Московские гнезда

«Ночной Марсель в притоне „Трех бродяг“»

Вершиной Славиной театральной деятельности стал «Марсельский кабачок». О нем долго говорили в московских кругах — с легким трепетом ужаса. Мне до сих пор кажется, что кабачок этот был на самом деле, да-да-да, он был «ночной Марсель в притоне „Трех бродяг“, где пьют мужчины эль, а женщины жуют с матросами табак», куда более чарующий, нежели настоящий Марсель, увиденный мною в свой час.

Сколько прошло лет и крутой жизни, а мне все снится тот удивительный праздник посреди сгущающегося давящего мрака страны, забывшей о военной отваге и подвиге в привычной рабской покорности. Повар, любящий лишь острые блюда, снова принялся крепко перчить жизнь несчастного народа, жизнь каждого из нас. А Слава, будто не ведая о том, решил пригласить нас в марсельский кабачок. И ведь недалек уже был тот день, когда выяснится, что атом расщепил смерд Ивашка, когда колол дрова, что все на свете придумано, изобретено, открыто русскими, и всякая иная точка зрения, как и малейшее проявление симпатии к чужеземцам, — низкопоклонство перед Западом, заслуживающее тягчайшей кары.

Из трех смежных комнат было создано пространство, вместившее целую толпу гостей, которым не было тесно. Тут разместился бар со столиками, эстрада — крышка Славиного прокатного рояля (Слава уже победил на Всесоюзном конкурсе, а своего рояля не имел, как и своего фрака), низ рояля был задрапирован, а на крышке поочередно появлялись две певицы-студийки, исполнявшие лихие куплеты под Славин аккомпанемент. Когда одна из них по ходу дела приподняла юбку над стройными ногами, посетители кабачка дружно закричали: «Выше! Выше!» Слава принял это на свой счет и заиграл на таких верхах, что певица пискнула и замолкла. И была тайная кофейня, куда, крепко схватив вас за руку, отводила таинственная фигура в сари и в чадре. Миновав лабиринт, вы оказывались в голубой комнате, обитой штофом, пол покрывали ковры, низкий диван с подушками манил прилечь и насладиться кальяном. Вам подавали турецкий кофе в старинной чашечке, что-то вроде шербета, и божественный напиток (армянский коньяк), звучала музыка, и гурия в шальварах, бренча браслетами на гибких руках, танцевала танец живота. Я только потом догадался, что подавала кофе с изящным приседанием Кузнец, а гурией обернулась ее сестра Лебедь.

Талант Славы выразился в том, что тут естественно совмещалось подлинное с театральным. Кофейня была декорацией, а коньяк, кофе, шербет, музыка, обслуживание и танец — настоящие и отличного качества. Мы были свидетелями драки матроса с помпоном на шапочке (Слава) и пронырливого журналиста (Ирочка), который, пощипывая бородку, все чего-то вынюхивал, выслеживал и записывал в крошечный блокнотик. Конечно, завсегдатаям кабачка это пришлось не по вкусу, вот и разгорелась драка. Они не сговаривались заранее, и все выглядело совершенно естественно. А дрались они убедительно, красиво и, разумеется, без взаимного ущерба.

И было явление таинственной незнакомки, дамы в черном, которая так прочла малоизвестные стихи Баратынского, что у многих из нас появился новый любимый поэт. Эта дама исчезла, ее искали, но тщетно. Она сама появилась в конце вечера и прочла другие прекрасные и опять же неведомые присутствующим стихи, кажется, Батюшкова. Русская поэзия еще богаче, нежели мы привыкли считать. А незнакомку мы разгадали на другой день — актриса Малого театра Панова. И было явление таинственного незнакомца, денди, Дракулы, так строен, худ, элегантен и опасен он был в безукоризненном фраке, уайльдовом плаще и цилиндре. Он вызывал панику среди молодых посетительниц кабачка, и опять же тут сошлись: игра в таинственного незнакомца с очарованностью — всерьез. Оговорюсь, Виктор Мержанов не знал, что он Дракула, как и все остальные, — венгерский граф-вурдалак появился в России позже.

А у меня с доктором наук Масловым, после того как я долго и неумело изображал апаша, произошел серьезный и ожесточенный литературный спор. Оказывается, у него давно были ко мне какие-то претензии, но он не решался высказать их, пока мы были самими собой, здесь же пожилой миллионер (его амплуа), зашедший в приморский кабачок из вывернутого наизнанку снобизма, мог без обиняков все сказать в лицо вертлявому апашу. Были и танцы — всерьез, и пляски — для балды. Были шарады, розыгрыши, ухаживания — последнее далеко не всегда в шутку. Был праздник и была жизнь, какой никто из нас тогда еще не видел. Почему мы так легко и просто вписались в незнакомый нам мир? За границу еще никто не ездил, даже Рихтер с Мержановым, кабачков таких мы не видели, разве что в кино, а почувствовали тут себя как дома. Эту пластичность нам подарило чувство свободы. Мы раскрепостились, скинули гнет и дурман, и в нас открылись новые, неведомые возможности. В человеке заложено много такого, о чем он не догадывается, если лишен свободы. Слава подарил нам эту свободу вместе с огромным блюдом спагетти, которых мы не только не едали, но и не видали. Кто-то из поклонников презентовал ему большую нарядную коробку с благодатью итальянской кухни.

А ведь все это дорого стоило, откуда такие деньги в то суровое время? — наверняка озаботится нынешний читатель, замученный инфляцией и дефицитом. У нас была складчина, но, конечно, главный удар пришелся по Рихтеру, угрохавшему на кабачок чуть не всю свою премию. А был он в ту пору человеком далеко не богатым, да что там — просто неимущим, без жилья, инструмента и гардероба.

Я не сказал еще об одном, о той предутренней печали, которая повисает вместе с дымом в каждом ночном кабачке, когда замолкает музыка, гаснут огни, и лишь запахи вина, пищи, косметики и сгоревшего табака напоминают о промелькнувшей сказке, и надо расходиться по домам, в будничную жизнь…

Кабачок наш не остался без последствий. Кого-то куда-то вызывали, шебуршали парткомы и профкомы, делали выводы. А за Славой вновь установили слежку. Он лишь чудом избежал ссылки в дни войны, когда в одну ночь выселили из Москвы всех немцев. Эту ночь Слава провел на Воробьевых горах, переживая ссору с Анатолием Ведерниковым, своим самым близким музыкальным единомышленником в ту пору. А пришедший за ним оперативник до утра не смыкал глаз в старом вольтеровском кресле, читая «Квентина Дорварда».

— Так где же ваш Рихтер? — зевая, спросил он на рассвете.

Вера развела руками.

— Понравилась книга?

— Ничего. Хотя и трудновато. Дадите дочитать? Я после занесу.

— Нет-нет, — поспешно сказала Вера. — Мы вам ее дарим. На память о приятном знакомстве.

— Так я пошел, — сказал оперативник, чуть не вывихнув зевком челюсть, и ушел в свою жизнь, такую нужную, полезную людям.

Славу оставили в покое, хотя время от времени унылая фигура в прорезиненном плаще и калошах маячила во дворе между старым вязом и помойкой. И вот снова вечный спутник нашей жизни повис хвостом. Слава к нему привык, дружелюбно здоровался, однажды в метро указал глазами на чуть вывалившуюся из нагрудного кармашка красную книжечку. Агент поблагодарил его сердечной улыбкой. Советская идиллия…

Да, наш милый, невинный кабачок потребовал известного мужества от всех участников, и особенно от нашего Вальсингама, затеявшего этот пир во время чумы.

Полагаю, сегодняшнему читателю, родившемуся в благостную эпоху застоя и расправившему крылья в пасмурную пору перестройки, рассказанное выше не покажется в диковинку, после того как стало известно о 250 тысячах кандалов-наручников, которые радетели державной пользы заготовили для своих сограждан. А ведь пара наручников, в отличие от презерватива, не является предметом одноразового пользования.

Наш кружок продолжал существовать некоторое время, потом распался, вернее, трансформировался, но вскоре погиб: арестовали Випу — Веру Ивановну Прохорову и дали десять лет строгого режима. К этому времени Слава Рихтер уже вел отдельную жизнь, не порывая, разумеется, старых дружеских связей. А в дом по Нащокинскому повадился новый друг — высокоодаренный, непризнанный и никому, кроме знатоков, не ведомый композитор. Как выяснилось в дальнейшем, несчастнейший человек. При всем своем таланте, уме, прекрасных началах, заложенных в него домом, воспитанием, он обладал слабой, трусливой душой и дал себя завербовать. Вера оказалась не единственной его жертвой.

Мне не хочется называть имени этого человека, который закрыл кружок в Нащокинском переулке, его уже нет в живых. Он нес наказание в себе самом. Но сейчас находятся люди, которым хочется во что бы то ни стало его реабилитировать, причем самым недопустимым способом: клеветой на тех, кто был его жертвой. Лучше бы им помолчать. Пусть искупает свою вину музыкой, которая так долго была под запретом, а сейчас начала звучать. Иначе — я повторяю предупреждение Пушкина: «Но если…»