Моя Дорога Ветров, или Всё хорошее начинается с «сайн»

Героям одного прочно забытого русского писателя, отправившимся странствовать по стране не на поезде, а на подпрыгивающем на ухабах тарантасе, даже края окрест Казани когда-то показались краем света. Масштабы наших странствий, конечно, несопоставимы, однако сказанное писателем, как ни странно, очень хорошо передаёт ощущение сдавливающей душу тоски и печали стремительно темнеющей Гоби: «В природе дышало таинственное, унылое величие. Всё напоминало смерть и в то же время сливалось в какое-то неясное понятие о вечности и жизни беспредельной».

Так Гоби сурово встречала и провожала в обратный путь единственный, ночной поезд Улан-Батор – Сайн-Шанд. Иных попросту не было. Такой она и запомнилась. Однако, суровая, но по-своему щедрая и благосклонная к сильным, поутру приняв несколько иной облик, Гоби стала со временем домом и для меня. Встретила так, как тысячи наших соотечественников. Все они оставили на этой далёкой земле свой след. Но только немногим удалось это так убедительно и победоносно, что над ним не властны никакие гобийские бури и ветра политических перемен.

Итак, впереди небольшие рассказы не просто о Монголии, а о жизни в монгольской Гоби. О людях, чья личная судьба тесно переплелась с судьбой этого края, древнего, сурового, до сих пор хранящего множество тайн и загадок.

Русский след

Начну свой рассказ об этом с относительно недавнего события, не имеющего, казалось бы, связи с темой разговора.

В 2011 году в самом центре Улан-Батора, на площади Чингисхана (бывшей площади Сухэ-Батора), неподалёку от Дворца правительства, в обстановке особой торжественности был открыт памятник Марко Поло – первому европейцу, исследовавшему Внутреннюю Азию и после себя оставившего книгу «О разнообразии мира». В этом труде, не принятом, кстати, современниками, он, будучи долгое время приближённым хана, подробно описал историю, культуру, традиции и быт монголов. Получив богатые дары своего покровителя, вместе с отцом и дядей бывший юаньский чиновник богачом возвратился к себе на родину.

Так и получилось, что в самом сердце столицы рядом с памятником славному сыну монгольского народа (я имею в виду, конечно, Сухэ-Батора, а не Чингисхана – великого отца всех монголов!) в честь столетнего юбилея дипломатической службы увековечен сын ловкого венецианского негоцианта. Этот факт вызвал вполне объяснимое недоумение многих монголов. Да и моё тоже.

Однако в истории дипломатии, науки и исследований Центральной Азии и Монголии есть и другие личности, идеи и труды которых являются поистине целой эпохой. Они достойны того, чтобы их не забывали.

Я хочу, чтобы вы прониклись тревожностью обстановки, в которую окунулись наши соотечественники, пускаясь в опасные путешествия в Центральную Азию. По сути, в полнейшую неизвестность. Дорога туда не была устлана коврами. Не ожидали путников приветливые улыбки туземцев с предложениями пищи, воды и крова. Напротив, их там никто не ждал, никто туда не звал. Но были интересы страны, и эти люди считали своим долгом выполнение поставленных ею задач.

Так, в 1861 году в Урге обосновалось, несмотря на противодействие не желавших сдавать свои позиции китайских властей, первое российское консульство. А состояло оно всего из четырёх человек: консула, секретаря, переводчика и фельдшера. И, заметьте, никакой охраны. Вместо оружия – подчёркнуто дружелюбное отношение к местному населению, подстрекаемому противоборствующими силами из Китая.

И здесь встречаемся с уникальной личностью – консулом Шишмарёвым Я.П., отдавшим дипломатической службе в Монголии почти пятьдесят лет. В истории отечественной дипломатии (уверена, что и мировой) подобных случаев больше не было.

Некоторых российских туристов и сейчас шокирует неприхотливость местного населения, живущего в юртах. Справедливости ради отмечу, что ни сами путешествующие, ни встречающая сторона не подвергаются никаким санитарно-гигиеническим испытаниям. Всё, слава богу, хорошо! Просто ни в какое сравнение с положением, с которым столкнулись первые работники консульства!

Состояние, равносильное катастрофе. Невежество и повсеместная антисанитария, порождавшие тяжелейшие болезни, перед которыми были бессильны медики-ламы: оспа, тиф, сифилис. Местное население в отчаянно безвыходном положении: высокая смертность и никакой защиты.

К консульскому фельдшеру по фамилии Осипов, ища помощи, потянулось местное население, от отчаянья презревшее предостережения лживых лам. Друг русский, как подсказывает сердце, или враг, как утверждают монахи? Многим и разбираться попросту некогда, ведь так хочется жить. И уже не важно, из чьих рук ты или твой умирающий ребёнок получите помощь. Главное – выжить! А потом и сами ламы придут на поклон с намереньем узнать секрет волшебных исцелений и с просьбой научить их этому. Вот сразу бы так!

Так вакцинация от оспы начала спасать многих монголов от неминуемой гибели. А потом дело фельдшера продолжили и русские купцы и поселенцы. И, заметьте, без всяких приказов, распоряжений и рекомендаций свыше. Делали это по велению сердца.

Дорогой подвигов

Встреча с этим человеком произошла у меня в раннем детстве, была, скорее всего, случайной и могла произойти где угодно: в статье энциклопедии, научно-популярном журнале или школьном кабинете. Вот я и не могу вспомнить, когда впервые увидела этого ни на кого не похожего человека.

Впрочем, почему непохожего? Мне-то он сразу напомнил русского чудо-богатыря – Илью Муромца, народного любимца. Да и этого не полюбить было просто невозможно. Его так легко было увидеть в центре знаменитой васнецовской троицы – пограничного дозора земли русской. Но верхом на коне (а он наверняка тоже должен был быть богатырским, под стать своему необычному всаднику) этот герой нигде мне как-то не встретился. Впрочем, как оказалось, этой необычной личности и передвигаться приходилось всё чаще тоже необычным способом – верхом на верблюде. Такими дорогами, оказывается, он шёл.

У других людей, я знаю, были иные ассоциации. В чертах круглого невозмутимо-спокойного и благородного лица, украшенного пушистыми усами, в гордой стати кому-то мерещился облик самого Генералиссимуса. Поэтому многие гости Ленинграда, случайно прогуливаясь садами возле Адмиралтейства, невольно вздрагивали от неожиданной встречи с товарищем Сталиным в странном соседстве с верблюдом (что за компания?) и на всякий случай спешили удалиться прочь. А зря: прочитав, хотя бы узнали, что за человек.

От этого сходства тот человек ничего не выигрывал, но, однако же, и не проигрывал, потому что он вообще не знал поражений. И даже неудачи, без которых невозможно себе представить ни одну человеческую жизнь, самым непостижимым образом превращались у него в успех. Удивительно, но так и было! Он умел побеждать, для этого он и родился. А победа, как известно, любит только сильных и смелых, так что всемирная слава победителя досталась ему заслуженно.

Его товарищи, шедшие вслед за ним, одержимые той же страстью, были вовсе не фанатиками идеи, а обычными людьми, готовыми пойти за своим руководителем в огонь и в воду. А если того придётся выручать, то и отдать, не задумываясь ни на миг, свою жизнь. Но он не требовал от них такой жертвы, мало того, берёг их жизнь более собственной, считая этих людей самой настоящей своей семьёй, и другой ему было не надо. Так кто же он?

Чтобы вспомнить об этой поистине уникальной личности, надо мысленно возвратиться на школьный урок географии. Перелистав страницы учебника, обязательно найдёшь портрет мужественного, богатырского телосложения офицера с пышными усами и роскошной шевелюрой, с благородной осанкой и гордой статью, с ясным, твёрдым взглядом слегка задумчивых глаз, устремлённых в неведомую даль. Это наш знаменитый соотечественник Н. Пржевальский – генерал-майор, неутомимый путешественник и исследователь, храбрый воин, отважный разведчик новых земель, талантливый писатель и руководитель четырёх географических исследовательских экспедиций в Центральную Азию.

Я неожиданно для самой себя отмечаю, что на всех фотографиях, где запечатлён Пржевальский, он никогда не смотрит, как большинство из нас, прямо на фотографа. Его взгляд всегда устремлён в иное направление, в какую-то неведомую даль, куда он переносится могучей силой своего воображения. Так было в юности, так было при прощании очередного выпуска Академии Генштаба, так будет и перед последней в его жизни экспедицией. Словно слова фотографа: «Господа, а сейчас фотография на память! Попрошу минуточку внимания! Смотрим сюда-с! Сейчас отсюда вылетит птичка!» – не имеют к нему никакого отношения. Он и сам вольная птица. Он сам выбирает свои пути-дороги! Он видит то, что сокрыто от глаз других. А то, что способны на мгновение увидеть другие, он запоминает в мельчайших деталях на всю жизнь. У него во всех смыслах свой взгляд и своя точка зрения. Возможно, такой человек один на тот момент в России. И родился он точно вовремя.

Пржевальскому суждено было жить в эпоху мирового утверждения российской науки и великую эпоху путешествий. И его поджидало много работы: нужный человек, родившийся в нужное время, в 1839 году. И в нужном месте, в России.

Уже середина ХIХ века, а пустыня Гоби, Монгольский Алтай, Северный Тибет ещё не исследованы. К этим территориям проявляет нескрываемый интерес давний геополитический соперник – Британия. Россия вступает в противоборство, преследуя законные интересы к сопредельным территориям.

Николай Пржевальский, выпускник Академии Генштаба, член Императорского Русского географического общества, предлагает свою помощь в решении трудного и весьма рискованного дела. В четырёх экспедициях он проведёт почти одиннадцать лет жизни.

Уже первый монгольский поход принесёт ему славу великого путешественника и только разожжёт горячее желание продолжать начатое. А ведь были в России в какой-то момент сомнения не только в успехе экспедиции, но и в самой возможности её членов вернуться обратно живыми после длительного отсутствия каких бы то ни было известий о походе.

Каравану Пржевальского безводная Гоби грозила ежедневно мучительной смертью от жажды. Но он шёл не погибать, а, вопреки всему и всем, побеждать. «У меня до сих пор мутит на сердце, когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидели на дне гнилой труп человека», – написал путешественник. Хуже, когда подолгу даже такого источника не встречалось, а «всё тело горело, как в огне, голова кружилась».

Возвращались назад оборванные, с подобием обуви на ногах, невероятно обессиленные. «Прошедшая экспедиция и все её невзгоды казались каким-то страшным сном. Помывшись на другой день в бане, к которой не были почти два года, мы до того ослабли, что едва держались на ногах. Только через два дня мы начали приходить в себя, спокойно спать и есть с волчьим аппетитом», – так писал путешественник об итогах первой экспедиции. Такова цена научных открытий.

Нужно отдать должное руководителю: ни один участник ни одной из четырёх экспедиций под руководством Пржевальского не пострадал, так как походы всегда проходили в обстановке особой бдительности. Все: и исследователи, и конвой – являлись военными людьми и потому владели оружием. Этого требовала суровая обстановка похода. Азиаты по-разному относились к чужакам: кто-то насторожённо, с опаской, кто-то, не скрывая своей откровенной, неприкрытой враждебности. Случались вооружённые нападения диких воинственных племён, и приходилось принимать бой. Не исключено, что здесь не обошлось без английского следа.

«У путешественника нет памяти», – утверждал Пржевальский, говоря о необходимости фиксировать в своём дневнике всё вплоть до мелочей.

Ночь. Только караульный на посту вслушивается в каждый звук. Жалобно скулит во сне пёс. Тяжело вздыхает изрядно уставший верблюд. Тревожно вздрагивает во сне намаявшаяся до полусмерти лошадь. И кто-то из казаков мечется и что-то шепчет в сонном бреду. А Пржевальский не спит. Железное правило – не ложиться до тех пор, пока не перенесёт в тетрадь все наблюдения за день и не сделает запись в дневнике. Результатом путешествия станет труд «Монголия и страна тангутов», отмеченный несомненным писательским талантом автора.

Итоги всех путешествий Пржевальского таковы: провёл в экспедициях одиннадцать лет, прошёл более тридцати тысяч километров, определил абсолютную высоту 231 точки, определил координаты 63 мест, положил на карту 20 тысяч километров пути, создал карту Центральной Азии, исследовал озеро Лобнор, описал несколько горных систем и пустынь, описал более 3500 видов животных и растений, открыл несколько видов животных, собрал гербарий из 16 тысяч растений, собрал коллекцию из 7,5 тысяч зоологических экспонатов. И всё-таки вынуждена предупредить: это отнюдь не полный список.

Позади дикие пустыни и горы, на обширных пространствах которых уместилась бы вся Западная Европа. Именно Пржевальский первым из европейцев прошёл «путь срединою Гоби». Бесстрашная горсточка русских под руководством Николая Михайловича прошла там, куда не отважились ступить ни американские, ни западноевропейские исследователи. Самый страшный путь, через Гоби, они пройдут впоследствии дважды.

Не просто следуя этим путём, а ведя научные наблюдения, попутно отражая натиск противника, превосходящего по численности порой в двадцать раз. Обращая в бегство многочисленные разбойничьи шайки, они упорно продолжали свой невероятно трудный путь, каждый шаг на котором мог любому стоить жизни, порой на пределе человеческих возможностей. Но, вопреки всему, они шли побеждать.

В адский зной безжалостного солнца и в пробирающую до самых костей ледяную снежную вьюгу. Ночуя на снегу высоких перевалов, на раскалённых пустынных песках и под непрекращающимся ливнем равнины. Шагая вперёд, когда даже самые выносливые помощники – верблюды – гибли, изнемогая от жестокого голода, жажды и невероятной усталости.

И ни одной жалобы! Пржевальский не ошибся ни разу ни в одном члене экспедиции. Но случались моменты, когда и эти мужественные люди плакали.

Это было тогда, когда, не вынеся тягот пути, скончался всеобщий любимец, скрашивавший одиночество странствия. То была собака по кличке Флинт, сопровождавшая экспедицию в течение всего пути и не дотянувшая до Урги каких-то двух месяцев. А слёзы радости, когда на шестой день исчезновения волею невероятного случая нашёлся потерявшийся в горах товарищ. Наконец, когда, еле живые от голода и усталости, в истлевших лохмотьях вместо одежды, они возвратились-таки в Ургу. Северный Тибет по сравнению с Гоби показался им благодатной землёй.

Путешественника и его товарищей А.П.Чехов назвал «людьми подвига». И во всём мире это слово, наиболее точно определяющее суть проделанного, произносилось в их адрес не раз. И было за что! «Один Пржевальский стоит десятка учебных заведений и сотни хороших книг», – справедливо заметил писатель. И закономерный, заслуженный результат: наш соотечественник избран почётным членом 24 научных учреждений в мире. Но Пржевальский, как всегда, скромен и откровенно тяготится столичным бездельем: « На грош дела, на рубль суматохи».

«Путешественником надо родиться», – любил повторять Николай Михайлович, имея в виду особый склад характера. Кроме жажды странствий, физической выносливости, отваги, ему необходимы такие качества, как особая наблюдательность, любознательность. А этим сам путешественник был наделён сполна. В юности не отличался ангельским характером: за то, что на спор утопил в Днепре классный журнал, был исключён из гимназии. Сам называл себя «препорядочным сорванцом». Но некоторая авантюрность характера в сочетании с честностью и благородством только помогли ему в будущем. Кстати, превосходная память выручала этого человека не раз. Благодаря ей в молодости он прослыл отличным игроком в карты. И даже этот талант однажды спас путешественника!

Из-за отсутствия должного финансирования осуществление первой экспедиции могло оказаться под угрозой. Играя осторожно, с умом, Пржевальский заработал более двенадцати тысяч рублей (по тем временам сумма немалая) и всё употребил на благое дело. Приблизившись к началу путешествия, он расстался с картами навсегда, бросив колоду в Селенгу, и больше ни разу не брал их в руки. А мог бы и не делать этого. Никто в душе и не почитал карточную игру за большой грех.

Читатель, видимо, удивился и слегка поморщился от разочарования, узнав об этом нехорошем «таланте» у человека, к которому начал испытывать вполне заслуженное уважение? Признаться, вот и у меня с детства стойкое неприятие карт. Но знает ли он, что великий русский поэт Н.Некрасов порой содержал журнал «Современник» на деньги, выручаемые исключительно посредством карточной игры? Что карточные выигрыши часто направлялись и на богоугодные дела: благотворительность и попечительство?

Вот как, оказывается, было в те времена! Но вернёмся в наши.

Я смотрю на карту монгольских путешествий Пржевальского. Мне интересно узнать, посетил ли он тот уголок Гоби, где мне предстоит прожить несколько лет. И нахожу ответ: да, проходил. Более того, в 1858 году на территории современного сомона (района) Ургун была стоянка экспедиции. А это так близко от современного Сайн-Шанда! Значит, он мог быть и здесь!

Я уже мысленно представляю, как его немного отдохнувший караван лошадей и верблюдов, растянувшись в цепочку внушительного размера, настойчиво движется дальше к конечной точке своего опасного пути – загадочному, непостижимому, закрытому для всех европейцев Тибету и его таинственной и недоступной для иностранцев столице Лхасе.

Пётр Козлов

А в это самое время где-то в России, в глуши Смоленской губернии, на родине самого Пржевальского, по странному (случайному ли?) стечению обстоятельств живёт юноша, самой заветной мечтой которого является желание увидеть звёздное небо с пустынных хребтов того самого Тибета! И зовут его Пётр Козлов.

Воистину самим провидением этим людям было назначено чуть позже встретиться здесь, в родном краю, чтобы понять: отныне их жизненные пути связаны навсегда. Так и произошло. «Когда я впервые увидел Пржевальского, – вспоминал впоследствии Пётр Кузьмич, – то сразу узнал его могучую фигуру, его властное, полное несокрушимой энергии и воли, благородное красивое лицо». Назначение же в экспедицию юноша посчитал началом настоящей жизни. Ему было всего двадцать! Невольно ловлю себя на мысли: и мне было двадцать, когда решила отправиться именно в Монголию!

Пройдут годы. Пётр Козлов станет участником шести больших экспедиций, причём в трёх из них руководителем. Из пятидесяти двух лет научной деятельности около пятнадцати(!) проведёт в походах. Будет настойчив в поисках, хладнокровен в смертельно опасных ситуациях, грозивших, казалось бы, неминуемой гибелью. Своим дружелюбным, миролюбивым нравом будет покорять сердца азиатов, в том числе самого далай-ламы, встречи с которым так искали, да только не нашли британцы. Он же мирным путём получит для русских официальное разрешение на посещение Лхасы – столицы Тибета, появление в которой было под запретом для иностранцев и могло стоить жизни. Для сравнения отмечу, что Британия вышлет для этой цели вооружённый отряд.

К Козлову же некоторые племена обращались как к защитнику. В его отношении к ним не будет и тени превосходства. Это особенно важно. Во многом благодаря поддержке местного населения, он совершит свои выдающиеся открытия: отыщет воспетый в старинных легендах, засыпанный песками Гоби древний город Харо-Хото и его сокровища. Его, как и Пржевальского, всё мировое научное сообщество признает выдающимся путешественником и исследователем. Встретит старость так, как мечтал его любимый учитель. И даже в семьдесят лет не готов будет отказаться от желания странствовать.

Вот кому давно бы уже надо поставить памятник или открыть мемориальную доску. На вокзале города Сайн-Шанд, на виду у пролетающих вдаль поездов, рядом с новой автотрассой, ведущей в Китай! Ведь именно эти люди стали своеобразным мостом, связывавшим Запад и Восток, Европу и Азию.

Пусть наши славные соотечественники встречают и провожают туристов и путешественников, одержимых такой же жаждой открытий и по-своему покоряющих просторы Гоби спустя сто с лишним лет. У подвига нет срока давности!

Гибель Пржевальского

Были планы и неосуществлённые мечты у сорокадевятилетнего Пржевальского, отправлявшегося в свою последнюю, пятую экспедицию. А что она непременно будет последней, он чувствовал: физические силы не те, что прежде, подавленное состояние, смутные предчувствия беды, потеря дорогого человека – няни, которую путешественник нежно, по-сыновьи любил. Оттого и был непривычно грустен недавний чудо-богатырь и словно навеки прощался, покидая родной дом и давая последние наказы.

Цель прежняя, трудновыполнимая – попасть в Лхасу, опередив настырных соперников-англичан.

Личные планы на будущее куда более скромные: «Когда кончу последнюю экспедицию, буду жить в деревне, охотиться, ловить рыбу. Со мной будут жить мои старые солдаты, которые мне преданны не менее, чем была бы законная жена». Такова мечта Николая Михайловича, которому всегда были чужды роскошь и комфорт.

Однако судьбе было угодно, чтобы Пржевальский, не допустивший гибели ни одного члена экспедиции, умер именно в походе, в самом начале экспедиции, даже не покинув территории Российской империи, на берегу озера Иссык-Куль, при весьма загадочных обстоятельствах. Официальная версия – брюшной тиф.

Но закономерный вопрос: почему лишь он единственный заразился? Ответ: разгорячённый охотой, выпил сырой воды в тех местах, где якобы до этого останавливались киргизы, повально болевшие тифом. И результат: сгорел за пять дней. Ответ, по-прежнему не проливающий света на тайну произошедшего. Почему именно сверхответственный, служивший образцом для всех Пржевальский, категорически запрещавший подобные вольности своим товарищам и разрешавший пить исключительно кипячёную воду? Да о недопустимости употребления сырой воды на природе у нас любой малыш знает.

Опять загадка! Абсурдная, необъяснимая с точки зрения здравого смысла ситуация, которую надо было как-то обосновать.

Весть о его кончине потрясла всю Россию. Так прощаются с кумирами и всеобщими народными любимцами. Если перенестись в наши дни, то ситуация сродни прощанию с первым космонавтом – Юрием Гагариным. И такая же нелепость, необъяснимость ситуации, различные версии произошедшего. И тот же немой вопрос: почему так несправедливо?

А.П.Чехов, совершивший небезопасную, однако полную не только невзгод, но и жизненных открытий поездку на остров Сахалин, несомненно, тоже находился под обаянием личности выдающегося исследователя. Горюя от нелепости случившегося, он словно пытается отыскать в произошедшем особый, глубинный смысл и находит его: «Понятно, чего ради Пржевальский провёл свои лучшие годы в Центральной Азии, понятен смысл тех опасностей и лишений, которым он подвергал себя, понятен весь ужас его смерти вдали от родины и его предсмертное желание продолжать своё дело после смерти: оживлять своей могилой пустыню. Читая его биографию, никто не спросит: зачем? почему? какой тут смысл? Но всякий скажет: он прав».

Дорогой Антон Павлович! По какой-то непостижимой закономерности и Вы примете эту горькую эстафету: опытный врач, людей спасаете, а сами умрёте в 44 года вдали от родины. Волшебник русского слова, а последние слова произнесёте по-немецки и возвратитесь в Россию в вагоне-холодильнике для устриц. Пошлость, которую Вы не щадили, мерзко засмеётся Вам в лицо. И Вам вслед мы тоже скажем: «Вы правы! Вы наш учитель. Вы показали нам, каким совершенным должен быть человек!»

Пржевальского могла остановить только смерть. И она остановила его, но не его экспедицию. Пётр Козлов, буквально боготворивший своего любимого учителя, старшего товарища и

наставника, почитавший его как своего отца, продолжил дело Пржевальского. «Мне казалось, такое горе пережить нельзя. Да оно и теперь ещё не пережито!» – скажет ученик Николая Михайловича четверть века спустя. Личность такого масштаба забыть невозможно.

И Пржевальского соотечественники не забудут: в Петербурге, в саду перед Адмиралтейством, установят его бронзовый бюст. Взгляд генерала, привычно мудрый и спокойный, устремлён вдаль, на восток, туда, куда через бескрайние пустынные пески лежит его путь. А у подножия – фигура отдыхающего верблюда, ждущего сигнала хозяина о необходимости продолжения бесконечно долгого пути.

У самого порога Центральной Азии, на скалистом берегу Иссык-Куля, месте гибели Пржевальского, снова памятник. Его венчает расправивший крылья могучий орёл – символ ума и бесстрашия. В клюве птицы увидим оливковую ветвь – эмблему мирных завоеваний науки.

Да, это было время, когда выдающиеся путешественники были настоящими писателями, а выдающиеся писатели – отважными путешественниками.

На этом прервусь: не за горами конец долгого пути – Сайн-Шанд.

Всё хорошее начинается с «сайн»

Поезд Улан-Батор – Сайн-Шанд прибывал к конечной станции в кромешной темноте позднего вечера, и по этой причине казалось, что глубокой ночью. Как выяснится позже, здание железнодорожного вокзала (иного, впрочем, и не было) являлось самым ярким архитектурным сооружением этого края. Только рассмотреть его не представлялось возможным: поезда прибывали и отправлялись в обратный путь в темноте, почти не освещённой фонарями.

Сайн-Шанд – административный центр Восточно-Гобийского аймака, то есть области по нашим меркам, был основан в 1931 году. И за 50 лет своего существования, видимо, всё же похорошел и приблизился в какой-то степени к тому, чтобы не только на бумаге именоваться многообещающим и многообязывающим словом «город». Но мне, жившей не в столице, а скромном подмосковном Орехово- Зуеве, не привыкать!

Откровенно говоря, список настоящих монгольских городов в истинном значении этого слова, едва начавшись Улан-Батором, почти сразу и заканчивался. Однако наличие хотя бы нескольких не одноэтажных домов давало любому поселению полное право именоваться городом. Так что и наш Сайн-Шанд только условно можно было отнести к этому разряду поселений. Но, как позже выяснилось, местное население от этого факта не испытывало никакого дискомфорта, а даже наоборот.

Доносится восклицание:

– Сайн-Шанда!

Дремавшие на полках или с отрешённым, отсутствующим видом взиравшие на непроглядную темень ночи, вполголоса переговаривающиеся между собой или погружённые в свои житейские размышления, местное население или советские граждане – все разом встрепенулись и пришли в движение, хватаясь за багаж и стремясь подтащить его поближе к выходу.

Поезд, лязгнув колёсами, задрожал, напоследок качнув пассажиров, и остановился. Привычной железнодорожной платформы нет. Самые свободные от вещей живо спустились по ступенькам вниз. Дальше вообще всё произойдёт удивительно быстро!

Оживлённая монгольская речь около поезда:

– Сайн байцгаана уу?

– Сайн байнаа уу?

– Сайн. Сайн уу.

Так звучат по-монгольски приветствия: «Здравствуйте!», «Здравствуй!»

Вот так и получилось, что первые слова, услышанные мною на гобийской земле, были с корнем «сайн», что означает «хороший». У монголов действительно всё хорошее начинается с «сайн»! «Хорошая примета», – совсем по-монгольски, то есть с суеверием, заключила я.

Монгольское население встречает прибывших монголов, многочисленные советские военные – своих соотечественников. Стоят военные машины с фургонами, УАЗы. Только нас по-особому – интернациональный коллектив. Мы специалисты, которых тут именуют не иначе как спецами.

Покинув небольшую привокзальную площадь, на машине движемся в сторону города. Он вскоре появляется за небольшим возвышением, напоминая о себе огнями в немногочисленных многоэтажных домах, слабо озаряющих ночную темноту.

Но начало города, конечно, встречает нас традиционно именно юртами, раскинувшимися по обеим сторонам дороги. Нет, понапрасну не беспокойтесь: жить предстоит не в юрте, хотя в ней, с точки зрения любого монгола, гораздо удобнее. Останавливаемся около четырёхэтажного кирпичного здания. Это наш дом. Значит, конец долгого путешествия. Но до момента, когда можно будет сказать: « Я дома!» – пройдёт ещё немало времени.

Здравствуй, Сайн-Шанд!

Первое, что я сделала, проснувшись поутру, подошла к окну и выглянула на улицу.

Конечно, можно было бы написать: «Я посмотрела в окно: по улице шёл большой караван верблюдов». Это было бы весьма экзотично! Но разочарую вас: чего не было, того не было! Я буду правдива от первой и до последней строчки этой книги. Верблюдов в городе как-то не пришлось повстречать, а вид из окна весьма прозаичный. Напротив, через дорогу, два деревянных дома. За ними – пустынное пространство. В самой дали – городок из юрт, огороженных деревянным частоколом. И вокруг ничего зеленого. Ни травинки! А про деревья и говорить нечего!

Маленькая сопка, находящаяся в некотором отдалении от дома, показалась мне чуть живописнее остального невзрачного пространства. Клочок земли под высоким чистым небом приветливо золотился в лучах солнца. «Там Москва!» – решила я про себя, даже не удосужившись определить направление света. К чему? Захотелось, чтобы было именно так: родина там, где тепло и светло. А иначе и быть не может.

Это «знание» надолго станет моей маленькой тайной, поэтому даже особист Валерий Тудаков, которому по долгу службы полагалось знать всё про всех (и ещё не такое), и тот не мог ведать о том, как подозрительно теплеет взгляд одной советской гражданки, обращённый с любовью не куда-нибудь, а строго в сторону Поднебесной. Ведь именно там и находилась столица, однако вовсе не советская, а, как назло, недружественно настроенного Китая. Впрочем, осознание факта, что у кого-то двойка по географии, меня ничуть не расстроило. Даже, напротив, только укрепило веру в то, что родину мы должны искать не на карте, а исключительно в своём сердце. А оно, как известно, в отличие от людей, ошибаться не может. И это меня успокоит.

Вытянув шею, левее увидела трёхэтажную гостиницу, внизу продуктовый магазин. А справа, невидимая из моего окна, находилась поликлиника, куда тянулись темнолицые старики в национальной монгольской одежде – дэли, короткополых шляпах, сапогах с загнутыми вверх носами – гутулах, а на лице (отчётливо помню) марлевые повязки. Мужчины все, как один, клещеноги, видимо, по причине долгого содружества с конём, с трудом переваливаются с ноги на ногу. У меня создаётся впечатление замедленной съёмки.

Сайн-Шанд встретил меня полным безветрием, ослепительным солнцем и тишиной. Не слышно ни шума машин, ни криков птиц. А небо насыщенного синего цвета, без единого облачка, чистое, ясное, словно умытое, словно с него сняли мутную, пыльную пелену! Впечатление, будто перенеслась в иную реальность: ощущение тягучести, замедленности времени (какой век на дворе?). Отрешённость, обособленность пространства (где это я?). «На краю Ойкумены, край света!» – первое, что пришло в голову. Нет, Улан-Батор не вызвал такого чувства. Это что-то иное!

Кому скучно, можете не читать. Но я продолжу вести вас по городу, впрочем, это недолго по причине его скромных размеров. Ведь в пустынной зоне Монголии, если встретишь поселение хоть с парой-тройкой не одноэтажных домов, знай: это не что иное, как город.

За поворотом направо – почта и переговорный пункт. А через дорогу, на противоположной стороне улицы, – жилой трёхэтажный дом из красного кирпича. Неподалёку некое подобие парка – посадки невысоких тополей, которым не выжить без систематического полива. Как украшение стоит скульптура верблюда – верного спутника арата.

А вот памятники Ленину и Сухэ-Батору непривычно отсутствуют. И то верно! Разве эти товарищи (при всём к ним уважении!) способны помочь народу так, как помогает местному населению верный верблюд? Да никакого сравнения!

А вот рядом краеведческий музей, перед дверью которого покоится некий палеонтологический экспонат – привет Ефремову, о котором расскажу отдельно. Память об этом человеке действительно жива.

А по соседству самый любимый магазин, ради которого не жаль было ехать в такую даль, – книжный. Не имеющая доселе никакого отношения к спецобслуживанию, я смогу оценить все его прелести: у меня спецпропуск в царство печатной продукции. Нет слов, чтобы передать мою радость!

На этой же стороне находится очень нужное для нас заведение, куда буду наведываться один раз в месяц, – банк. Вот и сердце города – центральная площадь, на которой располагаются самые важные здания: исполуправление аймака, драматический театр. Туда я буду приглашаться нечасто, но регулярно. А асфальта нет нигде. Он остался в Улан-Баторе. Его заменяет бетон, и то кое-где.

Такая же бетонка, но поуже есть у почты. Эта дорога ведёт к центральному магазину, которым, собственно, и завершается эта часть города. Его узнаешь по небольшим группам женщин из советского гарнизона, идущих за покупками. Бодро и уверенно, словно к самой заветной мечте. Накупят отрезов ивановского ситца себе и в подарок родне, чтобы потом нашить домашних халатов и даже комплектов постельного белья. А сколько радости от покупки дефицитных в Союзе махровых полотенец! Вот они, оказывается, где продаются! А вечером, подводя итоги очередного прожитого дня, мало чем отличающегося от дня вчерашнего, всё же без тени сомнения решат, что он прошёл вполне удачно: и погуляли, и что-то полезное для семьи приобрели. У офицерских жён (а среди них кого только нет: от недавних учениц ПТУ до выпускниц консерватории) развлечений, по большому счёту, немного. От нечего делать и я буду в «Дэлгур» заглядывать во время рабочих перерывов.

А слева от магазина двухэтажное здание серого цвета – восьмилетняя средняя школа, встреча с которой мне предстоит.

Советские военнослужащие, жившие в городке под названием Южный, всё описанное мною называли Монголией. Для них она начиналась за воротами КПП, что находилось в пяти минутах ходьбы от нашего дома: в окрестностях Сайн-Шанда базировалась советская мотострелковая дивизия. В состав гарнизона, помимо Южного, входил военный городок Северный, расположенный примерно в трёх километрах и невидимый издалека из-за невысокой сопки.

Между городками, согласно чёткому расписанию, курсировал небольшой автобус, привозивший в основном учеников в школу Южного: детям запрещалось самостоятельно преодолевать этот путь. Самих городков давным-давно уже и в помине нет, но моя старенькая записная книжка той поры бережно хранит то расписание. В обоих военных городках шла привычная, неплохо обустроенная гарнизонная жизнь по советским законам, лишь с небольшой поправкой на географическое положение. Даже округ всё тот же, Забайкальский. У нас же, спецов, всё по-другому. Настоящая заграница.

Из рассказа следует, что советские военные и советские специалисты, трудившиеся вместе с монголами, жили своей, во многом непохожей жизнью: для нас советский гарнизон был маленьким островком родной земли со всеми её традициями и особенностями, только перенесёнными в далёкие края. Мы же воспринимались как часть Монголии, с которой были гораздо теснее связаны. В какой-то мере иногда, особенно в официальной обстановке, складывалось странное, но отнюдь не фатальное ощущение: «свой среди чужих, чужой среди своих».

Комната с зелёным абажуром

Опишу нашу квартиру. Вам же интересно узнать, в каких условиях мы жили? Докладываю: двухкомнатная, то есть у меня своя комната, у Татьяны своя. Балкон, свободная прихожая, вместительная кладовка – условия, по мнению советских друзей, просто сказочные. Плюс водопровод и канализация в наличии. Улыбаетесь? А попробуйте хотя бы без одного из этого день прожить! Мало не покажется! Есть плохонький холодильник, но трудится старичок, старается изо всех сил, пока мы работаем. А напоследок, перед моим отъездом, будто решит: «Всё, своё отработал. До свидания!» Есть плиточка электрическая, с двумя конфорками, тоже старушка из сил выбивается. Заменим мы её вскоре. А в кладовке лежат ещё две калеки весьма странного, допотопного вида: «времён очаковских и покоренья Крыма».

«Не иначе как трофей», – подумалось почему-то. Неужели отбили у Квантунской армии Японии в далёком сорок пятом? Однако по настоятельной просьбе Татьяны мы будем и их бережно хранить: вдруг инвентаризация, а тут недостача народного добра… Есть телевизор, который при нашем желании сможет ещё показать хоть советскую, хоть монгольскую программу (строго по одной!), а потом уже никакую. Есть титан, который, если истопить дефицитными в этих краях дровами, даст горячую воду.

На этом, пожалуй, перечень достоинств заканчивается. Но разве этого мало? Ведь мы вчерашние студенты с опытом жизни в общаге – излишествами не изнежены. Наша скромность и непритязательность, в отличие от капризных и тоскующих по комфорту специалистов из других стран СЭВ, предпочитавших, кстати, в Гоби не соваться, пришлась по душе монгольскому руководству. И всё же, согласитесь, так важно иметь уголок, в котором можно согреться душой после пронизывающих и гобийских, и жизненных ветров.

Вооружившись тряпкой, отмою изрядно запылённые окна и приберу квартиру: борьба с пылью и песком – неизменный элемент жизни в Гоби. После хорошей песчаной бури всё в квартире словно припудрено.

Стены в квартире, как в советской коммуналке той поры или любом общежитии, наполовину покрашены краской, что уюта, согласитесь, как-то не прибавляет: устаёшь от жизни, словно в казарме. От желания самосильно поклеить обои мудрые люди меня живо отговорят. Их доводы окажутся посильнее моего стремления к красоте и гармонии: бережёного бог бережёт. Вы поняли? Кстати, от наличия ненужной живности, в отличие от небольшой, но многострадальной части населения военного городка, мы никогда не мучились. А вы говорите: Монголия!

Слово о мебели хочется сказать отдельно. С ней не только у нас – у всего монгольского народа была просто беда. В большом дефиците она в стране юрт. И добрый волшебник не сможет помочь. Так что, вооружившись ножовкой, я вскоре отпилю шатающиеся ножки пьяного дивана, прочно установив его на кирпичи. Пол застелю сукном, из которого шьют шинели. Чем не палас? Повешу на окна новый тюль. Монголам, кстати, было несвойственно вешать что-либо на окна. А потом раздобуду в школе книжную полку. А ещё одну, сооружённую своими руками, мне в качестве наследства оставят уезжающие друзья – Роговы. Её же, в свою очередь, я завещаю другим друзьями – Камалянам.

Как бы предчувствуя скорое расставание, эта полка неожиданно сорвётся со стены, а книги со страшным грохотом упадут на пол к моим ногам, словно умоляя:

– Ты же не всё прочла! Не оставляй нас!

– Ни за что, друзья! Вы так скрасили мою жизнь и так украсили жилище, что никому и в голову не приходило назвать его бедными и неуютным!

А все попытки развести что-то живое, хоть какие-то комнатные цветы, неизменно завершались провалом: ничто не желало расти в этой суровой земле. Так и пришло со временем понимание: воистину живее всего на свете только слово.

Сайн-Шанд или Сайншанда?

Из нашего института в Монголию приехали вместе со мной ещё два новых специалиста. Елена Рафаиловна отправилась в Кобдоский аймак, город Кобдо. Римма Алексеевна – в Хубсугульский аймак, город Мурэн.

Аймак, как я уже пояснила, самая крупная административная единица Монголии, по величине сравнимая с областью. Сомон равнозначен району. Советские учителя русского языка работали исключительно в столице, во всех аймаках и отдельных крупных сомонах, то есть не в глухих местах, а считающихся достаточно комфортными для проживания.

Я заранее знала, что попаду в Сайн-Шанд. А куда отправились девчонки? Любопытства ради, я вооружилась картой Монголии и, к своему удивлению, не отыскала ничего. Как это прикажете понимать? Это такая глушь? Бедные, куда же вас занесло? «Центра аймака нет на карте? Да быть того не может!» – решила я и оказалась права.

Так впервые произошло моё знакомство с особенностью топонимики монгольского языка, которую можно охарактеризовать на английский манер. Написано « Манчестер» – читается «Ливерпуль». Оказывается, Кобдо – это Ховд, а Хубсугул – это Ховсгол, где вдобавок вместо привычной для нас буквы «о» – монгольская «о» с волнистой черточкой посередине, обозначающая звук, промежуточный между «у» и «о». Так через топонимы, названия населённых пунктов, произошло моё первое открытие отличий в алфавите и фонетике языков.

Оказывается, на протяжении веков у монголов существовало целых пять различных алфавитов и письменностей. Последние изменения произошли в сороковые годы прошлого века при замене монгольского письма на письмо, основанное на русском алфавите. Однако для передачи двух специфических звуков переднего ряда к буквам русского алфавита были добавлены ещё две наши дореформенные: фита (та самая «о» с чёрточкой посередине) и ижица (похожа на «у»).

Из-за сходства алфавитов возникает иллюзия простоты прочтения. Однако вот что об этом пишет известный топонимист, доктор географических наук, профессор Эдуард Мурзаев: «Читателю, незнакомому с географией Монголии или не знающему монгольского языка, бывает трудно произнести сложные географические названия. Фонетика монгольской речи настолько своеобразна, что записать без искажения русскими буквами отдельные географические имена порою не представляется возможным».

Дело в том, что язык монголов обладает рядом звуков, не свойственных русскому языку. В нём весьма распространены так называемые долгие гласные, сходные по звучанию с нашими ударными гласными. Монгольскому «Улан-Баатар» соответствует наше «Улан-Батор». Есть звуки, как я уже сказала, промежуточные между «у» и «о». Даже в различных районах самой Монголии они могут произноситься по-разному.

Монголы часто произносят звуки «в» и «б» так, что их невозможно отличить: «б» звучит почти как «в». Отсюда русский вариант названия пустыни – Гоби – и монгольское название – Говь.

Монгольскому языку, как и тюркским, свойственны сложные согласные – аффрикаты. В русском языке они передаются на письме двумя буквами, а в монгольском – одной. Пишется «ж», а читаться будет как единое «дж», соответственно, «з» – как «дз». Чистые русские звуки «ж» и «з» чрезвычайно редки.

Не зная этих общих фонетических особенностей, я произносила имя школьного директора Жанлава на русский манер. Меня, понимающе улыбаясь, поправляли, ведь, с точки зрения любого монгола, я коверкала слово. А звучать оно должно было как «Джянлав», причём аффиката достаточно мягко. Непривычно для любого русского, не правда ли?

В Монголии вы не встретите слово «чай», зато услышите «цай». Всё потому, что монгольский «ч» может произноситься и как наше «ч», и как «ц». Это зависит от последующего гласного. «Ш» звучит мягче, «г» больше похоже на южнорусское, то есть фрикативное.

Оказывается, монгольскому языку отнюдь не свойственны привычные для нас звуки: «п», «к», «ф». Употребляются они лишь в иностранных словах.

Нечто подобное было когда-то и в русском языке: любое употребление «ф» в слове указывало на заимствование. Имя Фёдор поначалу было привычнее произносить как Хвёдор. Также в монгольской фонетике звук «х» заменяется звуком «к», реже «г».

Вновь о монгольской топонимике

Топонимы по-своему позволяют понять особенности мировосприятия монгола. На протяжении всей своей истории он вёл кочевой образ жизни на огромной территории. Как ориентироваться на местности и не потеряться среди просторов, которым нет конца и края? В этом, в частности, помогали и топонимы, имевшие ориентировки по сторонам света.

Передней стороной у монголов, в отличие от европейцев, считается не северная сторона и не восточная, как у многих тюркских народов, а южная. Поэтому южное направление – переднее («убур»), отсюда и название аймака – Убурхангайский. Северная сторона – задняя («ар», то есть «спина»), отсюда название другого аймака – Архангайский. Первая территория находится южнее Хангайского хребта, а вторая, соответственно, севернее.

Восток – «дорно», отсюда и « Дорноговь» – Восточно-Гобийский аймак, в котором я работаю. Запад – «барун», отсюда – Барунурт. Средний – «дунд», поэтому Дундговь – это Средне-Гобийский аймак.

Название Сайн-Шанд, ранее я уже сказала, переводится как «хороший источник». Это показательный по двум моментам пример. Во-первых, подавляющее большинство монгольских топонимов – сложные слова, состоящие из двух и более компонентов. Во-вторых, как огромное количество названий, содержит восхваляющий эпитет – «сайн», что является пережитком древних верований монголов, стремящихся успокоить злых духов. Слово «шанд» («шанда») может иметь и несколько иное, более конкретное значение – «мелкий колодец, вода в котором близка к поверхности земли, копань». В условиях суровой Гоби это более соответствует действительности. Но всё равно «сайн»!

Приведу несколько примеров наиболее встречающихся восхваляющих эпитетов: «сайхан» («прекрасный»), «баян» («богатый»), «мунх» («вечный»), «дулан» («тёплый»), «нарын» («солнечный»), «эрдэнэ» («драгоценный), «алтан» («золотой»).

И вспоминаются мне наши хрестоматийные «счастливые» названия: «Горелово, Неелово, Неурожайка тож». А ещё теперешние, настоящие селения: Блудово, Недомерки, Лохово, Сучкино, Дно, Язвищи. Какие больше нравятся? Как вам перспектива стать блудовцем или (ещё лучше) блудовчанкой? Как девушки, имея такую прописку в паспорте, в глаза мужу или своей свекрови смотреть станут? Тут даже Салтыков-Щедрин со своим городом Глуповом и глуповцами отдыхает.

А как вам реки Гнилая, Гнилушка, Бухловка, Моча? В какую из них тебе, читатель, захотелось окунуться, уже не спрашиваю: от купания в водоёмах с такими говорящими названиями любой воздержится. Это уже не названия, а настоящее предостережение: «Не влезай – убьёт!»

Поэтому название «Сайн-Шанд» – это просто песня! Это помощь, это обещание жизни в далёких пустынных краях. Воистину всё хорошее начинается с «сайн»!

Русский язык в Монголии

Ничего этого, приехав в Монголию я, конечно, не знала. Никого особенно не удивлял сам факт поездки: наверное, от военкомата в советскую школу. В те годы это было достаточно распространено. Глаза собеседников начинали округляться, когда я называла монгольскую школу: «Ты знаешь монгольский?» «Нет, – отвечала я, – это необязательно. Я преподаю русский язык как иностранный». «Не зная монгольского? – не унимались любопытные. – Как ты их понимаешь?»

Но немного истории. Статус русского языка в Монголии на тот момент был особым. Это единственный изучаемый иностранный язык с ежегодными переводными и выпускным экзаменами в школе и государственным в вузе. Владение им рассматривалось как трамплин для карьерного взлёта, как залог политического и профессионального успеха.

Так, благодаря знанию русского, в далёком 1952 году МНРП возглавил именно Ю.Цэдэндал, с руководством которого совпала моя командировка. Он же связал и кровными узами два народа. Его жена, А.И.Цеденбал-Филатова, женщина энергичная, с напористым характером, особенно на фоне по-монгольски уравновешенного, спокойного супруга, была русской и принимала весьма активное участие в делах мужа, главным образом в укреплении статуса русского языка. Причём ещё до появления на политическом горизонте Раисы Максимовны Горбачёвой. Русским женщинам, нравится это кому-то или нет, свойственно желание подставить плечо мужу во всём, даже в делах государственных.

Все руководители высокого ранга получили высшее образование в СССР и свободно владели русским языком. Монголия опередила все страны соцлагеря по масштабам его изучения и импорту печатной продукции на русском. Объяснения не требуются: активно учат язык сильных и авторитетных!

Однако распад Советского Союза приведёт к вполне закономерному изменению политического курса и, как следствие, ослаблению интереса к изучению языка. А это, как известно, один из основных индикаторов интереса к стране в целом.

К счастью, я эту ситуацию не застала: моя командировка совпала с пиковым интересом к овладению русским. И если наши европейские братья по соцлагерю, ещё вчера охотно говорившие по-русски (я это наблюдала во время поездок), в девяностые стремительно, даже демонстративно, «забыли» наш язык (это я, к сожалению, тоже отмечала), то в Монголии искренне переживали происходящее.

Даже в наши дни, заслышав русскую речь, здесь вам улыбнутся, охотно воспользуются возможностью поговорить по-русски и с ностальгической грустью вспомнят старые добрые времена. Но этим монголам уже хорошо за сорок.

Однако не забудем, что к началу девяностых, согласно исследованиям МАПРЯЛ (Международной ассоциации преподавателей русского языка и литературы), 67,5% жителей Монголии читали и понимали по-русски, 45% писали, 44,8 понимали, 33,7 говорили на русском. На вопрос: «Используете ли Вы русский?» – утвердительно ответило 74% населения. Из них ежедневно использовало 20%, 22% – несколько раз в неделю, 17,2% – несколько раз в месяц.

И это в стране, которая несколько десятилетий назад ещё только боролась с безграмотностью! Цифры впечатляют! И в этом немалая заслуга моих коллег, советских учителей русского языка, скромных, самоотверженных тружеников, укреплявших международный авторитет своей страны за рубежом. И действительно, тогда был повод для ликования:

Сбылись мечтанья Гоголя:

Везде дана дорога нам!

Над всеми странами, над океанами

Звучит свободный наш язык!

Перезагрузка словесника

К работе словесника меня готовили в институте четыре года. Это слишком мало, чтобы освоить премудрости одного из богатейших языков мира и постичь глубину и масштаб русской литературы. К преподаванию же русского языка как иностранного подготовили всего лишь за один день. Фантастика, не правда ли? Считалось, что этого вполне достаточно? Или, может быть, советские словесники той поры обладали невероятными способностями?

Каким бы ни был ответ, в любом случае оставались в стороне античные Менандр и Эврипид. Притихли доселе не умолкающие трубадуры, отважные борцы на поле брани и в сражениях за женские сердца – Бертран де Борн и Джауфре Рюдель. «Вот имечки у ребят! Не выговорить!» – усмехнётся неосведомлённый читатель. «Погодите, то ли ещё будет», – отвечу им я.

Оскорбившись, отвернулся с язвительной усмешкой Эразм Роттердамский: «Знать, не зря пропел своё «Похвальное слово Глупости»!»

Умолк, чувствуя свою невостребованность, Бодуэн де Куртенэ. Между прочим, Иван Александрович! Как вам такое сочетаньице? Почувствовал себя одиноким и ненужным лингвист Фердинанд де Соссюр. «Тоже из наших?» – вновь встревожится читатель и с облегчением выдохнет, услышав моё «нет».

Затаил глубокую обиду Щерба. За измену себе и ещё более за свою «глокую куздру», которая, как известно любому студенту-троечнику, «штеко бодланула бокра» и (негодяйка такая!) без зазрения совести «кудрячит бокрёнка»!

Многим всё это может показаться абсолютным бредом и бессмыслицей. Любому, но не окончившему литфак! Это я обязана была знать, ибо всё перечисленное не что иное, как вопросы, на которые я давала обстоятельные ответы на экзаменах, обучаясь на первом курсе.

А великие русские классики? Да! И те остались в тени. Лучше сказать: исчезли из поля зрения! Наши пути надолго разошлись! Этому не рады ни они, ни я.

– С милого Севера, стало быть, в сторону южную? – кидает едко и не без сарказма Михаил Юрьевич. – Прощай, значит, немытая Россия?

– Оставьте, сударь, Ваши штучки!– слышу я чей-то примиряющий голос. – Пред Вами, однако ж, дама, любезный!

И сам Александр Сергеевич, обращаясь ко мне:

– Сударыня, куда изволите путь держать? Уж не во глубину ли сибирских руд? Не сочтёте ли за труд передать весточку моему другу – Ивану Пущину? Вы, надеюсь, с ним знакомы?

– Знакома, однако ж, мне не по пути. Самую малость не доезжаю, а потом уж мне надобно свернуть направо. В дикие, пустынные края…

– Тоже на каторгу?! – не скрывая восторга, вопрошает Фёдор Михайлович. – Вот это по-русски!

– Не декабристка, часом? – хором интересуются Николай Алексеевич и Лев Николаевич.

– Вынуждена разочаровать Вас, господа! Не совсем…

И им ничего не остаётся, как дружно разочароваться и разом помрачнеть:

– Какой же тогда в этом странствии смысл?

А у любопытного от природы, хитровато улыбающегося Николая Васильевича свой интерес. Руки от удовольствия потирает, рад до смерти, что такую же бродягу повстречал:

– На бричке али на тройке изволите?

– По железной дороге, милостивый государь!

Бледно-жёлтый Николай Алексеевич, иссохший из солидарности с русским мужиком и, по причине всё той же солидарности, успевший изрядно принять на грудь, не без значительности воздевает кверху свой тощий перст и вещает заунывно и глухо, как осенний ветер за окном:

Ещё народу русскому пределы не поставлены.

Пред ним широкий…

Но на слове «путь» прерывается потемневшим мрачнее тучи Фёдором Михайловичем:

– Ах, перестаньте! Очень уж широк русский человек! – и так хрустнул крепко сжатыми пальцами, что Антон Павлович, не спавший всю ночь по причине сложных родов у крестьянки из соседней деревни, от неожиданности роняет пенсне.

Оно болтается у него на шнурке. Подслеповато прищуриваясь, доктор удивлённо восклицает:

– Ба! Да это же одна из трёх сестёр! Узнаю, узнаю! А как же Москва? Не Вы ли твердили про неё, словно заведённая? Похвально, что избавились от своей навязчивой идеи столичной жизни. Однако, сударыня, осмелюсь заметить: тот край, куда изволите свой путь держать, отнюдь не вишнёвый сад. И даже не остров Сахалин! Там хоть каторжный народ, однако ж свой! Оспа, чума и опять же сифилис, знаете ли… Не страшно, голубушка?

И насухо вытирает тщательно вымытые руки. При слове «сифилис» Лев Николаевич брезгливо морщится. А Фёдору Михайловичу, видно, житейская грязь нипочём. Глаза словно бесовским светом чужих грехов озаряются:

– Осмелюсь спросить Вас, сударыня, за духовным подвигом? Али по зову любящего сердца? Чтоб, так сказать, воскресить любовью? Али чужие муки на свою душу грешную принять и грехи какие искупить собственным страданием-с?

И уже он шарит, чёрт эдакий, записную книжку в кармане сюртука. Сюжет для нового романа у него мигом вырисовывается!

– Трудиться надобно! Вот что! – вскричал Лев Николаевич, утирая пот с морщинистого лба. – Косить, за плугом ходить, как я! Уж сколько мастер-классов было! А вы все, господа, всё в толк никак не возьмёте!

– Так и я ж тоже на ниве… Народного просвещения…

– Учительша, стало быть? Весьма похвально! – и, подобрев лицом, приветливо, как добрый дедушка, спрашивает: – Сказочки-то мои ребятишкам будешь читать?

– Вот это вряд ли.

– И про Филипка не станешь?!

Старик багровеет лицом и вновь мрачнеет. Теперь я вижу перед собой не седого старца, преданного анафеме, однако по-прежнему непреклонного, а раненного в грудь свирепого медведя. Но и под страхом страшного проклятия (уже в свой адрес) я продолжаю говорить лишь правду:

– Нет, Лев Николаевич. Рада бы, но боюсь, что не поймут меня!

Тот хмурится пуще прежнего и в припадке гнева что есть силы топает ногой так, что крепкая дратва трещит и отваливается подошва у собственноручно пошитого сапога. Выходит, зря обулся перед приходом гостей? Швырнул что есть силы в сторону. Прошёлся. А что? Босиком-то, пожалуй, и гораздо сподручнее будет! И опять же к народу ближе!

– Не поймут? Так кого же ты учить собралась, заблудшая душа? Не быть воскресению! Вот весь мой сказ!

И чей-то голос друга, душевный и взволнованный:

Погибнешь, милая! Но прежде

Ты в ослепительной надежде…

Стоп! Где-то я уже это слышала! Где же? Ведь прежде я, помнится, ещё и не такое знавала! Но в голове пусто, как в огромном котле, из которого вылили без остатка всё содержимое. Меня обдаёт холодом отчаянья. Напрягаюсь изо всех сил. Но что-то мешает собраться с мыслями.

Это … звенит будильник. Его противный, пронзительный звук возвращает меня в реальность, такую же безотрадную и непонятную. Зовёт меня в бой. На уроки! В школу!

Заходя, не бойся – выходя, не плачь! На сегодня у меня такая внутренняя установка.

Орос хэлний багш

Итак, начала я свой трудовой путь как учитель иностранного языка.

И вновь позволю себе заметить как бы невзначай для не особенно понятливых: преподавание родного языка и иностранного – это не одно и то же. А, напротив, практически ничего общего! К этому на разных факультетах готовят.

Как сказали бы в подобной ситуации остроумные, за словом в карман не лезущие одесситы, это две большие разницы. И ещё бы поинтересовались: «И как это Вас угораздило, деточка?»

Дорогие институтские подруги! У вас директор Мария Ивановна? А у меня Жанлав! Зато мужчина! У вас завуч Людмила Петровна? А у меня … Опять мужчина! Но имя вслух при русских лучше не произносить. У вас коллеги Галина Ивановна, Нина Петровна и ещё несколько изрядно уставших человек? А у меня только Хухнэ и Данцэцэг! Ещё более многострадальные женщины. Продолжить?