Мозг обычного убийцы. Как хорошие люди становятся монстрами

Лица, совершившие преступление страсти, прекрасно иллюстрируют суть этой книги: они не больны, способны нести уголовную ответственность. Однако признать их психически здоровыми невозможно. У них есть уязвимость, им не хватает чего-то существенного, что вскоре драматическим образом выявляют невзгоды личной жизни, шаг за шагом подводя к порогу крушения, преступления, убийства.

Но прежде чем определить этапы этого процесса, следует задать вопрос: можем ли мы сегодня говорить о «преступлениях страсти»? В криминологической терминологии их квалифицируют как семейные или супружеские убийства, включающие убийства супругов (неважно, в браке или нет), бывших супругов и любовников.

Я предпочитаю использовать классическую формулировку, хотя она может показаться устаревшей. Это позволяет не путать эти преступления с домашним насилием. Во-первых, есть мужчины, никогда не совершавшие физического или словесного насилия до момента разрыва (более половины случаев). Во-вторых, есть женщины-убийцы (15 % от общего числа). Третья причина – сами преступники ссылаются на любовную страсть, несмотря на то что сегодня никто не связывает преступление с любовью.

Отказ от термина «преступление страсти» означал бы узаконивание поступка, оправдание его через призму возвышенной любви. Однако эволюция началась еще в первой половине XX века. Преступления страсти давно не воспринимаются как последствия преданной любви. Об этом свидетельствует суровость судебных приговоров. Видеть в преступлениях мужчин только проявление доминирования, а в преступлениях женщин – только защиту от насилия – это лишь часть истины.

Обратимся к истории: в конце XIX века пресса создала образ преступления страсти во французском стиле, который сохраняется в коллективном сознании. Это не юридическое понятие (по крайней мере, во Франции) и не клиническая основа в психиатрических классификациях. Преступления страсти не связаны с безумством страстей.

Как часто бывает в рассмотренных случаях, несмотря на разнообразие, мы находим общие моменты в динамике перехода к действию и психическом функционировании субъектов. Социальная реакция определяет преступление страсти. Можно сказать, что это понятие изобрели СМИ XIX века. Каждая страна Латинской Америки придала ему свою историко-культурную окраску, тогда как англосаксонский мир никогда не проявлял такого снисхождения.

В нашей памяти часто возникают истории соблазненных и брошенных женщин с детьми, таких как Мари Бриер (актриса, убившая любовника в 1889 году), или жен, оскорбленных непостоянными мужьями, как графиня де Тилли, облившая соперницу купоросом в том же году. Среди известных случаев – история Генриетты Кайо, защищавшей честь семьи в 1914 году, застрелившей Гастона Кальметта, главного редактора газеты Le Figaro[5]. Она не могла вынести мысли, что ее дочь узнает о ее связи с будущим мужем до свадьбы. Генриетта была оправдана, как и Ивонна Шевалье в 1951 году после убийства своего мужа. Став министром образования, тот оставил жену, предложив ей «вернуться в свое дерьмо»[6].

Даже сегодня унизительная фраза может стать толчком к переходу от отрицания к разрушительности. Она поражает нарциссическую цель и причиняет разрушения далеко за пределами самолюбия, взрывая остатки надежды и самоуважения. Любовница и убийца банкира Эдуарда Стерна в 2005 году утверждает, что пошла на преступление после его слов: «Миллион – для шлюхи это дороговато!»[7]

Мужчины-убийцы значительно превосходят по численности женщин, совершивших аналогичные преступления, однако именно женские случаи чаще попадают в криминальную хронику. Общественное внимание больше привлекают любовные протесты отвергнутых женщин, чем случаи «оскорбленной мужской чести», которые сегодня воспринимаются как проявление гротескного мачизма.

Хотя мужчин-убийц гораздо больше, их имена реже попадают в историю. Судебная практика изобилует примерами безымянных граждан, которые, столкнувшись с невыносимой ситуацией или зрелищем своего несчастья, убивают жену, ее любовника или обоих, не давая им даже времени прикрыться или воскликнуть: «О боже, это мой муж!» или «О боже, это ее муж!»

До 1975 года статья 324 Уголовного кодекса допускала оправдание убийства на месте преступления при условии совершения прелюбодеяния. Однако для так называемых «звезд несчастья», как их назвал Жан-Дени Бреден, наступил настоящий переворот. Они не только были оправданы, но и провозглашались орудием закона и морали, оскорбленной поведением жертвы. Общественность, включая присяжных и читателей прессы, должна была видеть в этом назидательный характер: любой достойный человек, столкнувшись с подобным предательством, не мог бы поступить иначе, если в нем сохранилось хоть немного чувства собственного достоинства.

В 1942 году психиатр и криминалист Этьен де Грифф опубликовал свою знаменитую работу «Любовь и преступления на ее почве»[8], представив менее романтичный портрет преступника страсти: «Опыт показывает, что самоубийства и убийства из-за любви не свидетельствуют о силе любви или качестве страсти, а связаны с серьезными личностными дефектами преступника». Он даже назвал их «бедолагами», осуждая разрыв между общепринятым образом и клинической реальностью. Используя такую резкую формулировку, де Грифф явно дистанцировался от снисходительного отношения других исследователей. Преступники страсти сами ссылаются на страсть, но реальность, как известно, совершенно иная.

Переходя к современным случаям преступлений страсти, как мы можем их понять в свете судебных наблюдений и терапевтического опыта? Можно ли применить выводы де Гриффа о «серьезном недостатке»? Относится ли он к личностным характеристикам? От почти исключительной нарциссической ориентации к отрицанию инаковости? В неспособности воспринимать потребности другого человека? Какова пропорция любви к себе и любви к другому? Не является ли этот недостаток следствием неспособности принять процесс скорби, поскольку в данный момент «непогрешимое» существо сталкивается с разлукой, возрождающей чувство покинутости и связанные с этим страдания? Не делает ли их хрупкость, скрытая за мужественной внешностью, «безжалостными» в двойном смысле?

Ответы на эти вопросы можно получить только через клинический подход, охватывающий все аспекты углубленного исследования. Ничто не заменит тщательного анализа экспертизы или детального описания терапевтической работы, стремящейся раскрыть тонкости преступного процесса.

В каждую эпоху появляются стереотипные формулы, которые призваны объяснить все и вся. В своей книге я не даю детального разбора каждого термина, а лишь отмечаю постоянное искушение использовать магические формулы для объяснения сложных явлений. Эти формулы меняются с течением времени и сменой режимов, но сохраняют свою функцию создания иллюзий.

Например, уже недостаточно противопоставлять «полную любовную близость» и «самопожертвование» отношениям, предшествующим генитальным и эгоизму, как это было принято в эпоху строгих ритуалов. Недостаточно разделять «нарциссическое либидо» и «объектное либидо», «нарциссический выбор объекта» и «обоснованный выбор объекта» – такой подход быстро приводит к тупику. Нельзя ограничиваться только концепцией поруганной чести: преступления на почве любви – это не только преступления на почве самолюбия. Ни обычная ревность, ни насилие сами по себе не являются определяющими факторами.

Любой клинический подход сталкивается с этим противоречием: необходимо избегать готовых объяснений, но у совершивших преступление на почве страсти есть достаточно характерных черт, позволяющих уловить их общие особенности. Любой, кто сталкивался с такими преступниками во время экспертизы или работы с ними в тюрьме, знает, какое сильное впечатление производит их склонность использовать одни и те же образы, оправдания и формулировки. Именно поэтому я счел необходимым в каждом разделе сосредоточиться на одной из часто встречающихся фраз: «Посмотрите, что она со мной сделала! Все было так хорошо! Она была для меня всем! Она была такой хрупкой! Как будто умер я сам».

Не отрицая их причастности к некоторым преступлениям на почве страсти, я исключу две группы, поскольку они обладают специфическими характеристиками. Во-первых, область паранойи характера или паранойи с бредовым состоянием. У большинства убийц по мотивам страсти мы обнаруживаем либо психоригидность[9], либо восприимчивость, либо особую проективность – склонность приписывать другим людям или ситуациям свою версию происходящего. Но нет подлинной параноидальной конструкции или способности к устойчивой самоорганизации в ненависти. Преступления на почве страсти не являются преступлениями на почве сознательной ненависти, какими бы жестокими они ни были.

Во-вторых, область патологической ревности, которая может быть определяющим фактором в убийстве супруга или соперника. На самом деле в наши дни патологическая ревность встречается гораздо реже, чем принято считать при анализе этих преступлений. Исследования показывают, что мужчины чаще ссылаются на ссоры или разрыв отношений, чем на ревность или неверность. Конечно, ревность является частью пережитой драмы, но с изменением моральных норм мы готовы мириться с предполагаемой или существующей неверностью. Требования к чести смягчаются, если другой человек продолжает поддерживать его нарциссическую функцию или сохраняется иллюзия преемственности.

Также я не буду упоминать о третьем факторе – тех, кто совершает самоубийство после преступления. Когда самоубийца выживает, он часто получает снисхождение, пропорциональное серьезности его саморазрушительного поступка, как будто представляя доказательство силы или реальности своего отчаяния.

Те, о ком я собираюсь рассказать, – индивидуумы, совершившие преступления на почве страсти, – представляют собой большое разнообразие. Ревность в любви здесь не играет решающей роли. Драма разворачивается между двумя персонажами вокруг факта, что кто-то кого-то оставляет, независимо от того третьего, что незримо присутствует за кулисами. Здесь чередуются муки отверженности, то есть абсолютного страдания («Если ты тоже оставишь меня…»), с требованиями любви под угрозой («Ты не имеешь права»).

У них обнаруживаются, в зависимости от степени тяжести, эгоизм, чувство собственника, отсутствие интуиции в отношении потребностей другого человека, склонность к мнительности, вспыльчивый характер, незрелость, психоригидность, черты эмоциональной восприимчивости. Также преобладает тоска от разлуки на фоне уязвимости психической экономики, последствия которой до сих пор скрывались за привязанностью к другому и подчинением ему. Они располагаются на границах, и защитные механизмы преобладают над подлинной организацией. Иными словами, если их равновесие неустойчиво и требует поддержания связи с другим человеком, их личностные характеристики редко вписываются в ясную психиатрическую картину, какой бы сильной ни была их уязвимость.

«Посмотрите, что она со мной сделала!»

Встречаясь с такими субъектами через несколько дней или месяцев после преступления, опытный специалист заранее знает: предстоит выслушать подробный, обстоятельный рассказ, где акцент будет сделан на всей цепочке событий: от знакомства и медового месяца до развития отношений, эмоциональных качелей, кризиса, развязки и заключения в тюрьму. Это реконструкция событий задним числом, где субъект неизменно предстает в роли жертвы.

Защитные механизмы эго активно работают над перераспределением воспоминаний, изгоняя и стирая самые невыносимые из них. Эти воспоминания непереносимы не только для самих рассказчиков, но и для тех, кому они пытаются их передать. В лучшем случае у таких субъектов остаются лишь обрывки воспоминаний, отдельные «стоп-кадры», связанные с моментом преступления. Они искренне удивляются, узнав, что нанесли жертве множество ударов ножом.

Нас призывают стать свидетелями их страданий, унижения и несправедливости судьбы, которая посмела разрушить их мир. Повествование о месяцах мучений может длиться бесконечно, постоянно заходя в тупик перед невозможностью восстановить момент преступления. Иногда кажется, что беседа может продолжаться часами, так и не дойдя до самого акта убийства. Порой приходится буквально «вытаскивать клещами» из этих мужчин и женщин рассказ об их преступлении.

Вне контекста описания своего поступка, субъект, совершивший преступление на почве страсти, говорит без остановки. «Посмотрите, сколько я выстрадал! Она солгала, предала наши клятвы и договоренности, втоптала меня в грязь, не пыталась понять. Поддалась влиянию подруг, семьи, своего психотерапевта… Обманула меня. Я простил, а она снова начала то же самое. Первой заговорила о расставании, потом передумала, у нас был новый медовый месяц. Но она опять не выполнила своих обязательств». И так далее, без единой попытки взглянуть на ситуацию с позиции другого человека, понять его потребности и стремления, не связанные с собственной персоной.

Этот пересказ убедительно отражает подлинность текущего сознательного опыта субъекта. Он искренне верит в свою версию событий, для него она единственно верная. Однако очевидно, что такой рассказ существенно упрощен, не учитывает сложности межличностных проблем и их бессознательного конфликтного измерения.

Ситуация не сводится к противостоянию влюбленного безумца и вероломной обманщицы. Причина кроется в существовании целого ряда поведенческих паттернов, не укладывающихся в роль жертвы, которую обстоятельства вынуждают стать орудием судьбы. Лишь в редких случаях психическая преднамеренность знаменует конец кризиса; обычно же он сохраняется до последнего момента. При переходе к уголовному преступлению триггером часто служит нечто незначительное, «толщиной с волос», как говорил Этьен де Грифф.

Изучение материалов следствия и свидетельских показаний обычно выявляет сведения, противоречащие слишком однозначной версии рассказчика, лишенной амбивалентности, двусмысленности и внутрипсихического конфликта. В ней отсутствует сознательное выражение ненависти, характерное лишь для параноиков и патологических ревнивцев.

Ключевая характеристика этих личностей – разрыв между их самопрезентацией и тем, какими они предстают в описаниях окружающих, чьи потребности они неизменно игнорируют. Это особенно заметно в клинической криминологии, особенно когда речь идет об обычных мужчинах и женщинах, совершающих варварские поступки. Они не являются неврастениками: они не способны психически перерабатывать и возвращать другому то, что составляет их основные конфликты.

Они не могут пройти путь от себя к другому человеку, от собственной точки зрения к точке зрения другого, поскольку не в состоянии смотреть на себя со стороны, выходя за пределы своей нарциссической позиции. Они привязаны к ней, словно пришвартованы или прикованы цепями, и одновременно приковывают к ней других. Себя они видят исключительно жертвами, без малейшей самокритики и способности понять другого, хотя бы минимально.

Речь идет не о шизофрениках, которые пусть и бредово, но все же пытаются объяснить свои отношения с другими людьми, и тем более не о психопатически неуравновешенных личностях, реагирующих вспышкой насилия на любовное разочарование. Это обычные мужчины и женщины, однако им не хватает важнейшего навыка – внутренней коммуникации, способности вступать в контакт с самими собой и своими собственными стремлениями.

Для полноценного понимания ситуации нам необходимы как последовательность их поступков, так и свидетельства близких людей. То, что эти субъекты рассказывают о себе и своих действиях, настолько бедно и стереотипно, настолько далеко от всего спектра их психической жизни, что мы просто обязаны учитывать точку зрения других. Описание, данное близкими, особенно ценно, поскольку сами эти субъекты не способны полноценно говорить о себе.

Давайте воздержимся от поспешного вывода о том, что они лгут, – это распространенное, но слишком упрощающее возражение. Они говорят правду, но только свою: как будто другой человек существует лишь на том месте, которое они ему предоставили, без собственной жизни, потребностей и индивидуальности. Не стоит путать истинность их нарциссических стремлений с правдой – тем сложным переплетением объективного и субъективного, что связывает субъекта, другого человека и весь мир.

До последнего момента, колеблясь между манипулированием жалостью к себе и бурными реакциями, они боролись с уничтожающим их расставанием и сохраняли надежду. Они скрывают предшествующее насилие («Она доводила меня до крайности…»), свою материальную преднамеренность («Я купил пистолет, чтобы покончить с собой…»), свои угрозы («Я говорил, что убью ее, но я об этом даже не думал, я слишком сильно ее любил»).

Слушая эту длинную мольбу, перемежающуюся эмоциональными всплесками, мы не можем представить себе жертву, какими бы качествами она ни обладала. Она была для субъекта всем, но созданный им образ запрещает воспринимать ее как что-то живое, человечное и сложное.

Суть не столько в том, что такие субъекты отводят себе прекрасные роли, сколько в том, что они демонстрируют особое психическое функционирование, которое на протяжении всех отношений мешало им воспринимать другого человека. Сама форма их рассказа красноречиво показывает, насколько жизненно важной для них была поддержка связи.

«Все было так хорошо!»

Попросим этих субъектов описать момент, когда их небо заволокло тяжелыми тучами. Почти всегда они ответят, что это произошло неожиданно, как гром с ясного неба: «Мы любили друг друга… все было так хорошо…» Отрицание того, что другой отдаляется, а также любого конфликта настолько велико, что его осознание воспринимается лишь как нечто жестокое, случившееся без каких-либо предвестников или интуитивных сигналов.