Мой персональный миллионер

Глава 28. Лида

— Пустишь? — спросил Гришка.

— Открыла же. Значит, пущу.

Он шагнул в квартиру. В отличие от Мари разулся сразу — помнил, что у меня на чистоте пола заскок. Пошёл зато по её маршруту — комната, кухня. Хотя, если подумать, куда здесь ещё ходить? Я чайник поставила. Видеть бывшего в этой кухне было непривычно. Неправильно. Было много дней и ночей, которые мы делили, а сейчас казалось, словно они… не взаправду были. И не верилось даже, что этот человек имеет к Соньке какое-то отношение.

— А где Соня?

Спросил он достаточно равнодушно. И я сразу поняла — знает. Кто ему рассказал? Зачем? Я точно не говорила, отвыкла уже ходить к нему со своими бедами. Сам отучил.

— В больнице.

Чай он взял. Налила я ему в ту же кружку, что и вчера Мари. Надо будет потом её выбросить — скажем негативу «нет!» А в то, что Гришка принёс мне позитив, тоже не верилось.

Гришка мялся. Мне даже жалко его стало. Не знает, бедняжка, как начать. А я его как облупленного знаю — ему проще втихаря пакостить, чужими руками — как с квартирой. И вижу, что сюрприз подготовил, но облегчать ему задачу не буду. А знала бы, что готовит, так вовсе убила бы. Прямо вот этой самой кружкой с ангелочком и забила бы до смерти.

— Со мной связались из социальной защиты. Инспектор. По делам несовершеннолетних. И что-то там ещё…— Я сжалась. Начало мне не нравилось. — Им жалобы поступили. Ты… по месту прописки не живёшь. Там — незнакомые люди. Не работаешь. Ипотеку как платишь? На панели подрабатываешь? А ребёнок… ты зачем накормила ребёнка фруктами, с её то диагнозом?

— Ты лжешь.

Внутри я кипела. Но чётко понимала — врёт. Конечно, он указан отцом Соньки. Тогда мне казалось, что это правильно. Но отыскать Гришку в городе ещё сложнее, чем меня.

— Позвони в соцзащиту, — усмехнулся бывший. Нехорошо так усмехнулся. — Или любовнику своему пожалуйся. Ну же, давай. Где он? Ау!

Я не выдержала. Схватила кружку — ту самую, с ангелочком, и кинула в него. Попала прямо в лоб. Чай растекся коричневой кляксой по одежде. Горячий — мне на руку тоже плеснуло. Кружка упала на пол и не разбилась. Вот же крепкая. Можно поднять и снова бросить в него. Или свою кружку… Я потянулась к свой. Гришка перехватил мою руку, в глаза заглянул. У него глаза злые. В моих наверняка страх.

— Что нужно тебе?

— Денег. Или в суд подам. Не скажу, что девочка мне нужна… Если и вправду отсужу, то сестре отдам — подумаешь, на ребёнка больше. Но ты же этого не допустишь, правда? Господь завещал делиться…

— Мой муж…

— Ты ещё не все знаешь, малышка. А я знаю больше. Куда больше.

Он встал. Попытался отряхнуться от чая. На улице мороз. Надеюсь, замерзнет, подхватит пневмонию… умрет. Пусть лучше умрёт. Я сама поражалась, откуда во мне столько холодной, спокойной ярости. Если бы знала, что выкручусь — убила бы.

Гришка перешагнул через Сатану, сидевшего в дверях кухни и смотревшего на него недобро. Завозился, отпирая дверь. Я на помощь не спешила. Думала, что делать. Выходка вышла спонтанной. Я смотрела на кота — не на Гришу же смотреть, право слово, и, удивив саму себя, сказала:

— Взять!

И на Гришку показала пальцем. Сатана вскинул оба уха — в своём ли уме, хозяйка? Гришка усмехнулся, пальцем у виска покрутил. Это он зря. Сатана не любит, когда его недооценивают. Оскорбляется. Он взвился рыжим меховым облаком и вцепился в мужскую ногу. Гриша закричал. Так истошно, что мне его снова жаль стало. Самую капельку.

Гриша попятился и упал. Попытался отодрать кота от ноги и получил лапой по морде. Когти у Сатаны внушительные, и царапины получились тоже. Одна проходила по виску, совсем рядом с глазом. Вторая наискосок по щеке. Они обильно кровоточили. Я испугалась, что он сейчас просто пнет кота, и только поэтому оторвала его от ноги. Держала на руках, а он извивался и шипел. Вкусил крови и теперь жаждет боя.

— Ты больная, — сказал Гришка, вытирая кровь рукавом. — Вы все тут больные. Я теперь тебя из принципа дожму, досуха. Квартиру продашь, поняла?

И ушёл, дверью хлопнув. Я осела на пол. Новости следовало переварить, но они, гадкие, перевариваться отказывались. Стояли комом в горле. А у Сатаны до сих пор шерсть дыбом.

— Спасибо, — поблагодарила я и погладила его, приглаживая рыжий пух.

Вспомнила про Соньку и понеслась в больницу, опасаясь, что дочка может оттуда исчезнуть. Но этого не случилось. На месте. Истошно вопила, не давая спать маленьким соседям. Лена недовольно хмурилась. Скажет что — покусаю. Настроение не для любезностей.

— Не плачь, — шепнула в светлую макушку. — Герман прилетит уже вечером. Должен. Обещал. Нас спасёт, а всех остальных накажет.

Сонька поверила — успокоилась. Я ходила по палате, укачивала её, а сама думала. Как быть? Куда идти? Потом вспомнила про номера на холодильнике. Не просто же так их Герман написал. Надо укачать Соньку и бежать звонить. Тут не до гордости. Я начала опасаться что все, кто когда-то имел на меня зуб, объединились в едином порыве точно меня добить.

Списка не было. Исчез. Я поморгала — может, показалось? Нет, не показалось. Кто-то вломился? Но миллионерскую дверь с наскока не вскрыть. Пока я возилась с чайником, Гришка прикарманил? Урод. Я вспомнила, что и дверь он отпирал сам. Я не следила — лужу убирала с пола. Деньги, оставленные Германом, лежали в выдвижной полочке прихожей. А сейчас не единой банкноты.

Я как никогда была близка к тому, чтобы заплакать. Звонила Герману. Но он недоступен. Вчера написал смс, что долетел нормально, и пропал. Может, я и правда не все знаю? Может, надоели ему мои проблемы, и, вместо того, чтобы что-то объяснять, он решил исчезнуть по-английски?

Я погружалась в панику с головой. Позвонили в дверь — подпрыгнула. Оказывается, сидела на полу в кухне. Была близка к истерике. Дверь открывать тоже страшно — хороших новостей мне не несут, а плохих и так хватает. Но в глазок глянула, пусть и не без опаски.

Девица была смутно знакомой. На Мари не походила.

— Кто? — спросила я.

— Светлана, — глухо донеслось из-за двери. — Германа секретарша.

Меня отпустило. Она мне кроватку перетаскивать помогала и ползунки развешивать. Надо же верить хоть кому-то. Я открыла.

— Чаю не нальешь? — спросила она, сбрасывая сапоги в прихожей.

Чаю — запросто. Я только и делаю, что чаем гостей пою. Кружку с ангелочками я ещё не выбросила. Но Свете в неё чай наливать не буду. Буду надеяться, что она хорошая. Заразится ещё подлостью.

— Застрял Герман, — Света отпила чаю. — Единственный номер телефона, который это дитя прогресса помнило наизусть — нашей приёмной. У него даже паспорта нет. Сегодня не жди. Не знаю, как добираться будет. Просил передать.

Новость и плохая, и хорошая. Герман помочь не сможет. Зато не ушёл не прощаясь. Надо только продержаться до его приезда. А он сможет — я знаю.

— Я помогла, как могла. Но, как понимаешь, не много в моих силах , — Света развела руками.

— А дед?

— А дед недоступен. В офисе его нет. Звоню секретарше — футболит. Сучка.

Получается все же один на один. Я надеялась, что дед меня не бросит. Бросил… Пусть и не специально. А может, тоже решил, что я не самая подходящая партия? Как бы то ни было, дела любовные интересуют меня в последнюю очередь. Главное — от родни отбиться. Мари не звонила, это, скорее, пугало. Казалось, что она готовится к решающему удару.

— Пойду я, — Света отодвинула чашку. — Спасибо за чай, я пообедать не успела.

— Может, бутерброд?

Света махнула рукой и ушла. Я не знала, как быть. Единственное, что могла сейчас сделать — поехать к Соне. Тогда я ещё не знала, что день, который перевалил за зенит, готовит мне ещё много сюрпризов. И все как один — неприятные.

Декабрь уже наступил, но зима, занявшая позиции раньше срока, теперь стремительно проигрывала. Старалась: наваливала снега, завывала ветром — все напрасно. Снег падал, темнел и таял, отказываясь превращаться в сугробы. Сапоги, даже дареные миллионером, промокли, в них хлюпала вода.

В больнице я с наслаждением сняла их и переобулась в тапочки. Сонька, не дождавшись чуда, то есть возвращения домой, встречала меня уже не улыбкой, а рёвом. Она отказывалась понимать, почему её отсюда не забирают. Может, считала меня предательницей? А учитывая, что завтра операция, о которой я не могла не думать… Мне самой начинало казаться, что я предала своего ребёнка.

— Полушкины, — заглянула в палату медсестра, — в семнадцать тридцать на УЗИ. Первый этаж направо.

— Хорошо.

Мне хотелось делать хоть что-то. Сыночка Лены не было — у них операция сегодня. К ним я привязаться не успела, но искренне желала выздоровления. Дети не должны болеть. Безымянная девочка спала, а когда мы вернулись с обследования, проснулась. Лежала на животе и внимательно разглядывала свою новую игрушку. Вопреки опасению Лены её не украли. А вот одежки ушли, но, предполагаю, что на стирку. С девочкой не тетешкались, но следили тщательно, по крайней мере, каждый мой приход она была в чистых ползунках.

Обратно возвращалась уже по темноте. Шагала, проваливаясь в рыхлый влажный снег, который никто не убирал, и надеялась, что Герман дома. Умом понимала — если бы он приехал, наверняка заглянул бы в больницу, и сама находила ему оправдания. Может, он только приехал. Заскочил принять душ. Надо было приготовить ужин, у меня аппетита не было, но Герман же с дороги… И остро хотелось… мечталось… чтобы и правда дома. Во двор зашла и боялась взгляд поднять — вдруг окна не светятся?

Подняла голову. Шестой этаж… только три окна светятся, не наши. Надо было хоть на кухне свет оставить, чтобы не так тоскливо возвращаться. Возле подъезда стояла машина. Здесь всегда кто-то паркуется, норовя въезд на пандус перекрыть, я, пожалуй, с этим уже смирилась. И сейчас шагнула на ступени, даже не оглянувшись.

Окликнули меня, когда я уже нашла в сумке ключи. От неожиданности я их выронила.

— Лида!

Голос женский, незнакомый. Такси. Люксовое. Задняя дверь открыта, свет в салоне горит. Женщина на заднем сиденье, видно мне её плохо. Наверное, я на свет и пошла. Возвращаться в пустую темную квартиру не хотелось, оттянуть бы время по максимуму. Села, дверь закрывать не стала — насмотрелась боевиков голливудских, а вдруг дверку заблокируют и увезут в неведомые дали? Смешно, конечно, женщина на маньяка не похожа, но я уже ничему не удивлюсь.

— Привет, Лидия, — поздоровалась она.

Удивительно, но я узнала её сразу, стоило только сесть и на неё посмотреть. А сколько мне лет было, когда она ушла? Пять? Шесть? Не знаю даже, в семейных хрониках дата красной галочкой не помечена. Знаю только, что Дунька уже была.

— Привет, — ответила я.

Можно было бы назвать её мамой, но язык не повернулся. Просто чужая женщина. Красивая — да. Видно, что нервничает, хотя старается не подать виду. Нелегко встречаться лицом к лицу с ошибками молодости? Признавать, что я и Дунька просто чья-то ошибка, было смешно и грустно.

— Обижаешься на меня? — спросила она.

Я вдруг вспомнила — её Катей зовут. Столько лет о ней не думала, считала себя ребёнком из капусты, а тут на тебе, столько воспоминаний всплыло.

— Нет.

Я не лгала. Разве можно обижаться на чужого человека? Обидеть могут только близкие. А эта… четверть века не показывалась и, думаю, больше не покажется. Отрадно осознавать, что хоть одного своего ребёнка она любит. Думаю, именно по просьбе Мари она в Россию и сорвалась. В холод наш, в сугробы мокрые, серые многоэтажки. А Мари я не завидую. У меня бабушка была. Иногда папа. А ещё Дуня — сонная, тёплая, всю свою юность сопевшая на соседней кровати. А эта женщина мне не нужна.

— Ты всегда такая была, — продолжила она, — добрая. Тебя обижают, а ты улыбаешься. Игрушки свои всем раздаривала. Знаешь, как непросто было? Денег нет. Папаша твой старался, но одними стараниями сыт не будешь. А я так хотела, чтобы лучше, чем другие… соседи, коллеги… Ты была милой малышкой, да. Чересчур. Ты помнишь, как я тебя наказала, когда ты рюкзачок мной у перекупщиков втридорога купленный, девочке из сада подарила? У самих денег нет, а она дарит… И Дунька — надо же так дочь назвать! Мне казалось, что ты её маленькая мама. Я лишней была. Коля на работе, на мутной очень работе, денег она приносит, но дома его почти никогда нет. Ты нянчишься с Дуней. Дунька кричит. Все время кричала. Я её боялась даже. А бабка ваша зыркает… словно следит. За каждой ложкой, что я в рот отправила. За каждым шагом моим…

— Мне тебя пожалеть?

Гостья рассмеялась. С удовольствием. На меня посмотрела с хитринкой. Словно и правда на жалость пыталась давить, и нисколько не смущена, что её поймали. Ну, не получилось, попробует другой способ. Достала сигарету, закурила. Запахло шоколадом. Знаете, конфетой, в сердцевине которой плавает вишня в коньяке. Я даже различала ноты. Сладость шоколада на языке, терпкая горечь вишни, алкоголь, огнём растекающийся во рту. И решила для себя — никогда больше не буду эти конфеты есть, хотя раньше любила. Иначе буду вспоминать, как женщина, которая меня родила, сидела, курила, смотрела с жалостью и собиралась снова предать.

— Броню нарастила? — она хмыкнула. — Хотя как иначе? С вашей бабкой и жизнью этой поганой… нет, я вас любила. Наверное… но все равно не жалею, что уехала. Такой шанс раз в жизни даётся. И профукать его нельзя.

Сигарета догорела. Гостья выбросила её в окно. В России можно. Тут все можно. Что с нас взять? Варвары, пещерные люди… И растаптывать наши мечты и надежды тоже. Нас бьют, а мы крепчаем. И дальше живём.

— Ты же хорошая девочка. И всегда такой была. Уступи младшей сестре, Лида. Ты же вечно Дуньке уступала. А Маша — она как Дуня. Только симпатичнее и не такая лопоухая. Как меня эти уши бесили… я их скотчем приклеивала к голове — вычитала где-то, что может помочь. Не помогло. Может, потому, что бабка ваша этот скотч отклеивала и шалавой меня называла. Я им двух детей, а они меня шалавой… Я тебе заплачу. Все будет хорошо и у тебя, и у Мари. У тебя же ещё брат есть. Ему двенадцать. Представляешь? Четырёх детей я родила…

— Надеюсь, последние два у тебя более благодарные, — я говорить дальше не собиралась. — Твоим языком… мама — мне дали шанс, и я его упускать не собираюсь.

Я спустила ногу на асфальт, который прятался под пленкой грязной воды. Уходить нужно. Она — моя мама — взяла в руки папку, которая до этого лежала рядом. Положила на мои колени. А я открыла. Свидетельство о расторжении брака. Моего и Германа. Сегодняшним днём датировано. Выглядит настоящим… Еще какие-то бумаги, буквы на которых расплывались и отказывались читаться.

— Он же не всегда будет рядом, твой Герман. Мужчины… их легко обмануть. Обвести вокруг пальца. А у тебя дочка есть. Ты знаешь, что меня материнских прав никто не лишал? Твоему папе не до того было, знал, что не вернусь… Бывшему твоему ребёнка не отдадут. Слизняк. А вот мне — могут. Я богата. Все ещё молода. Я — бабушка. Смешно, правда? А Герман когда вернётся? Ты не знаешь, да… А я умею решать дела быстро. У меня много знакомых и много денег. Я могу защитить свою внучку от мамаши, которая своей халатностью и нелюбовью едва не свела малышку в могилу.

Снег шёл. Красиво. Я вдруг вспомнила, как в детстве поняла, что каждая снежинка сама по себе — произведение искусства. Мне было лет восемь, я шла за Дуней в садик. Бабушка болела, папы как обычно не было. В садике знали и сестренку мне отдавали беспрепятственно.

Дунька сидела и пыхтела, натягивая на толстые ножки тёплые колготки. Они перекручивались, и пятка непременно оказывалась спереди. Я села перед ней на корточки, и тогда-то и увидела: крупная красивая снежинка на темном рукаве куртки. Резная. Само совершенство, которое вот-вот растает.

— Смотри, — показала я Дуньке.

Она увидела. И красота крошечной капли застывшей воды её заворожила. Ткнула в неё пальцем и уничтожила. Разревелась.

— Не плачь, я тебе ещё поймаю.

Сейчас я сидела в машине и думала, что надо будет непременно добыть для Сони самую красивую снежинку. Мама все говорила, а мне было стыдно перед таксистом, который усиленно делал вид, что его тут нет. Стыдно, что у меня такая мама…

— Пока, — не выдержала я. — Я пойду.

Вышла и дверью хлопнула. Автомобиль постоял ещё минуту, словно надеясь, что я одумаюсь, а потом медленно поехал прочь. Я снова посмотрела на тёмные окна. И поняла, что не пойду туда. Без Германа дом потерял всю прелесть. Там меня найдут. Все находят. Надо к Соне. Она там одна. А вдруг и правда её попытаются забрать…

Сердце заколотилось, как бешеное. Надо было, наверное, такси вызвать, но у меня терпения не хватило бы его ждать. Я побежала, пересекла детскую площадку по наметённому снегу. Под ним — вода. Но разве важно? На дороге я поймала машину. Стоять пришлось целую вечность — три минуты.

Уже вечер, часы посещений закончены. Двери, в которые я проходила днём, заперты. Я обошла здание. Нашла неприметную дверку, в которую мы вошли в тот, самый первый день, с Германом. Рядом урна, полная окурков. Видимо, сюда бегает курить персонал. Потянула дверь — открылась. И снова пустые стерильные коридоры. Безжалостно ярко светят лампы. Здание большое, мне пришлось поплутать, пока я нашла хирургическое отделение. Не раз и не два я замирала, боясь быть пойманной. Где-то говорили люди, смеялся кто-то. Они привыкли у чужой боли, даже детской. Для них это работа. Им можно и смеяться, и чай пить с подаренной чьей-то мамой шоколадкой…

Медсестры с поста пили чай. Я видела это через приоткрытую дверь. Мимо проскользнула, не дыша. В палате темно, ночник еле светит. Две девочки, обе спят. Дальше по коридору заплакал ребёнок, громко, навзрыд. Мимо палаты прошла медсестра. Я подошла к своей малышке, коснулась её волос. Ну и ладно, что спать негде. Не буду спать. Просижу всю ночь.

Моё присутствие обнаружилось на вечернем кормлении. В палату, щелкнув светом, вошла медсестра. Увидела меня, чуть не выронила бутылочки.

— Полушкина? Вы как сюда проникли?

— Это было несложно….

И правда — проще некуда. Медсестра растерялась, я загородила собой кроватку, в которой ворочалась разбуженная ярким светом и голосами дочка. Только через мой труп.

— Правилами больницы посещение больных проходит в часы, специально для этого отведенные. Я охрану вызову.

— А я прокуратуру, — ответила я. — Позвоню… везде позвоню. И муж мой утром вернётся. И Андрею Васильевичу я позвоню прямо сейчас.

Мужа моего медсестра помнила. И о знакомстве с заведующим знала. Стушевалась. А я уступать была не намерена. Я свою дочку тут одну не оставлю. Если надо будет, и охрану встречу. Жаль только, номер врача пропал с холодильника… зато номер прокуратуры можно найти в сети.

— Хорошо, — елейно отозвалась девушка, — тогда палата на вас. И Лариса тоже.

Она ткнула пальцем в кроватку с проснувшейся ничейной девочкой. Оказывается, она Лариса… Тоже повезло с имечком, хотя Дунька будет покруче. Ничего, сначала одну девочку покормлю, потом другую. И все.

Кормить первой решила Ларису. Мне её просто жалко было. Она следила за мной круглыми глазами и привычно молчала. Моя несколько минут подождет. Лариса вцепилась в бутылочку и пила торопливо, пару раз поперхнувшись. Сонька, увидев такую несправедливость, вспомнила, что кричать она умеет очень громко… Ларису с бутылочкой было оставить боязно, держала она её некрепко, вдруг подавится? В общем, кормить пришлось обеих разом.

Сидела на табуретке, в каждой руке по ребёнку на сгибе локтя. Ладонями, извернувшись, бутылочки придерживала. Девочки пыхтели и готовы были друг дружку пнуть. Обе, несмотря на то, что совсем крошки, достаточно тяжеленькие.

— Да уж, Дуньке придётся непросто, — задумчиво пробормотала я.

Потом обе девочки разом покакали. Моя сразу начала кричать, Лариса терпела молча. Искупать пришлось обеих, не оставлять же грязной ничейную девочку. Причём стоило взять Ларису на руки, как моя начинала истошно кричать. Лариса не плакала — только гулила иногда сама с собою.

Но ночью она голос подала. Плакать начала, истошно, захлебываясь своим же криком. Прибежала медсестра, посмотрела, пожала плечами.

— Колики. У неё бывает. Укол я поставлю, но поможет несильно, ей запретили сильную обезболку. Да и операция уже послезавтра. Мы с ней так каждую ночь. Нянчите, коли неймется вам.

И ушла. Вернулась со шприцом. Воткнула его в крошечную попу, протерла её ваткой и ушла. А я осталась с двумя детьми, оба плакали. Через час я отчаялась, но сдаваться была не намерена. И уже приловчилась ходить по палате, удерживая на руках обеих. Руки затекали и болели, вскоре затряслись мелкой дрожью. Я терпела — видела, что скоро уснут. Моя уже уснула, прижавшись щекой к маминому плечу, да и Лариса уже засыпала.

Уложила обеих в одну кроватку. В тесноте да не в обиде. Уложить по очереди, когда мышцы ноют и немеют, не сумела бы — просто боялась выронить. А время ещё детское. В Сониной тумбочке только одежки, подгузники, крема… ничего такого, что можно было съесть. А я поняла, что голодна. Очень голодна. А у меня даже вода кончилась, которую я утром покупала.

Попила из-под крана. Вода отдавала хлоркой, но я уже смирилась. До утра несколько часов, потерплю. В три часа прошла в туалет. Одна из медсестер снова пила чай. На стойке бутерброд с колбасой. В животе заурчало. Второй нет, пытается утешить ревущего навзрыд ребёнка. Мои спят — слава богу.

Я уснула, сидя на табуретке, прижавшись к кроватке, чтобы не упасть. Поспать удалось чуть больше часа — Сонька проснулась. Разбудила Ларису. Я готова была рыдать от отчаяния, но напоминала себе: главное — дочка рядом. Сегодня операция. Ночь простоять бы, да день продержаться. А Герман приедет. Даже если не нужна ему — не отбросит в сторону, как сломанную игрушку. Он… не такой, как все они. Пусть со мной не будет, но поможет. А это сейчас главное. Хотя не хотелось бы, чтобы он и правда достался Мари. Такой жены я никому не пожелаю… Дальше воображение пускалось вскачь, представляя то Мари в свадебном платье с Германом под ручку, то они уже в одной постели. И остро понималось: он — мой. И отдавать я его не хочу. Ни за деньги, ни даром. Никак.

К шести утра у меня кружилась голова. От голода — ела я последний раз с Германом. От усталости. От страха. От страха за Соньку, за нас. Я извелась. В коридоре зажегся яркий свет. Загремели по полу тележки. Начинаются процедуры, завтрак у малышей. Кто-то снова плачет. Хочется всех утешить, а сил — только вот на ногах устоять.

— Живы? — усмехнулась медсестра, входя в палату.

— Жива.

Я на неё не смотрела. Она мне не нравилась. За черствость, равнодушие. За то, что у неё наверняка все хорошо, а моя малышка в больнице, и на меня давят, вынуждая принять решение, от которого коробит, и даже помощи попросить не у кого.

На тумбочке передо мной поставили поднос. На нем — кружка с чаем, хвостик с ярлычком на ниточке висит. Два бутерброда. Неровными кружками колбаса, пластинки сыра. И несколько квадратиков шоколада. Наверное, того самого, что мамы несут…

— Поешьте. На вас смотреть больно, шатаетесь.

— Спасибо, — растерялась я.

И стыдно стало. За свою неприязнь, ничем не обоснованную, за мысли… Девушка благодарностей слушать не стала — ушла. Чай тоже отдавал хлоркой. Колбаса самая простая, вареная. Но, господи, как вкусно! Я съела все до крошки, чашку и поднос сполоснула, отнесла обратно.

Шагала по коридору, который все ещё влажно блестел после очередной уборки. Думала напряженно. И поняла, что есть ещё куда идти, у кого просить помощи.

— Во сколько у нас операция? — спросила я у медсестры.

— В одиннадцать по плану.

— Я вернусь, — обещала я. — Я быстро. Присмотрите, пожалуйста, за моей Сонькой. Мне страшно.