Московские страсти

- Понаехали тут, - доносится до слуха чье-то недовольство, но агрессия больше не возрастает.

- Мы славяне! Мы славяне! МЫ СЛАВЯНЕ! – разносится над площадью, кто-то решает, что пора начинать скандирование.

- Москва! Русский город! – раздается им в ответ с другой стороны, вызвав бурные эмоции. Рядом со мной, закрыв лица платочками в розовую клеточку, кричат маленькие девочки.

- Не уйдем! Это наш город! – кричит толпа.

- Прорвемся, если что? – спрашивает один у стоящего рядом товарища.

- А то! – отвечает другой, показывая в кармане файер и зажигалку. Я нервно усмехаюсь.

Площадь быстро покрывается дымом.

- Граждане митингующие! – взывает полицейский. – Акция несанкционированна

Многие прячут лица за шарфами и масками.

- Даешь шествие! – доносится со всех сторон. – На Лубянку! На Манеж!

Я всё ещё могу передумать. Я не хочу, чтобы именно так всё получилось. Это странно и даже смешно — я вижу камеры, объективы. Они снимают меня, чтобы потом показать.

Я слышу, как кто-то кричит:

- Уберите фотоаппараты! Разбейте фотоаппараты!

Я оглядываюсь по сторонам и вижу женщину, торопливо уводящую нескольких детей подальше. Она тоже оглядывается, переводит взгляд с полицейских на нас. Младший плачет, пытаясь задержать ее. Женщина подхватывает его на руки и, не обращая внимания на его громкий рев, скрывается в толпе.

Тогда мне казалось, что эти подробности очень важны. Я не хочу вмешаться. Не могу оставаться. Мне нужно уйти. Что-то не так.

Сначала какое то странное ощущение. Как будто мурашки бегут по спине. Легкое покалывание у основания шеи. С точки зрения логики происходящее имело смысл. Все ясно как день, это начало конца.

– Влипли по полной программе, – бормочет кто-то.

– Идем, – говорит женщина рядом. – Нечего тут торчать.

– Никто не обязан делать только то, что умеет.

- Да, я думаю, для этого есть подходящее название.

- Какое же?

- Терроризм.

Как эта мысль не пришла мне в голову раньше? Об этом стоит подумать. Что то замышляется вокруг меня, и мне это совсем не нравится.

Я хмурюсь и верчу головой, пытаясь расслабить мышцы шеи. Я буквально окаменел.

А потом стало еще хуже. Никому до нас нет дела. Все бы хорошо, однако в голову упрямо лезут нехорошие мысли: «С такими, как я, ничего хорошего не случается. Просто не случается».

У меня щиплет в глазах. Я ничего не могу с собой поделать и потому злюсь. На самого себя.

Злость копилась слишком долго, и, пожалуй, пришла пора немного спустить пар. «Нет, - говорю я себе. - Не сейчас. Еще рано».

«В другой раз, — думаю. — Уже скоро». Короткое мгновение, когда вдруг становится ясно, что в моем мире произошли перемены.

Я медленно поворачиваюсь, как будто ничего особенного не случилось. Неужели так оно и есть?

Стоят полицейские. Один из них кричит в рупор:

- Акция - незаконна. Проходите справа или слева, не задерживаясь.

Бросаются по трое-четверо на протестующих, вырывают, тащат, не разбирая, головой по асфальту. Людей тащат в автобусы. Толпа скандирует "Позор!" Рядом со мной задерживают человека только за то, что он крикнул "позор". Кто-то брызжет газом. Трудно дышать, разглядеть ничего невозможно. Крики: "Фашисты". ОМОН вклинивается в толпу и забирает людей. Одну девушку волокут по земле за волосы.

Толпа расступается вокруг лежащего без сознания человека. „Убили! Убили!“ — раздаются гневные голоса. Машина „скорой помощи“ оказывается на месте уже через три минуты.

Дед мирно стоит, когда к нему подходят полицейские, срывают с него несколько медалей и ведут в автозак. Ветеран упирается и идти не хочет. Но ОМОН оказывается сильнее.

Надо быть осторожнее. Но я скандирую:

- Нам нужна другая Россия! Свободу политзаключенным!

Двое полицейских заламывают мне руки. Кто-то из митингующих пытается меня выхватить, а я падаю на землю. Омоновцы не хотят меня отпускать, и я расцарапал руку об асфальт, пока меня тащат на протяжении нескольких метров. В этот момент меня бьют по голове с криком «Вот тебе!» Потом тянут еще несколько метров по асфальту, я хочу сказать, что сам пойду в автобус. Меня ставят на ноги и заламывают руки. Идти сложно, голова кружится.

- Мужики, я же не сопротивляюсь! – говорю я к ОМОНовцам. – Зачем руки так заламываете?

Ответ - тычок дубинкой под ребра и нецензурная брань со словами:

- Тебе место в обезьяннике.

Я пытаюсь добиться от них, на каком основании меня задерживают. Один из них смеется: за сопротивление сотрудникам правоохранительных органов.

Одна пара рук меня обыскивает, другая заламывает мне руки под углом, на который они не рассчитаны.

Я распрямляюсь, откидываюсь назад, упираясь пятками, вскидываю руки. Внутри все трясется, в левой части головы разливается онемение.

Взгляд бегает по сторонам, я пытаюсь оценить ситуацию.

- Сука, - раздраженно говорит кто-то у самого уха.

- Ну, давай. Давай, скотина, - кричит лицо из-под козырька шлема.

В их глазах жестокость и еще непонятное ожидание, как будто они с нетерпением предвкушают предсказуемый ответ.

Следует секундная пауза, а затем мир наполняется шумом.

Первый удар в скулу, но не больно. Второй в лоб, а третий — в шею. Голова мотается из стороны в сторону, но звука ударов не слышно, и боль сначала не ощущается. Кажется, будто я пытаюсь идти по прямой линии, а меня со всех сторон толкают чьи-то руки. Я даже пытаюсь двинуться дальше, словно ничего не происходит, тогда полицейские по-настоящему злятся.

Не задумываясь, я кричу слабым голосом:

— Да пошли вы!

Теплый воздух наполняет тело, и мне кажется, я словно невесом.

Что-то бьется изнутри в стенки черепа, словно животное, запертое в клетку. От этого тошнит, и становится так страшно, что я готов отдать что угодно лишь бы не быть куском мяса, которое топчут и бьют ботинками и красными кулаками.

Говорить я не могу, взгляд блуждает по сторонам, но ни на чем не фокусируется. Затем меня начинают изо всех сил дергать из стороны в сторону, после чего со всех сторон сыплются удары. Нервный парень бьет по мне с такой скоростью, будто опасается, что его мишень исчезнет раньше, чем он попадет кулаками по лицу.

Приседая и увертываясь, я принимаю большинство ударов на плечи, затылок, локти и ребра. Очень больно.

Я пытаюсь понять, что же такое я натворил, если настолько вывел полицейских из себя. Ничем нельзя объяснить удары. Кажется, им не хватает времени, чтобы аккуратно уничтожить другое человеческое существо.

«Я умру. Они не остановятся, пока не убьют меня».

Глаза наполняются влагой. Я хочу снова попытаться прыгнуть в пространство между кулаками, но не смог. Все труднее думать о чем-либо.

— Сука! Сука! Сука!

Их дыхание все тяжелее. Полицейские все это время били руками и ногами так быстро, что теперь устают и замедляют движения.

Когда я падаю, они перестают орать: «Сука!», однако, лежа на асфальте, я слышу, как кто-то из полицейских подвывает от возбуждения.

Кто-то проходит мимо, останавливается, а затем говорит ленивым и даже игривым тоном.

— Полегче, полегче, ребята.

Они закончили. Непостижимо, но совершенно отчетливо. Прямо здесь и сейчас.

Я неизбежно должен был оказаться здесь. Я испытываю потрясение, осознав этот факт. Однако круговорот мыслей не останавливается.

Я заставляю себя успокоиться. Я не ожидал столкнуться со всем этим. Нечто совершенно новое, лежащее за пределами прежнего жизненного опыта.

Стараюсь не замечать стука собственного сердца, который отдается в ушах.

— Убийство, — произносит стоящий рядом полковник с улыбочкой. Он стоит на залитой солнцем улице в центре Москвы: — Убийство, — повторяет он, явно наслаждаясь звучанием этого слова и, добавляет: — кровавое и жестокое, — складвая ладони на выпирающем животе.

Я вижу это неожиданно, и все вдруг становится на свои места. Разбросанные частички головоломки внезапно выстраиваются в отчетливую картину. Я понимаю, что должен прикоснуться к этой трагедии. Что деваться некуда. Так почему не теперь?

«Так вот как это бывает, – думаю я. – Вот как это бывает».

Вкус крови – сладковатый, теплый, металлический.

Сейчас для меня уже ничего не имеет значения. Я пересек черту. Что не оставляет мне выбора.

«Ну разве это не дурацкая мысль?» — задаю я сам себе вопрос.

Ответа нет. Не знаю, плохо или хорошо, зато по настоящему.

Проблема даже не в этом. На все можно смотреть по-разному. Можно сказать, что они сейчас выбирают – жить этим людям или не жить. А можно сказать, что они выбирают – жить этим людям или другим.

Время тянется медленно. Трудно сказать, сколько его проходит – четверть часа, двадцать минут.

«Нет, — прерываю я себя, — глупости. Я снова пытаюсь создать образ врага, которого нет. Все гораздо проще и примитивнее».

Какой то настойчивый голос снова и снова что то повторяет.

«Осторожно, начинается зона безумия. Уходи, тебе лучше ничего не знать!»

На все вопросы должен быть ответ. Но я не знаю, где его найти. Пока еще не знаю. Надо было сохранить хладнокровие. Но это легче сказать, чем сделать.

Может, я что не так делаю?

Помню, как не мог поверить в то, что произошло. Как быстро всё случилось, и ведь ничто не предвещало такого поворота событий. Ничего.

Я хочу действовать. Меня охватывает совершенно беспричинный страх того, что я не делаю что-то важное. «Обратного пути нет. Только вперед!» Сомневаюсь, что способен на такое.

Выступления продолжаются. От толпы отделяются большие группы людей. Они останавливают проезжающие мимо машины и просят водителей давать продолжительные сигналы.

Я стою и смотрел на солдат и на разбегающуюся толпу, которая, рассыпается мелкими группами.

Шум возобновляется. Сначала слышатся разрозненные выкрики, затем то тут, то там толпа подхватывает крик.

Я вижу прямо перед собой женское лицо, все в капельках пота, а над ним разгоряченное, красное, потное детское личико. И у матери и у ребенка рот широко открыт. Я знаю, что они кричат, но не могу разобрать ни слова. Все сливается в один рев, от которого ушам больно.

Вдруг где-то сзади сыплются выбитые стекла.

Но я он не поворачиваю голову.

Что-то мягкое и трепещущее налегает на меня сзади, и я, не глядя, изо всех сил отталкивают это что-то локтем.

Стоявший передо мной низкорослый человек с худым лицом кричит:

- Убийцы! Убийцы!

Оружие не убивает людей, это делают люди. Почему то это меня не удивляет. И именно поэтому страшно. Выбора нет. Надо бы это запомнить.

Я ощущаю странную радость. Понимаю, что должен сделать. Расслабиться и смириться — это против правил. Все слишком просто, ясно и легко. Смотрю и думаю, что нет смысла бежать. Особенно если я не могу убежать.

Чувствую себя опустошенным, измотанным. А в чем можно быть сейчас уверенным? Все мысли, все эмоции еще находятся в состоянии шока.

На углу, напротив, я замечаю группу людей. Они что-то кричат. В ста шагах позади них неровной цепочкой стоят еще люди, а за ними еще и еще, сгущаясь в плотную массу.

Полицейские в бронежилетах, с щитами и собаками, применяют для разгона спецсредства — свето-шумовые гранаты, однако остановить толпу не удается - люди разбегаются и вновь возвращаются на площадь, откуда доносятся крики, свист.

Полковник обращается к толпе с требованием разойтись. Но никто не реагирует, звучит музыка, толпа гудит. Солдаты начинают ритмично бить палками о щиты и с криками движутся вперед. Появляются БТР, но их забрасывают камнями и отрезками арматуры, и они вынуждены отступить. Солдат едва хватает перекрыть улицу.

Солдаты в бронежилете неуклюжи. Передо мной, одного из солдат выдергивают в толпу, он падает, его пинают ногами.

Сопротивление усиливается, особенно на левом фланге, в полицейских летят камни, бутылки и другие предметы. Цепь солдат разрывается. Я вижу как в строй солдат летит огромный камень, ломает щит и выворачивает в коленном суставе ногу солдата. Его уносят в автобус, в котором уже разбиты все стекла.

Солдаты пытались увернуться от града камней. Появляются машины скорой помощи, кто-то грузится в них в толпе, затем машины пытаются вырваться. Одна из них врезается в строй солдат.

Опять восстанавливается линия толпы, но уже смещенная к левому флангу. На правом фланге напротив солдат со щитами почти нет. Митингующие отходят на дистанцию и методично забрасывают солдат камнями.

Солдаты подбирают камни, и бросают в сторону толпы.

Подъезжают три автобуса, из них вышли ОМОНовцы, направляются цепью к толпе и начинают теснить собравшихся. В ответ слышатся крики и скандирование: „Позор!“, „Фашисты!“, „Подонки!“. Людей кладут на землю, а руки требуют держать на затылке. Подходили к ним и одновременно с двух сторон бьют сапогами по их открытым ребрам. Жуткие крики и хруст поломанных ребер.

В толпе возникает паника. Надо спасать себя. Я задаю направление движения и пытаюсь ему следовать, стремясь по кратчайшей траектории выйти за пределы толпы. Я не пытаюсь двигаться в направлении, противоположном движению толпы – меня просто свалят. Если я упаду на асфальт, могу погибнуть. Затопчут. Большинство погибших в толпе - это те, кто оказывается под ногами бегущих. Я держусь за окружающих руками, толкаюсь, делаю все, чтобы не упасть.

Над площадью висит вертолет. В толпе говорят, что в нем сидит генерал и оттуда, сверху, руководит действиями отрядов полиции, ОМОНа и внутренних войск.

В толпе женщины, некоторые – с тележками, вокруг пытаются как-то двигаться, чтобы они прошли вперед, и вдруг сзади идет какое-то давление, становится страшно, поскольку толпа начинает бежать.

По головам людей из-за щитов бьют дубинки. Я вижу, как мужчине попадают в голову, он обхватывает ее руками, льется кровь. Раздаются крики и свист.

Голыми руками, по которым бьют дубинками, люди хватаются за щиты. Удается раздвинуть два щита. В этот разъем тут же бегут люди. ОМОН расталкивают сбоку и сзади. Все происходит в считанные минуты.

На противоположной от площади стороне стоят семь-восемь машин „скорой помощи“. В эти машины уже кого-то несут на носилках.

Через несколько минут все меняется.

Выставив впереди себя шиты, полицейские приседают за ними плотными цепями, и через пару секунд солдат за рядами сдвинутых щитов уже не видно.

Группу мужчин окружают омоновцы, защищенные щитами, касками. Бьют резиновыми дубинками по головам, потом валят на асфальт и начинают пинать сапогами. Тех, кто пытается как-то поднять голову и встать на ноги бьют ребром железного щита. По голове, по шее или позвоночнику. К безжизненным телам подъезжают рядом стоявшие машины „скорой помощи“. Бросают людей на носилки и относят в эти машины. И все три машины, выстроившись в ряд, с пронзительным ревом едут к центру города.

Раздаются крики:

- Революция!

Кто эту революцию будет делать? То же самое я подумал и сейчас и чувствую, как по спине бегут мурашки.

На площади что-то кричат в громкоговорители, слышны пьяные крики и свист, одиночные выстрелы. Я смотрю на окружающих. Вокруг слишком много людей. Слишком много препятствий. Я натыкаюсь на прохожих, не извиняясь, не слушая их ругани - мне все равно. Меня гонит страх. Я боюсь оглядываться - это будет конец.

Это не просто глупо. Происходящее совершенно не стоит моего внимания. Лучше о таких вещах вообще не думать. Ну и что теперь? Следующий этап моих действий стал мне понятен сам собой. От правильного или неправильного выбора зависит моя жизнь.

Идти в плотном окружении людей очень неудобно. Меня так стискивают, что ног не видно. Я постоянно спотыкаюсь на неровностях. Я наблюдаю, как поток людей «обтекает» автомобили. Теперь никто не может остановить меня.

Надпись на стене - “Кто ответит?” Недалеко один из подростков рисует фразу “Не простим”.

"Нам нужна другая Россия!" — радостно кричат люди вокруг и блокируют движение улицы. Я не готов идти через толпу.

Кто-то толкает меня сзади, чей-то острый локоть отпихивает в сторону. Я ощущаю себя лишним и совсем маленьким, что злит. Но я не вижу в людях ненависти или злобы – они просто убирают со своего пути живую преграду.

Все политиканы — предатели. Держат нас в неведении, а сами делают, что хотят. Как всегда. Нам не хватает смелости понять то, что мы знаем, и сделать выводы.

Издалека доносится звук полицейской сирены.

Я уже ничего не соображаю. Мною полностью завладевает паника. Я знаю, мне не стоило сюда приходить. Тревога. Тоска. Гнев. Все это соединяется у меня в голове. Но главное ощущение - паника.

Нужно придумать другой способ бегства. Гораздо более быстрый, чем предыдущий.

Я изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие. Всему этому должно быть какое-то логичное объяснение. Нужно подождать.

Лучше было бы оставить все как есть. Не надо быть очень умным, чтобы понять: я собираюсь вмешаться в дела, которые меня не касаются. Я чувствую себя так, словно меня загипнотизировали.

Вижу, что большинство молодых ребят на поясе было обмотано железной цепью, а концы разобранных флагштоков были окованы металлом.

Я не опущусь до жалости к себе. Это глупое, бесполезное, разрушительное чувство.

Все сегодня кажется неправильным, и разум с логикой подсказывают, что надо поскорее убираться отсюда. Ничем хорошим происходящее не закончится. Но что-то толкает меня вперед.

Самое трудное – это начать. Еще труднее – довести начатое до конца. Если не сейчас, то когда?

Полицейская дубинка указывает путь. Простая философия загадочной страны.

Ведь знаю, что шансов уцелеть – вообще никаких, но бежать – нельзя. Это, в конце концов, - мой дом. И мой город. И если я сейчас побегу, то, значит, признаю, - не для них, для себя, - что я тут больше не хозяин.

Обычно люди не думают, что им может грозить опасность. Но я уже давно утратил все иллюзии, окончательно убедившись в жестокости этого мира.

Я не люблю понижать внутренние барьеры. Если я решил сорваться с цепи, то хочу точно знать, с какой именно. Иногда хочется пострадать за Россию. «Выше голову» сказал палач, накидывая петлю. Почему люди бегут с корабля, который не тонет? Они поняли, куда он их везет.

Мне нравится быть русским.

39

Впервые за долгое время мне становится страшно. Я не хочу вспоминать – то, что осталось вспомнить.

Лучше записать только то, что точно помню, а не приписывать людям преступления, в которых они не замешаны.

Забавно, как воспоминания всплывают на поверхность.

Почему я это пишу? Похоже на паранойю.

Рев сирен. Машины сгоняют в одну полосу.

Полицейские автобусы выезжают из-за поворота и перегораживают улицу.

Толпа медленно идет навстречу полицейским. Молча, понимая всю ответственность момента. Все ведут себя так, как, наверное, обычно ведут себя люди в такой ситуации. Чувства притупляются. При виде полицейских я ощущаю тошноту.

Делаю несколько глубоких вдохов. Слишком разнервничался из-за этой толпы. Надо быть осторожнее. Нужно быстрее выбираться из толпы.

Проталкиваюсь сквозь людскую массу, не обращая внимания на возмущенные выкрики. Хочу ответить. Но слова почему-то не слушаются языка, мысли путаются. Это называется – паника.

Становится трудно дышать. В воздухе пахнет пылью.

Я пытаюсь не думать обо все этом. Потому что мои мысли становятся злыми.

Солдаты идут, прикрываясь огромными пластиковыми щитами. Солнце отражается в их черных шлемах. С каждым шагом ударяют в щиты резиновыми дубинками. От них отступает группа людей, чьи лица прикрыты шарфами. Солдаты не наращивают темп. Они методично выдавливают толпу. Движение по улицам прекращается. Полицейские машины и грузовики перегораживают проезжую часть.

Толпа подается чуть назад, становится плотнее.

- Граждане, приказываю вам немедленно разойтись, - раздается голос из динамика, установленного на одном из автобусов. – Демонстрация запрещена администрацией. Лица, не подчинившиеся приказу, будут арестованы, и на них будет наложено взыскание.

Демонстранты отвечают криками и ругательствами. Полиция идет в атаку.

Я вижу все, я уже в десятке шагов от передних шеренг, когда начинают стрелять в людей газовыми патронами. Ветер сносит газы. Через дым, шатаясь и зажимая нос платком, я почти выбираюсь из толпы. Непостижимо быстро начинают стучать резиновые дубинки по головам и щитам.

Люди вырывают щиты, выбивают дубины, поднимают их. Щитами таранят полицейских.

Полицейские вырывают из толпы отдельных людей и тащат их к автобусам с металлической сеткой на окнах.

- Раненых не оставляйте, бля! – кричал офицер.

Стрельбы нет.

- Руки за голову! Всем лечь! – орет мегафон и словно бьет по головам.

Вокруг меня окружающие поспешно ложатся. Я в шоке. С трудом осознаю происходящее. Все происходит словно в кино. Я не уверен в точности своих наблюдений.

Впечатление такое, что на меня падает нечто огромное, и оно меня раздавило. Я имею в виду не физическую боль, а другую, ту, что внутри.

Как я мог впутаться в такую историю? Почему я не остановился раньше? Но что значит раньше? Все произошло очень быстро.

Я, словно загипнотизированный, повинуюсь. Сразу же приходит мысль: это невозможно.

Я насчитываю не менее двадцати пожарных машин, обрушивших на колонну потоки пенящейся воды. На улице, забитой людьми, начинается настоящий потоп. А по ту сторону от пожарных машин людей уже поджидают омоновцы. В стекла машин летят камни.

Именно в этот момент какой-то человек в маске, подъехав на машине, стреляет из помпового ружья поверх голов.

Этот выстрел явно провокационный. Вероятнее всего, он провоцирует толпу на более решительные действия. Омоновцев провоцируют на стрельбу в безоружных людей.

Восстановить то, что произошло дальше, очень трудно.

Пуля сбивает полицейского. Его тело отбрасывает под ноги другим полицейским из оцепления. Они растерянно оглядываются, ослабив хватку рук. Толпа напирает, люди тянут шеи, всем интересно, откуда выстрелы, задние подталкивают передних, цепь рвется и все устремляются вперед.

Выстрелы звучат оглушительно, мне кажется, что от этого грома расколется голова. Хочется закричать. Полицейские продолжают стрелять.

В людей стреляют, а они бьют. Палками. Цепями. Камнями. Впереди стреляют и орут в мегафон: «Ложись! Ложись! Стоя-а-а-ать!»

Звук тяжёлых ударов дубинкой по горлу. Хруст, как у раздавливаемой скорлупы, а затем бульканье, когда жертва отчаянно пытается глотнуть немного воздуха.

Теперь я представляю себе всю цепочку событий.

Летят палки и камни. Я бегу вместе со всеми. Летят не маленькие камни, мне вскользь задевает ногу. Какие-то люди вооружившись палками, начинают долбить мостовую и складывать камни, и раздавать листовки: «Следует пускать в ход камни, палки и собственные зубы, лишь бы произвести большой переполох среди полиции – иначе уличная демонстрация не имеет смысла».

Не знаю, почему необходимо убивать людей. Не понимаю, какая в этом может быть необходимость.

Толпа раззадоривается. Камень, полетевший в голову полицейскому, почти мгновенно перекрашивает его лицо в красный цвет. Следует выстрел в толпу. Один из стоявших в первом ряду хватается за грудь и опускается вниз. Гремит второй выстрел. Больше сержант ничего сделать не успевает. Толпа набрасывается на него.

- Так будет с каждой полицейской сволочью, - кричит кто-то. – Мы уничтожим их всех.

- Бей его!

Я слышу три громких хлопка. Строй солдат рассыпается. Я делаю вдох, а выдохнуть не могу. Спазмы перехватывают легкие, хожу и ищу место где есть воздух, наконец удается восстановить дыхание. Цепь солдат окончательно разбредается.

Вокруг образуется свалка. Выстрелы гремят со всех сторон. Оцепление, побросав щиты, смешивается с толпой. Полицейские стреляют, укрываясь за машинами. Вокруг меня мечутся, топчут упавших, поскальзываются в лужах крови и на осколках стекла. Какие то люди вступают в перестрелку с полицейскими.

Когда цепь прорвали, часть омоновцев побежала, демонстранты побежали за ними.

Во время прорыва слышится стрельба одиночными выстрелами. Оказывается, что стреляют газовыми патронами омоновцы.

Вдруг кто-то приседает на корточки, кто-то ложится. Многие прижимаются к тротуару или отступают назад. Я впервые в жизни слышу свист летящих ко мне пуль. Пули, оказывается, издают свист.

Полицейские добежав до своих грузовиков, ставят завесу из газа и пытаются грузиться. Колонна людей прорывается через газ и лезет на грузовики. Мимо меня бегут молодые ребята. Один из них кричит:

— Захватить машины!

К этой группе присоединяются другие, их становится много. Очень быстро они оказываются у машин. Начинают одного за другим вытаскивать из кабин шоферов и офицеров. Парни садятся за руль и заводят грузовики. ОМОН бежит. Шоферы бегут, кто не бежит - тех выбрасывают из кабин. Один из них, ошалевший от страха мальчишка, поливая вокруг газом из баллона, едет и давит человека. Того относят на тротуар.

Воспоминания разрозненны и хаотичны, но они становятся настолько яркими, что отпечатываются в мозгу.

Врезается в цепи солдат захваченный грузовик. Полицейские цепляются за него и падают. Грузовик снова идет на таран. В образовавшиеся бреши прорываются люди.

Слышна стрельба, в толпу пускают слезоточивый газ. От газа очень першит горло, разъедает глаза. Все, у кого были платки и шарфы, делают себе маски, натягивают до глаз свитера. Солдаты прячутся в автобусах. Некоторые демонстранты бьют окна в них. Автобусы с солдатами торопливо уезжают.

Люди крушат спецавтобусы и военные грузовики, разбивают их, взбираютсяь на них и кричат:

- Ура! Долой оккупантов!

Когда это происходит, я не удивляюсь - а ощущаю даже какое-то жуткое, обреченное удовлетворение, тошнотно-беспомощное, словно в кошмаре.

Когда я подхожу к месту побоища, пожарные машины опрокинуты, отброшены на обочину, а одна даже подожжена.

Затем митингующие захватывают несколько машин и пытаются протаранить забор, которым ограждена улица.

По всей улице вспыхивают мелкие столкновения. Превосходство на стороне толпы, и она гонит полицейских в сторону еще одной улицы, где виднеется еще одна большая толпа.

Первые несколько десятков человек бегут в десяти метрах за спинами убегающих полицейских, уже не встречая никакого сопротивления. Только каски убегавших мелькают перед глазами и скрываются во дворах. Побросав автобусы, они набиваются в газующие легковые машины и уезжают по тротуарам.

Люди группками стекаются с прилежащих улиц.

В заграждении стоят военнослужащие внутренних войск, совсем мальчишки. Перепуганные парни бросают на асфальт свои щиты и дубинки.

Оставшиеся побитые солдаты испуганы, многие плачут. Этих ребят никто не добивает.

Я вижу, как люди вылезают из своих укрытий и собираются в группы. Повсюду на асфальте лежат тела убитых.

Где то далеко пронзительно воюют сирены. У меня дрожат губы, но я не могу произнести ни слова.

Мне пришлось сесть – ноги не держат. Я смотрю на тела. Десять трупов.

Я пытаюсь не обращать внимания на запах гари, висевший в воздухе. Пытаюсь забыть о месте, в котором нахожусь.

Улица кажется слегка расплывчатой из-за висящего в воздухе марева. Вонь бензина и горелого металла душит. Люди со всех сторон. Слишком близко. На лбу выступают капли пота.

Забудь о толпе. Не думай ни о чем.

Дорога освободилась. Десятки людей успокаивают опрокинутых, растерянных полицейских.

Уже при небольшой угрозе поражения власти население быстро и внешне немотивированно переходит на сторону той стороны, «чья берет».

Кровожадность толпы исчезает. Раненого полицейского испуганно окружают, собираются над ним, переворачивают его на спину, возятся с его рубашкой, намокшей от крови, кричат, чтобы принесли одеяло, чтобы дали воды, чтобы позвали врача.

Вперед идут захваченные автомашины.

Грузовик с белым флагом, набирая скорость, несется по улице, за ним бегут люди.

Людей все больше и больше. Они улыбаются, приветствуют, обнимаются, показывают кровоподтеки от ударов омоновских дубинок. Все больше белых флагов.

Трофейные машины начинают наполняться добровольцами. Грузовики с порванным брезентовым верхом и разбитыми стеклами кабин, автобусы, наполненные молодежью, опьяненной воображаемой победой, разъезжают без всякого порядка.

Подожгли легковой автомобиль. Подъезжает пожарная машина тушить пожар, ее захватывают.

Толпа начинает поджигать все подряд. На ходу разбивает машины.

В ушах стоит крик:

- Давай, давай!

Толпа не может успокоиться. Люди объединяются в крике:

- Давай! Давай!

Такое происходит только в кино. О таком пишут на первых страницах газет. Такое бывает с кем-нибудь еще, но не с нами. Я прикусываю губу, отказываясь думать о неизбежном. У русского каждый день – апокалипсис. Добро пожаловать на наше представление.

Раздаются крики:

- Сливай бензин с грузовиков! Делайте бутылки с зажигательной смесью!

Сотни разгорячённых людей, в основном молодых, вооружённых кольями, обрезками арматуры, камнями, сметают полицейские оцепления и врываются в здания. Внутри толпа всё крушит, бьет стекла, выбрасывает из окон папки с документами.

Огромная толпа движется по широкой улице. Лица, на которых только злоба и агрессия, переполняются решимостью. Идущие выкрикивают лозунги и песни, соединяя их с ругательствами. А я стою, как дурак, и не понимаю, что происходит.

Я не знаю, что делать, поэтому ничего не делаю.

Редкие люди, идущие навстречу, разбегаются в разные стороны. Встреча с такой процессией не предвещает ничего хорошего.

Толпа вваливается в большой магазин, расположенный на углу. Под звон стекол начинают вытаскивать из помещения мешки и коробки. Один из мародеров, сгибаясь под тяжестью, вытаскивает огромный мешок. Споткнувшись, падает. Вокруг смеются.

Я мог бы легко это сделать. Потому что это странно.

Горит несколько машин, дым клубами идет из разграбленных магазинов, а погромщики двигаются к новым целям. Это хороший день для грабежей и поджогов. Человек глуп на столько, что поднявшись, неизбежно спускается обратно.

На другой стороне улицы раздается взрыв. Меньше чем за улицу войну не ведут.

«Нужно выбираться, - приказываю я себе. – Это важнее всего».

Я стараюсь не попадать в потенциально опасные ситуации. Избегаю переулков, скверов и прочих пустынных мест. Никогда не знаешь, что может пригодиться в жизни. Я понимаю, что уже ничего не исправить. Хуже некуда. Тысячи людей вокруг оказываются способны на невозможное.

В результате такого опыта внутренний мир начинает меняться. Мне кажется, что моя жизнь напоминает массовую аварию на переполненном шоссе.

Вдруг какой-то шум. Сбоку, в переулке несколько молодых людей кричат и машут палками. Дерутся. Мне становится неуютно, страшно. Я ускоряю шаг.

Всем чего-то хочется, все чего-то ищут. Желание превыше всего. Иногда людям удается уничтожать друг друга более радикально, например, убивать.

Пока я в унынии терзал себя тревогами и предчувствиями, народ восстал. Это видно. Предстоит ужас войны. Я это вижу и чувствую.

Подростки начинают крушить машины и окна зданий, ведь стекла существуют для того, чтобы их били. Обычные люди прячутся в подъездах, но они никого не интересуют, но вот подвернувшемуся автобусу и магазинам не позавидуешь, парни прыгают по крышам машин, автобус остается без единого стекла.

Это настоящий рай для вандалов. Я смотрю на разлетающиеся одну за другой витрины, поваленные стойки с фруктами и овощами, опрокинутые стулья и столики летних кафе.

По-летнему цветасто одетая молодежь бегает вокруг меня, и я слышу радостные крики. Юноши ходят по крышам автомобилей, пританцовывая. Бросают бутылки в заднее стекло троллейбуса. Разбивают стекла в автомобиле. Автомобиль загорается. Я слышу взрыв. Клубы черного дыма.

Масса людей двигается вокруг меня. Я понимаю, что бежать некуда и, как загнанный зверек, верчу головой по сторонам. Некогда размышлять. Угроза для одних. Надежда для других.

Мир поразительно прост, достаточно понять механизмы, которые им управляют. Рядом слышится сдавленный плач. Я не знаю, кто это плачет.

Я глубоко вдыхаю. Я - жив, а это главное. Один – ноль. Теперь я это чувствую.

Мы не ждем ничего. Мы не плачем, стоя над пропастью. Мы слишком мудры, чтобы плакать. И слишком благоразумны, чтобы сорваться с обрыва.

Это только начало. Я чувствую. Неужели действительно потребовалось так много времени, чтобы дойти до этого?

Меня не покидает странное чувство, будто кто-то наблюдает за мной. Фиксирует каждое движение.

Мне придется перенести все это, стиснув зубы. И я стискиваю зубы.

Правду говорить приятно. И опасно. У людей исчезает чувство контроля, принадлежности к системе и смысл системы.

Люди с криками бегут в сторону филармонии. За «Макдональдсом» выстрелы, на крыше слышны взрывы. Сильное пламя. Я насчитываю три взрыва.

Я собираюсь с силами и начинаю звать на помощь. И вдруг рядом слышится голос: - Ты заткнешься наконец или нет?

Я говорю себе: в данный момент есть что-то важнее, чем трудности. По сравнению с проблемами других людей мои – это пустяки.

Стараюсь проанализировать, все взвесить и объяснить себе, что же случилось. Шаг за шагом. Я ощущаю свое тело разбитым и тяжелым, невероятно тяжелым. Говорю себе: это судьба, нужно с этим смириться. Если что-то случилось, то так угодно Богу.

Я весь дрожу, кровь стучит в голове от злости, и от ненависти ко всем этим людям и к этому городу. Я даже не смотрю по сторонам, я пытаюсь думать.

Что бы это ни было, я хочу в этом участвовать. Чтобы спастись от них – нужно стать одним из них.

Невозможно исправить то, что случилось, - прошлое нельзя изменить. Зато можно изменить вопрос. Пора прекратить спрашивать «почему?», пришло время превратить происходящее во что-то конструктивное. Боюсь опять впасть в состояние ступора, которое испытывал раньше.

Пытаюсь дышать, но не могу сделать вдох. Все вокруг начинает вертеться. И в голове крутится одна мысль.

Я вдруг остаюсь один. Как будто я здесь ни при чем. Прижимаюсь лбом к асфальту. Дышу, кашляю и капаю слюной.

В голову лезут нехорошие мысли, непрошенные мысли. Я – на войне. Это надо понять и принять. Так получается, хочу я этого или нет. Теперь неважно, кто и когда начал первым. Мы уже воюем.

Я так трясусь, что не могу удержаться даже на четвереньках и падаю и вижу кровь. Раздается крик, и я вскакиваю на ноги, не успев даже подумать. Я бегу. Это в моих силах, это не плохой поступок. Я имею на него право.

Меня опять поглощает толпа. Но я не хочу ее видеть. Пора уходить.

Я делаю такой вдох, что мои легкие чуть не лопаются. Потому что не могу поверить своим глазам. Россия состоит из кротких людей, способных на все.

Но я стараюсь не дать тревоге вырваться наружу. Я кричать не буду. Я уже понял: кричи не кричи – толку все равно никакого. А неприятности получить можно. Лучше притворяться, что тебе все безразлично.

Россию можно обмануть, а когда она догадается, будет поздно.

Приезжает еще одна пожарная машина. Двое из пожарных выходят из нее и готовятся тушить пожар, как вдруг стоящая рядом машина зажигает фары. С визгом она рвет с места и врезается в пожарную.

Несколько человек бутылками с бензином поджигают здания и мешают гасить начавшийся пожар. Они же пытаются поджечь бронетранспортер внутренних войск.

У меня такое чувство, что так и было задумано, что это специально, но я не могу найти этому причины.

Между домами звуки выстрелов отражаются многократным эхом.

Большая, витрина содрогнулась от удара тяжелого камня и с треском разлетается на осколки. На углу вспыхивает подожженная машина.

Камни летят в разбитые витрины магазинов, и я машинально пригибаюсь.

По улице мечутся толпы возбужденных людей то в одну, то в другую сторону. В неподвижном воздухе звуки кажутся усиленными и искаженными. Мне кажется, что все происходит слишком близко. Выстрелы. Скрежет металла от сталкивающихся машин. Смех. Музыка. Крики.

Много криков.

Улица вся захламлена. Повсюду разбросаны лоскуты одежды, газеты, обрывки пакетов, разбитые бутылки и раздавленные банки.

Я продолжаю идти вперед.

По улицам митингующие разъезжают на автобусах и на машине Красного Креста с выбитыми стеклами.

Еще одна толпа пробегает мимо, на несколько секунд улица становится пустой. Я присаживаюсь на асфальт, тяжело дыша.

На редкость неприятное чувство. Я чувствую себя одновременно изнуренным и готовым взорваться, подавленным до крайности и взбешенным: сил у меня едва хватает, чтобы вынести все то, что свалилось на мои плечи за последние несколько часов.

«Я не выдержу. На этот раз – нет», – думаю я и ладонями машинально тру себе лицо.

Есть единственная вещь сильнее, чем все армии в мире. Это идея, чье время пришло.

Стрельба стихает. Тишина кажется оглушительной.

Сознание все еще отказывается принимать реальность такой, какая она есть. Все это наверняка случалось и прежде, будет происходить и впредь.

Последнюю мысль оказывается легче всего отбросить.

Я не собираюсь умирать. Ни сейчас, ни когда-либо. Я просто не вижу в этом необходимости.

Я что-то видел. Убийство. Я определенно что-то понял.

Я никого не осуждаю. Я - лишь наблюдатель.

Об убийстве никто не думал. Теперь кругом была кровь. Много крови. Обратной дороги нет. И мир не остановился. Вот что мне сейчас требуется обдумать. Как все это началось?

Вопрос выбора? Можно сказать и так. Однажды такое уже было. Смерть хороша тем, что ставит всех на свое место.

Я оглядываюсь, смотрю на часы. Нахожу место у стены - рядом со свалкой черных мусорных мешков. Подъезжает грузовичок с мигалкой, женщина в оранжевом жилете, не выпуская сигареты изо рта, принимается бросать в кузов мусорные мешки.

40

Моя личность медленно возвращается на свое место. Я моргаю, словно это помогает моему переходу в обычное состояние. Понадобилось несколько минут, прежде чем я снова могу различать предметы вокруг. «В чем тут ошибка?» - спрашиваю я себя, не понимаю ни своего вопроса, ни причины, его вызвавшей. Только что все произошло со мной, я был кем-то другим. Смутное ощущение нелепости происшедшего овладевает мной. Чувствую себя униженным.

Я иду и качаю головой. Стены домов тоже словно качаются и возвращаются в исходное положение. Я чувствую слабость, но неприятных ощущений она не вызывает.

Ощущаю в себе бездну. Бездну, которая была во мне всегда, но в существовании которой я не отдавал себе отчета. Теперь пелену сняли. У меня возникает чувство, что я ужасно ошибался.

Возникает чувство, что у меня нет шансов. Абсолютно никаких.

Я аккуратно прислушиваюсь к холодку, то возникающему и медленно тлеющему у меня внутри, то затухающему и на время совершенно не дающему себя знать.

Мои размышления прерываются. Из-за угла выходит кавказец. Останавливается и с удивлением смотрит на меня. Пришлось свернуть в переулок. Я оглядываюсь и понимаю, что этого района не знаю. Что неудивительно. Заблудиться в Москве легко.

Я обхожу кучу мусора, пинаю банку, которая отлетает в сторону дребезжа. Неожиданно мой взгляд цепляется за ботинок. Крепкий солдатский ботинок, ребристой подошвой высовывающийся из-под грязных пакетов. Под кусками полиэтилена обнаруживается тело солдата, уже мертвого. Открытыми глазами солдат смотрит в небо.

На соседней улице догорает БТР. Через люки выходит густая гарь.

Ужас вызывают черные мешки с пластмассовой молнией, разложенные по всей улице. Мешки изготовленные из материала, который очень неприятен на ощупь и выглядит влажным из-за своего блеска.

Когда все трупы загружены в машины, легче мне не становится. Я теряю ощущение времени, поминутно смотря на часы.

- Я не верю, не верю, не верю. – Я начинаю вслух разговаривать сам с собой. – Этого всего нет.

Хочется оправдываться. Хочется оказать помощь тем, кто рядом, но в более тяжелом положении.

Улицы забиты баррикадами. Сплошное железо. Но их можно обойти стороной. Это означает, что баррикады возводят не как оборонительные, а как театральные сооружения. Для журналистов.

Около баррикад костры, потому что там дежурят круглые сутки. Оружие — железные и деревянные палки, аккуратно сложенные в кучки булыжники, вывороченные из земли и несколько бутылок с бензином на случай, если ОМОН начнет атаку.

Возведение баррикад объяснить нетрудно. Труднее объяснить, зачем возле них среди белого дня стали разводить костры, причем из непонятно откуда взятых автомобильных покрышек, дающих, больше дыма, чем тепла и огня. Зато картина получается впечатляющая: улица, баррикады и поднимающиеся из-за них языки красного пламени и клубы черного дыма.

На площадях тоже горят костры, возле них сидят люди. Женщины в палатке готовят. Мы выпиваем по стакану кофе.

Город с многовековой историей. Вокруг костры, копоть, дым. Но мне кажется, что все это – бутафория. Если бы смысл для защиты, а сделано лишь для того, чтобы нагнетать психоз. С утра вокруг костров чай, хлеб, масло. А к вечеру всегда появляются пьяные.

На улице галдеж. Смех наполняет удушливый воздух. Я всматриваюсь в лица прохожих. Ощущаю усталую обреченность. Когда же они оставят нас в покое?

На улице в магазинах разбиты витрины.

Город словно вымер. Попадается очень мало машин, которые проезжают мимо на большой скорости. Я думаю, что происходит что-то странное.

Я чувствую себя прекрасно. Свобода. Вот что принес мне новый бог. Свободу.

Мимо меня крича и матерясь бегут люди с электроникой. Похоже, что это мародеры: тащат награбленное по домам.

Я явно слышу выстрелы.

В центре города нет света.

Шесть-семь машин едут по улице и начинают стрелять в воздух, потом в людей.

Разве может настроение меняться так внезапно? Еще минуту назад я был полон оптимистических ожиданий. И вот сейчас – прирос к асфальту и пытаюсь побороть приступ тошноты.

Лицо краснеет, давление повышается. Глубокий вдох. Задерживаю дыхание. Выдох. Расслабляюсь. Гоню отрицательные мысли.

Я приказываю себе думать лучше и глубже. Как доказательство реальности происходящего рядом грохочет грузовик.

Я чувствую, как к горлу у меня поднимается тошнота. Сглотнув слюну, я беру себя в руки. Теперь происходящее становится чередой наблюдений. Во мне что-то ломается.

Я вдруг начинаю молиться.

Я помню все. Это моя история.

Я отлично все помню.

Кто не с нами – тот под нашим сапогом. Все просто. Чтобы понять Россию, надо расслабиться.

Я дохожу до конца дома и останавливаюсь на тротуаре. Проезжая часть пустынна, но я не двигаюсь с места, терпеливо дожидаясь зеленого света для пешеходов. Почему я стою, дожидаясь зеленого света, когда нет ни намека на движение? Возможно, в этом заключается предостережение свыше, но я не могу его разгадать. И перехожу улицу.

Оказавшись на другой стороне, я понимаю, что мог прождать зеленого еще очень и очень долго: светофор кто-то разбил.

В тот миг, когда я слышу голос за спиной, я понимаю, что совершил очередную ошибку. Я немало их натворил за последние пару дней.

Я знаю, что это бесполезно, и все же поворачиваюсь и бегу. Раздается выстрел. Я ожидаю удара и боли, однако ничего не происходит. За спиной слышится возглас и слаженный топот. Я усиленно работаю ногами, хотя страх сковывает меня, не давая дышать.

Деться - абсолютно некуда: с обеих сторон заборы. Справа, за сетчатым, под башней - открытое пространство, громадный пустой автобусный паркинг, за ним - железная дорога. Бегом, бегом, бегом.

Пару раз я замечаю обгоревшие дешевые легковушки у обочин, сожженные явно недавно и явно по месту парковки: это, пожалуй, некоторый перебор. Ладно, думаю, я здесь не задержусь.

Подворотня, висят мятые железные почтовые ящики. Булыжный переулок: узкий, грязноватый, между облупленных стен в граффити. Это какие-то трущобы.

Вокруг битое стекло, разломанные автобусные остановки, опрокинутые машины.

Я вижу труп.

— Господи, — тихо говорю я.

На земле на правом боку лежит мужчина, подвернув под себя одну руку. Кажется, будто он упал с высоты. На нем голубые джинсы и темно-зеленая рубашка в клетку, и то и другое покрыто неровными пятнами. Голова странно вывернута, словно он пытается увидеть небо, глаза открыты. На вид ему лет тридцать.

Глупо. Действительно глупо.

Несколько мгновений я сижу, опустив голову. Этого могло не случиться. Все это с легкостью могло вообще не произойти, не стать реальностью.

Я пытаюсь дышать глубоко и ровно. Это помогает, но не слишком. Приходится мириться с фактом.

Мне страшно. Сегодня на улицах опасно.

Мне очень, очень страшно. Меня не должно быть здесь. Мне хочется, чтобы все это оказалось бредом.

Мне хватает нескольких секунд, чтобы прийти к выводу – это невозможно.

Черные хлопья летают вокруг, будто впереди тлеет куча бумаги.

По обочинам улицы стоят обгоревшие остовы легковых машин. Валяются пробитые металлические бочки с армейской маркировкой, кучи опаленной ветоши, останки конструкций рекламных щитов, поваленные деревья, погнутые балки.

Идя дальше, я ощущаю себя на какой то момент непривычно ранимым, почти хрупким.

Глубокий вдох. Холодный пот.

Нет необходимости притворяться мужественным, зрелым или философичным.

Паника отупляет меня. Адреналин не обостряет восприятие.

Хочется мне только одного – поскорее добраться домой.

Десять человек лежат на земле, перед павильоном. Среди луж крови, потерянных вещей, бутылок и банок.

Вдруг возникает неконтролируемая паника. Полная дезориентация. Я ничего не вижу, не слышу. Даже нигде не болит - хотя тело не слушается.

Пыльная духота. Вкрадчивые таинственные звуки, близкие и далекие - я понимаю, что раздаются они только у меня в голове. Тошнит. Я выдавливаю тягучий слюнной сгусток - на подбородок.

На стенах - выцветшие предвыборные плакаты с наглыми лицами коррумпированных политиков.

«Абонент не отвечает или временно недоступен».

Впереди вижу фигуру в форме полицейского, идущую прямо на меня. Что-то в нем не так. Я никак не могу понять, что именно. Фигура что то истерично кричит. Я понимаю: пора опять бежать. И я бегу. Горло туго перехватывает, а голова почему-то кружится. И на какое-то мгновение я почти сдаюсь.

Только на одно мгновение.

А потом пытаюсь снова.

А что еще остается?

«И что со мной не так? – удивляюсь я. – Почему со мной постоянно приключаются такие вещи? И ведь я пыталась жить нормальной жизнью. Пыталась».

Человек иногда оказываются не на том месте и не в то время.

Только мусор, обрывки газет, битые стекла и несколько сильно покореженных легковушек. Это жестокий мир, что бы там не говорили. Либо ты, либо тебя.

Убивают - просто так. Без повода, системы и смысла. Потому что у нас - война всех против всех. И озверение не столько от бедности, сколько от дезориентации, отсутствия прочной почвы.

И может быть, все они правы.

Мир приобретает неожиданную четкость, и я понимаю, что нахожусь в состоянии странного наслаждения. Главное, я делал все это, потому что мог. Это правда. Я знаю. Ужасная, но правда. В любой ситуации важно помнить, что «и это пройдет».

Какое то время мысль эта позволяет мне держаться более уверенно.

Я оглядываюсь по сторонам. Подростки на другой стороне улицы сосредоточенно склонились над разобранным оружием. В руке у одного лежит пистолет.

Один из парней что то выкрикивает. Его приятели громко смеются. Голоса эхом катятся по тихой, пустынной улице. И тут они начинают стрелять. Без всякого предупреждения, без единого слова. Просто неожиданно выбрасывают вперед руки и начинают выпускать пулю за пулей. Бах, бах, бах.

Наваливается внезапная усталость. Будто несколько часов подряд занимался на силовых тренажерах. Спина мокрая от пота. Я не создан для этих игр. Слишком тяжело они мне даются.

Трясу головой, разгоняя ненужные мысли. Мыслей не остается. Остается только стремление. До крови прикусываю губу, не давая роящимся словам проникать в сознание. Слова упорно долбят мозг. Перекрикивая их, я громко повторяю вслух:

- Я еще жив. Я еще жив.

Звук собственного голоса позволяет мне сосредоточиться. Я усмехаюсь. Моя новая способность выдавать желаемое за действительное выручает. Продолжаю упорно пробираться через хаос.

Становится тихо. Никакого движения вокруг. Как сильно может измениться мир всего лишь за двадцать четыре часа.

Прошло время, прежде чем я понимаю, что совершенно не знаю, что делать. Куда идти?

Чтобы успокоиться, я попытаюсь опять собраться с мыслями. Что мучительней всего? Незачем искать ответа на этот вопрос, я его знаю. Страх.

У меня больше нет сил сопротивляться неизбежному. Я шагаю быстрым шагом. Я не хочу идти, однако понимаю, что должен это сделать. Я решаю положиться на волю случая.

Мысли кружатся в голове. Все оказалось не так, как я ожидал. Все неверно — и вместе с тем все правильно. Надо же человеку на что то надеяться.

Паника возникает внезапно. Она наполняет меня не постепенно – она стремительно ударяет меня, и этот удар отзывается по всей моей нервной системе.

Я решаю: побегу. Несомненно, так лучше: не терять больше времени.

«Давай же, — подбадриваю я себя. — Это несложно».

Я вдруг понимаю, что тревога стремительно нарастает. Это непонятно и неприятно - я привык полагать себя вполне выдержанным человеком. А причин нервничать вроде пока не наблюдается.

Может быть, это самовнушение. Наверняка. Я никогда особо не верил в предчувствия. Ни в какую интуицию, не основНаташую на опыте и информации.

Но я чувствовал в воздухе враждебность. Сюда удобно заманить человека, а затем разделаться с ним. Здесь им вряд ли кто-нибудь помешает.

Сам я уже почти ничего не чувствую. Я понятия не имею, что происходит.

Как такое могло случиться? Полный хаос. Ничто не пугает людей сильнее, чем непонятное. Впрочем, напоминаю я себе, меня это не касается.

Меня будто подстерегли в темном переулке. Но, откровенно говоря, просто вынудили погрузиться в реальность, которая, была мне безразлична.

В воздухе пахнет горелым, тухлым и немытыми людьми.

Черный дым идет в небо. Горят покрышки автомобилей.

Ни троллейбусов, ни гражданских машин, ни пешеходов. Только десятки спецавтобусов, грузовиков.

Всего этого здесь быть не должно.

41

Где то вдали раздаются звуки выстрелов. Сначала одиночные, потом очереди. Выстрелы из автомата не похожи на те, что я обычно слышал в кино. Они напоминают треск сломанной ветки. Потом все стихает. Потом опять одиночные. Слышится мерная, нарастающая дробь. Я встаю на парапет, чтобы рассмотреть, что происходит.

Напротив выстраиваются крытые темно-зеленые военные грузовики, перебегают автоматчики.

Насчитываю около восьми БТРов и более двенадцати грузовиков, медленно двигающихся по встречной полосе. Потом вижу еще БТРы и грузовики. Сверху на нескольких БТРах, идущих по середине дороги, вооруженные автоматами спецназовцы. Они в масках-чулках и черном пятнистом камуфляже. На головах — каски-сферы, все в бронежилетах. Часть грузовиков стоит у правой обочины.

Я ничего не понимаю, но осознаю размах, масштаб. От этого становится жутко. Со лба по лицу, а затем по шее струятся потоки пота.

Бронетехника плохо приспособлена для передвижения в тесных улицах, гусеницы скользят по асфальту. Я боюсь, что меня не заметят и зацепят траком.

Во всей этой неразберихе ясно одно: я прямиком направляюсь в боевые действия.

Я опишу войну в точности, как она проходила. Люди сбились маленькими группками, курят и болтают. Скоро будет не весело, предполагаю я. Если в начале ничего не происходит, то позже случается все сразу.

В людей начинают стрелять. Стрельба идет из десятков автоматов. По-видимому, это сделано скорее для предупреждения и устрашения. Все же вдоль улицы свистят пули, сыплются разбитые стекла из окон домов.

Журналист с фотоаппаратом ложится на асфальт. А я нагибаю голову, хотя понимаю, что это не спасет.

Кто-то стреляет длинной автоматной очередью. Я слышу, как мимо меня просвистели две пули. Невольно дрожат ноги — умирать не хочется.

Видно, как стреляют веером от живота. Кто поверх голов, а кто и не поверх.

Люди падают, пытаются вжаться в асфальт, укрыться на газоне, за парапетом. Практически не видно, как падают убитые и раненые.

Война?

Возможно ли такое? В наше время?

Да, возможно.

Семь-восемь парней, вооруженных автоматами, появляются из укрытия. Сразу видно, что это — настоящие профессионалы. Автоматы держат на уровне пояса. Стреляют короткими очередями и тут же отскакивают то в одну, то в другую сторону, делают перебежки. У них сложные движения. С противоположной стороны по ним тоже стреляют. В двоих из них попадают. Один падает лицом вниз и остается лежать без движения. Второй долго корчится, пытаясь встать. Но в него стреляют еще раз, и он роняет голову на асфальт.

Мое сердце время от времени сбивается с ритма, а голос в голове не устает повторять: «Что ты делаешь?»

Я смеюсь против воли. Люди на асфальте представляют собой отвратительное зрелище. Они все похожи на кукол.

Вспоминая об этом сейчас, я не понимаю, что меня так развеселило. Не было в той ситуации ничего смешного. Весь ужас в том, что начав смеяться, я не мог остановиться.

Опасно пытаться снимать на видео и фотокамеры. Не имея возможности прекратить съемку, могут и выстрелить. И попасть.

- Не убьют, - шепчу я, продолжая щелкать мобильным телефоном.

Мне кажется, что я начинаю ненавидеть разбегающихся людей. За их страх.

Кругом стреляют: по зданиям и из верхних этажей зданий по БТРам. Иногда очереди из БТРов стреляют и в нашу сторону.

Я лежу на животе. Оглядываюсь, вижу убитых. Один лежит головой в сторону баррикады, часть черепа у него снесена, и видны мозги. Другой лежит на спине.

Раздаются взрывы.

Стрельба продолжается минут десять. Наступает затишье, потом стрельба возобновляется.

Рядом лежит прилично одетый молодой человек. В метре от клумбы как-то нелепо и практически вся на виду лежит его девушка. Мы подтягиваем ее между нами. Она садится и неожиданно громко смеется. Это не истеричный, а обычный смех.

Я пролежал за клумбой около часа. Вижу недалеко какого-то человека, открыто ходившего от раненого к раненому и вытащившего на себе трех-четырех пострадавших в безопасное место. Я думаю, что это какой-то сумасшедший – вытаскивает раненых под пулями и не боится. Этот человек открыто подходит ко мне и спрашивает, куда я ранен. Я отвечаю, что не ранен.

Следом под очередями подходит пожилой пенсионер. Дедушка разгневан и громко возмущается: „Неужели нет гранат?! Гранатами надо“ .

Стрельба трассирующими пулями. Это по-настоящему страшно. Запомнился молодой красивый парень в чёрной кожаной куртке, ему пуля попала в спину, и он, лёжа в луже крови, царапал ногтями асфальт, пытаясь встать.

Я пробовал успокоиться, взглянуть на ситуацию хладнокровно. Естественно, это не удалось. Мне приходилось делать выбор, от которого зависела жизнь. Было от чего растеряться. Ничто не безопасно. Я старался успокоить себя тем, что в случившемся нет моей вины.

Крики, стоны, ругань, бегущая толпа и летящие им в спину пули с жутким цоканьем и воем рикошета от мостовой и стен. Я стою, не осознавая, что происходит. Сквозь окна второго этажа по людям тоже начинают стрелять. Практически тут же с противоположной стороны — с крыши дома открывают стрельбу.

Вдруг из-за здания выезжают два бронетранспортера, над которыми развеваются белые флаги. Остановившись напротив здания, они дают несколько пулеметных очередей по его верхним окнам. Народ вскакивает с земли в полной уверенности, что наконец-то им на выручку пришли свои. Но бронемашины словно только этого и ждут. Развернувшись в сторону поднявшихся людей, они открывают по ним стрельбу. Сразу же вслед за этим с противоположной стороны - из второго здания по лежащим на земле людям ударяет очередь. Начинается перекрестный расстрел. БТРы двигаются в направлении лежащих на асфальте — раненых, мертвых, живых. Кто не успевает убежать и отползти - тот раздавлен.

Мне страшно. У меня есть причины бояться.

Крики.

Крики боли и страха. Мужчины, женщины, дети.

Я вижу, как люди бегут, спасаясь от пуль, и сам бросаюсь на землю, за деревья, потому что вокруг меня тоже свистит.

Толпа бежит по проспекту врассыпную, прячась за фонарные столбы, машины, а вслед бегущим безоружным людям с двух сторон гремят выстрелы.

Двое мужчин тащат и усаживают около дерева девчонку с простреленной ногой. Кто-то кричит, что убили журналиста.

Я бегу. Из горла вырывается хрип. Ноги как будто не мои. Все вокруг в тумане. То впереди, то позади раздается голос, требующий не нарушать строй, не отставать.

Трус? Может, и так. Как и все остальные. Я трусливо прячу голову в песок.

Сзади слышатся выстрелы. Я продолжаю бежать.

Бежавший впереди человек оглядывается через плечо:

- Ты как, в порядке?

- Нормально. Давай быстрее.

Приток адреналина в крови слабеет, суставы тяжелеют. Сколько времени это заняло, сказать трудно. Минуты две, но не больше трех. Опять ударяют очереди.

Я даже не понимаю, откуда стреляют. Совсем рядом отчаянно кричит женщина, неловко ломается и падает. Кричат уже многие. Кто-то падает на асфальт, закрывая голову руками, кто-то бросается еще быстрее вперед.

Я забираюсь на пожарную, разбитую машину. Смотрю назад – туда, откуда мы прибежали. На улицу выезжают БТРы и начинают стрелять из пулеметов. Прыгаю вниз, на усеянный битым стеклом, залитый черной жидкостью асфальт.

Время от времени кого-нибудь из толпы сбивает с ног пулей. Толпа трупов не боится. Лишь ощущается, как замирает сердце, и тут же слышатся облегченные вздохи. Это словно игра на везение. Я, конечно, реалист, но иногда во мне вспыхивает азартный огонек.

- Да, это и есть война, - говорит один проходивший мимо другому. – Ее выдают запахи.

Сам я ничего не чувствую, если не считать запаха мазута и мочи.

Подъезжали полицейские машины и автобусы с подкреплением. Потом подвозят на больших, крытых брезентом военных грузовиках.

По улице идет несколько БТРов, на которых сидят люди в камуфляжной форме и стреляют вверх из помповых ружей.

Я слышу как грохочут проезжающие по улице танки. Вокруг спецавтобусы, военные грузовики, БТРы.

На улице справа появляется КрАЗ и едет на строй солдат. Машина катится по улице, никого не зацепила, останавливается, врезавшись в угол здания.

Люди в пятнистых куртках, с автоматами наперевес, настигают мальчишек, которые визжат, как щенки, вжимают головы в плечи. Тех, кто может бежать, догоняют. Упавших пинают, а потом забрасывают в машины и увозят.

Я закатываюсь под скамейку и зажмуриваю глаза, стараясь не слышать выстрелы и звон разбитого стекла.

Нет ничего проще, чем пропасть в России. Потому что очередная попытка сделать своими силами что-то заканчивается так же, как заканчиваются все аналогичные попытки в этой стране.

Время умирать. Я уже не чувствую себя частью этого действа. И уже не чувствую в этом потребность. Смена игрока. Игра выходит из-под контроля.

Я ничего не слышу, кроме стука собственного сердца. Сначала я не могу поверить в это и прислушиваюсь повнимательнее. Никаких криков, никакого звона разбитого стекла, никаких сирен. В воздухе летают кругами несколько вертолётов.

Периодически я вижу зарево, вспышки и слышу автоматные очередей. Кто то кричит. Это детский голос, такой тонкий и неокрепший, но этот ребёнок всё же кричит довольно громко, хоть и срывается.

Перед тем как повернуть за угол, я внимательно осматриваюсь. Ни полицейских, ни машин, ни пешеходов. Все тихо.

Дым. Осколки стекла, пепел, облако пыли. Гудение в голове. Не думаю, что я терял сознание.

Переднее окно кафе вылетает. Ужасный грохот. Гигантские, неправильной формы клубы черного дыма. Обломки сыплются с неба, и площадь тут же покрывается пылью, словно по ней прошла песчаная буря. Как только утихает звон бьющегося стекла, поднимается крик. По площади бегают окровавленные люди, которые что-то кричат в мобильные телефоны.

Я иду, спотыкаясь о куски штукатурки и теплоизоляции. Прохожу мимо девушки, лицо которой рассечено осколком стекла.

Из двери выходит парочка: он прижимает висящую плетью руку к телу, у нее по ногам течет кровь.

Единственным, что я слышу - это шум собственной крови в ушах. Шум понемногу слабеет, сменяясь неестественной, звонкой тишиной. Потом в небе сверкают голубые огни, рядом стоит машина «скорой помощи», и какие то люди склоняются надо мной. Их несколько, но я ясно вижу только одного.

– Можешь двигаться? – спрашивает он.

Слова эти произносит полицейский, опустившийся рядом со мной на колени. Я машу рукой, как бы говоря: «Со мной все в порядке», и начинаю подниматься, а он помогает мне, поддерживая под локоть.

– Нам нужно увести вас отсюда.

Я уже полностью прихожу в себя, так что со всех сторон наваливаются звуки, цвета, хаос. Полиция, пожарные. Я попал в вечерние новости?

Полицейский ведет меня к зоне, похоже, отведенной для раненых. Меня все-таки зацепило взрывом.

Мимо проезжает грузовая машина-платформа, на которой громоздятся покореженные кузова четырех или пяти легковых машин.

Блевать уже нечем. И плакать – тоже, все слезы кончились. Я просто брожу по улицам. Долго, очень долго. Это вполне может случиться. С каждым.

Освободившись от внутреннего напряжения, я чувствую пустоту. Очень приятная пустота.

Смысла не будет. Смысл кончился.

42

Я не понимаю, как себя чувствую. Кажется странным снова вернуться в мир, заниматься своим делом. В этом есть что-то нереальное, иллюзорное. И еще у меня болит голова. Все ведут себя так, словно ничего особенного не происходило. Сколько из нас думают так даже сегодня?

Раньше мне казалось, что моя жизнь разваливается на части, но теперь от нее и вовсе остались клочки. Впрочем, это соответствует состоянию окружающего мира, который тоже рушится на глазах. Мне действительно плохо. Реально, физически плохо. Это ужасно. Возвращение к реальности оказывается трудным.

Я чувствую безысходность. Убежденность в собственном бессилии парализует меня. Трясу головой, которая сама собой клонится от усталости. Тру глаза.

Я должен молчать. Никому не рассказывать правды. По-прежнему не могу справиться с нервным возбуждением.

У меня ощущение, что я схожу с ума. Тревога все нарастает, в горле стоит ком, сердце трепещет. По коже пробегают мурашки. Что же это такое?

Это называется паника.

Пульс учащается. Я падаю в кресло. Встаю. Снова сажусь. Сгибаюсь пополам, схватившись за грудь.

Неисчезающее ощущение, что я безнадежно опоздал. Удушающие навязчивые идеи и сковывающие по рукам и ногам неврозы.

Что со мной? Мои ли это мысли? Разве я один такой?

Будущее стоит впереди, непоколебимое, как камень. Неизменимое, прочное. Фаталисты были правы.

Мне остается только одно: соображать, думать, вспоминать.

Странно, что такая фиксированная вещь, как прошлое, способно удивить – как будто меня там никогда не было.

Неизвестность мучает. Вместо ответов – одно воображение. Реальность вытесняется фантазиями. И чем больше размышляю, тем изощреннее и навязчивее становятся фантазии.

Говорят, что первый шок мешает адекватно воспринимать реальность. Я понимаю все совершенно четко. Возврата к прошлому нет и ничего нельзя исправить или изменить.

Самая большая проблема – это посмотреть на мир другими глазами.

Я провожу подробный анализ, раскладываю все события по ячейкам, ищу логические связи. Но жизнь – это клоун с печальным лицом. В ней нет ни последовательности, ни разумности, ни даже иронии.

Никаких больше секретов. Давай посмотрим правде в лицо. Сегодня вечером я в безопасности. Завтра пойдет совсем другая история.

Меня душит беспричинный смех: я вдруг вижу ситуацию со стороны, представляю, как буду рассказывать эту историю, и с каждой минутой веселюсь все больше и больше. Может быть, я смогу тянуть свою жизнь и дальше.