству домов, работе в мастерских, охоте и рыбной ловле на Левобережье. По воскресеньям возобновились и ратные игрища. Новый ипподром-ристалище был устроен как раз напротив лагеря макрийцев. С расстояния в три стрелища подробности игрищ рассмотреть было трудно, но конные скачки и гонки колесниц различались вполне отчётливо.

Через день без хлопот прибывали гонцы из Заслона и Эмбы. Там всё было тихо и мирно. На Змеином получили все зимние припасы и пару раз принимали у себя и персидские и хазарские фелуки, стало быть, в Итиле уже знают и про действия против тудэйцев и про войну Дарника с макрийцами. Правда, по словам гонцов, в Заслоне скопилось аж три торговых каравана из Ирбеня, которые дожидаются, когда закончится осада Дарполя, а из Эмбы приближался хорезмский караван в Хазарию. По всему выходило, что всё же надо побыстрей прогонять осадное войско.

Макрийцы крепились почти две недели, рассчитывая славно обороняться в своём лагере, но когда поняли, что никто на них нападать не собирается, выслали, наконец, переговорщиков. Войско у них было вовсе не единоплеменным, в нём имелось немало наёмных булгар и словен. От их перебежчиков князь имел хорошее представление, что творится у воинственных северян: по десять стрел на колчан у макрийцев и по пять стрел на колчан у чёрных кутигур, каждый день умирает по пять-шесть раненых, небольшие табуны лошадей сохраняются уже не для конницы, а для обозных телег, если, конечно, придётся выбираться домой, в чём многие макрийцы уже стали сильно сомневаться.

Первых и вторых послов Рыбья Кровь с ходу отверг. Первых за то, что заявили:

— Наш вождь Ялмари спрашивает: будут ли словенские воины отсиживаться в городе или захотят добыть победу в честном сражении, как подобает настоящим воинам?

Вторых — за предложение заключить мир, если будут возвращены все пленные и заплачено дарпольцами десять тысяч дирхемов. На что Дарник ответил:

— Передайте правителю Ялмари, чтобы присылал более умных переговорщиков.

Глава следующей троицы переговорщиков Мауно, к счастью, оказался весьма понятливым, захотев первым делом узнать, чего именно хочет Князьтархан Дарник.

— Хочу я быть союзником правителю Ялмари, только и всего, — отвечал Рыбья Кровь, словно именно он сейчас находился в безвыходном положении. — Мы сперва можем заключить союз на один год, а потом, если нам обоим это подойдёт, будем союзниками и дальше.

— Союзниками против кого?

— Против вторжения тюргешей. Вы будете закрывать от них правый берег верхнего Яика, я — правый берег низовий.

Предложение было столь неожиданным и требующим осмысления, что послы тут же захотели о нём сообщить своему правителю.

Едва макрийцы покинули Воеводский дом, где велись переговоры, как воеводы недовольно накинулись на Дарника.

— Какой договор? Зачем он нам нужен?

— Выходит, это мы у них мира просим, а не они у нас?

— Если договор, то никакого выкупа за пленных не будет, что ли?

Вместо князя разъяснение дал Речной воевода, как теперь все называли Корнея:

— Неужели не понимаете, князь просто хочет позволить этому Ялмари сохранить его достоинство. О договоре услышит всё макрийское войско, а на «мелкие выплаты», которые мы потребуем, никто уже не будет обращать внимания.

Рыбья Кровь лишь снисходительно улыбался, как бы подтверждая его слова.

На следующее утро те же переговорщики явились в самом боевом настроении.

— Твоё предложение, князь Дарник, вождь Ялмари и советники внимательно обсудили, но, к сожалению, решили отвергнуть, — заявил Мауно. — В нашей лесной земле тюргешам делать нечего. И мы её умеем сами хорошо оборонять от любых степняков.

— Тогда мы можем заключить договор, что весь Яик мы берёмся оборонять сами, а вы нам в этом никак не мешаете.

— И этого будет достаточно? — усомнился посол, с запозданием понимая, что этим условием князь Дарник освобождает от присутствия макрийцев весь правый берег реки.

— Быть добрыми союзниками всегда хорошо, — заверил его князь.

Всё это было только началом переговоров, которые шли ещё целую неделю. Главный спор шёл о пленных. Мауно пытался убедить Дарника, что безвозмездное возвращение пленных — лучшая основа для вечного мира. Князь же отвечал, что лучшая основа — не требовать с макрийцев возмещения за сожжённую Вохну и десяток сторожевых веж, а необходимость выплаты выкупа за пленных очевидна как для простых макрийских воинов, так и для макрийской знати. Наконец заговорили и о выкупе: переговорщики хотели платить только за пленных воевод — Рыбья Кровь настаивал на выкупе всех пленных, говоря, что в противном случае он их всех отправит на итильские острова, ловить там рыбу и отбиваться от тудэйцев. Его угроза произвела воздействие и стали рядиться насчёт самого выкупа.

— Полторы тысячи по пятьдесят дирхемов это семьдесят пять тысяч дирхемов: где взять такую сумму? — прибеднялся Мауно.

— Хорошо, пусть будет сорок тысяч серебром, остальное мехами, зерном и железом, — соглашался князь.

Сошлись, наконец, на тридцати тысячах дирхемов, а остальное товарами, что макрийцы восприняли как своё большое достижение. Тут, правда, возникла главная закавыка: как отдавать пленных, получив только обещание оплаты?

— За каждого пленного по мечу и хорошей кольчуге, хоть прямо сейчас, — нашёл выход князь.

Обрадованный переговорщик помчался сообщить об этом своему вождю, но вернулся с весьма своеобразным ответом:

— Мы согласны сделать такой обмен, но в том случае, если князь Дарник победит в честном поединке с вождём Ялмари.

Дарник добродушно рассмеялся над таким предложением и объяснил Мауно:

— Драться до смертельного исхода не имеет никакого смысла. Ну убьёт он меня и что? Тогда уже никто и ничто не удержит моих воинов от резни под корень всех макрийцев: сначала пленных, а потом и ваш лагерь. Если одержу победу я, то с кем тогда мне заключать союзный договор: с простыми воеводами?

— Пойми и ты нашего вождя, — почти умолял посол. — Как ему с половиной войска и с потерей полторы тысячи мечей и кольчуг возвращаться домой. Все решат, что он побоялся до конца с тобой сражаться.

— Если я его одолею, это будет что, достойнее? — недоумевал Дарник.

— Появится оправдание, что он, спасая воинов, рисковал собой.

— А если он одолеет, то что?

— Тогда все поверят, что он действительно заключил союзный договор и просто захотел выкупить наших пленных.

Ну что ж таким доводам можно было поверить. Оставалось только выбрать оружие для не смертельного поединка. После долгих обсуждений остановились на простых двухаршинных палках, это был выбор макрийцев, сам Дарник предпочёл бы две короткие палки. И без защитных доспехов, только шлем и голый торс, да ещё очерченный круг, кто за него будет вытеснен, тот и проиграл.

Буквально перед самым началом поединка Корней, допросивший одного из пленных, «обрадовал» князя сообщением, что у макрийцев сражение на палках такое же любимое состязание, как борьба у луров или кулачный бой у словен:

— А ты, я даже не помню, когда последний раз упражнялся хотя бы на лепестковых копьях. Как побеждать думаешь?

— А кто тебе сказал, что я собираюсь побеждать? — огорошил Дарник Речного воеводу и других советников.

— То есть как? Собираешься проиграть?! — не мог взять в толк Корней.

— Для государственных дел это было бы самым предпочтительным, — с улыбкой уверил воевод князь.

По договорённости круг поединка очертили возле Западного вала, чтобы дарпольцы могли наблюдать за ним прямо со стены. Возле самого круга допущено было присутствовать по пятьсот воинов и с той и с другой стороны. Макрийцы явились наполовину конно, наполовину пеше, блистая своими бронями и синими щитами, копья, мечи и луки тоже были при них. Каганская хоругвь в вооружении ничем им не уступала, только имела более лёгкие доспехи, а локтевые щиты были разве что у каждого третьего, зато чуть позади ратников выстроились двадцать камнемётных колесниц, убедительно показывая, на чьей стороне военное превосходство. Главный просчёт заключался в том, что среди всех этих готовых к столкновению воинов князь с голым торсом был весьма уязвим к любому виду оружия. Но назад ходу уже не было.

Выйдя в круг, Рыбья Кровь с любопытством ждал своего противника. Однажды в подобном княжеском поединке он уже смертельно ранил знатного князя, как-то будет теперь? Вождь Ялмари оказался рослым тридцатилетним молодцом с массивными мышцами и суровым лицом, больше похожим на лесного разбойника, чем на высокородного правителя.

Дарник шагнул навстречу Ялмари и дружески протянул вперёд обе руки. Вождь с недоумением смотрел на него. Не смущаясь этим, князь взял кисти рук Ялмари и высоко поднял вверх, демонстрируя своё дружеское расположение. По рядам и той и другой стороны прошёл одобрительный гул, хотя обычай и там и там предписывал устрашать неприятеля угрозами и проклятиями.

К поединщикам подошёл седоусый макриец и протянул им две одинаковых чуть закруглённых на концах палки. Они взяли их и отошли друг от друга. Ялмари сделал несколько быстрых движений своим оружием, показывая, как умеет владеть им. Наконечник палки прочертил в воздухе почти неуловимые круги. Макрийцы дружно взвыли от восторга.

Рыбья Кровь спокойно ждал, делая вид, что лишь примеряется как ему следует за своё оружие браться. Свой первый удар вождь нанёс не сверху, а снизу, едва не выбив палку из рук Дарника. Князь сделал колющий выпад, от которого макриец ловко уклонился, и сам нанёс глубокий колющий удар, который Дарник с трудом сумел отбить в сторону. Новый обоюдный удар закончился силовым отжатием оружия в сторону, так что поединщики сблизились меньше чем на аршин, и Рыбья Кровь воспользовался этим, чтобы подцепить ногой пятку вождя. Каким-то чудом Ялмари, пошатнувшись, всё же устоял на ногах. Следующие удары пришлись в шлемы и одному и другому. Потом макриец влепил удар Дарнику по пояснице, а словенин приложился по бедру противника. Поединок становился всё более ожесточённым, никто не хотел уступать, на стороне макрийца была сила и умение, на стороне князя — ловкость и подвижность. Несколько раз своим натиском Ялмари почти вытеснял его за очерченный круг, но в последний момент Дарнику удавалось извернуться и уйти в сторону. Один из ударов зашиб Дарнику пальцы на левой руке, и теперь он держал палку практически одной рукой, но и макрийцу достался колющий удар в ступню опрометчиво выставленной ноги и теперь он чуть прихрамывал. После этих обоюдных повреждений частота выпадов чуть спала, и каждый принялся более тщательно готовить удары.

Тем временем, увлечённые поединком зрители всё больше напирали вперёд, и скоро их кольцо сомкнулся у самого бойцовского круга. Окружающие шумы слились для Дарника в один не прекращающийся монотонный гул, расслышать что-то в котором было невозможно. И тем не менее тонкий пронзительный крик Ырас «Сзади» он услышал. Услышал и всем телом стремительно повернулся. Десять лет назад его главным боевым достижением было ловить брошенные с десяти шагов сулицы, когда стоило лишь махнуть рукой, и сулица оказывалась в его ладони. На сей раз он макрийскую сулицу не поймал, но сумел отбить её в сторону и, падая в песок, сулица зацепила голень Ялмари.

В первое мгновение никто ничего не понял. Готовившийся к броску макрийский вождь тупо смотрел на свою ногу, не понимая, как его там мог достать Дарник, стоявший от него в трёх шагах, и что это вообще промелькнуло. Потом его взгляд перешёл на древко воткнувшейся позади в землю сулицы и гневно перевёлся в обратную сторону. Увы, обратная сторона была не дарпольской, а макрийской. Так они, поединщики, и стояли голыми спинами каждый повёрнутый к чужому воинству: Дарник видел своих, схватившихся за клевцы и булавы, Ялмари — своих, столь же злых и возбуждённых с мечами и секирами.

— Тихо! Тихо!! — взревел князь во всю силу глотки. — Стоять! Кому сказал, стоять!!

Наверно те же слова на своём языке закричал и вождь, потому что полуобнажённые мечи снова вернулись в ножны. Продолжать поединок после случившегося не имело смысла, и Дарник молча подал свою палку распорядителю. Лишь усилием воли он сохранял на лице выражение невозмутимости, так хотелось расхохотаться — не понадобилось поддаваться и проигрывать, а предательский поступок макрийского безумца принёс ему самое полное победное торжество. То, что сулица едва не проткнула ему спину, в расчёт как-то не принималось — на то он и Дарник Непобедимый, что такие пустяки его даже не должны касаться. Зато с каким удовольствием он теперь попрощался с Ялмари лёгким взмахом руки: мол, тебя не виню, виню твоих глупых воинов.

— Ты и теперь им такое спустишь! — возмущался Корней, идя подле князя к Репейским воротам.

Рыбья Кровь лишь улыбнулся в ответ. Приостановившись, он поискал глазами Ырас. Она, как верный оруженосец находилась в двух шагах.

— Это ты крикнула про сулицу? — спросил он.

— Нет, не я! Я ничего не кричала, — удивлённо произнесла юница.

Не успели ещё княжеская хоругвь полностью войти в ворота, как прискакал макриец, один из тех, что сопровождал Мауно. В руке он держал сулицу, на которой была насажена отрубленная голова молодого макрийца.

— Это он копьё бросил, — по-словенски объявил посланец, передавая сулицу с головой одному из княжеских гридей.

Ещё день — и договор с Ялмари был подписан. Подписывали снаружи Репейских ворот в окружении лишь малого числа приближённых. Согласно договору на два года объявлялось полное перемирие и беспошлинное движение торговых караванов из Дарполя в столицу Макрии и обратно. Особо оговаривалось никак не использовать друг против друга ни больших, ни чёрных, ни малых ордынцев. Из полутора тысяч пленных домой возвращались двенадцать сотен, сотня раненых за эти дни скончалась и две сотни макрийцев, в основном наёмных булгар и словен захотели остаться на дарпольской службе. За возвращённых пленных Дарполь получил сто кутигурских детей-заложников, пятьсот кольчуг и семь тысяч дирхемов частью монетами, частью весовым серебром: блюдами и кубками, что собрали в макрийском лагере. Также было договорено о присылке двадцати трёх тысяч дирхемов, триста пудов зерна, пятьдесят пудов воска, двести рулонов льняного полотна и двадцать бочек мёда. Отдельно триста чешуйчатых броней обменяли на десять рулонов шёлка и пуд пряностей. При желании это можно было подать, как успешное завоевание макрийцами торгового пути в Персию и Хорезм.

В качестве дополнительного утешения Дарник приказал выдать новоявленным «союзникам» десять повозок съестных припасов: колбас, сыров и лепёшек, лишь бы скорей уходили. Уходящее шеститысячное войско сопровождала лишь одна дозорная дарпольская сотня, но за её безопасность можно было не беспокоиться — всех своих коней макрийцы использовали почти исключительно как упряжных лошадей. Следом вверх по реке поплыли «Романия» и «Хазарией» с двумя лодиями, восстанавливать Вохну. «Калчу» князь отправил на юг возобновить снабжение Секрет-Вежи зимними припасами.

Настало время прощаться и с Ислахом, который мог теперь везти в Кят полный отчёт о могуществе и возможностях яицкого князя. Дарник подтвердил арабскому визирю ранее данное обещание пропустить через свои земли магометанское войско (за мзду, разумеется, по пять дирхемов с носа), а если за военное союзничество, то и ещё по сорок дирхемов за каждого ратника. Последнее уже совсем не удивляло Ислаха, он лишь шутил:

— Как только тебе удаётся за деньги громить даже бывших своих союзников и при этом всегда держать своё честное слово?

— Моё честное слово для меня главная опора, — признался ему Дарник. — Мне всегда интересно извернуться так, чтобы было и по моей воле, и чтобы я не нарушил обещания. Просто никто не пытался нанять меня на долгий срок.

— А не боишься, что когда-нибудь обиженные тобой «союзники» соберутся и вместе тебя накажут?

— Для меня тогда настанет главный день изворотливости, — весело отвечал князь.

10.

Кажется, чего очевидней: сильный враг разбит и несолоно хлебавши уползает восвояси — пляши и радуйся!? А вместо этого на Дарполь опустилась густая вязкая хмарь, название которой: брожение умов и чувств. Все мысли десятитысячного города теперь были только о жалованье и добыче, о добыче и жалованье. Тот прежний стройный порядок распределения добычи (князю 1 десятую долю, на нужды войска 4 десятых и ратникам 5 десятых) уже не казался правильным и справедливым, пошли разговоры о добавлении в княжескую десятину всего воеводского жалованья, а нужны войска урезать до 2 десятых долей, ведь город уже построен, оружия в избытке, продуктов тоже хватает. Отчасти причина ропота была понятна: жалованье бойникам и гридям за год было выдано не больше одной пятой части, писари, якобы, ведут учёт долгам, но те только всё время увеличиваются. А как быть вдовам, им что, уже никогда не получить мужнее жалованье?! А калекам — им что, пожизненно быть привязанными к бесплатным поварням?!

— Открой, князь, оружейницы, раздай в счёт жалованья трофейные мечи и брони и разреши их свободно продавать!

— А когда потом на рать пойдёте, из оружейниц вам другое оружие выдавать потребуете? — сердился Дарник.

Но делать нечего — приходилось уступать. И видеть потом, как кольчуга в пятьдесят дирхемов уходит за двадцать пять, а то и за двадцать монет. Хорошо ещё, что истинная цена выданных трофеев остаётся в казначейских списках. Вдов обижать тоже не годится — им всем было выдано мужнее годовое жалованье в полном объёме. А калеки стали получать по три дирхема в месяц. В княжеских мастерских и на верфи мечи и брони брать отказались — хотели хоть половину заработанного! Единственные обладатели живых денег — заморские купцы, стало быть, спустить им за полцены тот немногий шёлк, янтарь и жемчуг, что ещё оставался в княжеской сокровищнице. Хорошо ещё, что Олова вовремя отговорила Дарника от его намерения награждать фалерников ещё и денежной наградой, а всех ополченцев, участвовавших в Речной битве, перевести в бойники с жалованьем.

— Надо было перебить всех макрийцев камнемётами и забрать у них всё оружие и доспехи! — раздавались обозлённые голоса одних.

— Так у нас есть дети «чернецов», с них точно нужно слупить полной мерой! — вторили им голоса других.

И против этого тоже не возразишь! И когда Калчу привела к князю сотских и тысячских «чернецов» — отцов детей-заложников, Дарник мог только развести руками:

— Мы меняли их на макрийцев один в один, выходит, выкуп каждого из них стоит пятьдесят дирхемов.

— Вся Чёрная Орда хочет стать под твоё начало, признать тебя своим каганом, — пыталась защищать своих соплеменников воительница.

— Как только заплатят выкуп, тогда поговорим и об этом, — решил Рыбья Кровь. — Скажи им, все их дети будут у нас в сытости и тепле, держать их под караулом никто не будет и, бегая по Дарполю, они через полгода станут отличными толмачами.

Так и расстались, воеводы «чернецов» вместе со своим войском, освобождённым от службы макрийцам, отправились на север в свои улусы, а князь отдал распоряжение переписать всех детей-заложников, распределить их по гарнизонным хоругвям и приставить к обучению словенской грамоте и ратному делу.

После всех выплат обе казны, княжеская и войсковая, опять почти полностью опустели. Приходилось уповать лишь на 23 тысячи макрийских дирхемов и 5 тысяч дирхемов «чернецов», без чего о почётном звании наёмных воинов приходилось забыть и заняться уже чистым грабежом магометанских эмиратов на южном берегу Хазарского моря. Зимой намечалось новое венчание на каганское правление и с добавлением трёх улусов «чернецов» это могло вылиться в существенное пополнение княжеских хлевов и хранилищ скотом, шерстью, мехами и кожами, хоть ты им заранее намекай, что Князьтархану нужно не это, а полновесные монеты любого достоинства.

Корней, узнав о сей озабоченности Дарника, потешался:

— Чем богаче становятся твои подданные, тем бедней становишься ты! Пора уже всех начинать обкладывать поборами.

— С тебя первого и начну! — огрызался князь.

Выход из положения нашла Эсфирь, подговорив Милиду напрямую обратиться за помощью к хемодским старейшинам. Дарник, узнав об этом, как следует отругал обоих матрон, но дело было сделано: хемодцы на зависть иудейским и ромейским ростовщикам согласились выдать Князьтархану на два года 40 тысяч дирхемов без всякого роста лишь попросив уравнять в правах дарпольских и хемодских торговцев. На деле это означало, что за обиду хемодских купцов где бы то ни было Рыбья Кровь должен отвечать всей военной мощью Яицкого княжества. Дарник ничего против этого не имел, тем более, что главные торговые устремления хемодцев были в сторону Репейских гор.

— Ну так я вам что и все гостевые дома с отхожими местами построить должен, — говорил он старому знакомцу Гадору, привёзшему две шкатулки серебра. — Сами давайте участвуйте.

Хемодцы и участвовали: те две сотни латников, что сражались в Речной битве, домой съездили только, чтобы покрасоваться фалерами и наградным оружием и почти в полном составе да ещё с жёнами вернулись на княжескую службу, уверяли, что в Дарполе им гораздо интересней и веселее, чем в строго упорядоченном ремесленном граде. К ним присоединилось ещё столько же молодых парней, желающих выйти из-под опеки строгих отцов и завести собственные мастерские. За мужчинами потянулся устойчивый ручеёк аборикских невест — избыточному женскому населению Хемода тоже требовалась яркая новая жизнь, а словенские и ромейские ратники прекрасно доказали, что они и в мирной жизни само дружелюбие, и из военных походов возвращаются живыми и денежными: два-три гостевания в Дарполе у бондарской гильдии — и можно уже договариваться о собственной свадьбе с охочими до светловолосых невест полусотскими.

Почти так же обстояло дело и с Кятским посадом. Все украденные дарпольцами невесты были «прощены» их строгими родителями и постепенно входили во вкус, регулярно посещая не только своих дочерей, но и городское торжище и снова переместившееся на Правобережье ипподром-ристалище. А княжеский указ, не наказывать убийц нерасторопных похитителей перевёл это увлекательное воровство в нормальное сватовство. Четырём из пяти женихам обычно отказывали, но ведь пятому давали же согласие!

Единственные, кто после Речной битвы понёс заметный урон, были кутигуры — Яицкое княжество избавилось от своей второй столицы. Калчу хоть и вернула бывшую Ставку на прежнее место, но теперь Золотая юрта в ней досталась самой тарханше. Виной тому стало чисто вспомогательное значение кутигурской конницы в столкновениях с макрийцами, все воочию увидели разницу между выученной пехотой с камнемётными колесницами дарпольцев и легкоуязвимыми для вражеских стрел конниками кутигур. А чтобы пресечь среди степняков лишние разговоры, их тарханам в Дарполе были переданы пять отдельных Длинных домов, в которых могли останавливаться старейшины каждого из улусов.

По мере того, как всё дальше на север уходило макрийское войско, вслед ему отправлялись сотни дарпольцев с жёнами, скотом и нагруженными скарбом повозками — восстанавливать Ватажную гоньбу на Вохну. Большие обозы с жёнами ратников и со скотом выехали также в Заслон и Эмбу.

Сам Дарник оставался в столице, не решаясь отправляться в Заслон, пока окончательно всё не определится с макрийцами, был почётным гостем на почти ежедневных свадьбах с непременным подарком молодым, вершил свой княжеский суд и разбирался с ополченческим пополнением.

Ну, а по вечерам у него через день был Курятник. Каждый день терпеть возле себя шесть языкастых, занозистых женщин — это для самоубийц, а через день так и ничего. Самым замечательным на этих посиделках была полная осведомлённость «куриц» во всех городских делах, даже Корней с его соглядатаями уступал им в сём знании. Более того, Лидия в связке с Эсфирь с лёгкостью выстраивали всю цепь возможных княжеских решений. Как ни странно, Дарника это скорее забавляло, чем раздражало. Но что он действительно ценил в своих советчицах, так это их суждения о видных мужах. Из каких-либо пересудов на торжище, обрывков разговоров ратников, услышанных секретов других жён и наложниц они составляли свой отзыв о том или ином воеводе столь точно, что князю оставалось лишь соглашаться с ними.

Как-то размышляя, что могло бы быть, если бы в «Курятнике» были ещё мужи, кроме бессловесного Наки, Рыбья Кровь пришёл к выводу, что непременно бы получилась тоска смертная: стал бы он им что-либо рассказывать о своих тайнах или мечтаниях. С женщинами же запросто — всегда подобные откровения можно выдать за его мужские обольщения. Да и произнесённые вслух они порой сами по себе приносили какие-то открытия.

— А что было для тебя самой большой неудачей? — спрашивала, например, Эсфирь.

— Чума, что случилась два года назад.

— А какой самый счастливый день в твоей жизни? — любопытствовала простодушная Олова.

— Сегодняшний, — со смехом отвечал он, — я ещё не знаю, чем он кончится.

— Чего самого большого ты хотел бы достичь здесь, в Дарполе? — это уже провоцировала Лидия.

— Стать воротами между Севером и Югом, Западом и Востоком. Обо всём знать и на всё оказывать воздействие.

Высказанные ради красного словца эти слова каким-то непонятным образом тут же превращались в нужное убеждение.

Желая услышать их мнение, он однажды рассказал им о голосе Ырас, заставившим его спасительно оглянуться во время поединка с Ялмари и о том, что сама юница наотрез отказывается признавать, что предупреждала его.

«Курицы» выслушали его с озабоченной серьёзностью, даже не допуская усомниться в самом происшествии.

— Всё очень просто, — взялась растолковать Эсфирь. — Это был просто твой Ангел-хранитель. Ты сам говорил, что в детстве у тебя не было отца, зато было две матери, которые каждый день молились лесным богам по твою душу. Ещё ты рассказывал про хазарку Адаш, что спасла тебя от вражеского копья. Вот и получился женский голос, который упредил тебя.

Против подобного объяснения Рыбья Кровь ничего не имел. Ангел так ангел.

В отличие от «куриц» мужскому населению Дарполя предсказывать поступки князя почти не удавалось: то он ко всему окружающему предельно снисходителен, то требователен и придирчив к мелочам, то объявляет новые неукоснительные правила, то будоражит народ просочившимися сквозь советчиц громкими высказываниями.

«Жизнеописание словенского князя» отца Паисия несмотря на запрещение Дарника, а скорее благодаря этому запрету давно было переведено на словенский и готский языки, многими, в том числе и в Хемоде, прочитано и остальному населению пересказано, но даже это мало помогало в предвидении поступков Князятархана.

Несколько раз на Курятнике речь заходила о такой вот его «ветренности». Рыбья Кровь легко соглашался с обвинением:

— Ничего не поделаешь, вот такой у меня непостоянный женский характер.

— А всё же, — настаивала стратигесса, — почему ты так легко можешь отказываться от своих же решений?

Однажды под настроение, Дарник признался:

— Упорно бить в одну точку не для меня. По-моему, очень глупо тратить свою жизнь на достижение трудной цели. Лучше вильнуть хвостом и перенацелить себя на что-то другое. Если такая ловушка для медведя, толкачка называется. Над приманкой вешается бревно с заострёнными сучьями. Медведь её отталкивает — она его ударяет, он отталкивает сильней — бревно колет ещё больней, он начинает бросаться на бревно, а оно снова и снова наносит ему раны. Старый медведь может остановиться и уйти, молодой останется и погибнет.

— А за этот год у тебя какая-нибудь новая большая цель появилась? — не преминула тотчас поинтересоваться Лидия.

— Конечно, — был как всегда невозмутим князь. — Я понял какая моя главная миссия на этом свете.

— Ну и какая же, какая?!.. — нетерпеливо загалдели матроны.

— Разве я раньше не говорил?.. Освобождать окружающие земли от самых лютых преступников, буду просто забирать их в своё войско, чтобы они убивали и грабили не для себя, а с гораздо большим размахом для будущих песен и былин.

Вести приходящие из Заслона успокаивали: Янар на лодиях потихоньку выжигал ближайшие острова и с избытком производил древесный уголь. «Милида» точно так же промышляет в Змеином. В Эмбе Гладила вовсю скупает шерсть у местных степняков и уже завёл свои прядильные и ткацкие мастерские. «Калчу» завезла в Секрет-Вежу макрийскую сотню и благополучно вернулась в Дарполь уже на зимовку.

Тем временем Ватажная гоньба на север приобретала отчётливые черты. Примчавшийся по ней гонец так вкусно рассказал про леса вокруг Вохны, что Рыбья Кровь не выдержал и, несмотря на наступающие зимние холода, снарядился в путь — вспомнил, что уже несколько лет не видел ни берёз, ни сосен.

Рассчитывал, что весь набег со сменными лошадьми займёт дней восемь, а прогулялся полных три недели. В каждой веже-яме надо было чуть задержаться, как следует всё осмотреть, поддержать и похвалить их сторожевых людей. Дважды пришлось пировать и с возвращающимися с верховий «Романии» и «Хазарии», каждая вела за собой по пять-шесть плотов четырёхсаженных дубовых брёвен. Всё-таки какая эта была хорошая вещь Ватажная гоньба! День непрерывной скачки, зато вечером баня, горячая еда, весёлые разговоры со старыми знакомцами, мягкая постель в натопленном доме и ласковая Ырас на этой постели.

Наконец на десятый день княжеская ватага добралась и до Вохны. Рядом с пепелищем на обрывистом речном берегу воздвигнуты были уже две из четырёх трёхярусных башен. Дома не из жердей с глиняной засыпкой, а настоящие деревянные из пахучих сосновых брёвен. Поверху земляного вала не мешки с землёй и даже не дубовый тын, а сплошная линия деревянных камор с бойницами наружу и окошками вовнутрь крепости. Тут во дворе и конюшни с хлевами, и кузни с сараями для повозок и колесниц. Ко всему этому приложили руки и старание не только двести ратников гарнизона, но и триста моряков с бирем и лодий.

Радим сам напросился в наместники Вохны, хотел исправить своё первое воеводство в здешних местах. С гордостью показывал санную мастерскую и большой навес, под которым шла незатихающая распилка брёвен на брусы и доски, мол, по первому снегу ждите в Дарполе санные обозы с готовым строительным материалом. Просил только дополнительных людей:

— Триста ратников и двадцать камнемётов — и никакая орда меня отсюда не скинет! Хорошо учёл опыт обороны Дарполя, всюду приготовил вдоль вала и колышки и ямки, а вместо «чеснока» прикрытые землёй доски с толстыми гвоздями. Придумал даже тайные проходы в обе стороны от крепости, крытые брёвнами со слоем земли. Это он подсмотрел у местных речников-гремов, что ловко умели прятаться в береговых землянках от любых набегов степняков, да и дарпольцев не сильно жаловали. Увидеть и то издали их было весьма трудно. Тем не менее какой-то обмен с вохновцами уже происходил, на маленьком пятачке внизу берегового обрыва каждое утро появлялись вязанки вяленой рыбы, деревянные ведёрки с икрой, мёдом и воском и рисунки на бересте, чего они хотят взамен. Естественно им требовалось любое мелкое железо, включая иголки, ножи и ножницы, не отказывались они и от отрезов сукна, сапог и овчин.

От Вохны Яик резко уходил на восток, тут же проходила и пешая дорога дальше на север, по которой ушло макрийское войско. Каждый день из крепости по всем четырём сторон света отправлялись конные полуватажные разъезды и ворота в крепости держали открытыми лишь со стороны реки. В общем, наместничеством Радима князь остался вполне доволен.

Немного отдохнув среди сосен и берёзок с облетевшей листвой, он уже совсем намерился проехаться дальше по берегу на восток вёрст на сто, как прискакавший из Дарполя гонец привёз послание от Ратая: «Я знаю, как подобраться с тудэйцам по тонкому льду».

Делать нечего — только разворачивать коней в обратную сторону, да ещё как следует пришпоривать, чтобы никому не пришло в голову, что удовольствия мирного путешествия дороже князю звука боевой трубы.