Мой воздушный шар

Синий лёд

Пусть течет Река Времен – и впадает в Море-Вечность,

У меня родится сын – станет самым сильным воином.

Вырезаю оберег – в Рыбу-Кровь вдыхаю жизнь,

У меня родится дочь – и отдам ей свое сердце.

Рай-Рай!

Русские карты были хороши в гальюне, а больше ни на что не годились. Наш капитан в ярости разорвал их в клочья, которые мы быстро растащили, а к командиру еще несколько дней не подходили без особой надобности, боясь испробовать на себе силу его гнева. Тем временем, мы вошли в Берингов пролив. Два дня мы видели то Азию по левому борту, то Америку по правому, и это стало, пожалуй, одним из самых удивительных зрелищ, хотя уж на что другое – а на зрелища наше плавание было богато. Рекорд, конечно, потом поставил сам капитан, когда его внутренности принесли нам в корзинке из-под фруктов – жаль, он этого не увидел. Ну а пока он был еще жив, то мы взяли курс на северо-восток, идя через шквалистый ветер и туманы, из-за которых старались держаться подальше от берега. Мы были похожи на гладиаторов с завязанными глазами, потому что не знали, какая тварь сейчас на нас может выскочить, а наши палаши были давно не точены. Мы смело бороздили южные моря. О северных морях мы представления не имели никакого, и вот тогда мы впервые почувствовали – лёд.

Точно, лёд мы сначала почувствовали – затылками, кончиками пальцев, дыханием. О борта шлюпа бились льдины и становились все крупнее, превращаясь в торосы: скоро между ними приходилось лавировать. Впередсмотрящий надорвал горло и не успевал закалять его ромом, а ветер крепчал. То палубу заливал холодный дождь, то на нас сыпал снег, то град. А потом мы его увидели: сначала сияющее зарево, а на следующее утро – буквально уткнулись носом в сплошную ледяную стену, высотой футов в двенадцать. Капитан снова неистовствовал. Когда нематерное слово встречалось в его брани – мы крестились. Все понимали, что Северный проход есть, и цена ему была уже назначена – двадцать тысяч фунтов стерлингов – но он для нас был закрыт. Да и какого дьявола было сюда идти, если даже Исландия в эти годы была заперта льдами. Жаль, что мы это поняли только сейчас. Семьдесят градусов и сорок четыре минуты северной широты – и ни минутой выше.

Впрочем, мы убедились, что пролив между Азией и Америкой действительно существует и это не выдумка русских – а от них можно было ожидать и не такого. Во-вторых, мы составили неплохие карты, а значит – через несколько лет по ним сюда можно будет вернуться и снова попытаться обогнуть Америку с севера. Но для капитана это было самое большое фиаско в его жизни. Он понимал, что десять лет в море не пройдут даром и четвертого похода для него уже может не состояться. Так, впрочем, и вышло, хотя и по другим причинам.

Становилось холоднее, нестерпимо холодно, особенно по утрам. Среди нас праведников не было – мы все собирались однажды гореть в аду за то, что успели натворить и, если удастся – натворим еще. Но мы теперь поняли, что для тех, кому кипящей смолы покажется мало, у дьявола приготовлено еще одно развлечение – и это Арктика. И тогда мы взяли строго на запад. Держа в поле зрения ледяное поле по правому борту, мы думали отыскать хоть небольшую лазейку – но через десять дней уткнулись в голые утесы Чукотки. Путь был закрыт наглухо, чего и следовало ожидать. Запасы провианта убывали, и даже проклятая всеми моряками квашеная капуста, которая должна была уберечь нас от цинги – заканчивалась, а течь в трюме становилась сильнее, поэтому ничего не оставалось, как повернуть на юго-восток и тем же путем вернуться в теплые моря зализывать раны.

Вот в таком настроении пребывала команда, когда в последний день августа перед «Резолюшн» возник этот остров. Голая гряда пологих скал – как отпечаток подошвы сатаны – таким я увидел его впервые. Мы стали обходить остров слева, когда Кук вдруг решил бросить якорь. Высаживаться на незнакомый азиатский берег он тогда не решался, памятуя рассказы эскимосов о воинственных дикарях по ту сторону пролива, и, видимо, ломал голову, как ему теперь поступить, когда заметил остров и лежбище моржей на нем. Их там были сотни, и капитану пришла в голову прекрасная мысль добыть их, чтобы накормить команду свежим мясом. По его разумению, это должно было придать нам новых сил. Мы же считали по-другому, но возражать не осмелились. Поэтому пока в Европе бароны и графы охотились на благородных оленей – на другом конце света, на краю холодного моря мы кололи моржей, перемазавшись в их крови, потому что коку было запрещено выдавать нам хоть какую-то еду, пока каждый из команды не осилит свою порцию тошнотворной похлебки.

Тогда я и ступил на этот остров. Матросы следовавшего за нами второго шлюпа, «Дискавери», нагуливая аппетит, уже стаскивали смердящие туши в кучу, чтобы поднять их на камбуз. Ну а команду флагмана в это время отправили крошить топорами лёд, чтобы потом растопить его. Запасы пресной воды старались беречь и правильно делали. Этим мы и были заняты, когда что-то блеснуло во льду под моими ногами. В толще синего, пресного льда я заметил золотые кристаллы и, честно признаюсь, в первые минуты поверил, что нашел золото. «Не может быть! Не может быть! – подумал я. – Неужели!» Я обернулся – не заметил ли меня кто-то – а потом быстро отколол кусочек и сунул в карман.

Отойдя в сторону, я дрожащими руками стал растапливать льдинку, чтобы убедиться, что сорвал главный куш в этом походе, но скоро, дьявольски матерясь, понял, что это не золото, но все равно не мог оторвать глаз от волшебной находки. Я крутил лёд в руках, пока мне не взбрело в голову попробовать его на вкус. Он был холодным и немного сладким. Я удивился и лизнул еще, а потом положил весь кусочек в рот и вернулся на свое место, как вдруг почувствовал, что хочу пить – нестерпимо хочу пить. И я отколол себе еще, а потом еще, а что потом было – мне описать сложно. Я помню, что я бросился на льдину и начал грызть ее, царапая ее ногтями и ломая об нее зубы. Я зарычал, как зверь, и я вполне верю рассказам своих товарищей, что меня трудно было оттащить от этого места. Меня сочли заболевшим и поспешили вернуть на судно. А я и вправду заболел – но не человеческой болезнью.

Поэтому я не видел, как взбунтовались матросы и как первый лейтенант Барни пошел к Куку, чтобы уговорить его не испытывать терпение команды, а Кук под дулом ружья заставил беднягу при всех съесть сразу две порции моржового мяса, а потом назвал остров его именем – островом Барни – и приказал обоим парусникам отчаливать. Когда я смог выйти на палубу, мой остров уже давно скрылся за кормой.

Капитан Клерк, командовавший «Дискавери», в это же время вышел из каюты Кука. Он был одним из немногих, кто мог хоть как-то еще на него повлиять. Вышагивая в задумчивости по палубе «Резолюшн», заложив руки за спину, кэп вдруг увидел меня и сразу подошел.

– А, вот ты где, – похлопал он меня по плечу, что было с его стороны необычным обращением. – Ты, матрос, напугал нас всех.

– Сам не знаю, что со мной было, сэр.

– Ничего, обошлось.

Клерк помолчал.

– Ну а лёд этот – ты не взял с собой? У тебя еще есть? – его лицо изменилось, и он сжал мое плечо. – Для научных целей – образец?

Я внимательно посмотрел на Клерка, как заблестели его глаза, сузились зрачки, как пробежала гримаса. А он внимательно смотрел на меня и ждал, что я ему отвечу.

И тут я понял.

О, да! Он его пробовал!

Да-да-да! Он тоже его попробовал! Якорь мне – в научных целях. Я увидел лёд в его глазах!

– Нет, сэр, – ответил я и одернул плечо.

– Жаль.

Клерк повернулся и, сгорбившись, пошагал на мостик.

Лавируя «шашками» в потоке машин по извилистым улицам Петропавловска-Камчатского, местная съемочная группа «Второго канала» спускалась к порту.

– Ты что, бухой?! – ругалась Алена Доноваева на своего оператора. – Если ты мне материал запорешь, я тебя высеку, понял? На веслах будешь теплоход догонять, чтобы переснять!

– Руки мастера боятся, – успокаивал коллегу оператор, – доверься.

Когда свернули на набережную, до отправления «Академика Волохова» оставалось не больше десяти минут.

– Подводку потом снимем, – на ходу бросила Алена, проверяя микрофон, – давай сразу с синхронов.

– Подожди, дай мне баланс.

Оператор взял на плечо камеру. Алена вытянула в руке белый листок бумаги.

– Готово, поехали… Нет, не готово, еще минералки дай.

– Саша, блин, за ноги тебя к причалу подвешу!

– За ноги – это фигня…

В порту было шумно – играла музыка, собрались провожающие. Туристы – больше иностранцы, садились на круизный теплоход, который шел к острову Врангеля. Но телевизионщиков интересовало не это. Буквально час назад, как они говорят – «только чтО», им позвонили коллеги из столицы. Откуда-то они узнали, что на «Академика Волохова» садится «а-афигенный» пассажир (конечно же, узнали об этом «только чтО») – единственный оставшийся сегодня в живых «челюскинец». И попросили отснять «рыбу», чтобы потом добавить архивных кадров и сделать хороший сюжет для федеральной сетки. Устав от новостей про бездомных собак и ямы на дорогах, редактор схватился за интересный материал и снарядил группу.

– И где он, этот челюскинец, как его найти? – нервничала Алена, пробиваясь через толпу.

– Ему лет сто должно быть, – не успевал за ней оператор, стараясь отснять попутные перебивки и обливая шею минералкой. – Как мамонту.

– Извините, вы не Алексей Перов? – обратилась журналистка к бодрому деду с седой бородой, догнав его у самого трапа. Одной рукой он опирался на трость, а второй катил истрепанный китайский чемоданчик на колесиках.

– Что вы хотели?

– Это вы? Саша, быстрей!

– Давай, – оператор навел резкость и дал отмашку.

– Алексей Николаевич, с какими чувствами вы сейчас отправляетесь в путешествие? Ведь вы будете проходить мимо тех мест, где затонул «Челюскин»?

– Вы что, охренели? – оторопел «челюскинец».

– Алексей Николаевич, небольшое интервью, пожалуйста, ну пожалуйста, – умоляюще сложила руки перед собой журналистка. – Ведь это же на память!

– У меня одно чувство – быстрей бы все это кончилось, – раздраженно ответил дед.

Увидев в это время почетного гостя, которого он давно поджидал, капитан «Академика Волохова» сбежал по трапу и оттеснил журналистов.

– Здравствуйте, Алексей Николаевич, здравствуйте. Как добрались?

– Спасибо, Дима, хорошо, – пожал ему руку «челюскинец».

Капитан повел гостя на судно. Сообразив, что материал слетает, Доноваева не нашла ничего лучше, как записать хотя бы стенд-ап с видом на «челюскинца», пока тот совсем не ушел, пусть даже и со спины.

– До отправления остались буквально пять минут, – принялась тараторить она, – и вот мы видим, как на борт «Академика Волохова» садится единственный из доживших до наших дней участников знаменитого героического плавания теплохода «Челюскин». И хоть прошло восемьдесят лет, но страна помнит подвиг первопроходцев Северного морского пути, по достоинству награжденных…

Услышав это, зеваки на причале оживились и принялись разглядывать именитого пассажира. Воспользовавшись случаем, менеджер турагенства решил поприветствовать гостя.

– От компании «Пять океанов» разрешите…

– Почему не шесть? – переспросили его.

– …благодаря открытиям «челюскинцев», – наговаривала тем временем на камеру текстовку журналистка, – в те непростые предвоенные годы удалось наладить регулярное снабжение Дальнего Востока, стали расти города…

– Постыдились бы, – обернулся «челюскинец».

Обрадовавшись, что судьба дает второй шанс, Доноваева снова подскочила к своему герою.

– …страна помнит тех смельчаков, благодаря которым началось освоение Чукотки, Камчатки… Скажите, Алексей Николаевич, что вы думаете о том, что вот теперь, на современном судне, вы легко можете пройти там, где еще на вашей памяти морской путь был опасен для жизни? Что благодаря спутниковой связи, из тех мест, где морякам раньше можно было рассчитывать только на себя, вы теперь легко можете сделать телефонный звонок?

– Она что, из больницы сбежала? – спросил «челюскинец» у капитана, а потом обернулся к девушке. – Девочка моя, что ты несешь?

– Что больше всего вы бы хотели увидеть в этом путешествии? Сожалеете ли вы, что новое поколение так мало знает о «челюскинцах», – продолжала журналистка, – и что перед их глазами нет такого примера мужества и стойкости…

– У вашего поколения кисель в голове! – разъярился «челюскинец» и размахнулся тростью на оператора. – Да прекрати же снимать!

– Саша, осторожно! – вскрикнула Доноваева.

– И у тебя, бестолковая, тоже в голове кисель! – продолжал свирепеть дед. – Какие города? Тебя бы – в эти города. Вы ни черта не знаете и не хотите знать! В ваших телефонах, мегафонах одна чушь, и вы ее галдите друг за другом целыми днями, даже не задумываясь! Мне за вас стыдно! Я не верю, что вы – наши дети.

– Все, все, ну откуда им знать, – схватил капитан «челюскинца» в охапку и поспешил быстрей затащить на борт. – Да и молодые они еще. Идемте, я для вас кофе сварил.

– В гальюн вылей свой кофе, – дребезжал дед, – а мне водки налей.

– Конечно же водки. Откуда у меня кофе? Я же шучу. Сюда, сюда.

– Вот бешеный, блин, – выругалась Доноваева. – Подожди, я селфи сделаю.

Этап из прибывших смертников распределяли по баракам. Чтобы никто не догадался, что они смертники, и не отказался раньше времени от работы – всем дали сроки. Кому-то десять, кому – пятнадцать, и – на урановые рудники.

Свежая рабочая сила шла с побережья пешком. Тратить на них драгоценную солярку никто не собирался. И от того, что прибывшие с Большой земли враги народа и вредители здесь увидели – их пробирал озноб. После завшивевших пересылок, после двухмесячного пути в душном трюме теплохода – их встретила тундра. Слепящее июльское солнце Чукотки было холодным, и в его свете, среди высокого чистого неба, шапки тысячелетнего льда на дальних сопках казались саванами, в которые скоро их всех завернут, и это было близко к правде. Скупая северная природа смеялась над человеком, решившим покорить ее: летнюю тундру устилали белые цветы ветреницы, мохнатые сиреневые сережки арктической ивы. И на их фоне видимые издалека горы отработанной руды – пугали. Этот был новый рукотворный ландшафт, который останется теперь здесь навечно, напоминанием для всех потомков о том, как человек уродлив, а все, что он делает – чудовищно, когда он ставит себя на место бога.

Дорога к свободе начиналась с серых каменных бараков, сложенных из добытой здесь же руды, огромных неотесанных камней, надежно скрепленных раствором. Они раскрыли для новых постояльцев, как жерла, свои решетчатые двери. Куда делись их старые жильцы, как и те, кто их строил – догадаться было несложно. Пароход задержался, и шахта простаивала. Теперь же закипела работа: горняки из вольнонаемных шли взрывать породу. Уже завтра бригаде предстояло идти в штольню – через узкий лаз вниз на десятки метров глубины горизонта, чтобы вытаскивать из-под земли расколотую руду на поверхность, складывать ее в мешки и поднимать эти глыбы на своих плечах по сопке вверх к «обогатительному комбинату». Тех, кто ослабнет первыми, но еще будет жив – переведут на работу полегче, в дробильный цех, где радиоактивная пыль стоит, как туман, а кожа начинает сгорать, когда человек еще жив. И только оттуда откроется последняя дверь к свободе – их будут выносить в «лечебную спецзону», пересчитывать по номерам и дожидаться их смерти. Теперь на какое-то время они станут ценными – потому что их будут с нетерпением ждать в анатомической. Изучение последствий облучения было тогда не менее важным, чем сама добыча урана.

Закончив вскрытие, внимательно все осмотрев, взвесив, измерив и записав, люди в белых халатах столкают вынутые внутренности обратно, на краю кладбища взрывотехники подорвут аммоний, и всех скидают в свежую воронку, забросав сверху камнями – и вот теперь невольники станут навечно свободными и предоставленными самим себе. Отечественные ученые хвастались, что им удалось найти способ добывать уран дешевле, чем это делали «капиталисты». Действительно, выходило дешевле, но только по одной причине. Жизнь человека стоила недорого: стопку худого тряпья, да скудный рацион на год – а дольше здесь было не выжить. А смерть человека, по всем ведомостям, не стоила нисколько.

Пройдя через двойной забор с колючей проволокой, бригада вошла в жилую зону и выстроилась на перекличку. Охрана выкатила перед шеренгой старую бочку, на которую поднялся командир взвода. Ему подали списки, и он принялся сипло выкрикивать фамилии. Заключенные должны были окликаться. Дойдя до одной из фамилий, начальник пробормотал: «Прям, как челюскинец». Заключенный отозвался: «Я и есть челюскинец». Взводный поднял глаза и остановил на нем взгляд, а потом безразлично продолжил перекличку.

Заключенных развели по баракам, и они принялись занимать двухэтажные деревянные нары, когда «челюскинца» толкнули в плечо.

– Так это ты, мразь, открыл дорогу сюда.

– Иди ты на ***, – прошипел в ответ «челюскинец». – Мы провели груженое судно, из Мурманска до Чукотки – и все. Составили карты. Ты думаешь, мы что-то знали?

– Груженое? До Чукотки? И ты думал, что чукчам с материка мороженки будут возить? Героем себя считал, да? – заржал сосед по нарам, а потом харкнул «челюскинцу» в лицо. – Ну и сдохни теперь тут.

«Челюскинец» схватил его за грудки и стащил с нар.

– А хочешь, я скажу, почему мы выжили после крушения у Колючина? Хочешь? Потому что принцип был: чтобы ты выжил – должны выжить все. Поэтому я выживу здесь, а ты – сдохнешь.

Тринадцать лет прошло. Четырежды за это время я был в нескольких шагах от своей цели – но каждый раз мне приходилось возвращаться и начинать заново.

Бедный Клерк. Я видел, как с каждым месяцем он безумел. И после смерти Кука, когда он принял командование и все ждали только одного – возвращаться в Англию – Клерк направил оба шлюпа на север. Никто не мог понять, что мы делаем, а капитан худел и бледнел. Все списывали это на начавшуюся чахотку или на то, что он рехнулся, или на то и другое, но я-то знал, что звало его, какая жажда. И когда оба наших корабля снова пошли к Берингову проливу – я прекрасно понимал, куда Клерк ведет их на самом деле и зачем.

Я видел синий лёд с золотым блеском во сне, я видел его перед глазами, даже когда не спал. Сначала я думал, что если мне удастся добраться до этого острова, то я растоплю и унесу с собой как можно больше. Я представлял, какие деньги я смогу выручить за открытие, которое способно сводить людей с ума. Сколько такого льда на этом острове? Можно создать факторию. Но потом я решил, что все, что я найду – я оставлю себе. Да! Себе! И ни с кем делиться не стану.

Могу представить, что видел перед своими глазами Клерк, и полагаю, что ему было гораздо и гораздо хуже меня. Его тоже мучила ничем неутолимая жажда. Он совсем высох и больше походил на ходячего мертвеца – только идиот или последний забулдыга мог бы поверить, что это командир знаменитой британской кругосветной экспедиции. И чем ближе мы были к нашей, теперь общей с Клерком цели – тем сильней тряслись мои руки, тем сильней я сжимал челюсти. Лёд! Лёд! И мне он тоже затмил разум.

Но до пролива мы даже не дошли. Нет, это было уже невозможно. Так, посреди Берингова моря, черти или Господь – кто-то из них прибрал нашего второго кэпа вслед за первым. Командование принял дважды бедолага Барни – и мы повернули домой, к берегам Британии. Но я-то! Я-то был жив! Как я метался по кораблю – словно раненая нерпа. В моей голове рождались тысячи планов – как мне остаться, как мне вернуться, но мы уходили прочь. Я был готов спрыгнуть за борт, и только остатки рассудка меня останавливали.

Но остров меня вскоре сам позвал. Точнее, я слышал, как он звал меня все это время – и зов усиливался! И жажда. Я постоянно хотел пить, но ничем, нигде и никак не мог напиться – чего я только не перепробовал. И как вы думаете – что первое я узнал, вернувшись в Лондон? Вы не поверите – так же, как не поверил я тогда своим ушам. Русский флот набирал опытных английских моряков, чтобы идти к Чукотке! Да! Да! Туда, к Чукотке! А кто бы мог быть еще опытнее, чем тот, кто там уже был?! Ха! Дикий русский князь Потемкин возомнил себя не меньше, чем Георгом Вторым, и русская императрица, подначиваемая им, готова была щедро платить первопроходцам за новые земли. Конечно, мне до них не было никакого дела, потому что меня звал – мой…