Московские истории. Жизнь, быт и досуг советской эпохи устами жителей столицы

Улица Чаплыгина. На 16 квадратных метрах нас проживало десять человек

Думаю, большинству москвичей известен этот дом – № 1а по улице Чаплыгина, где с 1987 года находится «Табакерка» (Театр-студия Олега Табакова). Доходный дом текстильных фабрикантов братьев Грибовых был построен к началу 1912 года и получил первый номер по Машкову переулку, который позже стал улицей Чаплыгина. В 1927-м к нему со стороны Харитоньевского переулка пристроили некую огромную по тем временам конструктивистскую дуру. И вот этому, уже новому строению присвоили первый номер, а на старое здание повесили табличку «1а».

Большая коммунальная квартира в этом доме и стала первым моим жильем в этом мире. Понятно, не вся квартира, а только одна из ее комнат. В этом помещении площадью 16 квадратных метров с великолепным полукруглым эркером в три окна тогда проживало совсем немного народу: прабабушка, бабушка, моя мама и ее младшая сестра. И вот 6 августа 1954 года прибавилось еще двое.

В тот момент комната казалась вполне просторной. Справа от двери располагалось единственное стационарное спальное место – огромная роскошная кровать прабабки. Под углом к ней стояло черное дореволюционное немецкое фортепиано с бронзовыми бра, и впритык к нему стеллаж с книгами, альбомами, рисунками – всяким дедовым имуществом.

Еще одну стену занимал тот самый эркер с тремя окнами и огромными гранитными подоконниками, которые в разное время использовались по-разному. Стену слева от входа почти полностью занимал диван. Он был сделан на заказ и длину имел не стандартную, со спинкой в обычные три подушки, а совсем неимоверную – в пять, да еще два внушительных снимающихся валика по краям. Именно эти подушки и валики представляли для нашей семьи особую ценность. Снятые с дивана и расположенные на полу, в основном под столом, они преобразовывались в несколько дополнительных спальных мест. От двух до пяти, в зависимости от ситуации и комплекции пользователя.

Посреди всего перечисленного стояли всегда накрытый скатертью круглый обеденный стол, четыре стула и большой мольберт красного дерева.

В момент наивысшего демографического пика на 16 квадратных метрах нашей комнаты постоянно проживало десять человек. По сути, четыре семьи четырех поколений. Но этот пик, надо признать, продолжался недолго, всего каких-то пару лет, далее, к середине 60-х, столпотворение начало понемногу рассасываться.

Комната наша была хоть и самым многолюдным, но далеко не единственным помещением в квартире. От входа шел длинный коридор, который упирался в туалет. Справа глухая стена, слева – все жилые комнаты. Далее, если у туалета взять еще чуть левее, через небольшой отросток можно было попасть в короткое продолжение коридора, которое вело к кухне. У кухни – два выхода. На черную лестницу и в ванную.

Черный ход был обязательной принадлежностью любого старого солидного московского дома. В отличие от парадного подъезда, он предназначался для прислуги и прочих лиц низшего сословия. Но после победы классового равноправия черный ход приобрел иные функции. Во-первых, детям проще было втихую смываться погулять во двор – не надо пробираться через всю квартиру. На кухне поошиваешься, на тебя поорут, чтобы не мешал, отвернутся на минуту, тут ты тихонечко шмыг – и уже с ребятами в подворотне в «расшибалочку» режешься. Взрослые использовали черный ход для походов на помойку, а иногда и временного хранения там мусорных ведер с отходами: из-за этого на лестнице всегда отвратительно воняло.

Второй выход из кухни вел в довольно оригинальную ванную. Крохотная комнатка была практически полностью занята огромной, когда-то великолепной, но к тому времени доведенной до совершенно отчаянного состояния чугунной ванной на четырех массивных львиных ногах. В полуметре над ней были два окна во всю стену. Располагалось все это на обычном не очень высоком первом этаже, так что главной задачей моющихся, особенно женщин, было обеспечить минимум обзора снаружи.

Вода для ванной нагревалась газовой колонкой с душевой стойкой и довольно длинным краном. На кухне горячей воды не было. Часто приходилось греть воду на плите в каком-нибудь баке или тазу.

Состояние самой ванны не позволяло даже думать об использовании ее по прямому назначению, поэтому у каждой семьи имелся собственный тазик. Тазы эти были развешаны тут же по стенам, на гвоздях. Но детей все-таки старались купать сидя, потому рядом с тазами попадались и корыта, по количеству которых можно было судить о возрастном составе населения квартиры. Корыта использовали и для стирки. Туалетное мыло приносили из своей комнаты и по окончании процедур уносили обратно, хозяйственное же могли оставить даже намеренно, чтобы лишний раз не таскать. Все же военного дефицита уже не было.

В кухне еще могу отметить устройство вроде старинного естественного холодильника – нишу в стене с дверцами, полками и круглой дыркой на улицу. Деревянная пробка в этом отверстии была такой изобретательной формы, что, вращая ее, можно было зимой регулировать температуру в нише.

В нашей комнате нечто подобное устроили между рамами. Расстояние между ними было сантиметров тридцать. В двух боковых окнах эркера в это пространство установили по несколько полок и хранили там продукты.

Следующую за нами комнату занимал Сакетти со своей женой – я про себя называл его «профессором», за почтенный возраст и манеру одеваться. Понятно, что мне тогда и первоклассники казались не очень молодыми, но этот выглядел как старик-звездочет из сказки. Он постоянно ходил в нелепой черной шелковой шапочке, разговаривал очень мало, тихо и недобро. Меня он не замечал, только однажды, лет в мои семь-восемь, вдруг, встретив в коридоре, очень сильно и больно схватил за руку, затащил к себе в комнату, что-то сунул в карман и молча вытолкнул обратно. Я даже испугаться не успел. А в кармане потом обнаружил старинное увеличительное стекло в бронзовой окантовке, с костяной ручкой и в кожаном футляре. Ценность для мальчишки в то время неимоверная. Мы и при помощи найденных на помойке осколков линз от очков умудрялись на солнце выжигать на заборах разные неприличные слова, а тут такой мощнейший прибор, мне все ребята тогда завидовали.

Дальше жили Прудниковы – они владели аж двумя комнатами. Правда, на шестерых, но им все равно завидовали. Прудников тоже был профессором, но уже настоящим, преподавал математику в МГУ. Вот он меня замечал постоянно. Стоило мне заняться самым невинным из моих развлечений – катанием на старом дребезжащем трехколесном велосипеде по коридору, – как он сразу же выскакивал с зонтиком и принимался гоняться за мной, стараясь загнутой ручкой этого зонтика поймать велосипед за заднюю ось.

Почему он просто не останавливал меня? Может, ему тоже эта игра нравилась. В комнате перед самым входом жила Стеша, жена Кузьмы. Сам Кузьма умер еще перед войной, но вдовой Стешу никто не называл. Только женой. Возможно, чтобы не терять последнюю связь времен, которую олицетворял покойный – Кузьма был в этом доме дворником еще при царском режиме. Он, судя по рассказам, был настоящий московский дворник, который не только размахивал метлой или лопатой, но и выполнял еще множество функций, делавших старый московский приличный доходный дом таковым. Запирал парадный вход на ночь, открывал припозднившимся жильцам, поздравлял хозяев со всеми большими праздниками, за что непременно получал в ответ рюмку водки и серебряный рубль – рядом с ней на подносе.

Жил он тогда в отдельной дворницкой с входом из подворотни. Эту комнатку без окон мне показывала сама Стеша: в ней хранились всякие метлы, лопаты и прочий профессиональный инструмент. В остальном вполне себе приличная комната, не сильно меньше нашей. Когда началось уплотнение, Кузьма перебрался в квартиру, но дворницкая так и оставалась за ним, как рабочее место.

Никакой официальной должности Стеша в доме не занимала. Я ее помню уже старухой: аккуратной, жилистой, с острым взглядом и без малейшего намека на дряхлость. Если в доме возникали какие-то хозяйственные проблемы, говорили: «надо посоветоваться с женой Кузьмы». Нашей семье Стеша помогала с уборкой или с продуктами. Ее нельзя было «нанять» или «послать на рынок», можно только попросить помочь. Происходило это так: «Стеша, если вы случайно свободны, не могли бы вы?..» Помощь эта, естественно, оплачивалась, но мягко и вскользь, как будто это была не плата работнику, а вид соседского обмена.

Наверное, на этом стоило бы закончить повествование о жильцах нашей квартиры. Но хочется вспомнить еще одну яркую сцену. Утром в коридоре у двери единственного туалета стоят трое. Профессор Сакетти, профессор Прудников и мой дед, член Союза художников. Они подошли практически одновременно, но туалет занят кем-то из дам, и мужчины ведут между собой неторопливую беседу. У каждого в одной руке собственный деревянный стульчак, во второй – газета, даже не всегда целиком. Наконец туалет освобождается, и только что степенно обсуждавшие высокое господа мгновенно начинают толкаться за право пройти первому – каждый, как выясняется, очень спешит.

А я в это время безмятежно гоняю по коридору на велосипеде, пользуясь тем, что Прудников с зонтиком в туалет не ходит.

В 1987 году Олегу Табакову помещение в доме № 1а на улице Чаплыгина отдали под театр. Так вот, почти весь верхний этаж «Табакерки» – это и есть моя родная квартира. При всем уважении к Олегу Павловичу, я не имел никакого желания этот театр посещать. Однако какое-то время назад я себя превозмог – появилось ощущение, что могу не успеть. Я взял жену и дочку, купил билеты и пошел показать им свое первое в жизни жилье.

Нынешний главный вход в театр пробит через эркер одной из комнат Прудниковых. Сама же комната располагалась там, где сейчас находятся билетные кассы. А дальше – коридор, по которому я гонял на велосипеде. Левее – гардероб, занимающий площадь еще одной комнаты Прудниковых и комнаты Сакетти. А следующий – буфет. Это и есть комната, куда меня привезли из роддома.

Моховая. Дед с бабушкой устроились в «Националь» – дворником и уборщицей

Наша семья с 1918 года жила на Моховой, 1/15, – в гостинице «Националь».

Дед Степан и бабушка Мавра приехали в Москву в 1903 году из деревни Акулово Рязанского уезда. Дядя деда Степана держал в Охотном ряду мясную лавку – он и устроил дедушку в Елисеевский магазин, возить продукты. В 1906 году у деда и бабушки родилась дочь Нюша, а в 1915-м – моя мама. Потом случилась революция.

В 1918 году советское правительство переехало из Петрограда в Москву и разместилось в «Национале», который стал называться 1-м Домом Советов. Например, Ленин с Крупской поселились на 3-м этаже, в люксе № 107. В Дом Советов набирали обслугу, и дед с бабушкой устроились туда – дворником и уборщицей. Дед убирал территорию вокруг дома, а бабушка мыла парадный подъезд и коридоры.

По праздникам и выходным дети обслуги обедали в семьях членов правительства. Моя тетя Нюша и мама были прикреплены к семье Николая Подвойского. Потом мама подружилась с их дочкой Ниной. Но мама всегда говорила, что к детям прислуги относились с долей брезгливости – просто надо было продемонстрировать равноправие и близость к простому народу. Ну хоть подкармливали, и то хорошо.

Я родилась сразу после войны, в 1945-м. Мы жили в отдельном крыле здания – для обслуживающего персонала. Там были коммунальные квартиры, в которых, среди прочих, жили и обычные жильцы, к «Националю» не относившиеся. Всего квартир было восемнадцать – двух-, трех-, четырехкомнатные. Каждая комната – на семью. Где-то жили плотно, как сельдь в банке, где-то посвободнее. К последним относились мы: после смерти бабушки и деда остались втроем – мама, брат и я. За стенкой тоже обитали трое – муж, жена и дочь. Еще в нашей квартире жила баба Шура с тремя детьми, ее муж, работавший в посольстве СССР в Иране, потом от них ушел.

Кухня у нас была большая, метров 25–30, с газовой плитой. При кухне имелась маленькая комната, может, предназначавшаяся для прислуги, но у нас там жила одинокая бабушка. В общем, считай, малонаселенная была квартира. Но были и такие, где по пятнадцать-двадцать человек жили. Ни ванной, ни горячей воды в доме не было. Мыться ходили в душ для поваров.

При входе в квартиру, сразу слева, стояла красивая круглая печь с изразцами. Изразцов мы, правда, практически не видели: старший сын тети Шуры Владимир стал геологом, ездил по Якутии и заставил эту печь ящиками с камнями, которые он привозил из экспедиций. Все искал золото и алмазы. Наверное, нашел – в Москву не вернулся, там остался.

К жильцам постоянно приезжали родственники, многие оставались жить. Их даже прописать можно было, это не считалось криминалом. Устроиться на работу тогда проблем не составляло – на фабриках и заводах люди были нужны всегда. Прописался – и иди работай!

Мы с соседями играли в лото. Чтобы позвать с нами играть бабулю из соседнего подъезда, вешали на окно белое полотенце, и бабуля по этому сигналу прибегала. А баба Паша, которая жила в маленькой комнате при кухне, если проигрывала, с выигравшим несколько дней не разговаривала. Если выигрывала я, она гоняла меня тряпкой с кухни. Но если в следующий раз победителем оказывалась она, в квартире снова воцарялся мир.

В 1963 году нас из «Националя» начали выселять. На месте дома № 3 по улице Горького[1], где были булочная и книжный магазин, стали строить гостиницу «Интурист», и в наши комнаты заселили строителей. Позже на месте коммуналок сделали гостиничные номера, а нас переселили кого куда, соответственно рангу – от высоток до Бескудниково. Естественно, мы попали в Бескудниково…

Улица Грановского. Тушино и снова Тушино

Когда мама уезжала в командировки, я жил у прадеда с прабабушкой в коммуналке на улице Грановского[2], где они обитали еще с 1920-х годов. Дом № 2 состоял из двух корпусов: главного, который фасадом выходил на саму улицу, и нашего, стоящего перпендикулярно ему в глубине двора, возле церкви[3], она тогда использовалась в качестве какого-то технического здания. При этом адрес был один, нумерация квартир – сквозная, и дополнения «корпус 2» или «строение 2» отсутствовали. Наш дом был 1875 года постройки, именно в нем располагалась квартира-музей Тимирязева, в которой, к стыду своему, я так ни разу и не побывал.

Нашей семье принадлежали аж две комнаты в 6-комнатной коммуналке. Потолки в квартире были 4.30 (измерял лично), и в одной из комнат сделали антресоли – появился «второй этаж». Как же там было уютно! В 8 лет я заболел пневмонией – высокая температура и прочие «прелести», но болезнь запомнилась не как что-то тяжелое и мучительное, а как интересное приключение – ведь болеть меня отвезли на Грановского и поселили на втором этаже.

В квартире была огромная кухня, площадь которой была побольше, чем у средней малогабаритной квартиры в «хрущобе». Масса таинственных закоулков, эбонитовый телефон, висящий на стене, и множество кнопок и механических «крутилок» звонков. Соседи неконфликтные, интеллигентные.

Морозной зимой 1978–1979 года, когда в Москве было под минус 40 градусов, в нашем доме завелись мыши – просто огромное количество! Они могли среди бела дня бегать по кухне, не стесняясь людей. Кошек ни у кого из жильцов не было. Пришлось ставить мышеловки. Поставишь на кухне, приладишь кусочек сыра, не успеешь дойти до комнаты – щелк! Есть очередная жертва!

В квартире, конечно, имелся черный ход, используемый для выноса мусора. Я любил его исследовать, но за это ругали – в «черном подъезде» любила собираться окрестная шпана, и бабушка с дедушкой боялись ее дурного влияния на меня.

В нашем дворе жил пес по кличке Кабысдох. Он облаивал всех подряд – и старожилов дома, и гостей. Но многие жильцы по доброте душевной не только его не прогоняли, но и регулярно подкармливали. Однажды за доброту Кабысдох «отблагодарил» и меня. Тяпнул за ногу сразу после того, как я бросил ему подарок в виде косточек и колбасных обрезков. Обошлось легко, отделался небольшим шрамом, а вот сосед дядя Костя прошел полный курс уколов от бешенства. Но даже после этого Кабысдох продолжал жить в нашем дворе – до самого 1981 года, когда дом, точнее, наш корпус расселили. Сейчас на его месте 5-этажный офисный новодел.

1969–1976 годы. Коммуналка в Южном Тушино, в «сталинском» доме на улице Свободы, №8/4, где мы жили с родителями, запомнилась мне длинным коридором, служившим основной площадкой для детских игр.

В квартире был общий телефон, уже современный, марки ВЭФ. Он стоял на полочке и громко звонил – так, что было слышно из любого места.

Все комнаты располагались в одну линию. Сосед слева от нас появлялся не чаще нескольких раз в год, поэтому его я не запомнил совсем. А вот соседку тетю Шуру, жившую в первой от двери комнате, помню хорошо. Она была одинокой: ни семьи, ни детей. Иногда она приглашала меня к себе послушать старые пластинки, которых у нее было большое количество. Особенно почему-то запомнилась песня «Рулатэ», которую я вновь услышал лишь много лет спустя и узнал, что пела ее Гелена Великанова.

1976–1983 годы. Следующая коммуналка была тоже в Тушино, но уже в Северном, на улице Фомичевой, в типовой панельной пятиэтажке. Соседка была одна – работница Краснопресненского сахарорафинадного завода имени Мантулина. В новую квартиру мы переехали из-за ее малонаселенности, а еще из-за близости к метро: в декабре 1975 года открыли участок «Октябрьское Поле» – «Планерная».

Кстати, на этой линии метро у меня сбылась мечта. Я объявил в черный микрофон: «Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Полежаевская». И находился я при этом в кабине машиниста! Было это в 1973 году, на только что открывшейся Краснопресненской линии (с Таганской, или, как ее тогда называли, Ждановской линией ее объединили позже, в 1975-м). До сих пор не понимаю, каким образом моему прадедушке удалось уговорить машиниста на такое нарушение.

От новой квартиры до «Планерной» было совсем недалеко – минут 7–8 пешком. Кроме того, «Планерная» – конечная станция, а значит, до «Площади Ногина»[4], где мама делала пересадку на Калужско-Рижскую линию (она работала на «Академической»), всегда можно было ехать сидя.

Соседка на улице Фомичевой была очень доброй женщиной. Каюсь, приходя из школы, я частенько таскал из ее хлебницы булки, которые посыпал всегда имевшимся в шкафчике сахарным песком. Мария Григорьевна, конечно, не могла этого не замечать, но не только не обижалась, но и замечания ни разу не сделала.

Отдельную квартиру мы получили летом 1983 года, на улице Гарибальди, в такой же «хрущобе», как и на Фомичевой. Конечно, это было здорово, но Черемушки я так и не полюбил, а Тушино люблю до сих пор.

Чистые пруды. Как мы жили в доме со зверями

В конце весны 1954 года наша семья переехала с Покровки, № 41, в коммуналку на Чистопрудном бульваре, № 14, в так называемый «дом со зверями». Мы съехались с прабабушкой Сусанной и ее тогдашним мужем в 35-метровую комнату, еще до нас разгороженную надвое.

В большем помещении располагались мы с мамой и папой, бабушка и мамин брат – мой дядя. Там стоял резной письменный стол с бронзовой лампой на гнущейся ножке и фигуркой верблюда. Он считался столом моего дяди, за ним он делал уроки. Был буфет с небольшим количеством посуды и платяной двустворчатый шкаф. Удивительно, но в нем помещалась вся наша одежда – наверное, вещей было мало. Еще в комнате были напольные часы с маятником и тяжелыми гирями – они меня завораживали. Открыв дверцу часов, можно было заглянуть в их нижнюю часть, где в кромешной тьме проглядывалась масса таинственных предметов.

Постоянного места для сна у меня не было: то меня мама брала к себе под бочок, то посередине комнаты ставили раскладушку. Мне нравилось все.

В Сусанниной комнате были диван, старинное высокое зеркало, ломберный[5] складной столик с зеленым покрытием, ножная зингеровская машинка (мне разрешали иногда давить на широкую узорчатую педаль), небольшой шкаф, на верхней полке которого в глубине стояла икона. Сусанна иногда, собираясь уходить, открывала дверцу и тайком крестилась. Хотя никто ее за это не осуждал. Из религиозных праздников помню только вербное воскресенье, и то только потому, что в доме появлялась верба. Кстати, от прабабушки я узнала выражение – «к'обеднешнее платье», то есть нарядное платье, надеваемое по случаю посещения церкви, где проходила «обедня».

По рассказам дяди получалось, что он иногда спал в комнате Сусанны, а порой и на раскладушке в крошечном коридорчике, который объединял наши обе комнаты.

Соседями нашими была семья Любиных, имевшая пятерых детей в возрасте 18, 17, 15, 11 и 7 лет. Спальное место у них было только одно: родительская кровать с железными шишечками. Дети на ночь устраивались на полу. Евдокия, мать семейства, приходя вечером с работы на заводе «Красный богатырь», занимала огромными кастрюлями почти всю плиту, что приводило, мягко говоря, к недоразумениям между ней и моей бабушкой Люсей, которой тоже надо было кормить немаленькую семью. Частенько моя тихая, застенчивая худенькая бабуля возвращалась в наши комнаты с красными пятнами на щеках, а вдогонку ей неслись громкие ругательства. Не знаю, как распределялась очередь на уборку общих помещений, но помню, что и из-за этого были шумные скандалы.

Туалет был довольно большой, но темная голая лампочка под высоким потолком и стены, крашенные до половины в грязно-зеленую краску, делали его посещение малоприятным занятием. Имелась довольно приличная ванная с газовой колонкой. Кухня – большая, метров 20, на которой стояли плита и два рабочих стола. Раковина с одним латунным краном холодной воды с коротким изливом.

Из кухни был вход в маленькую кладовку без окна, в которой стоял очень старый сундук. Этот запертый сундук, как и напольные часы, меня очень интересовал. Отчетливо помню сны того времени: сундук открывается и оказывается доверху наполненным прекрасными невиданными игрушками. Но однажды его все-таки открыли, и одним из «сокровищ» оказалась старая сумка, в которой лежали кости, думаю, свиные. Прабабушка Сусанна объяснила, что это «бабки», которыми она играла в детстве. Учитывая, что она была 1891 года рождения, эти кости являлись просто-таки археологической древностью.

Еще сундук иногда использовался как спальное место для проживавших у нас домработниц. В то время в Москве появилось много девушек, искавших работу и жилье. Они, как правило, приезжали из деревень, и им необходимо было срочно получить прописку. В нашей квартире появилась Маруся, полная добрая девушка. Но проработала она недолго, и скоро мы ее встретили в качестве кондуктора в троллейбусе.

Мамин брат, Леня, который был всего на семь лет старше меня, несколько раз использовал кладовку в качестве лаборатории для проявления фотопленок – процесса для меня весьма таинственного. В 1950-е годы, возможно, и существовали лаборатории, проявлявшие фотопленки, но печатью фотографий многие предпочитали заниматься самостоятельно. Наверное, подросткам, да и взрослым было любопытно посмотреть на результат своих трудов, получаемый в течение нескольких часов. Волшебство быстрого появления изображения на чистой белой бумаге, да еще в почти полной темноте, разбавленной таинственным свечением специальной красной лампы, завораживало. С дядей у нас были (и есть) очень хорошие отношения, скорее, даже братско-сестринские, поэтому он допускал меня в эту мини-лабораторию и даже делал мне из кусочков фотопленки, складывая их особым образом, фигурки, которые при надавливании издавали крякающие звуки.

В 1957 году мы с родителями переехали на Ленинградский проспект. Леня со своей мамой (моей бабушкой) и Сусанной остались на Чистых прудах.

Балканский переулок. Страшно тянуло к своим, в ту коммуналку

В Москве в 1928 году в Большом Балканском переулке построили пять пятиэтажных корпусов в стиле конструктивизма. Все это называлось «дом № 13».

В первом корпусе полукругом расположился гастроном. В третьем была автономная водонапорная башня, независимая от городского водопровода, с запасом воды на аварийный случай. В четвертом корпусе целый этаж занимал детский сад, а в пятом – ясли.

Прежде всего в этих домах поселились важные люди, в основном сотрудники разных министерств, которые тогда называли наркоматами. Но важным сотрудникам давали крошечные комнатки, ведь чаще всего они были одинокими. Мой будущий отец был сотрудником Наркомата земледелия и получил в Большом Балканском девятиметровую комнату.

В 1936 году он женился на маме, а в 1937-м на свет появился я – в знаменитом роддоме на Большой Басманной. У меня была старшая сестра Валя – от первого брака мамы, в 1940 году родился младший брат Слава. Все мы разместились в этой комнатенке. А в 1941 году, еще перед войной, скоропостижно умер наш отец. И вот в этой комнате, в коммуналке, я с родными и жил до 1963 года.

Квартиры в нашем доме были огромные, в основном четырехкомнатные, с большой кухней. Из удобств – туалет, умывальник с холодной водой. На кухне газовая плита. Для того времени – роскошно. В доме еще сначала была собственная котельная (пока не подключили к теплоцентрали). В котельной имелся душ, в котором разрешалось мыться избранным людям, но нас с младшим братом мама мыла в комнате в корыте. Потом я подрос и начал ходить в Астраханские бани. Горячая вода и ванны появились уже после реконструкции, когда я с квартиры съехал, то есть после 1963 года. А потом и лифт сделали.

Отдельных квартир в доме было всего несколько, остальное – коммуналки. В отдельной в первом корпусе жил Антонов – руководитель издательства «Художественная литература», его сын был моим товарищем. Антонова-старшего репрессировали по 58-й статье – слушал какой-то политический анекдот на работе. Отправили строить Куйбышевскую ГЭС, теперь он работал подсобным рабочим, поднимал опоры для электропередач. Оттуда он писал своей жене: «Наташа, я живу только ради вас». Освободился, но вскоре умер. В отдельной квартире жил Синев – прокурор какого-то района. В 7-м подъезде целую квартиру занимали родственники Маленкова.

Остальные жили в коммуналках. В первом корпусе размещался с семьей в двух комнатах известный уролог – доктор Ваза, он работал в 6-й городской больнице на Басманной. Его внук и сейчас в Склифосовского работает. А известный своими виртуозными операциями хирург Сергей Сергеевич Юдин с семьей жил в третьем корпусе в полуподвальной 118-й квартире, в одной комнате. В 1928 году он возглавил Институт неотложной помощи[6], был директором НИИ хирургии имени Вишневского. С Юдиным дружила наша мама, у него оперировали нашего отчима и подарили ему несколько лет жизни. У Сергея Сергеевича была, как известно, очень тяжелая судьба[7].

У нас был очень красивый внутренний двор, засаженный потрясающими растениями.

Занимался этим один из жителей дома по фамилии Калашников. Еще он был специалистом по разбору мусора – отбирал пищевые отходы от промышленных. Имел он и другой талант: прямо во дворе желающим чинил и перетягивал матрасы. В этом деле Калашников был просто виртуозом, мы всегда любовались его работой. Он находил кем-то выброшенный матрас, вынимал погнутые пружины, распрямлял их и пускал в ремонт. Делал он это всем желающим абсолютно бесплатно.

В нашем доме жил еще один тип – Юрка. У Юрки был талант мошенника, и этим он привлекал наше детское внимание. Например, он покупал несколько пачек билетов на метро по 50 копеек за десять штук. Совсем недалеко от нашего дома была Комсомольская площадь с тремя вокзалами. Юрка выходил на перрон Казанского вокзала и кричал:

– Граждане верующие и им подобные! Продаются билеты на общую электрическую машину! Цена – рубль!

У него тут же раскупали эти билеты, и Юрка залихватски на нас, детей, поглядывал.

В нашем подъезде жил мой друг детства Всеволод Желманов. Позже он стал гримером на «Мосфильме». Гримировал, в частности, Наталью Фатееву в фильме «Дело Пестрых» (1958 год). Очень удачный получился образ. После главной роли в картине «Три плюс два», вышедшей в 1963 году, она стала настоящей кинодивой.

В нашем же подъезде снимал с 1955 по 1957 год комнату Евгений Велтистов. Высокий, худощавый парень. Мы познакомились, когда я на лестнице делал гимнастику. Парень этот позже стал известен как писатель-фантаст, автор цикла повестей о мальчике-роботе. Потом по ним сняли телефильм «Приключения Электроника».

На нашей лестничной площадке жил еще художник Евгений Амаспюр, его отец был режиссером. Евгений всегда взбегал на пятый этаж с очень серьезным лицом.

А в нашей квартире жила Мила, своеобразной внешности, но очень привлекательная. У нее был бесконечный роман с известным артистом. Так что кино и прочее искусство было у нас со всех сторон.

Потом мне дали комнату в Свиблово, я переехал. Мне было 26 лет, вроде уже можно было бы зажить своей жизнью, но меня страшно тянуло к своим, на Балканский, в ту комнату в коммуналке.

Когда я приезжал к маме, мои многочисленные соседи прогоняли меня взашей:

– Дали жилье – живи! Учись самостоятельно вести хозяйство!

Тогда мама сама стала ко мне приезжать и помогать наладить мой нехитрый быт. Женился я довольно поздно – в 30 лет. Но один раз и на всю жизнь.

Никитские ворота. Мои соседи

Жить в доме постройки 1903 года было очень комфортно: потолки 3.80, дубовый паркет «в шашечку», вентиляция в полу и в стенах: на высоте 3 метров – решетка вытяжки с подвижными жалюзи, регулировавшимися с помощью палки и крюка. Кирпичные стены толщиной почти метр – я подоконник раньше использовал вместо письменного стола. В комнатах зимой всегда было тепло, а летом прохладно. В углу нашей комнаты стоял здоровенный радиатор отопления, высотой больше метра, бабушка любила сидеть рядом и греть спину. Прекрасная звукоизоляция, широкие и высокие двустворчатые филенчатые двери.

Горячая вода была только в ванной комнате, там стояла газовая колонка. Когда я был маленьким, мне строго-настрого запрещали самому ее разжигать. Мыть посуду горячей водой стало возможно только в 1970-м, когда дом перевели на центральное водоснабжение.

На кухне кроме отдельного столика была у каждой семьи и отдельная конфорка. Стояли две плиты, если кому-то своей конфорки не хватало, спрашивали разрешение у соседа.

Белье сушили на кухне, постельное – часто во дворе. Дворов у нас было несколько. Сушили не в главном большом дворе, который соединял четыре дома – Мерзляковский переулок, 15, улица Герцена[8], 31 (тот, где был магазин «Консервы») и два по Столовому переулку, № 4 и 6, – а во внутренних дворах-колодцах, куда выходили черные ходы.

В конце каждого месяца рассчитывали расход электроэнергии (обычно этим занималась моя мама) на общие нужды, вычитая из показаний общеквартирного счетчика показания персональных счетчиков. Разница делилась на количество жильцов.

Телефон был в коридоре. Возле него стоял стул, на полочке лежали блокнот, карандаш и список нужных телефонов (поликлиника, ЖЭК, участковый и т. д.). Когда звонил телефон, трубку должен был снимать последний позвонивший. Свой номер помню до сих пор – Б-3-46-24.

Уборка квартиры производилась строго по графику, неделя на каждого члена семьи – ежедневная протирка туалета, ванной и кухни. Раз в неделю мыли длиннющий коридор. Соседка Наташа (о ней будет ниже) часто просила маму убираться в квартире за нее. За это она платила маме 10 рублей.

В мои обязанности входил вынос мусора на помойку. Выносить мусор надо было строго через черный ход. Пищевые отходы «для поросят» собирали в бачки, стоявшие там же. Потом отходы централизованно собирали для кормления животных сотрудники ЖЭКа.

До 1970 года наш дом отапливался из котельной. Перед зимой грузовик привозил кучу угля во внутренние дворики-колодцы, потом его через специальную дверку по трапу сгружали в подвал, где была котельная.

Я в детстве часто бегал к соседям в гости. Народу жило много, но детей ни у кого не было.

В первой комнате жил Николай Лебедев, ставший знаменитым после того, как исполнил главную роль в фильме «Евдокия». Он с детства дружил с моим отцом, оба прошли фронт. После войны работал в Театре Моссовета. У него была очень красивая жена, тоже артистка, Наташа. Она играла в Театре на Малой Бронной. Не знаю, по каким причинам, но они расстались, Лебедев ушел.

У Наташи был хороший проигрыватель, она часто звала меня послушать новые пластинки. Я робел в присутствии такой красивой женщины. Она работала и в Москонцерте, однажды даже вела правительственный концерт во Дворце Съездов, вся квартира смотрела. Поскольку телефон был общий – в коридоре, то всякие артистические новости мы поневоле узнавали из Наташиных разговоров.

Однажды к маме прибежала соседка с новостью: «У Наташи-то нашей – Кобзон!» Поднялась суматоха. Когда Кобзон вышел в коридор покурить, все под разными предлогами проходили мимо и здоровались.

Старейшим обитателем нашей квартиры по Мерзляковскому переулку, 15 была Людмила Алексеевна. В начале ХХ века коммерсант Элькинд по проекту архитектора Николая Струкова построил квартал доходных домов с дворами-колодцами, соединенный общим двором. Квартиры там сдавались внаем. Людмила Алексеевна в такой квартире и проживала – с мужем, дочерью и прислугой. Муж, богатый промышленник, умер еще до революции и был похоронен на Новодевичьем кладбище.

Квартиру после революции заселили разными семьями под завязку, даже выгородили часть большого коридора и сделали там две комнатушки – 9 и 6 кв. метров. Тогда туда и подселили моего деда и бабушку по отцу, там же родились мой папа и его старший брат Алексей. А семье Людмилы Алексеевны оставили самую большую комнату с эркером. Я ее запомнил тихой вежливой старушкой, редко выходившей из комнаты. Помню ее вязаный ридикюль и кофту с красивыми пуговицами в виде металлических шариков. Умерла она в начале 60-х.

Дочь ее, Анна Аверьяновна, была самым колоритным персонажем нашей квартиры. Член КПСС с большим стажем, лектор при МГК КПСС, она могла легко получить отдельную квартиру, но принципиально не хотела. Была она женщиной с юмором – часто рассказывала политические анекдоты и любила вворачивать в свою речь блатные словечки. Иметь такого человека в квартире было большой удачей – многие вопросы решались посредством ее телефонного звонка. Соседи часто пользовались ее возможностями, доставая билеты на транспорт, в театры и на концерты.

Внешне мне она напоминала Сову из мультика про Винни-Пуха. Вся квартира ее звала «Нюня» (я, конечно, «тетя Нюня»). У нее был муж, чех, дядя Саша, музыкант, он играл в оркестре Театра Станиславского на тромбоне. Когда квартира днем пустела, он репетировал в ванной, чтобы не раздражать оставшихся соседей. В Чехословакии у него жили родственники, они с тетей Нюней туда регулярно ездили, привозя соседям разные сувениры. Когда у меня родились дети, тетя Нюня, уже совсем старенькая, везла нам оттуда красивые пустышки, бутылочки, погремушки, в 80-е все это было в СССР большим дефицитом.

В коммунальной квартире громко музыку слушать было проблемой, кто-то обязательно стучал в дверь и просил сделать потише. Но некоторым все-таки удавалось.

В нашей коммуналке жил Миша, все соседи его называли Мика. Он был из тех самых московских стиляг 50-х – начала 60-х: кок на голове, брюки-дудочки. Даже своего кота назвал Чувак.

У Миши был магнитофон, включал он его на всю катушку, так что все мое детство прошло под музыку Армстронга, Элвиса Пресли и других западных звезд той поры. Потом Миша перешел на Окуджаву, Галича, Высоцкого. Тут соседи, наоборот, часто просили сделать погромче и слушали песни в коридоре. В те годы барды были очень популярны. Все переписывали их друг у друга на кассеты.

Миша серьезно увлекался фотографией, в квартире имелся маленький чуланчик, где он проявлял, печатал. Соседи были не против: он и их снимал и отдавал им фотографии. Потом Миша окончил журфак, стал фотокорреспондентом, из квартиры уехал, а кот Чувак остался у соседки, которая очень его любила. Правда, называла она кота Чуфка.

Миша потом уже снял с себя все эти стиляжные причиндалы. Наверное, на журфаке такое не поощрялось. А может, просто повзрослел, да и женился.

Александру Николаевну все звали по имени – Шура. Жила она в самой маленькой комнате, шесть квадратных метров, и работала кассиршей в соседнем магазине «Консервы». Кассиры там сидели так, что как бы возвышались над посетителями. Тетя Шура была высокой, грузной и смотрелась на этом возвышении величественно.

У нее был большой недостаток – любила выпить. Трезвой после работы я ее видел редко, но в гости к ней никто не приходил, и вела она себя тихо, хотя, бывало, и непечатно выражалась.

Она часто приносила мне из магазина какие-нибудь фрукты, когда приходила к нам в комнату смотреть телевизор. У нее-то свободного места совсем не было: тут кровать, тут шкаф, тут буфет, стол, стул. Однажды, в 1970 году, тетю Шуру нашли утром в ее комнатке мертвой.

В 6-метровую комнату тогда уже никого не прописывали, поэтому мама обила все пороги, соседи тоже не стали возражать, и эту комнатку отдали нам. В 10-м классе я туда переселился. Это было ни с чем не сравнимое счастье – личная комната! Диван, книжный шкаф, письменный стол, стул и магнитофон на широченном подоконнике. У меня часто стали собираться друзья, у которых отдельной комнаты не было. Набивались по десять человек, да еще и умудрялись танцевать как-то.

Больше всего времени в детстве я проводил в комнате у дяди Кости и тети Нюры. Оба были уже в годах, детей не было, и они часто зазывали меня к себе пить чай с конфетами. Комната небольшая – девять квадратных метров, старинная мебель со статуэтками, которые я обожал разглядывать. Особенно мне нравилась фарфоровая китаянка с качающейся головой, она меня просто завораживала.

Дядя Костя работал раньше на ЗИЛе, ходил с бритой головой, курил папиросы, вставляя их в мундштук, и любил по квартире расхаживать в полосатой пижаме. Он все время что-то чинил: краны, замки, столы, стулья, вставлял стекла. Потом вывешивал на стену лист расходов плюс некоторая сумма за работу – соседи скидывались. Еще он был любитель выпить, но тетя Нюра его крепко держала в руках.

Дядя Костя обожал играть в домино. Каждый вечер шел на бульвары – Тверской, Суворовский[9] – или на Патрики (слово «Патрики» не новояз, так еще мои родители называли район Патриарших прудов). Там собирались такие же любители играть на деньги или просто так. У Дяди Кости было свое фирменное домино белого цвета и самодельный гаджет для записи очков. Перед вечерней игрой дядя Костя тренировался на нас с тетей Нюрой.

У них часто собирались соседи – играть на небольшие деньги в лото и карты (в «девятку» или «петуха»), смотреть телевизор – «КВН» с линзой, который появился у них первых в квартире. Фильмы и телепередачи дядя Костя часто ехидно комментировал: «Поймали субчика!», «Во, смотри, как его «протаскивают…», «Там тоже не дураки сидят».

После смерти тети Нюры за дядей Костей некому было присматривать, и он стал часто выпивать, подружился с новым соседом Изей. В 70-е дядя Костя устроился сторожем – недалеко, на стройку нового здания ТАСС.

В 1981 году я женился и уехал из квартиры, но приходил проведать маму и встречал старенького дядю Костю, который вспоминал: «Витька, а помнишь, как ты был маленький, и мы с тобой елку ездили покупать?»

Помню, дядя Костя. И тебя вспоминаю, всегда с любовью.

На моей памяти конфликтов в нашей коммунальной квартире особых не было, пока к нам не вселился Изя. Лет пятидесяти, седоватый, небольшого росточка, худенький, смешно пришепетывающий. Тело его было расписано татуировками, особенно меня поразил портрет Юрия Долгорукого на плече. Изя, хоть и был женат, вел разгульный образ жизни с застольями, друзьями. Жена с сыном жили в другом месте. Как писал Бабель: «Об чем думает такой папаша? Он думает об выпить хорошую стопку водки, об дать кому-нибудь по морде, об своих конях – и ничего больше».

В комнате у Изи был спартанский минимализм: диван, шкаф, радиола и большой телевизор, который, по его словам, ему «Юрка Гагарин подарил». Стены комнаты были оклеены разными вырезками из журналов. Выпив, Изя слушал пластинки, причем обожал цыганское пение. Часто мне «переводил» содержание песен с цыганского, как он их понимал.

Конечно, такая жизнь в прежде тихой квартире не нравилась соседям. Увещевания не помогали, тогда пришлось подключать «тяжелую артиллерию» в лице соседки Анны Аверьяновны. Пришел участковый, составил протокол, и Изю быстро определили на 15 суток за нарушения порядка. После этого он заметно присмирел. Удивительно, что при всем пьянстве он работал водителем, перевозившим макулатуру. Помните тот книжный ажиотаж с макулатурными изданиями? Он часто мне дарил книги и макулатурные талоны.

Напротив ванной, в 18-метровой комнате, жила большая семья: Софья Моисеевна с мужем Семеном Марковичем, их дочь Зинаида с мужем и внучка-старшеклассница Люся, учившаяся вместе со мной в 110-й школе.

Дед Семен был строгий, я его побаивался, а вот бабу Соню очень любил. Добрейшая Софья Моисеевна разговаривала таким колоритным «одесским языком», который можно услышать у Крючковой в сериале «Ликвидация»: «Бруки, таки да, шо ви думаете?..» Иногда мама меня водила в кафетерий ресторана «Прага» – на кофе с куском фирменного торта. Баба Соня вспоминала, смеясь, как я маленький лежал больной, она за мной ухаживала, варила кофе, и я ее спрашивал: «Баба Соня, а кофе из «Праги»? – «Конечно, Витечка, только сейчас принесла».

Жить впятером в одной комнате было сложно, людям еще как-то надо было уединяться. Поэтому баба Соня с дедом Семеном, прихватив с собой Люсю, часто наматывали круги по бульварам, чтобы «молодые» – дочь с мужем – могли побыть вдвоем.

В конце 60-х они как очередники переехали в отдельную квартиру – недалеко, в районе «Улицы 1905 года» – и долго потом еще приезжали на Никитские ворота в гости.

В середине 60-х мои родители развелись. Отец – фронтовик-танкист, награжденный орденом и медалями – работал конструктором в КБ «Алмаз». Рационализатор, радиолюбитель, он все время что-то изобретал и паял. Мне казалось, что папа все на свете может. Но вот справиться с алкоголем отец не сумел. Постепенно ситуация ухудшалась, он стал пропускать работу, последовало понижение в должности, увольнение. В итоге мама не выдержала подобной жизни.

Жилищную проблему решили просто. Дедушка и бабушка давно умерли, а комната была большая – 31 кв. метр, с двумя окнами. Посередине комнаты возвели капитальную стену, прорубили дополнительную дверь, добавили радиатор отопления, и из одной большой получилось две длинных комнаты.

Через некоторое время отец поменял эту свою комнату на другую, тоже в коммуналке – на улице Гашека. А к нам, в его бывшую комнату, заселилась Ольга Александровна. Она постоянно что-то строчила на швейной машинке, к ней часто приходили клиентки. Мама говорила, что она шила грации[10].

Ольга Александровна все время ругалась с соседом Изей, который любил слушать пластинки на полную громкость. При этом сама Ольга Александровна обладала красивым голосом и часто пела в душе. С возрастом, уже будучи на пенсии, красоту не потеряла. К ней часто из Тбилиси приезжал ее старый поклонник, отец одного легендарного футболиста. Он был поначалу очень недоволен, что сын не стал врачом, как родители: «Э-э, только мячик гоняет! А был бы уважаемым человеком…»

Позже Ольга Александровна очень помогла маме, ухаживая за моей больной тетей, которую мама взяла к нам жить после инсульта. Я ушел служить в армию, а маме оставалось доработать год до пенсии – она не могла уйти с работы. Вернувшись домой, я уже не застал в живых ни тетю, ни Ольгу Александровну, а в ее комнате уже проживали новые соседи.

С момента, когда разрешили куплю-продажу квартир, в наш и соседние дома постоянно стали наведываться риелторы. Естественно, в первую очередь их интересовали квартиры с меньшим количеством жильцов, причем не особо требовательных. У нас в квартире к середине 90-х остались шесть семей.

В 1997 году нашу квартиру купил какой-то бизнесмен. Каждой семье предложили на выбор варианты, из расчета не более 30 тысяч долларов. Тогда это была стандартная цена однушки в спальном районе. В результате наша коммуналка досталось покупателю меньше чем за 200 тысяч долларов (плюс расходы риелторской фирмы) при рыночной цене квартиры около миллиона.

К тому времени, к сожалению, мама уже стала часто болеть. Мы искали вариант поближе к нам – мы жили на Большой Переяславской. В результате нашли почти в соседнем доме.

Я тогда очень жалел, что выкупить нашу старую квартиру и вернуться на Никитские Ворота нереально.

Новослободская. В чулане, где когда-то хранились метлы, жил дурачок Ныныка

В 2000-х годах на углу Вадковского переулка и Новослободской улицы, на территории Скорбященского монастыря[11] расположилась уличная кафешка. Раньше на этом месте стоял двухэтажный дом, в котором я провела первые тридцать лет своей жизни.

Я однажды пришла в эту кафешку и села за столик ровно там, где когда-то стояла моя кровать, заказала кофе и стала любоваться привычным узором оконной решетки храма. О том, что это собор Спаса Всемилостивого, я узнала недавно. Обычно мы его звали «политехмой» – в нем был политехникум легкой промышленности.

Главный вход в монастырь был со стороны Вадковского переулка. В утоптанный, как проселочная дорога, двор вели деревянные ворота. Справа от них располагался двухэтажный дом. В нем раньше жили монахини. На крыльце с пузатыми колоннами всегда сидела тетя Матрена. Про нее говорили плохое: что она всех закладывала. Хотя с нами, детьми, она сюсюкала, я ее боялась. За высокими входными дверями сразу начиналась лестница на второй этаж, в чужое пространство. Мое же располагалось на первом этаже.

Длинный коридор разделяла отгороженная дощатой стеной уборная – отдельная для мальчиков и для девочек. Унитазов никаких тогда не было, только дырки в полу.

Наша половина дома была справа, на восемь комнат. Левая часть, комнат, наверное, на двенадцать, заканчивалась помещением-пристройкой, где была огромная кухня на восемь плит. Там же была дверь в чулан, где монахини когда-то хранили метлы и лопаты. В чулане жил дурачок Ныныка. Взрослый, а вел себя как маленький. Ходил по двору и дудел марши.

На этой же кухне в жестяном корыте мыли маленьких детей. Надо мной издевались: плохо тебя мама помыла, вон глаза так черные и остались! Взрослые же ходили в баню за Миусским рынком.

Коридор – справа и слева двери, выкрашенные коричневой краской, – освещался двумя тусклыми лампочками в пятнадцать свечей. С самого его конца, с кухни, приходилось нести, отставив от себя, чтоб не обжечься, кастрюлю с приготовленным борщом. Целое путешествие.

В конце нашего коридора – окно, свет в конце тоннеля. Там сидела тетя Поля, мать Масловых. Они жили вчетвером в 5-метровой комнате. Может, поэтому тетя Поля и сидела постоянно у окна. Мне всегда было интересно: что она там делала? Оказалось – считала проезжающие машины.

Около каждой двери лежали дрова, их приносили из сарая во дворе. Дровами топили печки до 1960-х. Потом сделали капремонт, и дом обзавелся отоплением. Тогда же в нашем коридоре появились своя кухня, туалет, ванная.

Поскольку мы жили на первом этаже, в каждой комнате был свой погреб, где хранили картошку. В полу был люк, вниз вела лесенка. Окна в комнатах были высокие, с широченными подоконниками и узорными монастырскими решетками. Как-то в школе дали задание нарисовать, что ты видишь из окна. Я была честным художником и старательно выводила узоры этих решеток. После того, как решетки во время капремонта сняли, в окне время от времени стали появляться мужские лица. Просили стакан. Мы давали.

Наша комната была шестой по счету. Мама, папа, я (младшая) и три брата. Разница между мной и старшим братом – 15 лет. Я его почти и не видела, он был летчиком и дома практически не жил. Напротив жили мать и дочь Осиповы – тетя Клава и Маина (от слова «май»). Маину я встретила позже, она преподавала географию в цирковом училище.

В соседней комнате жила Белякова. Возможно, из «бывших»[12]. У нее было интересно: полутьма, коврики, слоники, всякие фигурки, лампа, накрытая шалью. Два раза в месяц к ней приходил долговязый мрачный любовник. Если открывал кто-то из соседей, он, не здороваясь, молча проходил к беляковской двери. Стучал и исчезал. Еще жили Дроздовы – мама и дочь.

До войны тут было общежитие Тимирязевской академии. В нем и жил папа. Мама приехала в Москву в 1928 году. Вернее, она тут собиралась быть проездом: ехала в Ригу из Умани, но у нее украли кошелек, и билет в Ригу купить стало не на что. Единственный московский адрес, который у нее был, – папин. Он когда-то был в Умани по комсомольским делам и пытался за мамой ухлестывать. Телефонов тогда не было, так что оставил адрес – на всякий случай. Вот она и пошла пешком с Киевского вокзала сюда, на Новослободскую. Так и осталась. Они были атеисты – никаких свадеб, тем более венчаний.

Папа был инженер, ходил в шляпе и шикарных по тем временам костюмах, мама за этим очень следила. Для соседей он был авторитет – единственный человек с высшим образованием. Когда я родилась, папе было 46 лет. Мы им гордились, но ближе, конечно, была мама. Как-то я спросила, где он работает. Оказалось – инженер на майонезном заводе. Меня это поразило: мой папа – и какой-то майонез!

Вокруг нашего дома были институты. Впритык стоял Станкостроительный, ему было мало места, и дом решили снести, чтобы построить новый учебный корпус. Жильцов выселяли долго. Все отбрыкивались, как могли, – кому охота из центра уезжать? Тем более что в основном отправляли в коммуналки. Но постепенно уезжали. Братья разъехались к женам, и мы с сыном, родившимся в 1966 году, в какой-то момент занимали даже три комнаты. А потом мама получила квартиру в Отрадном, и мы уехали туда.

Метро «Аэропорт». Рядом с бараком, который прозвали «каторга», бабушка посадила вишни

Я некоторое время жила в бараке недалеко от метро «Аэропорт». Находился этот барак на 3-й Свободной улице[13] и имел прозвище «каторга». Родители моего папы поселились там, когда сгорел большой дом в Петровском парке, где они жили.

Стали обживаться. Бабушка посадила в палисаднике вишни и березу. После пожара уцелело что-то из мебели и часть дедовой библиотеки. Разместить это в 14-метровой комнате было трудно – часть книг пришлось сложить в дровяном сарае. В 1949 году бабушка умерла. Дед женился и к папиным 18 годам получил со своей новой семьей комнату на Соколе, а взрослый сын (мой будущий папа) остался на старой площади – в том самом бараке. Туда он позже и привел мою маму.

Меня родители привозили «на каторгу» от бабушки с Автозаводской. В длинном сквозном коридоре стояли газовые плиты. По обеим сторонам коридора – двери комнат с собственными печками. Фундамента у дома не было, была завалинка, засыпанная золой. Мы выковыривали из нее угольки и рисовали ими на асфальте.

Папа все время утеплял наружную стену – было ужасно холодно. У нас стояло много аквариумов с рыбками, и однажды рыбки замерзли, а семейство попугаев пришлось эвакуировать в мой садик (в том здании и сейчас есть какой-то детский сад, в Шебашевском проезде, за МАДИ). В комнате, кроме печки, помещались две кровати, старинный, величиной с дом, резной шкаф со множеством полочек и ящичков, кухонный столик, тазик с кувшином для умывания и телевизор «Рекорд», который подарили моим родителям на свадьбу.

Папа весной собирал мне сок из бабушкиной березы, а мама варила варенье из бабушкиной вишни. По праздникам все соседи устраивали застолье во дворе. Мы, ребятишки, влезали по очереди на большую табуретку и читали стихи, а взрослые пели. Еще во дворе были качели, которые дедушка собрал для меня на своем заводе «Изолятор». К нам приходили мальчишки из соседнего двора, где построили пятиэтажку из красного кирпича, и сгоняли нас с наших качелей. А в 1963 году, когда мне было три года, мы получили квартиры в новом доме на Войковской, за вторым мостом. В этот дом въехала половина жильцов нашего барака, и застолья по праздникам соседи теперь уже устраивали в общем холле, куда выходили двери четырех квартир. Рядом с местом, где были наши бараки, стоит теперь ЖК «Аэробус».

Большая Дорогомиловская. Откуда дует ветер?

Мои бабушка с дедом переехали с улицы Горького на Большую Дорогомиловскую, №26, в 1936 году и прожили там 38 лет. Там родились их дети, моя мама и дядя с теткой, потом я.

Мой дядя женился и уехал жить к жене. Мама вышла замуж и от работы получила комнату в соседнем доме, тоже в коммуналке. Родители и тетя много работали, росла я в основном с бабушкой и дедом. Я была их первой внучкой, и они меня сильно баловали.

Наш дом был построен в середине 1930-х. Он был одноэтажный, длинный – шесть входов, которые даже трудно было назвать подъездами. В каждом таком подъезде – три квартиры. И длиннющий коридор через весь дом, в центре которого была кухня – три плиты и раковина с холодной водой. Ванной, конечно, не было, ходили в баню.

У нас была квартира № 1 – угловая, может быть, поэтому у нее была своя, отдельная кухня. В квартире № 16, последней, кухня тоже была. Меня, маленькую, мыли на этой кухне в корыте, рядом с плитой, на которой нагревали воду. Соседи завидовали – в общем коридоре ребенка не искупаешь.

Во дворе у всех были свои сарайчики, где хранили картошку, вещи всякие. А туалет всегда запирали на замок: с Киевского вокзала люди бегали в близлежащие дома и слезно просили пустить их, ибо на вокзале туалет был ужасный.

В комнате дед сделал под потолком так называемые полати, типа больших антресолей, на них спала тетя. У нее там даже стоял проигрыватель с пластинками. Когда приходили гости, меня закидывали наверх, и я меняла пластинки.

Сколько себя помню, у нас всегда были гости. Близость к Киевскому вокзалу этому способствовала. Да и бабушка была очень хлебосольной и гостеприимной.

Гостей она всегда предупреждала: «Мы живем рядом с вокзалом, не берите такси!» Было много случаев, когда таксисты подвозили незадачливого гостя столицы к нашему дому, предварительно изрядно покатав по близлежащим улицам и переулкам, тем самым значительно облегчив его кошелек.

Многолюдью способствовало и то, что тетка, мамина младшая сестра, была тогда молоденькой – у нас собирались бесконечные молодежные компании. Две большие комнаты, своя кухня, плита газовая, и что-то приготовить и посидеть за столом можно – удобно!

Одно из ярчайших воспоминаний детства у меня – «Дом игрушки» на Кутузовском проспекте. Ходили мы туда практически ежедневно. Сначала с бабушкой и тетей, потом с ватагой детей со двора. Изучены были наизусть все витрины и все игрушки, продавщицы знали нас в лицо.

Еще я очень любила «наполеоновский дом», как его называли, – деревянный особнячок на Малой Дорогомиловской, 47, который был уничтожен в 2004 году.

Всегда просила дедушку: «Поехали на санках к избушке!» Дед рассказывал мне, что в этом доме ночевал Наполеон, когда с войском стоял на Поклонной горе.

Водили меня часто в «Бородинскую панораму» – помню, какие очереди туда стояли, – и в Дом нефтяников на набережной Тараса Шевченко. К маминым подругам, бывшим одноклассницам, обожала ходить в гости, и на Бережковскую набережную – к родственникам.

Дед, будучи на пенсии, работал дворником у нас во дворе, а летом подрабатывал, торгуя квасом на площади Киевского вокзала. Я всегда крутилась рядом с ним.

Во дворе детей было много, лазили мы там, где можно и где нельзя. А нельзя было переходить по Бородинскому мосту, нельзя было идти на Смоленку.

Но все равно ходили! И получали за это по первое число. Зато можно было бегать в угловую булочную, где был такой вкусный хлеб. Еще в овощной бабушка посылала, она называла его «зеленной магазин». И на вокзале, когда стали постарше, покупали у цыганок – сбылась детская мечта! – леденцы на палочке.

В 1973 году открыли гостиницу «Белград», и моя троюродная тетка стала работать там, как теперь говорят, администратором, а тогда, видимо, просто дежурной по этажу. Мы иногда с мамой к ней забегали к концу ее смены. Как там было красиво, просто другой мир! Ну и, конечно, мне доставались всякие «плюшки» – жвачка, шоколадки, ластики, карандаши, фломастеры (я очень любила рисовать).

Еще помню из детства запахи: с Бадаевского пивзавода и карандашной фабрики имени Сакко и Ванцетти. Бабушка принюхивалась и точно определяла, откуда дует ветер.

По выходным отец водил меня завтракать в небольшую стеклянную кафешку недалеко от пивзавода. Мне ужасно нравилось, что яичницу подавали в маленькой металлической мисочке-сковородке, это было необычно.

Уехали мы с Дорогомиловской в феврале 1974 года.

Маросейка. Черный ход с огромным железным крюком на двери

Я помню тетушкину коммунальную квартиру на улице Богдана Хмельницкого[14] – знаменитый дом № 2/15, угловой, построенный когда-то мужем для графини Разумовской.

Коммуналка была интересная, соседи там жили где-то с 30-х годов. Тетя, например, родилась в 1935 году. Все выросли и состарились здесь, были очень дружны.

Помню черный ход с огромным железным крюком на двери. Темную комнату, где мы, дети, прятались. Маленькую комнатушку при кухне, там когда-то жила прислуга. Черный телефонный аппарат на стене. Кухня была огромная, как и ванная, а унитаз меня просто завораживал. Он стоял как бы на постаменте, как трон, а бачок – высоко под потолком, откуда свисала цепь с фарфоровым (или фаянсовым) набалдашником.

Комнаты у всех были большие, с лепниной на потолках, с двустворчатыми дверями. В тетушкиной имелся камин, естественно, не работавший, но безумно красивый, с полочкой, на которой стояли всякие фарфоровые безделушки.

Я помню поездки к тете примерно года с 1970-го. Она была очень гостеприимной. Своих детей у нее не было, и тетя собирала на праздники всех родных. Я любила приезжать к ней на майские праздники и 7 ноября, смотреть демонстрации и салют. Мне нравилось лежать на широком подоконнике и наблюдать за прохожими.

Расселили их квартиру, по-моему, в начале 1980-х. Однокомнатную квартиру тетя получила на Самокатной улице, но до сих пор тоскует по Маросейке, иногда просит отвезти ее туда.

Никитский бульвар. Лупанарий, или проклятая коммуналка

В 1936 году моя тетушка Людмила Кирилловна вместе с мужем поселилась в комнатушке на четвертом этаже «Соловьиного дома», на Суворовском бульваре. Тетушка объясняла такое название тем, что в прежние времена там жили певцы московских театров. Кроме певцов в доме жили и бывали многие известные люди. В их числе директор Большого театра Федор Кокошкин, Ференц Лист. Здесь же была театральная студия Михаила Чехова. По официальной версии, дом получил свое имя в 1830–1840-х годах, когда здесь жил и писал свои романсы композитор Александр Варламов – «Гори, гори моя звезда», «Я встретил вас и все былое», «Я помню чудное мгновенье»…

Дом был построен так, что из каждого подъезда можно было через черный ход выйти во двор. Подъезды, в свою очередь, выходили и на Никитский бульвар, и на Арбатскую площадь, и в Калашный переулок. Кроме того, поперек двора стоял флигель с двумя арками. Так что, пройдя в первую попавшуюся дверь, можно было выскочить с любой стороны дома. Этим прекрасно пользовались арбатские воришки, промышлявшие в ближайших продуктовых магазинах или подворотнях. Мы часто находили брошенные пустые кошельки. Идти по двору поздним вечером было просто опасно. Мало того, что встречались подозрительные личности, так еще и часто проносились стаи крыс, питавшихся на помойке ресторана Дома журналистов.

В прежнее время знаменитости жили на втором этаже. Третий и четвертый этажи, где расположились дешевые меблированные комнаты, были надстроены позднее, их тоже заселяли всякие творческие личности – ХЛАМ (художники, литераторы, артисты, музыканты). Правда, к 1930-м годам, к моменту переезда тети, там уже обитала публика совсем иного свойства: в основном работники торговли и пролетарии.

Я посещала эту квартиру уже в 1950-х годах. Примерное описание ее есть в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная…» Уборная была и в самом деле одна, по утрам в нее выстраивалась длиннющая очередь с «погаными» ведрами, содержимое которых накапливалось за ночь. Комнатки метров по 10–12, почти в каждой – семейство из двух, трех, а то и более человек. В начале бесконечного коридора почему-то стояла телефонная будка. Подвыпившие жильцы частенько путали ее с туалетом. Тогда начиналось следствие со скандалом. Впрочем, скандалы бывали постоянно: из кухни вечно доносились вопли и ругань.

Тетушка с мужем старались максимально избегать коммунальных дрязг и как можно реже появляться дома. Они уходили рано утром и возвращались после 10 вечера, на кухне только грели чайник и жарили яичницу. Когда тетушка овдовела, она стала присматривать за квартирами своих более обеспеченных знакомых, разъезжавшихся по дачам и командировкам, таким образом отдыхая от коммунальной жизни. По праздникам, когда к соседям приезжали родственники из колхоза и заваливались спать в коридоре, тетушка уходила дежурить на работу.

В конце 50-х в доме сделали капитальный ремонт, коридор уполовинили, оставив всего семь комнат вместо пятнадцати, и умудрились втиснуть в него ванную комнату. Количество жильцов поубавилось, но нравственные качества их не улучшились. Образованная тетушка прозвала квартиру «лупанарием»[15], до того она именовалась «проклятой коммуналкой».

Когда в 1997 году дом снесли, я, проходя мимо, вспомнила игуменью Алексеевского монастыря, на месте которого собирались строить Храм Христа Спасителя, и так же, как она, прокляла место, где остались только развалины: «Никогда здесь ничего стоять не будет!»

Проклятия моего хватило на 25 лет. Недавно узнала, что это место теперь окружает новый забор, и кажется, начинается строительство нового ЖК, который, конечно, будет покрупнее Соловьиного дома.

Поварская. Стеклянный потолок

Дома № 19/12 на улице Воровского[16] больше нет, нет и соседнего. Их снесли в 1983 году. Теперь здесь сквер с детской площадкой и памятник Бунину. Мой дом не был ничем знаменит – обычная городская усадьба второй половины XIX века, но он гармонично вписывался в архитектуру улицы. Для меня же он был связан с воспоминаниями самого раннего детства.

Комнату в 12 квадратных метров в полуподвале дали моему отцу, вернувшемуся с фронта на костылях. Он просил жилье без лестниц, просьбу уважили: вниз вели всего три ступеньки. По ним жильцы попадали в длинный темный коридор, в конце которого было две двери в квартиры: налево – в квартиру 7-а, направо – в нашу.

Квартира в прежнее время предназначалась для прислуги. В комнате, где мы поселились, раньше жил кучер. Она была длинной и темной, окно выходило на стену серого дома, посредине стояла большая печка. Позже ее снесли и заменили на угловую «голландку». До конца 50-х отапливались дровами, которые обычно хранили в сараях на малом дворе. У нас сарая не было, наши дрова лежали в углу кухни.

Кухня тоже была длинной, со стеклянной дверью в маленький двор, посреди которого рос легендарный вяз – одно из старейших деревьев Москвы[17]. Второй, большой двор, выходил на улицу Писемского[18] и запирался на чугунные кованые ворота с дверцей. На ее перекладине каталась вся дворовая детвора. По сторонам двора располагались флигели, где двухэтажные, а где в один этаж. В углу между флигелем и нашим домом была арка в тот самый малый двор с дровяными сараями. Оттуда можно было перелезть во двор соседнего дома и выскочить в Ржевском переулке.

Публика во дворе обитала самая разнообразная: бандиты-братья Пшеничниковы, дворник-татарин с пятью дочерьми, продавщицы ближайших магазинов, проститутка Лилька. Все они обитали на первом этаже. На втором этаже жила интеллигенция: врачи, преподаватели и даже родственница прежней владелицы дома Нина Александровна Дубровина. Жители второго этажа назывались «верхние» и в дворовой жизни никак не участвовали. А жизнь была бурная.

Детей во дворах водилось множество. Главный вопрос дня был: «Во что сегодня играем?» Играли в прятки, ножички, пристенок, в штандер и вышибалы. Но самой интересной игрой были казаки-разбойники. Сперва обсуждался состав команд: «мальчишки против девчонок» или «двор на двор». Второй вариант был предпочтительнее: мальчишки лучше знали окрестности. Затем команда разбойников уносилась прятаться, а казаки начинали гадать, где на этот раз их ловить. Все дворы от Поварской до Собачьей площадки[19] были в нашем распоряжении. Мы могли ворваться в любую кухню с черного хода (как правило, там двери не запирались) и попросить выпустить нас через парадный вход. Однажды нас даже пропустили через склад кинопродукции на Молчановке.

Не было в нашей округе ни одного подвала, сарая или чердака, куда бы мы ни сунули свои любопытные носы. Но самым привлекательным оказался чердак нашего дома, куда нам долго не удавалось забраться – слишком высоко начинались перекладины пожарной лестницы. И вот однажды мы обнаружили во дворе старый стол, передвинули его под лестницу, лихо вскарабкались на самый верх. На крыше было слуховое окно, мы пролезли в него и оказались на чердаке.

Чердак был огромный, пыльный, грязный, но с правой стороны обнаружился маленький чуланчик со столом, лавками и – самое главное! – с круглым окошком, выходящим прямо на Гнесинский институт. Я была настолько очарована этим помещением, что решила туда переселиться. Собрала кое-какую утварь: кружки, миски, бутылку молока, печенье и торжественно пригласила дворовых друзей на новоселье. Мы забрались в чуланчик, выпили молоко, слопали печенье и отправились исследовать заповедные чердачные закоулки.

В самом центре мы обнаружили огромный стеклянный фонарь-пирамиду, вершина которого «пробивала» чердачный потолок и вздымалась над крышей[20]. Жить в хрустальном дворце в центре Москвы, что могло быть заманчивее?

В одной из граней пирамиды вылетело несколько стекол, но внизу все стекла были целыми. Зеленоватые, ребристые, толстые, они, казалось, могли выдержать всю нашу компанию девятилетних сорванцов. Осторожно, одной ногой я попробовала встать на стеклянный пол. Стекло тут же провалилось вниз, прихватив за собой соседние блоки. Все это с диким грохотом обрушилось в кухню второго этажа (я чудом удержалась на краю провала), не на шутку напугав соседку, которая ставила пирожки в духовку. На ее крики сбежались остальные соседи, несколько мужчин бросились на чердак. Удрать мы не успели. Какой-то дядечка строго велел спускаться по пожарной лестнице за ним. Я неловко спрыгнула с последней ступени (стола там уже не было) и разбила коленки и локти. Нас под конвоем доставили на второй этаж и приготовились долго-долго распекать, но, увидев мои ранения, милостиво отпустили, взяв обещание впредь на чердак не соваться.

А потом стали строить Проспект Калинина[21], и пустых домов с чердаками стало хоть отбавляй. Начались поиски кладов и другие увлекательные забавы. Клада мы так и не нашли, но во время одной из таких «экспедиций» я повстречала своего будущего мужа.

Арбатские переулки. «И зачем вы сюда едете, – говорили нам, – комнаты темные, старухи полоумные»

До моих тринадцати лет я, мама и папа втроем жили на двенадцати квадратных метрах в доме № 19/12 на Поварской улице. В 1963 году «Книжная палата», где мама работала библиографом, похлопотала, и нам улучшили жилищные условия. Мы получили на первом этаже целых две комнаты метров в двадцать общей площади на улице Рылеева[22], №22/8, на пересечении с Большим Власьевским.

Сейчас в этом доме никто не живет, оба этажа – снизу кирпичный, сверху деревянный – накрыты сеткой, намекающей, что его собираются реставрировать и отдать церкви. Это подтвердила и женщина, прихожанка Храма Священномученика Власия в Старой Конюшенной слободе. Когда-то так оно и было, это был дом церковнослужителей. В нашей квартире жил настоятель храма отец Константин Всехсвятский со своим многочисленным семейством. Он служил во Власьевской церкви до 1920 года, затем в церкви Преподобного Сергия в Рогожской слободе.

К моменту нашего вселения в квартире, помимо отца Константина, обитали: его дочь Александра, сын Павел с семьей, племянница Нина Сергеевна, и еще приезжали дальние родственники – муж с женой, которых мы с братом прозвали «веселые старики». Мы вселялись в комнаты другой дочери отца Константина, которая с семейством переезжала в отдельную квартиру. Вручая маме ключи, техник-смотритель сокрушалась: «И зачем вы сюда едете – комнаты темные, старухи полоумные!», но мы были так счастливы: комнаты казались нам дворцом, а после наших прежних соседок нас ничем нельзя было испугать.

Чтобы никто не занял наши хоромы, мама, по совету мудрых сослуживцев, решила застолбить жилплощадь. Посреди большой комнаты мы поставили связку книг и глобус. Сейчас представляю, насколько были перепуганы Санечка и Ниночка (они только так друг друга называли) нашим вторжением. Времена были хрущевские, атеистические, а у них весь дом в иконах. Но мама была верующей и нас с братом водила в церковь, так что в квартире воцарились мир и благодать.