Мы – русский народ

ПРИЗНАНИЕ

У каждого творческого замысла есть свое начало, тот самый импульс, толчок, который неожиданно, случайно, что ли, подбивает мысль к работе. Работа эта у человека пишущего в конечном счете и оформляется либо в статью, либо в эссе, либо в публицистическое откровение, которым хочется поделиться, проверить себя в мнении других. Так произошло со мной и на этот раз.

Однажды ехал в московском метро. Вагон был полупустой. На мягких скамейках расположились мужчины и женщины, молодые и пожилые, москвичи и… немосквичи. Последние выделялись беспардонностью, развязностью и неестественно громкой манерой разговора. Рядом со мной сидели двое мужчин. Немолодых. Трезвых. Они о чем-то говорили. Вдруг один из них сказал:

— Хочется быть каким-нибудь ненцем или чукчей. Уехать в тундру, жить среди своих, одним народом…

— Чего это ты, Петрович? — удивился его собеседник.

— А то, что мы, русские, вроде бы как и не народ, а так… русскоязычное население…

И нужно же было случиться, что на следующий день открываю «Комсомольскую правду», а там беседа обозревателя с известным писателем Сергеем Залыгиным. И название соответствующее: «Куда идут русские». Мне показалось, что в своем интервью писатель как бы подвел философскую базу под вчерашнее бытовое рассуждение моих попутчиков.

«Знаете, — говорил Сергей Павлович, — во многих республиках ситуация предпочтительнее, как мне кажется. Они во власти национальных интересов… И это всем понятно. Это норма. Это признак цивилизованности. А возьми я скажи, что я русский патриот, может быть буря! Нет, никаких „происков“ и „вылазок“ я здесь не вижу. Дело абсолютно в другом. Тут не происки, а традиционно сложившееся положение русского народа среди других народов. Нигде, кажется, нет другого народа с более сложной судьбой…»

Услышанное и прочитанное не было откровением, но по принципу последней капли подтолкнуло к размышлениям, изучению литературы и затем подвигло к тому, чтобы возникшие суждения о том, что есть мы, русские, среди других народов, зафиксировать в печатном слове.

Естественно, я не претендую на то, что изучил настоящую проблему во всей ее исторической и философской глубине. И до меня об этом говорили умные люди, и после будут говорить доходчивее и более аргументированно. Рассчитываю на то, что, может, какие-то и мои суждения сгодятся в поиске ответа на этот, видимо, вечный вопрос в ряду других вопросов, которые пришлось и еще придется решать русским людям, пока они живы на этой земле.

А действительно: оглянешься подчас по сторонам — и оторопь берет. Почему против русского народа так подозрительно дружно выступают и свои, и чужие? Почему мы никому не нужны, когда нам плохо и тяжело, почему на нас вызверяются, когда нам хорошо и комфортно, почему нас упорно стремятся затоптать обратно в нужду, в грязь и кровь, когда мы добиваемся хоть каких-то положительных результатов? Кто-то считает (и небезосновательно), что причиной недоброжелательного отношения к нам со стороны Запада является зависть к нашим просторам и нашим природным богатствам, зависть к нашей живучести, позволяющей нам после каждой, казалось бы, смертельной опасности и неминуемой кончины не просто подниматься с колен, а делать очередной шаг вперед. Зависть эта, как мне кажется, замешана еще и на страхе, что при очередном историческом витке Россия вовлечет и наших недоброжелателей в свою орбиту и в сферу своего военно-политического и культурно-идеологического влияния.

Не вызывает никакого сомнения, что эта зависть и этот страх напрямую связаны с их невосприятием русского православия: православия дохристианского («правду славить») и православия, носительницей которого является Русская православная церковь, проповедующая духовность, смирение, человечность и отвергающая милые их сердцу практицизм и стяжательство, высокомерие и эгоизм. Они никак не могут понять, как эти непритязательные русичи, терпеливо переносящие голод и холод, барский и начальственный гнет, национальное унижение и разрушительную стихию суровой природы, умудряются как-то выворачиваться и не только спасаются сами, но и еще кое-кого за собой вытаскивают. Высокомерный Запад, теряющий свое доминирующее положение в культурной и духовной жизни человечества, упорно стремится доказать недоказуемое, а именно свое «первородство» и свою исключительность, забывая при этом, что монопольного права на правду и прогресс ни у кого не существует, что «все течет — все изменяется», что цивилизации приходят и уходят и что давно пора потесниться и признать русских (как и все славянство в целом) равноправными участниками исторического процесса, а не считать их дикими аборигенами. Западу, рядящемуся в тогу демократии и гуманизма, следует покаяться за свое высокомерное поведение в отношении славян и других народов Востока, за свой расизм и самовозвеличивание.

А может быть, прав был тот умник, изрекший: «Ни одно доброе дело не остается безнаказанным»? Все наши «заклятые друзья», когда-то волею судеб оказавшиеся под «скипетром белого царя», что, как это теперь общеизвестно, и обеспечило их выживание на «лице планеты» в максимально незамутненном состоянии, завидев слабину русской государственности, вдруг наливаются (провоцируемые нашими закордонными недоброжелателями) самоуверенностью и самодостаточностью. Отсидевшись за нашей спиной и отъевшись на наших харчах, они почему-то застыдились сознавать себя ведомыми в нашей, как оказалось, не очень дружной семье народов и возжелали не просто равноправия, а главенствования.

Как вести себя русскому человеку, русскому народу в свете этих явлений? Вопрос не простой, но «дорогу осилит идущий». Попытаемся и мы сделать хоть полшага вперед.

ПАТРИОТИЗМ И НАЦИОНАЛИЗМ

В середине XIX века «думающее» человечество взбодрилось от одной полумистической, полуапокалипсической фразы: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма». Но если одна часть этого человечества возликовала, то другая — насторожилась и стала аккумулировать силы для борьбы с этим, уже тогда непризрачным учением. Полтора столетия борьбы сторонников коммунизма и антикоммунизма, несмотря на развал социалистического лагеря, Союза ССР и ликвидацию экономической основы новой общественно-экономической формации, не поставили окончательной точки в этом противостоянии и, думаю, не скоро поставят. Однако уже в ходе Второй мировой войны, наряду с силовыми, экономическими и идеологическими методами борьбы двух систем, все чаще и чаще стала разыгрываться националистическая карта.^{38}

Инициировано ли это какой-то одной из сторон или это было вынужденное признание значимости национального фактора, упорно до этого отрицаемого как коммунистами-интернационалистами, так и вненациональными авантюристами (если хотите — романтиками), окопавшимися в Северной Америке, но факт есть факт. Немец стал олицетворением фашизма, еврей — его жертвой, калмыки, чеченцы, крымчаки — народами-предателями, индусы, негры, китайцы — порабощенными народами. Послевоенные годы шли под лозунгом национально-освободительного движения, венцом которого стал крах мировой колониальной системы — на политической арене появились десятки новых суверенных государств с более-менее мононациональным населением. По большому счету — это хорошо и справедливо. Это по-христиански. Но процесс на этом не остановился, он захватывает в свою орбиту все больше государств и продолжает свое «победоносное шествие». Разделился некогда единый Пакистан. Распалось Конго. До сих пор идут эпизодически затухающие межнациональные столкновения на африканском континенте, в Юго-Восточной Азии и на Ближнем Востоке. С оружием в руках борются за свою национальную независимость курды и баски, тигры Тамилы и палестинцы. В конечном итоге межнациональный характер приобрела война в Афганистане. Раздробились Югославия и Чехословакия. Венгрия из-за своей диаспоры оказывает давление на соседей: Болгарию и Румынию. Не избавилась от национальной разобщенности и Северная Америка. Франкоязычный Квебек требует автономии, негры живут обособленно в гарлемах, китайцы — в чайнатаунах, южноамериканцы — в латинских кварталах, русские — на Брайтон-Бич. Это мы их воспринимаем американцами, а в Штатах каждый из них самоидентифицируется как ирландец, шотландец, сицилиец, еврей.

Кто-то подсчитал, что в СССР — России проживает 130 народов, некоторые доводят их число до 160. Хотя в общемто разница не такая уж и большая. Главное, что много и что количество их не уменьшается, а растет. Какие-то народы испокон веков жили с русскими бок о бок (угро-финны), какие-то прибились под руку «белого царя» в поисках защиты и прокормления (народы Урала, Поволжья), а кое-кого пришлось брать с боем (Сибирь, Дальний Восток, Средняя Азия, Кавказ). Правда, бои были разные. Если Кавказ покоряли десятки лет с применением тактики «выжженной земли» и под руководством прославленных генералов, то в Сибири территории, равные по площади среднему европейскому государству, объясачивались мало кому известными казаками, численность отрядов которых редко превышали 50–100 человек.

В состав русского государства вошли и потомки тех, кто когда-то пытался поработить наших пращуров, кто грабил, убивал, брал в полон (поволжские татары, крымчаки, горцы Кавказа). Есть среди так называемых россиян и пришлые: цыгане, немцы, греки, турки, корейцы, евреи, вьетнамцы…

Казалось бы, нормальный исторический процесс. Но так, к сожалению, считают не все. Кое-кто упорно хочет представить нашу страну в исторической ретроспективе как тюрьму народов, хотя никаких, повторяю — никаких доказательств тому, как правило, не приводит. Да, Россия, как и любое государство, стремилась к сохранению своей территории от внешних завоевателей и внутренних сепаратистов; как любая монархия (республика) она накладывала на своих подданных (граждан) обязанности хранить государственный суверенитет, поддерживать международный престиж, преумножать экономическую и военную мощь. Да, крестьяне, простолюдины (русские при этом льгот не имели) облагались оброком (продразверсткой), они выполняли дорожную повинность (от расчистки снега до рытья противотанковых рвов), призывались (иногда загонялись силой) в ополчение Дмитрия Донского и Кузьмы Минина, в армии Кутузова, Нахимова, Брусилова, Блюхера, Жукова. А разве в других странах было иначе? Разве дезертирство преследовалось и каралось только в России? Разве налоги (продуктами, фуражом, деньгами) истощали только российских граждан? И разве только в России бунтовали инородцы? Поэтому и напрашивается вопрос: чем же историческая Россия отличается от современной Северной Ирландии, Курдистана, Страны Басков, Квебека? Это сейчас, в XXI веке, все стали такими демократами, такими борцами за права национальных меньшинств, права человека, а в начале XX века, когда Россия впервые была провозглашена «тюрьмой народов», она по сравнению с тогдашними колониальными империями (Великобританией, Францией, Италией, Испанией) выглядела в лучшем случае «приготовишкой». В отличие от них Россия не выкачивала для себя богатства из благоприобретенных земель, а вкладывала туда свои людские, финансовые и промышленные ресурсы; она не эксплуатировала аборигенов окраин, а культивировала на российских просторах роды закавказских князей, остзейских баронов, польской шляхты; она не заставляла их воевать вместо своих сыновей, а вынуждена была усмирять тех, кто в лихую годину норовил всадить ей нож в спину. Так было в Смутное время, когда исстрадавшуюся Россию терзали запорожцы и донские казаки, а пермяки, вотяки и мордва бунтовали в Приуралье; так было после Тринадцатилетней войны, когда Степан Разин, охочий до «чужого зипуна», вместе с волжскими и донскими казаками продолжал истощать и без того обескровленную страну; так было в ходе Северной войны, когда Мазепа со своими запорожцами перешел на сторону врага. В Русско-турецкую войну в этой роли выступили казаки Пугачева, а в московском походе Наполеона — поляки. Только за попытку призвать казахов на фронты Первой мировой войны предатели России подняли вооруженное восстание, а во Второй мировой войне на сторону врага перешли чеченцы, карачаевцы, балкарцы, крымские татары, калмыки и опять же часть казачества. А кто во времена «холодной войны» вел наступление на «тюрьму народов» посредством западных СМИ и змеиного нашептывания из подворотни? Не инородцы ли и их полукровки? Вышеприведенное не следует отождествлять с распространенным в непрофессиональных спорах приемом: «сам дурак». Просто народы, малые и большие, так понимали свои национальные интересы. Правильно это или неправильно, честно или нечестно — другой разговор, но народ и его идеологи приняли такое решение: помочь Карлу XII или польским интервентам, Наполеону или немецко-фашистским захватчикам. По законам России — Советского Союза они являлись преступниками, изменниками и подлежали строжайшему наказанию, но в своем народе (неофициально, а то и официально) они слыли и слывут национальными героями, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Идея сама по себе нередко может представлять огромную силу, и не суть важна степень ее истинности, справедливости, исторической обоснованности. Главное, чтобы она понравилась людям, овладела их умами. Ну а если идея замешана еще и на национальных дрожжах, то это придает ей дополнительную мощь, что обязывает всех представителей конкретного народа, независимо от их места жительства и страны пребывания, стать ее последователями и идейными бойцами. Кровное родство и кровная связь людей издавна учитывались правителями воюющих стран, и они почти всегда брали под контроль выходцев из страны своего военного противника. Степень контроля была различной: от взятия в заложники до полицейского надзора. Чтобы далеко не ходить, вспомним, как поступил Сталин с немцами Поволжья, а Рузвельт — с этническими японцами во время Второй мировой войны. Первые были высланы вглубь страны, тогда как вторые — помещены в специальные лагеря. Но вот парадокс: впоследствии первые признаются в национальном государстве репрессированным народом, а вот вторые в «интернациональной цитадели демократии» такой чести не удостаиваются. Почему бы это? Думается, что причина опять-таки лежит в национально-идеологической плоскости. Для мирового сообщества русские априори (бездоказательно) виноваты, чего ни в коем случае нельзя говорить об Америке.

Иногда задаешься вопросом: что же это происходит? Почему проявление патриотизма во всем мире возводится в высшее достижение гражданского общества, а у нас это чувство время от времени именуют как «последнее прибежище негодяя», патриота величают быдлом, а страну — «тюрьмой народов», «империей зла». Может быть, мы по-разному трактуем это понятие, вкладываем в него разное содержание? Может быть. Однако сколько ни ищи, но все словари, все книги «мудрых мыслей», все великие мира сего в понятие «патриотизм» почему-то с завидным постоянством вкладывают одно и то же: любовь к Родине и своим близким; привязанность к родной земле, языку, культуре и традициям. И не просто любовь и привязанность, а преданность. Более того, лучшие представители человечества давно пришли к выводу, что патриотизм не может быть пассивным, созерцательным. Он должен быть активным: мало желать, пусть глубоко и страстно, добра своему Отечеству, мало сочувствовать, пусть и горячо, всему хорошему в отечестве и благородно негодовать против того, что препятствует его совершенствованию, надо быть готовым нести на алтарь Отечества свои знания и силы, свое достояние и саму жизнь, ибо сила патриотического чувства всегда находится в прямой зависимости от количества труда на благо твоего народа. Иначе могут думать, думают и поступают лишь бродяги и тунеядцы, изгои и предатели, анархисты и авантюристы, Иваны, не помнящие родства, и безродные космополиты, за благополучие которых (в том числе) в тяжелую годину истинные патриоты идут на самопожертвование.

Впрочем, вопрос не стоит о свободе выбора — быть или не быть патриотом.

Любить свое Отечество, свой народ предписывают конституции и основные законы всех государств земного шара. Это обязанность каждого подданного, каждого гражданина. Невыполняющий эти обязанности заслуживает общественного порицания, а при отягчающих обстоятельствах — и наказания.

А теперь представьте себе, что государство, о котором может идти речь, мононациональное, то есть населено одним народом, например Швеция, Норвегия, Япония, Израиль. В этом случае патриотизм и национализм (при условии, что под национализмом мы понимаем любовь к своей нации) становятся словами-синонимами, то есть совпадающими или близкими по значению понятиями. В этих странах слово «национализм» и не применяется, там используется более обобщающее понятие — «патриотизм», включающее в себя отношения не просто нации и ее представителя, а государства и гражданина. Национализм появляется лишь в многонациональных государствах, где между нациями нет государственных границ, где представители разных народов живут вперемешку и где каждому довольно часто приходится делать выбор: на ком жениться, кого принимать к себе на работу, кого брать в ученики, с кем делить досуг и хлеб-соль, какой воспитательнице и какому учителю поручить своего ребенка, у кого покупать продукты, кому дать выгодный заказ, у кого лечиться, кого выбирать депутатом, делегатом, председателем, президентом.

В былые, советские, времена мы с удовольствием и даже с неким щенячьим восторгом распевали: «.Широка страна моя родная. Нет для нас ни черных, ни цветных.»

Но это не было отказом от своей русской национальности. Это был широкий пригласительный жест по отношению к другим народам: «Вливайтесь!» Как до революции православие официально пыталось уравнять всех подданных Российской империи, так и социалистический интернационализм пытался подвести под единый «знаменатель» уже всех советских граждан, независимо от вероисповедания и национальности. И если в первом случае это почти удалось — «в паспортах» пятая графа обозначала не национальность, а вероисповедание (православный, иудей, магометанин…), то во втором — поспешность, насилие и, простите, элементарное невежество: сначала загнали национальную проблему в подполье (вспомните процессы против «буржуазных националистов» в национальных республиках), а потом привели к межнациональным конфликтам (Ош, Баку, Нагорный Карабах, Абхазия, Южная Осетия, Приднестровье).

В каждом конкретном случае были свои специфические поводы и основания, но все эти случаи характеризовала общая особенность: русские не являлись одной из сторон конфликта — русские, как всегда, были третьей, разнимающей стороной, более других воспринявшей идеи интернационализма. Возвращаясь к периоду своей армейской юности, вспоминаю, как призывникам из Средней Азии, а иногда и с Кавказа старослужащие-славяне и сержантский состав запрещали разговаривать между собой на своем национальном языке.

Современный правозащитник, ничтоже сумняшеся, назовет такое поведение проявлением шовинизма или национализма и ошибется. Дело в том, что Советская армия дважды в год сдавала экзамены: генералы и полковники — на маневрах и командно-штабных учениях, а лейтенанты и майоры — на стрельбах, строевом плацу и в учебных классах. И как бы солдаты отлично ни стреляли, как бы ни чеканили шаг, основным критерием боеспособности подразделений всегда считалась политическая подготовка. А куда здесь без русского языка? Вот и заставляли узбеков и таджиков, аварцев и мингрелов, туркменов и киргизов таким образом учить русский язык. «Тяжело в учении — легко в бою». Обидно, конечно, при прохождении курса молодого бойца, но зато как приятно при инспекторской проверке, как комфортно много позже в студенческой аудитории, рабочем коллективе.

В то же время мы, русские, получали удовольствие от их зажигательных плясок, мелодичных напевов, лакомились восточными сладостями. Неискушенные в тонкостях межнациональной политики, мы все же замечали, что «братья наши меньшие», хуже нас образованные и хуже нас подготовленные, материально жили лучше нас: их солдатские посылки были обильнее, денежные переводы щедрее, их родственники чаще, чем наши родители, навещали своих «аскеров» и «джигитов». Объяснялось это хорошим заработком на хлопке, луке, чайном листе или на мандаринах. Мы им завидовали, конечно, но зависть наша не была «черной», потому что из курса средней школы мы уже знали: урожаи на их землях в два, три, а то и в четыре раза выше, чем в нашем Нечерноземье.

Это потом мы поняли, за счет кого преумножались богатства национальных окраин, чьим трудом там поднимались целинные земли и возводились индустриальные гиганты, чьим умом утверждалась наука и пестовалась их национальная интеллигенция. Теперь уже никто не оспаривает донорскую роль России, но никто и не извиняется за чванливость «лаврушечников», снисходительность «европейцев из Прибалтики», самоуверенность самопровозглашенной «житницы СССР» и всеобщее иждивенчество — союзные республики устраивали настоящие соревнования за дотациями из союзного (считай, российского) бюджета на покрытие убытков народного хозяйства от градобоя или землетрясения, наводнения или засухи, урагана, селя, заморозков или какой-либо иной действительной или мнимой напасти. Но тогда им казалось, что они самодостаточны, что они не только себя обеспечивают всем необходимым, но и русских подкармливают, что, не будь русских, они жили бы еще лучше. Чтобы поставить все точки над «i» в этом вопросе, нужен был Беловежский сговор и последовавший вслед за ним развал народного хозяйства, приведший население к нищете. Теперь все могут убедиться в истинном значении некогда восхваляемых чайных и мандариновых плантаций, хлопковых полей и овечьих отар в формировании бюджетов новоиспеченных государств и семейных бюджетов их граждан.

ГДЕ ВЫ, БРАТЬЯ ПО СОЮЗУ?

Попалось мне тут как-то интервью бывшего члена Политбюро ЦК КПСС Э. Шеварднадзе одной немецкой газете, где он слезно жаловался на тяжелое колониальное прошлое своего народа в составе царской России, спасшей, кстати, этот самый грузинский народ от окончательной турецко-иранской ассимиляции и восстановившей Грузинское государство в исконных границах. Поплакавшись на жизнь при Советах, он начал достаточно неуклюже обосновывать свое стремление к вступлению в НАТО и Единую Европу и к дистанцированию от ослабевшей не без его помощи России, приютившей на своем экономическом пространстве чуть ли не треть грузинской нации и продолжающей по инерции подкармливать свою блудную приемную сестру дешевыми энергоресурсами.

Отказавшись от помощи России в борьбе с терроризмом, этот интернационалист дошел до того, что пригласил на родину Иосифа Виссарионовича американских спецназовцев, хотя отлично понимал, что создает тем самым очаг международной напряженности в непосредственной близости от границ России.

С приходом к власти воспитанного на американских стандартах М. Саакашвили, назначившего министром иностранных дел бывшего посла страны — участницы НАТО в его стране и согласившегося принять от американских корпораций финансовую помощь для выплаты зарплаты чиновникам своей администрации, российско-грузинские отношения могут зайти в такой тупик, из которого мы рискуем уже никогда не выбраться.

Хотя так ли он одинок в своей русофобии? Увы, еще один член Политбюро, развалив экономику своей страны, начал активную политическую игру с Турцией и Ираном, направленную против экономических и политических интересов России, на шею которой он в свою очередь повесил заботу о прокормлении более чем двух миллионов своих соотечественников. Некогда процветающие Украина и Молдавия, управляемые теми же партийными функционерами, превратились в нищие страны, вынужденные воровать российский газ и электроэнергию и поставлять на невольничьи рынки Европы проституток и дешевую физическую рабочую силу. Казалось бы, братья-славяне, но и эти туда же: долой москалей, долой русский язык, даешь НАТО. Даешь Европу! Можно подумать, что их там кто-то ждет.

Нас всех упорно убеждали, что «так дальше жить нельзя», что нужно перестраиваться. Мы согласились и начали чистить перышки и делать себе «человеческое лицо». Но этого оказалось мало: перестройка преобразилась в реформу с явными признаками контрреволюции и реставрации наихудшей разновидности капитализма: криминально-компрадорского.

Многие теперь спрашивают себя и окружающих: «Что нас, неразумных, не устраивало? Роль второй сверхдержавы мира, обеспечивающей всем необходимым не только себя, но и помогающей чуть ли не миллиарду обездоленных землян? Нам не нравилось бесплатное образование, бесплатная медицина, гарантированное и чуть ли не принудительное трудоустройство, обеспеченная старость и низкий уровень преступности? Нас тяготила наша державность, наш международный авторитет, не позволявший чьим-либо пушкам „говорить“ без нашего ведома не то что в Европе, но и в целом мире?

А чего мы хотели? Чего нам недоставало? Оказывается, демократии и свободы. Свободы выезда из страны для тех, кто не любит «эту» страну; свободы слова для тех, кто ради самоутверждения и самореализации готов ругать все и вся, и в первую очередь «эту» страну, ее историю, ее народ; свободы красть и присваивать общенародную собственность — экономическую основу социальной защищенности населения страны. А много ли таких людей, ради которых проводились эти реформы? Разные методики дают примерно одинаковый результат: 5–7 % населения считает, что жить стало лучше, чем при социализме. Считают, ну и Бог с ними, хотя, мне кажется, что это те люди, которые всего лишь смогли сохранить свой прежний достаток (не считая, конечно, «новых русских»).

И что? Ради этих 5–7 % нужно было нести такие потери? Ведь только в России, наиболее благополучной посткоммунистической республике, мы потеряли за десять лет более 10 миллионов рабочих мест, и теперь каждый восьмой-девятый «экономически активный гражданин» является безработным. А если прибавить сюда три миллиона беспризорных детей и почти миллионную так называемую ежегодную естественную убыль населения, пришедшую на смену 700–800–тысячному приросту, отмечавшемуся в советское время, то победу демократии иначе как пирровой назвать нельзя.

Впрочем, существует еще один идол, ради которого все это делалось, — прилавок. Людям хотелось изобилия товаров. Ну что же, изобилие на прилавке есть, только покупателей нет — этот идол оказался на глиняных ногах, потому что «уважаемые россияне» в 2003 году стали покупать в 2 раза меньше кондитерских изделий, сыров и животных масел, чем в 1990 году, мяса и птицы — на 20 % меньше, сахара и мясных консервов — на 25 %, яиц — на 13 %, чая — на34 %, колбасы(!) — на 12 % и даже хлеба — на 34 % меньше. Что же мы потребляем больше, чем в достопамятные советские времена? На душу населения: табака и пива — в 2,5 раза, водки в 1,6 раз, растительного масла — в 1,5 раза, картофеля — в 1,3 раза.^{39}

Ради таких результатов все и затевалось? За счет вымирания и обнищания подавляющего числа населения, для обогащения небольшой кучки паразитов? И это называется победа демократии? И это справедливо? И эти реформы нужно продолжать во что бы то ни стало?

И это в России, как я уже говорил, наиболее благополучной постсоветской республике. В других республиках, ставших государствами, положение еще хуже. Следовательно, ни один государствообразующий народ не выиграл от развала единого государства и изменения государственного строя.

Рыба ищет где глубже, а человек — где лучше. Ну и где лучше?

Упрямая вещь — статистика; хотя ее можно повернуть по-разному, но давайте посмотрим беспристрастные цифры, характеризующие миграционные процессы на территории бывшего Союза ССР за 1992–2003 годы. Так вот, за этот период Россия имеет более чем 4–миллионный положительный баланс со своими некогда братскими республиками. Единственно с кем у нас отрицательный 32–тысячный баланс — это Белоруссия. (Вот вам и тоталитарное государство, в которое, а не из которого бегут.) С остальными республиками превышение прибывших в Россию над выбывшими из нее составляет: с Украиной — 42 %. Дальше счет идет уже на разы: Молдавия в 2 раза, Казахстан, Киргизия, Литва, Туркмения — в 4–5 раз, Азербайджан, Узбекистан — в 6–7 раз, Эстония — в 8 раз, Армения, Грузия, Латвия — в 10 раз, Таджикистан — в 11 раз. Ну ладно, Таджикистан — там война, а от войны в чужой земле умный человек и должен бежать. Но какая война в Прибалтике, Грузии, Узбекистане? Не проще ли и не честнее ли будет признать, что нас и «наших» оттуда просто изгоняют, как изгоняли евреев в западно-европейских странах в XII–XVI веках.

Ведь не просто так, со слов, по навету миграционные власти России наделили статусом беженцев и вынужденных переселенцев (до 15–20 %), прибывших из Азербайджана, Грузии, Казахстана, Киргизии, Таджикистана, Узбекистана, Эстонии. Справедливости ради нужно отметить, что беженцы среди приехавших из Армении составляют 1,8 %, Украины — 0,6 %, Белоруссии — 0,2 %. А где правозащитники? Почему они молчат? Увы, в их деятельности явно просматривается тенденция к двойному стандарту: что против инородцев нельзя в России, то можно против русских в бывших национальных окраинах. А Российское государство, равнодушное к своим гражданам, вместо того чтобы вводить санкции против обидчиков, предоставляет им за бесценок газ, нефть, лес, цветные металлы, электроэнергию. Мазохизм какой-то, а не государственная политика. Более того, равнодушно наблюдая за тем, как изгоняются русскоязычные из бывших союзных республик, российские власти продолжают вести национальную политику в духе коммунистического интернационала, что позволило чуть ли не четвертой части армян, азербайджанцев и грузин перекочевать с исторической родины в Россию и начать последовательное вытеснение россиян из малого и среднего предпринимательства, СМИ, сферы услуг, розничной и мелкооптовой торговли. А это еще один канал бегства капиталов за рубеж. И что мы имеем? Вместо благодарности нам устраивают акции протеста по каждому незначительному происшествию, массовые беспорядки из-за каждой жертвы, понесенной ими в криминальных разборках, международные демарши по поводу мнимых или действительных, но законно установленных ограничительных мер. В довершение ко всему большинство этих нахлебников, бывших и продолжающих оставаться таковыми по сегодняшний день, стремится под крылышко США и НАТО, хотя именно там уже установлены строгие иммиграционные ограничения.

А может быть, действительно нет худа без добра? Русские с бывших национальных окраин через страдания, кровь, слезы, лишения вновь обретают историческую Родину, а Родина хоть частично, но компенсирует убыль населения, обусловленную неразумной политикой новых властей.

Казалось бы, разрушение Советского Союза и стремление «братьев наших меньших» жить в своих национальных квартирах должно было бы сподвигнуть и нас к соответствующему поведению. Однако наша инфантильность и вера в арифметическое превосходство продолжают играть с нами злую шутку. Нам все кажется, что мы большие и великие, что наши человеческие ресурсы неисчерпаемы, захотим, мол, и поставим под ружье ли, под лопату или под серп с молотом столько людей, сколько нужно. Нет. Ушло то время, когда наша деревня поставляла и пушечное мясо, и рабочие руки на заводы и фабрики, и дармовую силу на стройки пятилетки. Деревня, носитель национальной самобытности, вымирает, городское население в настоящее время составляет 73 %. А что может горожанин?

При антирусской политике российских властей для национально ориентированного русского путей было немного: «Память» Васильева или РНЕ Баркашева. Самопровозглашенная национальная элита, занятая своими внутренними разборками, Ваньке от сохи или Петьке от станка может предложить лишь стать «точкой приложения сил интеллигенции», «особым видом природных ресурсов», «рабочим инструментом». Да никто и не будит в нем национального самосознания. Русского или натравливают на инородца, или пытаются оболванить всечеловечностью или мессианством, причем странным мессианством, граничащим с теми же природными ресурсами. Более того, продвинутые филологи совершили «великое» открытие, согласно которому все народы, если судить по их названиям или самоназваниям, суть имя существительное, а вот «русские» — имя прилагательное. Русские, как полагают эти умники, не этническое, а географическое понятие, — это народ, приложенный к земле, как животный мир к определенной климатической зоне или как индейцы, австралийцы и папуасы в их бесгосударственный, общинно-племенной период существования. А может быть, это ностальгия по крепостнической России, когда «людишками» награждали таких «продвинутых»?

Нас выживали и продолжают выживать из бывших союзных республик. Причем с тем большим остервенением, чем меньше доля титульной нации в общей численности населения республики. Возьмем Закавказье. Где хуже всех относятся к русским? В Грузии, где самый «низкий удельный» вес титульной нации (70,1 %). Для сравнения: в Азербайджане — 82,6 %, Армении — 93,3 %. Аналогичное положение в Прибалтике: Латвия — 52 %, Эстония — 61,5 %, Литва — 79,6 %. Та же закономерность прослеживается и в Средней Азии: Казахстан — 39,7 %, Киргизия — 52,3 %, Таджикистан — 62,3 %, Узбекистан — 71,4 %, Туркмения — 72 %.^{40}

ОПЯТЬ ТЕ ЖЕ ГРАБЛИ

А не потому ли мы такие национально инфантильные, что нас в России, по разным источникам, от 81 до 85 %? Тем не менее откровенно враждебное отношение к нашим соотечественникам в так называемых суверенных государствах должно было нас кое-чему научить. И в первую очередь — разбудить в нас национальное самосознание, чувство опасности за существование русского народа и желание что-то сделать для его спасения. Должно. А что мы сделали? Оставив за границей Эрэфии более 25 миллионов бесправных соотечественников, мы принялись строить новый союз башкир и свердловчан, якутов и омичей, мордвы и туляков, татар и костромичей, лепя новую историческую общность — «россиянскую». А где же русские, которые, согласно тому же словарю, составляют 81,5 % того населения, что осталось от Великой России? Они, как нация, даже не упоминаются в Конституции, а вот младшим братьям новой семьи народов, семьи нового, по сравнению с СССР, состава (и пожиже, и помельче), как бы в издевку над старшим братом (мирился же он со своим приниженным положением раньше, смирится и сейчас), предложили столько суверенитета, сколько они в состоянии проглотить, несмотря на то что в некоторых так называемых субъектах Федерации, имеющих свои конституции, численность титульной нации едва дотягивает до 100 тысяч человек, а в Карелии и того меньше. Так нет же, ориентируясь на ту же Карелию, в ранг государственности возводят Хакасию с 64,5 тыс. хакасов, составляющих лишь 11,1 % населения, и бывшую Горно-Алтайскую область с 61 тыс. алтайцев. Недалеко от них ушли и новоиспеченная Адыгея (96 тыс. адыгейцев), и Карачаево-Черкессия (135 тыс. карачаевцев и 41 тыс. черкесов). Причем все четыре новые «республики» имеют границу с сопредельными государствами. О чем думают умные головы? Или урок с распадом СССР их ничему не научил? А если научил, то эти «умные головы» служат не России.

В том же ряду мудреных решений стоит и создание одиннадцати автономных округов и областей в ранге равноправных субъектов Федерации (ст. 65 Конституции РФ). Этим национальным образованиям было плохо в составе краев и областей? Ими дурно, неэффективно управляли? Или титульным народностям захотелось иметь свои законодательные собрания, своих президентов и свою атрибутику государственной власти? С какого перепуга мы создаем дорогостоящие «субъекты» с населением, вся численность которого вольготно может разместиться на трибунах любого клубного стадиона высшей футбольной лиги России? С таким количеством населения, как в Таймырском (53 тыс.), Корякском (40 тыс.), Эвенкийском (24 тыс.) округах, у нас в Центральной России и районов-то почитай что нет, не говоря уже о численности титульных наций этих, с позволения сказать, «субъектов». Их всего-то там проживает соответственно 7; 6,5; 3,1 тысячи человек. Им мало национально-культурной автономии? Оказывается, мало. По отношению к русским они хотели бы взять пример с якутов (365 тыс. человек), пытавшихся провозгласить Якутию Великой, установить таможенные границы с Россией, приступить к регулированию русского населения в республике. Антирусские настроения тувинцев (196 тыс. человек), по свидетельству А. Севастьянова, выплеснулись на улицу, они сопровождались русскими погромами, избиениями, убийствами. Или с чеченцев (730 тыс. чел.), обуреваемых жаждой вседозволенности, превративших полумиллионное русское население Чечено-Ингушетии в бессловесную скотину, рабов, беженцев. Методы, которыми пользовались эти «рыцари гор», мало чем отличались от методов их первобытных предков.

Ну а если эти национально самоосознавшие себя малые народы сами не могут организованно противостоять русской экспансии, то они не прочь провести ревизию истории и условий своего вхождения в Россию с тем, чтобы подороже продаться тем же Америке, Японии или Турции. Отрицать такую возможность, ссылаясь на действующее законодательство, нельзя, потому что обстоятельства развала СССР великолепно проиллюстрированы ерническим афоризмом: «Нельзя, но если очень хочется, то можно».

Мы, к сожалению, слишком долго находились в благодушном заблуждении (православие, интернационализм, «историческая общность», россиянство), уводившем нас от национальной самоидентификации. И сейчас из уст русского человека нередко можно услышать примерно следующее: «Ну какая разница: русский я или не русский? Мне это все равно, и мне безразлично, что мой сосед по лестничной площадке татарин, а сменщик на работе армянин, что директор конторы украинец, а главбух у него еврей. Каждый из нас делает свое дело. И почему мне должен быть ближе русский слесарь-забулдыга, чем вон тот приятный азербайджанец из овощного магазина?» Конечно, с таким же успехом можно стать благоверным «зеленым» и, бия себя в грудь, утверждать, что ты млекопитающее, но только не надо забывать, что в природе есть травоядные и плотоядные. Такое отношение к своей нации равносильно отказу от своей родовой фамилии, своего отчества или того хуже — публичному заявлению о том, что твоя родная мать тебе так же близка либо так же безразлична, как все женщины микрорайона. Мать любят не за красоту, социальный статус или материальный достаток. Мать любят за то, что она Мать, давшая тебе жизнь. Таким вот непроснувшимся русским мне иногда хочется посоветовать пригласить к себе на празднование православной Пасхи еврея. Придет ли он? Или посмотреть повнимательнее, много ли на азербайджанской свадьбе русских или армян. Кто ходит в аспирантах у профессора еврея? Какие имена в моде у немцев Поволжья? Какие церкви они посещают? Как реагируют татары (старшее поколение) на смешанные браки? Куда каждый год ездят в отпуск ваши знакомые грузины, аварцы, чуваши? Какие песни они поют? На каком языке говорят между собой?

Так вот, они правы, отдавая предпочтение своим братьям, своим обычаям, своим привязанностям. Не правы мы, русские, потому что упорно стремимся не замечать, а иногдаи глушить в себе исподволь пробивающуюся тягу к своим близким, своим соотечественникам, чтобы, не дай Бог, не прослыть национал-шовинистом или «иисусиком» — последователем учения Иисуса Христа, завещавшего: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

А КАКИЕ МЫ ВСЕ-ТАКИ РУССКИЕ?

Как справедливо вслед за Ф. Н. Тютчевым замечал Н. А. Бердяев, «Россия непостижима для ума и неизмерима никакими аршинами доктрин и учений. Подойти к разгадке тайны, сокрытой в душе России, можно, сразу же признав антиномичность России, жуткую ее противоречивость. Тогда русское самосознание освобождается от лживых и фальшивых идеализаций, отталкивающего бахвальства, равно как и от бесхарактерного космополитического отрицания и иноземного рабства. Творчество русского духа так же двоится, как и русское историческое бытие. Вся парадоксальность и антиномичность русской истории отпечатлелась на славянофилах и Достоевском. Лик Достоевского так же двоится, как и лик самой России, и вызывает чувства противоположные. Бездонная глубь и необъятная высь сочетаются с какой-то низостью, неблагородством, отсутствием достоинства, рабством. Бесконечная любовь к людям, поистине Христова любовь, сочетается с человеконенавистничеством и жестокостью. Жажда абсолютной свободы. мирится с рабьей покорностью.»^{41}

Что тут можно возразить авторитетам? Остается лишь посыпать голову пеплом и клясть свою судьбу: почему мы такие? Почему мы, способные сокрушить Голиафа в минуты роковые, в период размеренной жизни подчиняемся пигмеям, заискиваем перед ними, ищем их внимания и ласки. Хуже того, пытаемся подвести под это какую-то теорию, какое-то псевдонаучное обоснование и, обманывая в первую очередь самих себя, ставить себе в заслугу свое же юродство. Вот мы, мол, какие — не от мира сего. Не вам чета. Всем подавай мяса, а мы обходимся брюквой; все стремятся к комфорту, а нам достаточно и дырявой крыши над головой; все хотят «порулить», а мы не просто согласны, но и рады подставить под ярмо свою шею. Ущемленные в своих правах и лишенные гордых, но благоразумных народных вождей, мы с умным видом пускаемся в рассуждения о том, что русское самосознание всегда отдавало предпочтение «юродивым искателям правды» перед «удачливыми добытчиками денег», потому что «деловой успех» в русском народном сознании почти всегда воспринимался как прегрешение, люди стыдились своего богатства, что как бы косвенно подтверждало справедливость народной пословицы: «Трудом праведным не наживешь палат каменных».

Нестяжательство, нравственность и духовность нашего народа отмечали многие русские мыслители, но лучше всего об этом и об истоках такого менталитета сказал Л. А. Тихомиров: «Не общественная польза, не интересы Отечества, не приличия и удобства жизни диктуют русскому его правила поведения, а абсолютный этический элемент, который верующие прямо связывают с Богом, а неверующие, ни с чем не связывая, чтут бессознательно». И так было испокон веков. «Да будет мне стыдно», — клялись древние русичи, еще не познавшие христианства, но от рождения несущие в своей душе десять библейских заповедей.

Еще больше антиномичности в отношениях русских и власти. Совершенно разные авторы (разные по времени, в котором они творили, и по своей политической ориентации) говорят примерно одинаково о наличии в характере русского народа приверженности к неограниченной монархии — с одной стороны, и беспредельной анархии — с другой (Рюрик и новгородцы; князь Игорь и древляне; Андрей Боголюбский и удельные князья; Иван Грозный и князь Курбский; Петр Великий и старообрядцы; императоры всероссийские и Разин, Пугачев, Радищев, Кропоткин; Ленин и Антонов; Сталин и многоцветье фракционеров), о рабской покорности и бессмысленных, беспощадных бунтах.

Как к этому относиться? Хорошо это или плохо? Полезно или вредно русскому народу? Гордиться или стыдиться своей истории? Однозначного ответа нет, и лежит он, видимо, в совсем другой плоскости. Если с этой антиномичностью, с этим своеобразием мы живем и здравствуем более тысячи лет, то этому нужно только радоваться и воспринимать эти противоречия как своеобразия русского характера и русской истории. Да, что-то у нас плохо, но ведь что-то и хорошо. «Плохо» по-русски и «хорошо» по-русски, ведь не зря народная мудрость гласит: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Видимо, существует и обратная зависимость, поэтому и не нужно, а вернее, смертельно опасно переделывать нас на немецкий, американский, японский лад. Вот такие мы «неправильные» люди.

Создав своими руками величайшее государство в мире, существующее вот уже второе тысячелетие, русские остались самым безгосударственным народом. Мы стесняемся не только богатства, но и власти. «Русский человек всегда любил жить в тепле коллектива, в какой-то растворенности в стихии земли, в лоне матери», он знал себе цену: не хуже и не лучше других, вот и не любил высовываться, а если «обществу» был нужен выборный, гласный, депутат, член парткома, то на это место он с радостью выдвигал бобыля, бездетного, «новенького», мало загруженных творческими и производственными заботами.

Н. А. Бердяев отмечал, что для безгосударственного русского народа власть всегда была внешним, а не внутренним принципом, как будто она не им (народом) создавалась, а приходила извне. Поэтому власть так часто производила впечатление какого-то иноземного владычества.

А разве это не так? Честно говоря, мне и самому не нравится варяжская версия происхождения русского государства, но куда деваться, если она так органично вписывается в нашу более чем тысячелетнюю историю. Вспомним, кто были первыми дворянами (дружинниками) у киевских князей? Варяги. И только потом — племенные русско-славянские вожди, ставшие данниками этих князей варяжского происхождения. А куда подевались вожди угро-финских племен, проживавших вперемежку с русичами? Их уничтожили, превратили в рабов? Отнюдь, они так и остались их вождями со своими правами и привилегиями, но уже «под рукой» русско-варяжского князя. Покорение Казани и Астрахани породило десятки татарских княжеских родов, воссоединение Украины с Россией дало толчок к образованию влиятельной шляхетской партии при московских царях. Аналогичные результаты дало присоединение Прибалтики, Кавказа. Головокружительную карьеру делали западно-европейские «искатели счастья и чинов».

А что же русские? Как ни странно, но русские дворяне не имели никаких привилегий, никаких преимуществ перед пришлыми людьми, перед иноверцами, перешедшими на русскую службу. «Ты, русачок, у меня свой, — мог говорить какой-нибудь удельный князь, — еще отцом завещанный, и деваться тебе от меня некуда. Сиди и не рыпайся. А вот Ибрагимку мне к Москве (Твери, Владимиру, Рязани) привязать нужно, а чем я его могу ублажить? Людишками, деревеньками, рухлядишкой какой». Сегодня Ибрагимка, завтра — Якоб, послезавтра — Казимир, Генрих, Франек, а свой Иван так и сидит в своем медвежьем углу, тянет жилы из себя и своих крестьян, да еще как тянет, ведь ему следует не отстать от новых фаворитов ни конем, ни оружием, ни красным платьем.

Читаешь о дохристианских временах и на каждом шагу спотыкаешься о варяжские имена. Путешествуя во времени, убеждаешься, что этим иностранное влияние не ограничилось. Вокруг великих князей все плотнее сжимался круг, состоящий из представителей половецкой, литовской, польской, татарской знати и авантюристов. При Алексее Михайловиче в Москве возникает Немецкая слобода, где кучкуются уже выходцы из Западной Европы. Но тогда у власть предержащих еще хватало ума не допускать их до управления государственными делами. Торговля, медицина, инженерское дело, наемничество — вот сфера приложения их труда. Но век Московского царства был недолог. Последний русский царь Петр I по собственной инициативе организовал третью (после варяжской и татаро-монгольской) оккупацию Руси-России, — немецкую. Однако если две первые были следствием временного ослабления государственности, то петровская пришлась как раз на время экономического подъема и роста внешнеполитического влияния Москвы. В этой связи напрашивается вопрос: зачем он это сделал и почему? Почему царь, дед которого получил державу и скипетр по общему приговору Земского собора и Русской православной церкви, ликвидирует этот самый собор и патриаршество?

Что это? Недомыслие, происки врагов, глупость? Ответ, мне кажется, до неприличия очевиден. Петр боялся своей страны, своего народа. Он боялся, что сильные русские государственные мужи свергнут его с престола так же легко, как когда-то возвели на престол его деда. Боялся он и за свою жизнь. Еще свежи были воспоминания о царевиче Дмитрии, о судьбе Годуновых и Лжедмитриев. Чувствуя опасность со стороны мудрой царевны Софьи и шаткость своего положения от противоестественного двоецарствия со старшим братом Иваном, Петр, уже вкусивший ядовитую прелесть власти, решил царствовать один. Но как управлять страной без помощников и советников? На кого опереться? На родственников? Нет! Слишком много сторонников Софьи и Ивана. На бояр? Еще хуже, эти не приемлют уже того малого, что стало так дорого Петру: его потешных забав, его друзей из Немецкой слободы, его немецкого платья. Остаются участники самих забав — дворянские недоросли, не отягощенные ни предрассудками, ни знаниями, и «немецкие» учителя лефорты, гордоны, брюсы, монсы — искушенные в интригах европейские «первопроходимцы», готовые на все, лишь бы поближе подобраться к трону, власти, деньгам. А для этого все средства были хороши: лесть, ложь, подкуп, оговор, табак, водка, женщины. Они разжигали в Петре честолюбивые планы, теша свое самолюбие, потакали капризам и страстям молодого царя.

С Петром I пришел конец русского патриархального общества. Общества, где бережно охранялись обычаи и традиции предков, где чтили народных героев, брали с них пример. Общества, поступательное развитие которого шло по своим законам и в том темпе, который соответствовал состоянию нации. Хотя… старое общество не отменили, его объявили как бы вне закона, «кинули на шарап», поставили «на правеж». Московской Руси противопоставили Немецкую слободу, наделив последнюю властными полномочиями и запретив первой сопротивляться. Но добыча оказалась слишком большой, а сопротивление настолько засасывающим, что Петру с его немецкими и онемеченными сторонниками пришлось учреждать новую опричнину — Санкт-Петербург, где жили по другим правилам, говорили на другом языке.

До сих пор спорят о роли Петра I в истории России, и небезосновательно. А что, спрашивается, приобрел наш первый император, заплатив 20–процентной убылью численности населения страны? Азов, Прибалтику, западное побережье Каспия — практически то, чем хотел откупиться за позорное поражение от турок в Прутском походе. Правда, отдал он только Азов.

Но разве эти подвиги так уж превышают заслуги его батюшки Алексея Михайловича Тишайшего, возвратившего в лоно русского государства Смоленск и присоединившего к своему царству Виленский край, Белоруссию, Левобережную Украину? Или их можно поставить выше планомерной колонизаторской политики злополучного Бориса Годунова? Ведь именно он возвел на путях возможного передвижения татарских войск города-крепости Воронеж, Ливны, Царицын, Елец, Белгород, Оскол, Валуйки, Царев-Борисов, а в Сибири — Тобольск, Березов, Обдорск, Сургут, Надым, Тару, что сыграло свою положительную роль в нейтрализации крымских татар, окончательном разгроме Сибирского ханства и освоении богатых южнорусских земель, Урала, Западной Сибири.

Сделаем еще несколько шагов в прошлое.

Вспомним Ивана Грозного, который вел не менее напряженную войну за Ливонию, но таков уж был тогда расклад сил, что ему пришлось отказаться от Балтийского побережья и «прорубить первое окно в Европу» основанием Архангельского порта. А не великим ли подвигом было покорение Казани и Астрахани, положившее начало замирению проживавших там народов и колонизации богатых земель Поволжья и Южного Урала.

А каким он остается в памяти народной? Злодей! Изверг! Палач! Да, на совести Ивана Грозного, стремившегося к абсолютизму, опричнина и около четырех тысяч казненных. За это его судили современники и потомки, судили церковь и миряне, за это он судил себя сам, раскаиваясь «в скверне… и злодействе» и реабилитируя невинно пострадавших. И это правильно, это по-русски, это справедливо. Но на каком основании его судит «просвещенная» Европа, судит его, а в его лице нас — русский народ. На каком основании они отождествляют жестокость с именем Ивана Грозного? Может быть, забыли, что западные современники нашего царя-ирода были на порядок, а то и на два порядка греховнее и кровожаднее? Забыли, что французский король Карл IX не только благословил, но и принял «личное» участие в так называемой Варфоломеевской ночи, в течение которой погибло столько людей, сколько за все время террора Ивана IV. А всего за две недели религиозной бойни по вине Карла погибло около 30 тыс. гугенотов.

Может, думают, что беспристрастная история не отразила на своих скрижалях Генриха VIII, на совести которого 72 тысячи повешенных вдоль больших дорог Англии «бродяг и нищих», основную массу которых составляли крестьяне, согнанные со своих земель в процессе «огораживания» их бывших полей под овечьи пастбища?

А испанские короли Карл V и Филипп II, правившие во времена Ивана Грозного? Не они ли виноваты в организации массовых казней «еретиков», — только в Нидерландах число жертв приближалось к 100 тысячам, из них 28 540 сожженных заживо?

Почему же в знак их злодеяний чеканились медали, возводились памятники, почему в памяти народной они оставались героями, а их «скромный» подражатель Иван Грозный заклеймен всемирной историей как «душегубец» № 2 после царя Ирода? А потому, что принцип двойного стандарта изобретен не в России и не в XX веке.

Вне конкуренции в русской истории должна стоять фигура Ивана III, незаслуженно обойденного вниманием историков. А ведь это он создал единое Великорусское Московское государство из разрозненных удельных княжеств, это он положил конец татаро-монгольскому игу, это он в отношениях с Литвой и Ливонским орденом перешел от обороны к наступлению, заставив их смириться с массовыми переходами русских князей с их вотчинами от литовского князя-католика к православному государю всея Руси.

Почему замалчиваются, а то и шельмуются деяния предшественников Петра? А потому, что эти цари были православными людьми, отлично понимавшими: пока живо православие — жива Русь, живы обычаи предков, семейный и родовой уклад, язык и облик народа, а любое инородческое нашествие на Руси, будь оно с Востока или с Запада, сопровождается проникновением пришельцев во властные структуры, а завершается попыткой возвыситься над коренным, по их мнению, второсортным народом. А начинали инородцы, как правило, с осмеяния того, как и чем жил русский народ.

Но всем известно, что историю пишут победители. В данном случае победителем является «западник» Петр, а верные его учителя и наставники, которые начали с осквернения церкви «всепьянейшим» и «всешутейшим» соборами, а заканчивали ликвидацией церковной собственности, самого патриаршества; покуражась с брадобрейством, париками и немецким платьем, дошли до насильственного пострижения в монахини царской жены и казни наследника, основная вина которого заключалась в том, что он, взойдя на престол после смерти отца, мог восстановить русские обычаи и русский порядок. И так по всем основным направлениям государственной жизни: отец нации — окончательно закрепостивший крестьян; реформатор — не давший систематического внутригосударственного устройства; русский царь — управлявший страной при помощи Сената, коллегий, магистратов, бурмистерских палат, земских комиссаров, мондратов и шляхетства. Говорят, что Петр «явил Россию из небытия в бытие», из «тьмы к свету», из «незнания к науке». О каком просвещении может идти речь, если самый значимый у историков в этом плане аргумент тот, что Петр послал на обучение за границу аж 50 детей боярских. И это от всей России! Про-све-ти-тель… А «немцев» понавыписывал? Десятки тысяч. А как же! Ведь это именно по его прихоти на каждые пять русских офицеров в армии должно было быть по три немца. В каждой коллегии должность вице-президента предназначалась немцу. В каждой канцелярии, каждом столе делопроизводитель и советник — немец.

С его легкой руки пошли немки-царицы, немцы-фавориты, вершившие дела империи за своих венценосных покровителей. С него в дворянских кругах стали насаждаться иностранные языки, ибо русский язык, видите ли, оскорблял их слух и не давал возможности выражать «всю полноту чувств», а для этого опять-таки понадобились учителя.

К чему привела эта политика за двести лет, показали исследования Михаила Осиповича Меньшикова,^{42} расстрелянного в сентябре 1918 года за свои патриотические статьи. Вот какой национальный срез Министерства иностранных дел и Военного министерства он дает по состоянию на начало 1908 года.

Инородцам и были замещены 34 % должностей командиров полков (80 из 230), 39 % — командиров бригад (45 из 116), 52 % — командиров гвардейских полков (40 из 77), 60 % — командиров корпусов (17 из 28), 50 % — командующих войсками (6 из 12), и это при военном министре — финне и немцах, возглавлявших Главный штаб, Главное управление казачьих (?!) войск, Главное инженерное управление, и поляках в Интендантском и Военно-судебном управлениях.^{43} Еще более удручающее впечатление производило внешнеполитическое ведомство, из 315 зарубежных штатных должностей которого славянами (а это и русские, и украинцы, и поляки) было укомплектовано лишь 117, то есть 37 %. Среди тех, кто от лица России вел «мирную войну с целью предупредить необходимость настоящих войн», он насчитал двух голландцев, трех евреев, шесть итальянцев, по девять французов и греков, девятнадцать скандинавов и 147 немцев.^{44} Публикуя эти данные, Меньшиков не разжигал националистические страсти и шпиономанию, не призывал к изгнанию инородцев. Он только предупреждал о том, что такая кадровая политика опасна для России. Он говорил: «Прежде понимали, что отдавать жизнь свою можно лишь за нечто священное — за „веру, царя и Отечество“, а не за оклад и чин. В службе государственной опирались на собственный дух народный, на национальное чувство. Теперь же во все ведомства открыли настежь двери именно для тех национальностей, которые наиболее нам враждебны. тевтонам, полякам, шведам, с которыми мы вели тысячелетние войны и ненависть которых к России в иных случаях объяснима лишь наследственной враждой. Говорю: в иных случаях, совершенно допуская исключения, даже блестящие исключения. Но правило, военное правило, установленное природой, то, что враги суть враги, что чужие люди суть чужие люди и предпочесть их равнодушие своей собственной народной заинтересованности — огромная, прямо гибельная ошибка».^{45} И он был прав. Как гласит русская пословица: «Сколько волка ни корми, он все равно в лес смотрит», так и эти бывшие «соотечественники». Прожив в России более двух веков, немцы в постсоветский период дали самый мощный поток иммиграции. Только за период 1992–1999 годов в Германию выехало полмиллиона человек, что составляет более 60 % от общего числа выехавших в дальнее зарубежье.

Такая политика царского правительства по формированию правящего класса России привела к тому, что в начале XX века православные славяне составляли лишь 44 % дворянского сословия империи.^{46} Было бы неверным предположить, что эта политика не влияла на умонастроение и поведение русского дворянства. Увы, но среди них мало оказалось таких, кто не увлекся бы заграницей, причем если Германия представлялась в качестве образцовой с точки зрения ведения хозяйствования и административного управления, то Франция и Англия выступали уже в роли культурных ориентиров и эталонов. В этой связи немцы у нас присутствовали чаще всего в роли наемных управляющих — будь то имение или Академия наук, а французы (позднее и англичане) — в качестве гувернеров, учителей, ювелиров, музыкантов, танцоров, литераторов. И все они, сколько бы лет ни прожили в России, считали, что лучшая страна — это их страна, лучший народ — это их народ, что настоящей культурой может считаться культура их народа. Отсюда и пренебрежение (не обязательно явное) ко всему русскому у них самих, а потом под их влиянием и у нанявших их русских — чем выше геральдическое положение, тем дальше они от забот о русском народе и ближе к инородческой аристократии в пренебрежении к своему народу. Любовь же к русскому народу, русской истории, русской культуре была свойственна только тем из дворян, кто воспитывался русскими няньками и дядьками в сельской местности и в кругу своих сверстников, а также тем, для кого военная или гражданская служба была источником существования — эти люди собственными глазами видели жизнь простого народа, а коли приходилось, то и делили с ним все тяготы и лишения. Но не они делали погоду, не они были «обласканы и приближены», а инородческая и подстроившаяся под нее аристократия. Русские же герои, вроде генерала Ермолова, спасавшие Россию, как высшей почести просили «производства в немцы», то есть равноправия с ними. Подобных Ермолову было не так-то и много: Суворов, Ушаков, Кутузов, безвестные пехотные (не гвардейские) офицеры, писатели-деревенщики XIX века.

Покопавшись в литературе, мы наберем, может быть, еще десяток-другой дворян с русскими фамилиями, не отделявших себя от простого русского народа, на плечах которого держались и Россия, и ее господствующий класс.

Рискну высказать крамольную, с точки зрения некоторых националистов, мысль. Первое. В своем абсолютном большинстве российское дворянство XVIII–XIX веков не было русским, несмотря на то что почти половина из них носила русские фамилии. Второе. Русские дворяне и русские крестьяне не были единым народом, потому что разговаривали они на разных языках, по-разному молились Богу, соблюдали разные обряды, пели разные песни и вообще жили как бы в параллельных мирах. Третье. Дворянство не могло быть выразителем русской национальной идеи, так как, находясь с народом по разные стороны баррикад, оно по ряду позиций имело прямо противоположные народным цели и задачи. И четвертое. Только после крестьянской реформы 1861 года, когда отношения помещиков и крестьян перешли в русло гражданско— правовых отношений, когда дворяне, не имевшие больших накоплений, стали сами зарабатывать себе на жизнь предпринимательской деятельностью, государственной службой или занятием свободными профессиями, когда численность дворянства за счет «выслужного» выросла чуть ли не до двух миллионов человек — только тогда среди этого сословия стали появляться более-менее значительные группы радетелей за народное благо (бытие в конце концов определило и их сознание). Именно во второй половине XIX века русская культура (литература, поэзия, живопись, театр), в основном благодаря дворянству, отказавшемуся от подражательства, стала приобретать свое национальное очертание — и не отдельными проявлениями талантливых личностей, а как массовое общественное явление.

Огромное значение для России имела земская реформа 1864 года, положившая начало стройной системе народного образования, здравоохранения, дорожного строительства в уездах и губерниях, поддержки сельского хозяйства и кустарных промыслов. В земских учреждениях активно работали дворяне, но тот, как бы сказал Л. Гумилев, пассионарный взрыв вывел на историческую арену мощную, талантливую и патриотически настроенную разночинную молодежь, которая успешно заменяла дворян как на военной, так и на гражданской службе. В конце XIX века половина офицеров и две трети классных чиновников были недворянами. Именно благодаря разночинцам и русским промышленникам, купцам стал возможным тот материальный и духовный рост России и русского народа, который впоследствии получил название «Русского чуда». Кстати, из их же среды вышли самые знаменитые жертвователи и меценаты. Не из дворян, получивших богатства за счет эксплуатации своих крестьян, а из предпринимателей, создавших состояния собственным трудом и своими организаторскими способностями.

В той же разночинной среде появилось такое общественно-политическое движение, которое впоследствии получило название «народничество» — за его веру в народ, «хождение в него» для развития творческого и духовного потенциала. Разночинная молодежь с небольшим вкраплением дворянского сословия бросала уютные, сытные, окультуренные городские или усадебные апартаменты и переезжала в сельскую местность для того, чтобы учить, лечить, политически просвещать русских крестьян, в которых они видели основу будущего благосостояния России.

Однако не все так гладко. Не все предприниматели были такими патерналистами, как герои И. С. Шмелева, не все купцы были такими меценатами, как братья Третьяковы или Рябушинские, не все революционные демократы были такими искренними борцами за народное благо, как Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов. Переболев социализмом в молодые годы, кто-то из них становился реакционером и провокатором (Зубатов, Азеф, поп Гапон), кто-то возвращался к тому образу жизни, который вели их родители и который больше соответствовал их изменившемуся мировоззрению, занимали руководящие посты в аппарате, против которого они когда-то боролись. Ну что же, им нужно сказать «спасибо» хотя бы за то, что они пусть чуть-чуть, но продвинули русское самосознание, повысили народное благосостояние и слегка растопили лед взаимного недоверия классов и сословий.

Вот уже несколько веков как у наших, так и у зарубежных авторов существует какое-то коллективное заблуждение относительно того, что русские якобы стыдятся того, что они русские. Это смотря о каких русских говорить. Если о тех русских дворянах, о которых мы вели речь, то неудивительно. Они такие аристократичные, такие возвышенные, такие изнеженные — и быть поставленными на одну доску с этим дворовым говорящим скотом, с этим неумытым быдлом, с этой пьянью-рванью? Да. Такие постесняются, такие открестятся. Дворяне-патриоты и разночинцы — те тоже постесняются, но не возможности быть идентифицированными с народом, а за себя и за то государство, которое довело свой народ до такого состояния, вместо того чтобы создать ему условия для выхода из нищеты и бескультурья.

А что сказал бы в XVIII–XIX веках по этому поводу тот самый простой русский человек? Он бы постеснялся своей принадлежности к русскому народу? Увы, но этот простой человек подчас и не задумывался над тем, кто он по национальности. Для него главным было осознание того, что он православный и что со своими земляками он говорит на одном языке, ходит в одну церковь, чтит одни и те же обычаи. Чем тут гордиться и чего стыдиться? Русский человек, веками связанный круговой порукой, боялся и стыдился совершать плохие дела, а как христианин — нарушать десять библейских заповедей. Но если было чем гордиться — гордился: мастерством, удальством, славными предками, победами, добрыми делами.

Русский человек не испытывал и не должен испытывать комплекса исторической вины перед другими народами, потому что ни нам, ни нашим предкам не были свойственны агрессивный национализм и стремление к насильственной русификации. Ни один народ, ни одна народность не исчезли с лица земли по злой воле русского народа. Более того, многие и выжили-то лишь благодаря России, с помощью русских обрели свою письменность, свою литературу, получали возможность развивать свою культуру, приобретать навыки к самоуправлению.

В этой связи хочется провести аналогию с нашими западными «судьями» и «учителями». Хочется спросить у них: где народы, ранее населявшие Европу и Америку, где кельты, иллирийцы, балты, пруссы, славяне (западно-европейские), индейцы? Где они? Вымерли? Почему? И так ли далек от истины В. Кожинов, рассуждавший о правомерности наделения России ярлыком «тюрьма народов» и предложивший именовать основные страны Запада не иначе как «кладбищем народов». «А потом, — говорил он, — уж решать, что „лучше“ — тюрьма или кладбище».

Русские никогда не занимались самовозвеличиванием, также как и уничижением других народов. Русским далека идея национальной исключительности и высокомерия. В настоящей русской литературе (без Бабелей, Войновичей, Севел и пр.) нет даже намека на разжигание межнациональной розни, на пренебрежительное отношение к инородцам и иноверцам. В этом кто-то и пытается увидеть, что мы почти стесняемся своей национальной принадлежности, тогда как это просто свойство русского характера: не национального, а наднационального. Этот универсализм русской Национальной Элиты великолепно продемонстрировал еще Лев Толстой, стремившийся преодолеть всякую национальную ограниченность, всякую тяжесть национальной плоти. Аналогично понимали эту проблему и славянофилы, верившие во всечеловеческий христианский дух русского народа. Ф. М. Достоевский прямо провозглашал, что русский человек — всечеловек, что дух России — вселенский дух, а миссия России — быть освободительницей других народов. В этом, по мнению Н. А. Бердяева, национальная особенность русского евразийского народа.

Однако мир меняется, меняются правила межнациональных отношений, и диктуют их, к сожалению, не русские. Еще в начале XX века тот же Бердяев отмечал, что по ряду причин объективно-исторического характера национализм в представлении русских людей всегда производил впечатление чегото нерусского, наносного, какой-то неметчины. «Немцы, англичане, французы, — говорил он, — шовинисты и националисты в массе, они полны национальной самоуверенности и самодовольства». Не изменились они и через сто лет.

Их агрессивный национализм с учетом военно-экономического потенциала, имперского сознания, многовековой практики колониального обогащения и возрастающих аппетитов, под патронажем теперь уже единственной сверхдержавы, стал опасен для остального мира.

Ну и что же Россия? Увы. Мы по причине длительного пребывания в эйфории от пролетарского интернационализма проглядели эту националистическую составляющую XX века и оказались в весьма щекотливом положении. Оставаясь интернационалистами для представителей «золотого миллиарда», мы рискуем оказаться в колониальной зависимости и окончательно утратить свой научный, военный и экономический потенциал. Продолжая вести ту же политику по отношению к странам третьего мира и ближнего зарубежья, мы в перспективе обрекаем себя на то, что даже в своей стране мы можем оказаться лишними людьми. Трудоголики из Вьетнама и Китая вытесняют нас из швейной промышленности, корейцы — из тепличного овощеводства, азербайджанцы — из сферы мелкооптовой и розничной торговли, армяне и грузины — из творческих профессий, украинцы и молдаване — из строительного бизнеса. Им есть за что воевать: «золотому миллиарду» — за светлое будущее на шее остального мира, а нашим бывшим товарищам и соотечественникам — за переход в более комфортное и более сытое состояние, за расширение своего жизненного пространства методами мирной экспансии. Так что угроза стать «именем прилагательным» достаточно реальна.

Поэтому, европеизируясь, мы должны внимательно следить за теми процессами, что происходят на Западе. А происходит там буквально следующее. Первое. Между Западной Европой и США идет самая настоящая торговая война (оказывается, и среди «золотого миллиарда» происходит борьба за лучшее место под солнцем). Второе. «Золотой миллиард», игнорируя ООН и другие международные организации, спустя некоторое время после развала СССР и Варшавского Договора приступил к активному переделу Мирового Порядка. Диспаритет цен. Экономические санкции. Эмбарго. Военная и экономическая блокада. Смещение неугодных правительств суверенных государств. Прямая агрессия. Угроза применения вооруженной силы не только против стран-изгоев, но и против России и Китая — вот неполный перечень используемых методов. После Гитлера так себя никто не вел. И третье. Декларируя свою приверженность демократическим ценностям и осуждая Россию по малейшему поводу, цивилизованный Запад уже давно скатывается к средневековью и ксенофобии.

Когда-то погнавшись за дешевой рабочей силой из колоний и стран, испытывающих экономические трудности, он получил многомиллионные диаспоры из Африки, Индии, Турции, Ближнего Востока, заморских территорий и теперь не знает, что с ними делать. Вслед за бытовым национализмом и расистскими выходками неорганизованных групп маргиналов на политическую арену в «полный рост» вступили националистические ультраправые партии, безосновательно именуемые СМИ профашистами. Первый серьезный сигнал прозвучал из нейтральной Австрии, где в 1999 году Партия свободы Йорга Хайдера собрала 27 % голосов избирателей и вошла в правящую коалицию. События во Франции (2002 г.), где Ле Пен вел свою предвыборную агитацию под антииммигрантскими лозунгами и получил во втором туре выборов 18 % голосов, красноречиво свидетельствуют о прогрессирующем процессе «поправения» европейцев. Те же результаты показали муниципальные выборы в Великобритании (апрель 2002 г.), где за «Британию для белых» проголосовали 18 % избирателей северной Англии. Аналогичное положение в Бельгии, Дании, Италии, Португалии, Норвегии, Нидерландах, где за ультраправых стабильно голосуют не менее 10 % избирателей. Лишь Германия не дает такой статистики на выборах, но какую статистику там дают уличные выступления?! Один Первомай 2002 года чего стоит.^{47}

Это, конечно, не означает, что мы должны вести себя так же. Нет. Но, анализируя межнациональные отношения в России, мы обязаны учитывать и закономерные процессы, происходящие в мире.

Мы упрекаем Россию и русских в отсутствии мужского, рыцарского начала, а может быть, именно в этом причина нашей неагрессивности. Может быть, нам нужно гордиться этим потому, что именно изначальная женственность славянского характера, подмеченная С. М. Соловьевым, не позволяла нашим пращурам (в отличие от германских и литовских племен) убивать увечных, слабых, «внеплановых» новорожденных детей и престарелых, лишенных сил родителей. Если эти бесчеловечные акты являются признаком рыцарства и мужского начала, то мы, современные русские люди, должны благодарить Бога за то, что Он не сделал нас рыцарями и героями, а наделил чуткой и сострадательной душой. Может быть, женственность — это наш способ выживания, ассимиляция идей и приходящих к нам людей. Посудите сами: если для других народов даже десятая часть выпавших на нашу долю невзгод могла стать началом конца, то русские каким-то образом смогли не только выжить, но и обратить эти невзгоды себе на пользу. Воюя за собственные интересы, воевали за интересы России и варяги-рюриковичи, и золотоордынские данники — московские князья. Чужая, Византийская, церковь стала опорой русского государства, а православие, объединившееся с ментальностью древних русичей, — русской национальной идеей. Некогда грозные завоеватели из числа татарских мурз и тевтонских крестоносцев в конце концов считали за честь служить русской короне. Немецкие принцессы рожают таких русофилов, как Николай I и Александр III, а по окончании своего земного пути они по праву возводятся в чин благоверных и великомучениц. И даже коммунизм, эта западническая модель политико-экономического устройства общества, был «переварен» терпеливым русским народом и приспособлен для своих внутренних нужд с учетом своих коллективистских идеалов.

Невластолюбивый русский народ никогда не хотел власти над другими народами, но он никогда и не терпел гнета над собой. От гнета он либо убегал (пассивная форма сопротивления), либо бунтовал и воевал. В этой активной форме сопротивления как раз и проявлялось мужское начало: хазарский поход Святослава, Куликовская битва, изгнание поляков, Полтава, Бородино, Шипка, Первая и особенно Вторая мировые войны.

Обычно, после победы русский народ как бы расслабляется. И тогда «тыловые крысы», избежавшие этого рыцарского подъема, начинают ставить под сомнение и целесообразность войны, и героизм ее участников, отодвигая их в тень, а то и подвергая опале. Только из новейшей истории можно привести массу примеров такого отношения. Блюхер, Тухачевский, Егоров репрессированы. Жуков сразу после Великой Победы был дискредитирован, а потом и вовсе отстранен от активной государственной деятельности. А какому глумлению подвергаются «афганцы» («мы вас туда не посылали»), «чеченцы» («убийцы, насильники, разбойники»), да и все ветераны Вооруженных сил («красно-коричневые»). Верх вновь берут женские начала, а это все новые и новые «женихи», как у той Пенелопы, вот только Одиссей слишком уж затягивает свое возвращение. «Долго запрягает» — как говорят о русских.

А не те ли «женихи», в очередной раз воспользовавшись помощью предателей из числа стражников, горничных, приближенных Пенелопы — России, ворвались в ее усадьбу и бесчинствуют. Бесчинствуют вот уже десять лет бурбулисы, чубайсы, швыдкие, березовские, абрамовичи, лесины, дерипаски, аликперовы, бендукидзы — «имя им легион». Как и в Великую Отечественную войну, против русского народа идут носители знаковых фамилий: кохи, мюллеры, рейманы, грефы.

А если исходить все-таки из предположения, что национализм все больше и больше завоевывает умы народов мира, что национализм предопределяет поведение людей, то чьи интересы, интересы какого народа будут отстаивать Аликперов, возглавляющий азербайджанское землячество в России, Березогусинские, образовавшие две альтернативные версии еврейской консолидации русских евреев, Абдулатипов — одна из центральных фигур Конгресса народов Северного Кавказа? Русских? Нет! Они будут отстаивать интересы своих народов, как отстаивали их недавние апостолы пролетарского интернационализма Алиев, Каримов, Назарбаев, Снегур, Шеварднадзе. И это правильно, ибо сказано: «Возлюби ближнего, как самого себя». А ближний — это брат, брат родной и брат — «седьмая вода на киселе», соплеменник, представитель твоего народа. Мне могут возразить: «Но у нас ведь есть гарант Конституции». Увы, наши гаранты, как Первый, так и Второй, мне больше напоминают великих князей московских, получивших ярлык на княжение, но не из Орды, а с Капитолия, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Россия-Пенелопа продолжает невеститься, а Одиссея все нет и нет.

«ВОЗЛЮБИ БЛИЖНЕГО…»

В благополучные времена, времена молодости, мира и достатка, мы — беззаботные, а иногда и неблагодарные дети своих родителей, своего народа — предаемся удовольствиям, увлечениям, свойственным той атмосфере, в которой пребывает более-менее преуспевающее общество, порхая бабочками или кружась шмелями, срывая удовольствия. Не особо задумываясь, мы меняем увлечения, пристрастия, компании, друзей, партнеров. С «жиру» появляются страстишки, губящие тело и растлевающие душу.

Авторитетами для нас в этот период времени являются не родители, не братья с сестрами и даже не товарищи по институту или трудовому коллективу, уже имеющие внутреннюю психологическую установку на добросовестную работу и правопослушное поведение, а неформальные лидеры, неизвестно откуда появившиеся в нашей жизни, за неординарностью мышления которых можно легко рассмотреть душевную пустоту, прикрываемую фанаберией, за оригинальным же образом жизни — пороки, противоестественные страсти, за которыми маячат силы зла. Эти лидеры осознают свою порочность и пагубность своего влияния, но такова уж психология падших ангелов, получающих удовольствие от того, что они еще кого-то затащили в свое болото. Не замечаем только мы, отмахиваемся от родителей и неравнодушных к нам людей, пытающихся поставить нас на путь истинный, отталкиваем, а то и бьем по «руке дающего». Рано или поздно наступает прозрение, и мы осознаем, что нет никого роднее матери, ничего милее отчего дома, надежнее брата. И дай Бог, чтобы это прозрение наступило для нас еще до того момента, после которого мы уже не сможем ни покаяться, ни простить, ни исправиться, ни получить прощения.

Воспитанные на марксистско-ленинской философии, ставящей общественные интересы выше личных, мы, после официальной и обязательной деполитизации государственной службы и многих сфер общественной жизни, сначала с некоторой опаской, а потом с интересом и даже какой-то увлеченностью начали знакомиться с теми знаниями, которые вырабатывало человечество еще до исторического материализма, а проще — с христианским учением, православием. И если первая заповедь «Возлюби Господа своего превыше всего» у нас, привыкших к внутрипартийной дисциплине, не то что не вызывала внутреннего протеста, а, напротив, заполняла вакуум, образовавшийся в нашем возмущенном разуме и мы из знаменосцев стали превращаться в «подсвечников», то вторая заповедь нас обескуражила, ибо в ее редакции явно прослеживалось поощрение к эгоизму и себялюбию. «Возлюби ближнего, как самого себя». Каково?! Получается так, что сначала полюби себя, определи глубину этого чувства, а потом этой же мерой отмерь и ближнему своему. Да с такими мыслями не только в Царствие Небесное, а и в «Медвежью» партию-то не примут, подумалось вначале. Однако потом подспудное чувство нежной любви к самому себе стало выползать из потаенных глубин личной бездны и начинало просачиваться в сознание. Ты еще какое-то время сопротивляешься, но тебе все больше и больше хочется переключиться на игру в поддавки, и в какой-то прекрасный (а может, и не прекрасный) момент происходит падение. Падение с облаков на грешную землю. Я хочу себя любить и уже люблю, а как же иначе, ведь все, что происходит со мной, дается мне в моих ощущениях, через рецепторы моего собственного организма. Я хочу есть, и это мое «хочу» проявляется через чувство голода, посасывание и спазмы в желудке. Мои мысли и действия заняты поиском съестного. Обнаружив его, я начинаю думать, как его приватизировать: заработать, купить, украсть, отнять, выпросить. Способ моего поведения будет зависеть от уже сложившегося образа действий, обусловленного моим физическим состоянием и моими внутренними установками, иными словами — уровнем моего воспитания. Чем выше и лучше мое воспитание, тем меньше вероятность, что я в добывании пропитания нарушу христианские заповеди и правила человеческие. Уйдем от крайних ситуаций, называемых иногда вопросами «жизни и смерти». Не дай Бог оказаться перед таким выбором и увидеть бездну своего весьма вероятного падения. Тем не менее если я нахожу себе пропитание, то стараюсь выбирать кусочки послаще и попрожаристей. Но не хлебом единым жив человек. Представься нам случай, и мы всегда будем занимать лучшие места в зрительном зале, а не на галерке за колонной; в самолете мы бы разместились там, где меньше беспокоит гул двигателей, где меньше трясет и где есть куда вытянуть ноги. А выбор одежды, обуви? Мы же не берем первое попавшееся, а стараемся подобрать и модель, и цветовую гамму, и качество материала. А как мы огорчаемся, если видим идентичное на других и, не дай Бог, сидящее лучше, чем на нас.

Итак, мы умываемся, бреемся, подстригаемся, одеваемся, пользуемся косметикой, надеваем украшения с одной лишь целью — показать, как мы относимся сами к себе, довольны ли мы своим положением и состоянием, хотим ли мы в жизни еще чего-нибудь или катимся по наклонной своих страстей и безразличия к самому себе, опускаясь до уровня привокзальных бомжей и уподобляясь примитивным созданиям, довольствующимся естественными потребностями и нуждами.

Зададимся вопросом: «А любить себя — это разве прерогатива только людей, высших и лучших существ, созданных Богом?»

Отнюдь. То же самое мы наблюдаем у растений, рыб, животных, и неважно, что в растительном и животном мире это проявляется благодаря законам природы, врожденным рефлексам, а у людей, помимо вышесказанного, это «себялюбие» проходит еще и через сознание. А как иначе, если забота о себе — это не только получение удовольствия, но и непременное условие выживания как отдельной особи, так и популяции в целом. Представьте себе, что было бы, если бы растение, будь у него воля, отказалось бы впитывать влагу, а птица — клевать червяков, личинок и насекомых? Что было бы, если бы тюлени из чувства сострадания отказались бы есть рыбу, а тигры — охотиться на других млекопитающих? Не говорит ли это о том, что любить себя — это не только право, но и обязанность перед своей популяцией, перед Богом и природой?

Любить себя — это удовлетворять свои потребности, и если количество потребляемого еще как-то регулируется: чувством насыщения или наоборот — чувством истощения, то качество не знает верхнего предела. Ибо кто откажется от более вкусного куска, более привлекательной самочки, более удобной норы (дупла, пещеры, гнездышка)? И чем выше организация живого существа, тем прихотливее оно становится. Приходилось ли вам видеть, как ест свинья и как кошка? Если свинья ест все, что в состоянии переварить ее желудок, то кошка, даже голодная, может отказаться от подпорченной рыбы.

Но куда девается эгоизм или насколько он становится жизнеутверждающим, когда встает вопрос о продолжении рода? Если у растений роль переносчика мужских начал выполняет ветер или питающиеся пыльцой и нектаром насекомые, без каких-либо активных действий самих растений, за исключением разве что самого процесса цветения, то посмотрите, с какой целеустремленностью и с каким упорством пробиваются рыбы через камни, быстрины и водопады к месту нереста. Но это всего лишь пока реализация завета «плодитесь и размножайтесь».

Птицы и животные уже выбирают себе партнеров: одни — на период спаривания, другие — на сезон, а то и на всю оставшуюся жизнь. И выбирают не просто так, а в борьбе, ибо право на продолжение рода имеет сильнейший. В этом случае эгоизм особи, его агрессивность обусловливаются уже «объективной» необходимостью или естественным отбором, освященным свыше, потому что только молодой и сильный может дать здоровье потомству, а впоследствии защищать его от превратностей судьбы до того момента, пока это самое потомство не будет в состоянии позаботиться о себе.

Наблюдая за жизнью птиц и животных, мы подчас не задумываемся о том, что эта трогательная забота о подрастающем поколении, по сути, уже проявление христианской (не будем возражать, если кому-то больше нравится термин «природной») заповеди «возлюби ближнего, как самого себя». Верхом Творца являются млекопитающие, вскармливающие потомство продуктом деятельности своего организма. Чем выше организация живого существа, тем дольше длится период персональной родительской опеки. Зайчата оказываются один на один с дикой природой чуть ли не после первой материнской кормежки, птицы улетают из гнезда после того, как «встанут» на крыло, кабаны, олени, волки оберегают своих детенышей не только в период их вскармливания, но и в период обучения самостоятельному добыванию пищи, приемам защиты и нападения. И как только молодое потомство становится способным позаботиться о самом себе, оно изгоняется из семьи, иногда довольно жестоко.

Природа, Эволюция, Бог распорядились так, что у взрослых особей после исполнения ими родительских обязанностей наступает новая пора, пора восстановления сил, пора любить самих себя для последующего брачного сезона. Как тут не вспомнить Экклезиаста: «Всему свое время… время любить, и время ненавидеть… время обнимать, и время уклоняться от объятий. время рождаться, и время умирать.»

У птиц и животных эта смена фаз происходит как бы инстинктивно, подчиняясь запрограммированной цикличности, а люди, сверх того, наделены свободой воли и душой. Не абстрактной свободой — «что хочу, то и ворочу», а свободой персонального самосовершенствования, свободой выбора пути, свободой не безграничной, не безответственной, а направляемой страхом Божьим «Аз воздам.».

Человек появился на свет не сам по себе и не аист его принес. У каждого есть родители. Богу и родителям человек обязан своим рождением, и за это он у них в неоплатном долгу. Поэтому вслед за словами «Возлюби Господа превыше всего» всегда уместно звучит: «…почитай родителей твоих…» Это у животных и у первобытных людей, не познавших Бога, больные и немощные сородичи были обречены если не на уничтожение, то на голодную смерть; человек мыслящий, человек богобоязненный следует правилу: «Не поступай с людьми так, как ты не хочешь, чтобы они поступали с тобой».

В жизни все может статься. Добро и зло ходят рядом. Забудь о нанесенных тебе обидах — не отравляй своего бытия, но всегда помни оказанное тебе добро. Не будь доброго расположения людей друг к другу — и жизнь могла бы пойти совсем по иному, худшему пути. Будь благодарен судьбе за это, помни благодетелей твоих, а если появится возможность — отплати сторицей, ибо сказано: «Какой мерой меряешь, такой и тебе будет отмерено».

Величайшее таинство и тяжелейшая ответственность — дать жизнь человеку, потому что от родителей во многом зависит, каким станет их дитя. Народная мудрость гласит: «Что посеешь, то и пожнешь»: станет сильным, умным и добрым (способным на благие дела) — хвала родителям; станет лживым, коварным, жестоким — горе родителям. Любить — не значит баловать. Чрезмерная хвала, неумеренная гордыня (мой ребенок самый, самый) вредят больше, чем равнодушие, потому что ребенок, поверив высшим оценкам, будет и вести себя сообразно создаваемому образу. А если на поверку окажется, что он самая заурядная личность? Не сломается ли, не пустится ли он во все тяжкие? Поэтому родителям следует поставить перед собой скромную, умеренную задачу: вырастить из своего ребенка человека не хуже их, а уж если чадо хоть на йоту продвинется вперед, можно быть спокойным: эволюция обеспечена. И так из рода в род. Счастлива семья, в которой взрослые, очень взрослые дети не стесняются принимать знаки родительской любви и в свою очередь оказывают им свое почтение, заботятся о них.

В Евангелии сказано: «Возлюби ближнего своего.» А кого считать ближним? Родителей, детей? Нет, их отношения выше. Само появление ребенка на свет, пестование нового человека, его духовное воспитание и привитие ему любви к своему дому, своему краю, обычаям и традициям своего народа, его истории и культуре дают нам основание расценивать отношения детей и родителей на совершенно ином понятийном уровне. Ведь «отцы и дети» — это не равновеликие величины, они соотносятся друг с другом, как «первичное» и «вторичное». Поэтому родители, ставшие для своих детей учителями и наставниками, совершенно справедливо отождествляются в сознании отпрысков с Родиной и Отечеством, которые родили и воспитали. Родителей и Родину нужно не только любить, но и служить им, ибо сказано отцами церкви: «..поражайте врагов Отечества».

Братья и сестры, воспитанные в одной семье, — вот самые близкие люди, друзья, данные самой природой. С другом детства, школьным товарищем можно поссориться, разъехаться и растеряться. Брата забыть нельзя, он с тобой одной крови, одного корня. И не правы те, кто отрицает наличие «зова крови», «зова предков». Кровное родство простирается (сознательно или несознательно) от близких родственников через дальних к нации и таким общностям, как «братья славяне», «черное братство», «братья во Христе». Не зря же почти во всех христианских конфессиях принято обращение «братья и сестры». Что это, как не дань зову крови на более высоком уровне, уровне прародителей.

Не они ли (братья и сестры) и должны отождествляться в нашем сознании с евангелистским понятием «близких» из поучения Иисуса Христа: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». И лишь от тебя зависит, насколько глубоко твое «я» сливается с твоим народом и кто из него может рассчитывать на твою любовь, как к самому себе: ограничишься ли ты родным братом, раздвинешь ли границы своей души до дальних родственников, соплеменников или, как Нарцисс, Скупой рыцарь, замкнешься в своих интересах. Хотя, с другой стороны, любить человечество гораздо легче, чем одного конкретного человека.

А возможно ли общечеловеческое братство: чтобы любить всех? Христианство это допускает. Но ведь в мире, кроме христиан, есть приверженцы и других вероисповеданий. В некоторых из них пропагандируются религиозный фанатизм, национальная обособленность и исключительность, а то и просто сатанизм. Благодушествующие пастыри даже склоняются к сближению, а то и объединению церквей. Стал модным экуменизм. Однако конец второго тысячелетия явил миру новых великомучеников за веру православную. Значит, не пришло еще время любить всех, значит, еще актуальны для нас слова отцов церкви: «Гнушайтесь врагов Божиих, поражайте врагов Отечества, любите враги ваша».

Но «любить враги ваша» — это не то же, что любовь к близким. Любить врагов твоих — это прощать их беззакония в отношении лично тебя, это недержание зла на них в надежде, что враг твой образумится, а может быть, ты сам виноват в причиненном тебе зле или неправильно оценил содеянное «врагом» твоим.

А если он прав?.. Поэтому: «Не судите, да не судимы будете».

ПРОБИВАЮЩАЯСЯ РУССКОСТЬ

Родину, как и мать, не выбирают. Кто-то родился китайцем, кто-то — арабом, а я вот родился русским. И если я иногда замечаю в себе или в своих близких черты татарина, угро-финна, еврея-хазарина, это не делает меня ущербным и не лишает меня права на категорическое утверждение: «Я — русский», — потому что я рожден и воспитан в русской семье, окончил русскую школу, рос духовно и физически, имея образцы для подражания в русских сказках и легендах, в русской истории, русской литературе и искусстве, прошел русскую службу в армии и в МВД. Я — русский, потому что думаю на русском языке. А то, что во мне и моих близких иногда проявляются инородческие черты, то, что я прошел Афган и объездил почти все союзные республики, то, что среди моих друзей есть и грузины, и армяне, и чуваши, и евреи, не говоря уж об украинцах и белорусах, — просто не дает мне права быть воинствующим националистом, нетерпимым к другим народам.

Национальный вопрос — вещь подчас парадоксальная. Могут ли считаться русскими стопроцентные русские эмигранты в третьем поколении, не знающие ни русского языка, ни русских обычаев и не отождествляющие себя с русским народом? Вряд ли. Хотя в ком-то из них когда-нибудь проснется зов предков. А вот дитя легкомысленной межрасовой любви, отданное в деревню на воспитание к бабке. Внешне негр негром, а ведь, кроме цвета кожи, он мало чем отличается от русских сверстников, потому что рос среди них, учился, работал, бедокурил вместе с ними. У него и выговор-то рязанский, и папиросы-то он курит те же, что его приятели, и частушки хулиганские поет не хуже русоволосых озорников. Ну разве темперамент другой, другая моторика, другая пластичность. Хотя есть ли в исконно русских семьях двое одинаковых детей? И если этот афро-русский при заполнении анкеты захочет в пятой графе записать «русский», будет ли основание у чиновника отказать ему в этом? Ведь этот негритенок ощущает себя русским, он и папы-то своего в глаза не видел и не знает, камерунец он или конголезец, афро-американец или зимбабвиец. Откажи ему чиновник в праве именоваться по национальности матери — он сломает судьбу этому русскому негру, обидит его, настроит против всех «бледнолицых» и совершит историческую ошибку, потому что, отказывая ему, он, может быть, отказывает новому Тютчеву, Пушкину, Лермонтову, Далю, Блоку… У кого-нибудь повернется язык назвать их нерусскими?

А что, собственно, делает нас русскими? Конечно, кровь, но и язык, на котором мы думаем, говорим. Русский язык объединяет нас, дает нам возможность общаться, обмениваться идеями, знаниями, учиться и учить. Чем богаче и образнее язык, тем больше в нем понятий, тем многообразнее и богаче внутренний мир человека. Имея тысячелетние корни, русский язык впитал в себя память наших предков, их взгляды и представления о добре и зле, понятия народной жизни, обряды, обычаи. Нерусский по крови человек, познавая наш язык, углубляясь в него, приобщается к народу, создавшему это чудо. Через язык он познает нашу культуру, воспитывается ею, духовно роднится с русским народом. А когда он начинает думать на нашем языке, он уже наш приемный сын и сводный брат. И в нем до конца дней будут существовать два начала: родовое и благоприобретенное. Мы не отрываем его от корней, не настраиваем против предков. Мы хотим одного: чтобы он использовал полученные от нас знания на пользу своего народа и не во вред приемным родителям. А если он будет ощущать хоть малую толику благодарности, то русский народ никогда не пожалеет о том, что потратился на его воспитание. Но даже на одном языке в зависимости от воспитания и образования разговаривают и думают по-разному. Язык может возвысить и опустить, также как и сам язык можно опошлить, а можно и облагородить. На одном и том же языке сочиняются сонеты и произносятся скабрезности. На одном и том же русском языке пишут оды соотечественникам, вскрывают и врачуют их язвы или ерничают над недостатками русского народа, сочиняют пасквили, произносят проклятия.

Что греха таить, у нас, у русских, много недостатков, но в одном нас нельзя упрекнуть — в предвзятости к себе и другим народам. Настоящая русская литература не признает ксенофобии и самолюбования. Наши писатели, ученые, государственные мужи значительно чаще, чем представители других великих народов, направляли свои усилия на врачевание народных язв и исправление порочной государственной политики. Причем своего народа и своего государства. Какой народ может похвастаться наличием таких критически мыслящих личностей, как князь Курбский, протопоп Аввакум, писатели Радищев, Герцен, Чернышевский, Салтыков-Щедрин, Плеханов, Ильин, Зиновьев, Солженицын? Везде были и заговорщики, и предатели, и пламенные борцы за свое благополучие и власть, но таких бессребреников, олицетворяющих совесть народа, не было. Их оружием являлось слово, Русское Слово.

Что делает человека прямоходящего человеком думающим? Язык. Переход от образного мышления к понятийному, от примитивных инстинктов к осознанным и логически обусловленным действиям был бы невозможен без языка, данного нам Богом ли, эволюцией ли. Когда-то, видимо, все начиналось с «ба», «бу», «бы», однако дальнейшая судьба языка зависела уже от говорящего на нем народа, его исторических судеб, трудолюбия, таланта, любознательности, общительности. Есть на земле народы, словарный запас которых ограничивается несколькими сотнями слов, а творчество — десятком былин и песен. Но это не их вина, это их беда. Так сложилась жизнь этих племен. И великие империи исчезали с лица земли. Русскому народу посчастливилось, он сумел сделать многое, в том числе создать это чудо — Русский Язык, через который сотни миллионов российских инородцев смогли приобщиться к русской культуре, а через нее и к мировой. И не только приобщиться, но и внести свою лепту в мировую сокровищницу. Казалось бы, что, кроме благодарности, должен испытывать инородец за это к русскому народу? И действительно, большинство это чувство и испытывает, но есть и такие, кто пытается доказать недоказуемое, а именно: если татарская культура — это культура татар, а ингушская — ингушей и в ней инородцам, в том числе и русским, делать нечего, то русская культура — это уже культура не русских, а. русскоязычных, где каждый говорящий на русском языке вправе самоутверждаться, невзирая на историю, традиции, каноны, задачи русского искусства. И хотя понятно, что попытка заменить русских на русскоязычных — это «покушение с негодными средствами», тем не менее некоторые не оставляют надежды вытолкнуть нас из нашей же культуры, нашей литературы, заменить русских классиков на русскоязычных подмастерьев средней руки из числа малых народов, навязать нам чужие идеалы, чужие ценности, чужие правила (сравните школьные хрестоматии по литературе конца 70–х годов с современными, и вы убедитесь).

Свежую кровь в русской литературе, как и в любой другой, нужно только приветствовать, но при одном условии: эти новые люди, не русские по крови, должны идти в этот храм служить, а не самоутверждаться богохульствованием. В другое время можно было бы радоваться, что русский язык объединяет миллионы инородцев, в том числе и живущих за пределами СНГ, однако ряд обстоятельств омрачает такое благодушное настроение. Русский язык каким-то диким образом превращается в оружие против нас самих. Как говорится: «Нашим салом и нам по мусалам». Казалось бы, для чего создаются международные организации русскоговорящих, проживающих за рубежом, евреев? Ну, если ты еврей, отряхнувший с ног прах нелюбимой тобой России, ну и будь евреем, изучи свой иврит, думай на нем, твори, общайся на нем с Богом, возвращайся к своим корням. Так нет же. Не хотят. С Богом, да, они заключают очередной договор на иврите, претензии к нему предъявляют на иврите. А создать на нем что-нибудь стоящее не могут. Беден язык, убог. Вот и стремятся они, оттолкнув нас, стать наследными владельцами русского языка. Если раньше инородец, занимавшийся творческой деятельностью в России, считал за честь быть по форме и содержанию русским писателем (Гоголь), русским поэтом (Мандельштам), русским художником (Айвазовский), русским музыкантом (Рубинштейн), русским ювелиром (Фаберже), привнося свою лепту в сокровищницу русского искусства, то теперь, став русскоязычными, инородцы наперебой стремятся очернить все русское с позиции абхазца (Искандер), грузина (Сванидзе), украинца (Доренко), одессита (Жванецкий), еврея (Войнович), латыша (Лацис) и легиона других безродных и бесплодных интернационалистов. Они даже не хотят состоять с русскими патриотами в одних творческих союзах, создают свои альтернативные «апрели» и союзы русскоязычных писателей.

Почему бы это? Казалось бы, не нравятся вам русские, то и не живите вместе с нами, среди нас. Сейчас в России никто и никого не держит, уехало же за годы «независимости» в дальнее зарубежье более 900 тысяч немцев, евреев и востребованных русских специалистов. Не хотите. А не хотите потому, что там вы уже никому не нужны со своим товаром, как стали не нужны там коротичи и познеры. Но вы привыкли быть на слуху, привыкли к тому, что ваш товар был какое-то время сверхвостребованным. Вы уже научились его делать, есть даже «складские запасы», а тут какие-то патриоты, националисты, по неожиданной случайности поддержанные Кремлем. А за предлагаемый вами товар, смотришь, скоро и в морду давать будут. Впрочем, какое им дело до Кремля, до Государственной думы, когда в редакциях и издательствах, на радио и телевидении сидят свои люди, ЧУВАКи (Человек, Уважающий Высокую Американскую Культуру — космополитическое движение 1950–1960–х годов), близкие по духу и крови, превратившие эти храмы творчества в «шарашки» и ремесленные мастерские, живущие по законам дикого рынка. Им же выживать нужно, вот и придумали они совместными усилиями конструкцию, в которой телега оказалась впереди лошади. Теперь уже не искусство принадлежит народу, теперь не искусство для народа, а народ для искусства. Теперь уже не спрос порождает предложение, а предложение — спрос. Как это сделать? Либо товар конкурента опорочить, а то и вовсе лавку его спалить, либо в свой товар добавить изюминку. Гениальности-то при таком потоке и не нужно вовсе, а вот «клубнички», «красненького», похабщины, дворовой и лагерной экзотики, ритмичного зомбирования — вот этого сколько угодно, этого у нас навалом.

Таким образом, русский язык стал одновременно и яблоком раздора, и полем битвы, и оружием сражающихся сторон.

Говорят, что мат на Руси появился во времена татаро— монгольского ига. Так они, дети степей, выражали к русским свое пренебрежение, причем на нашем же языке, чтобы нам было обиднее. Мы потерпели, потерпели, а потом их, татар, под себя подмяли.

Много бранных слов в наш адрес было сказано и в Средние века. Говорилось это по-русски, но с большим-большим акцентом, сразу было ясно, что ругает нас немец или француз, что как-то смягчало обиду — ну чего возьмешь с иностранца?

На чисто русском языке, подводя научное обоснование, нас начали ругать с приходом к власти Коминтерна, выступавшего почему-то от имени рабочих и крестьян всего мира.

Поражение царизма и Временного правительства под ударами российских оппозиционных партий подавалось как поражение России, поражение русских. Впрочем, как и во всех последующих событиях, нас либо побеждали (раскулачивание, культурная революция, обезбоживание), либо делали «козлами отпущения» за голод и задержку наступления того светлого будущего, которое нам обещали в «начале пути», либо — тягловым скотом (Гражданская война, коллективизация, индустриализация). Но потом (в 1935–1938 гг.) они поняли, что нельзя резать «курицу, несущую золотые яйца». Ей, этой «курице» — русскому народу, предстояло снести такое «яйцо», которое никому другому не было по силам, а именно: взвалить на себя основную тяжесть в борьбе с фашизмом.

Потом почти полвека нас никто по-крупному не обижал, пока утративший былую форму коммунистический интернационал и новая общность, советский народ, не были побеждены интернационалом кухонных мыслителей-заговорщиков. По странной логике победителей, это событие было вновь расценено как очередная победа над русскими, и «пошла писать губерния». Не то что хуже русских никого нет, а и нации-то такой нет. Мы со своей землей и всем, что в ней находится, со своими городами и сельскохозяйственными угодьями, со своими заводами и электростанциями, со своим языком и искусством — просто «имя прилагательное к ничейной территории, которую кинули на шарап»: хватай кто сколько может. А там уже с мешками рыженькие и чернявенькие стоят: кто раньше в райкоме комсомола комиссарил, кто цветами торговал, кто всю жизнь на народной шее сидел, получая образование и вымучивая диссертации.

Заводы, шахты, скважины, дворцы, корабли, плантации оставим в покое — вчера они были общими, сегодня принадлежат жулику или спекулянту, а завтра. завтра и посмотрим.

Вопрос — в общественном сознании 120–миллионного русского населения России, проблема — в проводимых экспериментах над его душой. Наша беда в том, что мы под воздействием русскоязычных русофобов, особо не задумываясь, очень легко соглашаемся с тем, что нам, русским, нечем гордиться, что мы ничего сами не создали и создать не можем, что мы не великая нация, а помесь крокодила с носорогом, что нашей культуре далеко не то что до французской и американской (оказывается, есть и такая), но даже и до культуры наших малых народов, что язык наш беднее английского (а это уже совершенно не соответствует действительности), грубее европейских (старая песня российских англоманов и французоманов XVIII–XIX веков, считавших русский язык языком простолюдинов). Мы оказались чуть ли не единственным коренным народом в России, безразлично отказавшимся от права на свою национальность, от права официально именоваться «русскими». Наблюдая, как коверкают, засоряют, опошляют наш язык, поневоле начинаешь преклоняться перед французскими законодателями, принявшими закон о защите своего языка. Послушаешь, как говорят дикторы радио и телевидения, и хочется пожалеть их школьных учителей и заткнуть уши своим детям, чтобы они не слышали их чужеродного произношения. Когда читаешь новые прожекты «совершенствования» русского языка (вплоть до перехода на латиницу), возникает жгучее желание начать кампанию по лишению их авторов научных званий, степеней и запрещению преподавательской работы. Знакомясь с прессой и новомодными книгами, телепередачами и кинофильмами, начинаешь жалеть об отсутствии цензуры. Посмотрите на национальный состав творческих союзов России, авторов учебников русского языка и хрестоматий по литературе, руководителей газет и журналов, радиостанций и телеканалов! В душе поднимается белая зависть к евреям, которые обеспечили стопроцентную иудаизацию этих профессий не только у себя на исторической родине, но и в России — они создают свою национальную систему воспитания (детские сады, школы, гимназии, лицеи, высшие учебные заведения), они ограждают своих детей от влияния идеологии других народов для того, чтобы выпустить их в самостоятельную жизнь не безродными интернационалистами, а правоверными евреями, готовыми к борьбе за место под солнцем.

Однако вот что приятно — наша русскость тоже стала пробиваться, как тополиный росток через асфальт. Простая, казалось бы, вещь — имя человека. Но как человека назовешь, так он и проживет свою жизнь, так к нему и будут относиться окружающие. Отрадно сознавать, что новорожденным у нас уже не дают таких имен, как Марлен и Владилен, Сталина и Октябрина, в детских садах не бегают Арнольдики и Альбертики. Думаю, здесь сыграли свою роль судьбы людей с экзотическими именами: Альберт, Жорес, Владилен, Генри, Адольф, которые были как бы запрограммированы на жизнь, не похожую на жизнь других людей, в связи с чем они вынуждены были лезть из кожи, чтобы доказать свое соответствие или, наоборот, дистанцироваться от этих имен-символов. Поэтому приятно слышать, что даже в семьях «новых» русских детям дают православные и славянские имена: Артем, Кирилл, Денис, Ярослав. Вольно или невольно, но эти внешне ангажированные всечеловеки, наделяя своих детей русскими именами, как бы предопределяют им русскую судьбу, русский менталитет, делают их частью своего народа. И пусть это пока не до конца осмысленная, но все-таки национальная самоидентификация, возвращение к своим корням.

Больше воли приходится проявлять русским, оказавшимся по разным причинам за границей. Те из них, кто хочет затеряться там в общей толпе искателей лучшей доли и не высовываться по пустякам, не только детям дают англизированные имена, но и свое-то имя сменяют. Скорее всего, это уже потерянные для России люди. Русские же по духу и крови, бережно сохраняя в своих семьях русские имена, сохраняют или хотя бы надеются сохранить и нити, связывающие их с Родиной. И это поступок. Кто они, эти Иваны и Марии? Националисты? Шовинисты? Нет, просто русские люди.

Иногда приходится слышать от людей, преуспевающих в бизнесе, журналистике или даже на государственном поприще, что в нашем прошлом нет ничего достойного уважения, что мы не сделали ничего хорошего для Европы, мира. «К сожалению, у нас практически не было событий, которыми мымогли бы гордиться», — вещает теледива,^{48} сама не сознавая того, что, во-первых, проявляет свое дремучее невежество, а во-вторых, тиражирует его среди несведущих людей. Диву даешься, когда читаешь очерняющие школьные учебники по истории, изображающие жизнь и поступки наших предков, наших дедов и отцов исключительно в темных тонах. Это уже не невежество, а ложь и предательство. Как можно забыть Святослава и Владимира, положивших конец Хазарскому каганату, стравливавшему между собой Византию, Русь, мусульманский мир и другие народы Причерноморья и Каспия? Как можно вычеркнуть из истории подвиг Московской Руси, сдерживающей татаро-монгольскую экспансию на Западную Европу? Может ли русский человек не преклонить колен своих перед народным ополчением (именовавшимся также и «черной сотней» в связи с тем, что состояло оно из представителей «черного», неблагородного, сословия), изгнавшим польских интервентов? А сколько европейских завоевателей обломали свои зубы о Россию и русский народный дух! Здесь и Карл XII, и Фридрих II, и Наполеон, и Гитлер. Это из области военных подвигов. А есть ли, была ли хоть одна держава в мире, кроме России конечно, которая практически без войн и без геноцида аборигенов смогла закрепиться на такой огромной территории, как Урал, Сибирь, Дальний Восток? И это не повод для гордости? А разве Россия бедна духовно? Ни одна страна в мире не дала человечеству столько Святых, Преподобных, Великомученников, Чудотворцев. Сколько проникновенных русских писателей достойны представлять человечество хоть перед самим Господом Богом! Наша наука ничуть не хуже хваленой американской науки, укомплектованной отнюдь не американцами, а перекупленными учеными со всего света.

А нам говорят: «Лапотники, варвары, совки… нечем гордиться.»

У нас масса поводов для гордости, не для чванства и высокомерия, а для простой человеческой гордости за сделанное нашими предками и за ту толику, что мы сделали лично. Когда я слышу от кого-нибудь из русских или русскоязычных, что мы обречены закупать за рубежом и одно, и второе, и третье, потому что в России этого делать не умеют и никогда не научатся (причем говорится это с ничем не обоснованным высокомерием западного коммивояжера), я предлагаю этому умнику говорить не за других, не за Россию, а за себя. Это он (лично он) не способен сам создать что-то стоящее, это все его возможности ограничиваются простой формулой: купи-продай.

Нам есть чем гордиться, но за последние пятнадцать лет мы, к сожалению, создаем все меньше и меньше. И следует признать, что в этом мы виноваты сами, потому что, провозгласив демократию (власть народа) и объявив человека высшей ценностью государства, мы отдали власть мелкой кучке недостойных людей, которые довели половину населения страны до нищенского и бесправного состояния. Однако «еще не вечер», и я уверен, что у нас будет повод для гордости и за современное поколение русских людей.

А пока знать историю своего народа, уметь сделать правильные выводы из трагических ошибок прошлого, гордиться тем, что действительно достойно гордости, сметь возражать хулителям России — уже шаг к национальному пробуждению.

Старый спор русских идеалистов и материалистов на переломе тысячелетий, как часовой маятник, качнулся в сторону идеалистов. Все больше русских говорят: «Бог есть. Я верю в Бога. Я исполняю религиозные обряды». Однако если сто лет назад это было сплошное православие с отдельными островками старообрядчества, то сейчас религиозное разнообразие среди русских достигло небывалых размеров. Помимо уже известных старообрядцев, пятидесятников, адвентистов, все чаще стали заявлять о себе проповедники лютеранства и католицизма, сторонники таких экзотических для России религиозных учений, как мармоны, «Аум Синреке», церковь объединения Сан Мен Муна, Общество сознания Кришны, Семья (Дети Божии), «Хари Кришна», Белое Братство и множество других.

Все чаще на экранах телевизоров можно увидеть славян, проповедующих ислам, все чаще появляются русские целители, прошедшие подготовку на Тибете. СМИ, не стесняясь, пропагандируют сатанизм, чернокнижие, колдовство. А тут еще и часть русских националистов, обвинив православие в пособничестве еврейской экспансии, взялась пропагандировать «старых русских богов». Нет слов, древнюю историю и обычаи своего народа нужно уважать, наверное, с тем же благоговением, с каким мы вспоминаем наше детство с его повседневными открытиями все новых и новых тайн, с его ожиданием чуда и детской уверенностью в собственном бессмертии. Но мы-то уже взрослые, и мы знаем, что, кроме детского «честно — нечестно», современному обществу нужен подробнейшим образом разработанный закон с «приставленными к нему стражниками» и судебными исполнителями, иначе — хаос и анархия. Кроме страха грома и молнии, Бабы-яги и домового, нужны идеология, мораль, правила поведения, продиктованные не Астарховым и даже не Львом Толстым, а Всевышним, его апостолами и отцами Русского Православия. Поэтому хочется спросить у любителей крутых перемен: разве им до сих пор не понятно, что тысячелетняя Русь, как русское государство, создавалось и живо исключительно благодаря своему Православию? Неужели кто-то еще может думать, что прими Рязань ислам, Владимир — буддизм, Новгород — иудаизм, Урал — протестантизм, а Питер — «Сознание Кришны», то православная Троице-Сергиева Лавра сможет отмолить у Бога, спасти такую блудницу от окончательного развала, а ее народ — от рассеивания среди других, более прагматичных народов?

Неужели мы настолько не верим русским православным людям и их духовным пастырям, не верим русским атеистам, но патриотам России, признающим великое объединительное значение Православия, что приходится вспоминать (не к ночи будет помянут) русоненавистника З. Бжезинского, заявившего во всеуслышание, что «после разрушения коммунизма единственным врагом Америки осталось Русское Православие».^{49}

Какие еще нужны доводы «за» Православие и «против» экспансии чужих религий, сатанизма, сектантства и впадения в языческое детство?!

Неужели кому-то еще не понятно, что нам, русским, как никогда, нужна объединяющая идеология, что с созданием каждого нового инославного прихода, с каждой новой сектой, как, впрочем, и с каждой новой политической партией, русская нация становится менее сплоченной и более хрупкой, что религиозное многообразие ослабляет не только нацию, но и государство? Или нам мало чужих примеров? Взять хотя бы наших собратьев — южных славян, на историческую судьбу которых серьезнейшим образом повлияло то обстоятельство, что там, наряду с православием, под воздействием внешних сил упорно насаждались, с одной стороны, католицизм, а с другой — ислам. Что стало с некогда единым государством? А не те же ли цели преследуют униаты, поддерживаемые официальным Киевом, — закрепить отделение украинского народа от некогда единого русского народа? Поэтому русский человек, любящий свою нацию и желающий ей добра, должен четко представлять себе, что он (атеист ли, верующий ли) обязан сделать все для укрепления Православия и по мере сил бороться с проникновением в Россию чужих религий. В нашем единстве наша сила. Я не агрессивен и не говорю, что «Так мы победим», а говорю: «Так мы не дадим подчинить себя чужой воле».

В ЧЕМ ЖЕ СПАСЕНИЕ?

Можно долго рассуждать о Русской национальной идее и русском национализме, о наших друзьях и врагах, мнимых и действительных. Можно бесконечно приводить факты проявления русофобии со стороны инородцев, рассказывать об их экспансиях, изменах и коварстве. Можно бесконечно «сыпать соль на раны», вспоминая нанесенные нам обиды и оскорбления. Можно процитировать еще десяток авторов, пишущих на эту тему, но суть остается одна — в жалобах нет позитива, нет ответа на вопрос, что следует нам, русским, противопоставить всем этим наскокам, нападкам, уколам и пр. Вот почему мне бы хотелось попытаться наметить пути решения этой проблемы (естественно, как я ее вижу), разглядеть в калейдоскопе лиц, движений и партий те патриотические силы, которые смогли бы вывести русский народ из устоявшегося заблуждения о своей второсортности и убедить его постоянно помнить о том, Кто Он, не только тогда, когда нужно ложиться костьми, изгоняя с родной земли агрессора и освобождая от него своих соседей. Ведь Российская империя — СССР — Россия еще никогда во главу своей долгосрочной внутренней и внешней политики не ставили Русскую идею. Поэксплуатировать? Да! Но вот чтобы открытым текстом и надолго… Такого не было. А необходимость в этом очевидна.

Итак, кто же сможет вывести Россию на путь создания цивилизованного национального русского государства?

Мы уже говорили о деятельности дворянства и монархии и, мне кажется, выяснили, что они в первую очередь беспокоились о себе и своем благополучии. О русском народе они заботились меньше всего, потому что привыкли относиться к нему, как к крепостному, слуге, черни. Притом эта чернь (их предки) когда-то изгнала дворян из страны, и в ее адрес было произнесено столько проклятий, что впору вспомнить Древнюю Грецию времен Пелопонесской войны, когда властолюбивая аристократия, немало претерпевшая от бунта своего простонародья, связывала себя клятвами, что будет вечным врагом народа и сделает ему столько зла, сколько сможет.^{50} Русское дворянство, оставшееся в Советском Союзе, выродилось и не играет никакой самостоятельной роли в общественной жизни современной России. Дворянство зарубежное назвать русским можно только условно. Да и не хочет оно ничего делать для России, о чем говорит его «нулевое» участие в делах своей исторической Родины.

Хороший образчик отношения дворян к простому народу дал один из претендентов на роль лидера русского национализма, заявивший, что случись в России новая социальная война, то он будет «с русской интеллигенцией и верхними классами против русских рабочих и крестьян… Потому что я (А. Н. Севастьянов. — Ю.Ф.) — потомственный дворянин и интеллигент».^{51} Чьи взгляды он высказывает, чьи интересы отстаивает? Народа? Если бы. Прошло почти две с половиной тысячи лет, а корпоративность кичливой аристократии Древней Греции и ее врожденная ненависть к народу живы в сердцах русских дворянских семей.

Так что надежды на спасение России царской семьей, титулованной знатью нужно оставить, как полностью неперспективные.

В постсоветский период стало модным говорить о командах в министерствах, правительстве, Администрации Президента, в субъектах Федерации. Те, кто попал в эти команды или хочет в них попасть, обслуживает их интересы, весьма дружно поддерживают такую кадровую политику с опорой на лично преданных назначенцев. Но что получается? Новая команда, пришедшая к власти, первым делом проводит чистку аппарата, дабы не оставить «в обойме» представителей своей оппозиции из-за боязни «выноса сора из избы», саботажа и вообще лишних глаз. Глядя, как дружно и слаженно работают «эти ребята», у кого-то может возникнуть мысль, что они и есть спасители Отечества, но только по каким-то политическим соображениям до поры до времени не раскрывающие своего лица. Вот «замочат» агентов влияния, равноудалят олигархов, по-тихому сплавят черного кардинала и тогда… Хотелось бы поверить, но мы уже это проходили неоднократно за тысячелетнюю историю России. Команды, они и есть команды. Были команды удельных князей, ведущих между собой кровопролитную борьбу, были боярские роды, дравшиеся за влияние на царя, были эсеры и меньшевики, ленинградцы и днепропетровцы. Чем завершилась «дружная и слаженная» работа опричников Ивана Грозного? Что сделали для русской нации фавориты Екатерины II? Чего добились троцкисты и бухаринцы? И апофеоз: подвиг Герострата — Горбачева и К ⁰.

Но отрицать необходимость команды единомышленников нельзя, ибо для успешной работы она нужна любому правителю. Вопрос в том, как ее формировать. В советское время приход нового начальника означал в худшем случае смену секретаря, управляющего делами и, может быть, руководителя кадрового аппарата. Профессионалов не трогали, их могли снять лишь спустя несколько месяцев, да и то после того, как новый начальник убеждался, что они не сработаются, и мог доказать это. А что сейчас? Пришел новый глава администрации области — сменил команду. Старая разбежалась: кто в коммерцию, кто в оппозицию. Через четыре года главу переизбирают, на троне новый хозяин со своей командой. А куда старую? Помощники, референты сами не останутся. А профессионалы, знающие дело? На пенсию? А если еще молод, полон сил? Вот и выходит, что член новой команды, зная о судьбе своих предшественников, если он не последний «совок», кроме работы должен побеспокоиться и о своем будущем: либо самому начать воровать, либо помогать воровать другим, т. е. коррумпироваться. Наблюдающий за этой чехардой, рядовой человек уверен: от команды больше зла, чем пользы.

Но допустим, что команда честная, что она действительно хочет сделать общественно полезное дело. Есть ли у нее надежда на успех? Надежда есть, но для ее реализации, кроме честности, желания и профессионализма, должен быть целый комплекс условий, включающий в себя экономические, политические и идеологические составляющие. Можно сказать, благополучно «сошлись звезды» для Дмитрия Донского, создавшего коалицию князей-единомышленников. Большую пользу успели принести России Сильвестр, Адашев и «Избранная рада», пока Иван Грозный не подверг их опале. Дружная команда была у Александра II: Ростовцев, Ланской, Валуев, Татаринов, Милютин, проводившие «революцию сверху». А сколько политической воли (еще одна составляющая) пришлось проявить Сталину с командой, чтобы создать индустриально мощную страну, способную выдюжить Великую Отечественную войну, восстановить народное хозяйство и заложить основы для прорыва в ряде областей науки и техники. Это, так сказать, историческая справка для обозначения «точки отсчета» при оценке деяний команды.

И теперь вопрос: а что собой представляет нынешняя чекистская вперемешку с санкт-петербургской команда? Прошло более четырех лет ее правления, а результатов, к сожалению, нет. Точнее сказать так: не видно примеров ее положительной работы. Есть заверения, подобно заклинаниям, что реформы будут продолжены. Спрашивается: какие реформы? Умные китайцы считают, что реформы — это когда растет производительность труда, улучшается благосостояние народа, возрастает мощь государства. У нас же вместо этого административная реформа, все никак сесть правильно не могут, все хлебные места делят, а в стране безработица и народ жаждет уже не благосостояния, а пропитания; светлые умы, золотые руки уплывают за рубеж (за 1992–2003 гг. — 1 млн 100 тыс. человек); окраины приходят в запустение, обезлюдевают, как бы готовясь к передаче в руки более рачительных хозяев; дети беспризорничают (3 млн человек); старики нищенствуют; престиж некогда великой сверхдержавы продолжает катастрофически падать, и ей уже нет места даже в первой сотне государств мира; о нее вытирают ноги все, кому не лень, а нас убеждают, что трагедии в этом нет. Так что же нам уготовано, если все вышесказанное не трагедия? Что?! И какой помощи от этой команды можно ждать, если она даже своему родному городу помочь не может?

Вот почему нет у меня веры в эту команду. Да и не только у меня. Все большее количество людей склоняется к мысли, что эти «питерцы», эти чекисты — не настоящие. Руководят страной другие, эти же лишь подписывают бумаги да озвучивают чужие мысли, не смея внять даже здравому смыслу, чтобы вступиться за поруганную Россию, обездоленный народ и остановить разрушительную политику. Почему молчат? Слишком много грехов, видимо, на них висит. Вякнут что-нибудь не то, и история с «лицом, похожим на Генпрокурора» или махинации кремлевского управдома покажутся детской шалостью.

Нет, не верю я этой команде. Не спасет она Россию.

Многие россияне помнят лозунг-завлекалочку пирамидо-строителей: «Мы заработали денег для себя — заработаем и для вас». А чем все кончилось? Правильно: «Тибетом», «Властелиной», «Хопром», «Чарой» и пр. Не забыли мы и про две «Волги», завернутые в «чубайсики» при дележе общенародной собственности, — тогда, умело сыграв на понижении, эти бумажки скупили за пяток бутылок водки, и хозяевами крупнейших предприятий в результате чековых аукционов стали потанины, бендукидзе, черные, абрамовичи.

А как нас убеждали в преимуществах владения средствами производства эффективным частным собственником! Чем все кончилось? Вот то-то же…

Тем не менее у кого-то еще остаются надежды на то, что так называемые «новые русские» спасут Россию и вот-вот поднимут благосостояние народа. Ну и где оно? С их помощью его нет и не будет никогда, — еще из американского опыта мы знаем, что бандитский капитал становится цивилизованным (да и то, может быть) только через поколения, т. е. под управлением внуков-правнуков первонакопителей. Но кто нам даст столько времени: за два поколения мы или вымрем, или мутируемся. Как говорил герой О. Генри: «Боливар не выдержит двоих». Если же кто-то еще верит в сказочку о «добром барине», пусть задумается над такими вопросами:

— Почему львиная доля капитала, заработанного «непосильным трудом новых русских», оседает на Западе в виде депозитов, номерных счетов и вложений в чужую экономику, почему эти богатеи не обновляют и не модернизируют основные средства производства предприятий, доставшихся им за бесценок, не создают новые рабочие места для своих соотечественников?

— Как их следует понимать, когда они нанимают дорогостоящих юристов, экономистов, «схемщиков», когда они подкупают государственных служащих с одной лишь целью: минимизировать выплаты в бюджет, из которого, как всем известно, финансируется государство со всеми его учителями, врачами, военными, учеными. Они думают об укреплении России?

— Что стоит за закрытием доставшихся им в наследство от Советской власти детских садов, пансионатов, санаториев, пионерских лагерей? Забота о наемных работниках или стремление выкроить немного средств, чтобы отправить своих домочадцев отдыхать в экзотические страны, учиться — в Англию, лечиться — в Америку?

— С какой целью в российские фирмы на руководящие должности вместо национальных кадров приглашаются западные специалисты, даже не владеющие русским языком?

И совсем уже земное, из московской практики:

— Можно ли считать заботой об отечественном производителе многомиллиардные затраты на строительство международных торговых центров, «дворов», «ям», супер— и гипермаркетов, через которые на российский рынок продвигается его величество импорт?

И последнее:

— Сколько создано новых рабочих мест в империях, подконтрольных олигархам? Какие новые предприятия они ввели в строй? Какие промышленные предприятия после их «прихватизации» стали работать лучше?

Все эти вопросы риторические. Ответы на них известны заранее.

Вот и выходит, что еще один кандидат на роль спасителя Отечества отпал. А ведь они, эти «новые русские», претендуют ни больше ни меньше на роль элиты. Правда, элита тоже бывает разной. Наиболее достойны этого звания ученые, распознающие взаимосвязь и взаимозависимость всего «сущего» на Земле и за ее пределами, и не просто талантливые, а гениальные писатели, поэты, художники, композиторы. Особое место в этой элите занимают мыслители, счастливо соединившие в себе научное, творческое и, главное, духовное начала, познающие закономерности существования человеческого общества, способные предугадать пути его дальнейшего развития. Вот она, Элита, духовная составляющая которой придает ей национальные черты и присущие конкретной нации нравственные начала.

Однако новое, продвинутое поколение думает иначе: если есть элитный картофель, элитная пшеница и элитные коровы, то почему не может быть элиты спортивной, эстрадной, модельной? Почему бы не заменить неблагозвучные «процентщица» и «ростовщик» — на «финансовую элиту», а «фабрикант» и «капиталист» — на «промышленную элиту»? И заменили, а потом, отбросив прилагательные, стали просто «элитой», оттеснив на задний план истинных носителей этого звания. Где сейчас эта настоящая элита? Кто с ней считается? Средства массовой информации сделали свое дело. Имя средней руки теннисистки, подозреваемой в амурных похождениях, на слуху у всех, в то время как имен президента Академии наук России, руководителей творческих союзов, за исключением разве что Михалкова и Церетели, великолепно вписавшихся в так называемый истеблишмент, не знает большинство населения страны. Кого из власть предержащих интересует мнение А. Зиновьева или А. Солженицына, В. Распутина или Ю. Бондарева? А ведь это люди, которым природа за их титанический труд дала способность провидеть события в социальной сфере нашего бытия. Кто-нибудь назовет имена наших ученых-естественников, продолжающих научный поиск на изношенном оборудовании и за мизерную зарплату? Где очерки о новых Героях России и Героях «капиталистического» труда? Почему истинных патриотов России, обладающих недюжинным умом первопроходцев и гениев, официальная власть и этот самый пресловутый истеблишмент соизволяют признавать таковыми лишь после международного признания (Ж. Алферов) либо после их смерти (Г. Свиридов, В. Кожинов).

Зато хорошо известны политтехнологи — специалисты по оболваниванию избирателей, шоумены игорного досуга от кроссвордистов — «знатоков» до «Алчности» и «Русского лото» (по странному стечению обстоятельств, не несущие на своих лицах даже тени славянского происхождения) и наши спортивные легионеры с их миллионными контрактами, мечтающие поменять свои российские паспорта на более престижные.

Если кто-то еще питает хоть какие-то иллюзии в отношении наших пока еще сограждан, проживающих за рубежом, надеется, что, заработав денег, они вернутся на историческую Родину, то он глубоко заблуждается. Вернутся тщеславные, получившие место мусорщика или посудомойки вместо вожделенной карьеры в шоу-бизнесе или искусстве, если, правда, будет на что вернуться. Зацепившиеся там в своем абсолютном большинстве — потерянные для России люди. Об этом свидетельствует хотя бы то обстоятельство, что ни один новоиспеченный миллионер российского происхождения, проживающий за границей, не вложил ни цента в развитие отечественного производства. Качать из России нефть, газ, цветные металлы, поставлять залежалый ширпотреб и некачественное продовольствие? Да! Но вложить деньги в производство… дураков, как они говорят, нет. Скажете — слова? Пожалуйста — цифры. За период активной иммиграции (1990–1999 гг.) в Германию, Израиль, США выехало соответственно 570,8 тыс., 256,2 тыс. и 112,4 тыс. граждан СССР — РФ. В общей сложности 939 510 человек. А если еще учесть 2000–2003 гг. (197,9 тыс.), приплюсовать сюда лиц, временно выехавших на работу по контрактам, да прибавить другие страны, то число покинувших Россию превысит официальные данные Лиги Наций за 1926 год о количестве белоэмигрантов.

Уместен вопрос о количестве иностранцев, попросившихся на жительство в Россию. Крохи: 46 человек из Германии, 168 из Израиля и 103 из США, что составляет 0,0337 % от числа уехавших.

Правда, последнее время наметилась положительная тенденция к возвращению ранее покинувших страну соотечественников. Поток хотя и небольшой, но некоторые надежды он тем не менее вселяет. Теперь на каждые двадцать человек, выезжающих на жительство в Германию, приходится по одному возвратившемуся оттуда в Россию. У соискателей американской «грин карты» соотношения уже десять к одному, а у ностальгирующих по Земле обетованной — три к одному. Одно огорчает. Среди этих возвращающихся сплошь неудачники. Преуспевающие предпочитают жить и тратить заработанные денежки там, а если они все-таки и возвращаются, то только при условии, что имбудет оказан прием не хуже, чем Войновичу, Аксенову, Фетисову и Ковальчуку или Познеру с Шустером.

И все же, памятуя вышеуказанное соотношение, приходишь к выводу: надеяться на новоиспеченных иностранцев и возвращающихся неудачников нечего. На роль спасителей они явно не подходят.

Или возьмем наших шоуменов. Чем может помочь России, чему может научить среднестатистического россиянина сноб, называющий свою Родину «этой страной», обкуренный и накокаиненный, беспринципный и безнравственный извращенец — эстрадный фигляр и «фанерщик», согласившийся платить часть причитающихся с него налогов только после встречи с руководителем налоговой службы страны?!

Нет, не спасут они Россию. У них прямо противоположная цель. И лучше всех об этой элите сказал замалчиваемый демократическими СМИ ведущий политолог России академик Панарин Александр Сергеевич.^{52} Товарищи по партии и товарищи из спецслужб, говорил он, втихую, за спиной народа, поделив между собой бывшую государственную собственность, а по существу — обворовав своих менее предприимчивых сограждан, противопоставили себя «экономически неприспособленному» большинству, вступили с ним в антагонистические противоречия, уповая на помощь бывших противников в «холодной войне», объединившихся в новый интернационал — интернационал глобалистов. Но за это наши «заклятые» друзья потребовали от российских первонакопителей не только душу, но и судьбу этого «самого непокорного народа». Новая так называемая элита своими руками демонтировала сверхдержаву, являвшуюся единственным противовесом США, открыла границы для вывоза наворованного и экспансии международного капитала для перехода национальных богатств, «случайно оказавшихся в руках менее умелых и приспособленных», в руки более приспособленных и достойных. Предметом купли-продажи стали не только заводы и фабрики, но и святыня любого народа — земля. Эта же элита сознательно довела экономику страны до такого уровня, что «процесс», похоже, стал необратимым. У некогда богатейшей страны, экономически поддерживавшей полмира, не стало средств не только на разработку нового оружия, но и на утилизацию отслужившей свой срок боевой техники. А для того чтобы хоть как-то сводить концы с концами, эти «эффективные собственники» либо берут западные кредиты, чем еще туже затягивают удавку на шее России, либо продают остатки государственной собственности, делая Россию еще беднее. Разрушена социальная сфера, разворованы общественные фонды потребления и личные сбережения граждан. Страна вымирает. Наша так называемая национальная элита, взращенная русским (советским) государством для служения своему народу, получив знания, опыт, богатство, отказалась платить долги (как неблагодарные дети отказываются от содержания своих престарелых родителей), сочтя свое новое состояние исключительно своей собственной заслугой и пропуском в международный клуб избранных.

Богатая своими ресурсами страна, родительский дом, культурное и историческое наследие предшествующих поколений стали для «новых русских» непрестижными и постылыми, тогда как западное потребительское общество — землей обетованной. Чуть поднявшаяся над средним уровнем человеческая особь уже мнит о себе невесть что и всеми силами стремится попасть в «золотой миллиард». Еще действующие политики и бизнесмены, начиная с первого Президента,^{53} переводят на Запад «сбережения, нажитые непосильным трудом», более смелые — приобретают там недвижимость, оформляя вид на жительство и отправляя туда членов своих семей. Только что пришедшие во власть, а также их домочадцы ограничиваются пока углубленным изучением иностранных языков. Люди, не связанные с публичной политикой, поступают проще, откровеннее, а значит, и честнее: они просто уезжают. Уезжают ученые и инженеры, спортсмены и «мисски». Одни уезжают за «длинным рублем», другие — тратить наворованное. Уезжают и не возвращаются. «Чем большее число инициативных, дерзких и талантливых уехало, — замечает А. С. Панарин, — тем невыносимее становится жизнь для оставшихся и тем выше вероятность того, что в следующем поколении соответствующий отток станет еще больше. Так происходит ускорение контрцивилизационного процесса… так мы превращаемся в страну четвертого мира, который сегодня противопоставляется не только первому, западному, но даже и третьему, ибо из третьего еще возможен путь наверх — это продемонстрировали тихоокеанские „тигры“. „В четвертом мире царит иной закон: жизнь, оставленная элитой, успевшей припасти для себя легкие и удобные пространства“. Но природа не терпит пустоты, на место своих инициативных и дерзких приходят чужие — из Средней Азии, Закавказья, Северного Кавказа и даже дальнего зарубежья. Приходят для того, чтобы либо захватить „эту страну“, либо сделать ее своей кормушкой. И это происходит не без помощи так называемой российской элиты, для которой эти пришельцы в большей степени союзники (союзники в ограблении своего народа), чем сам народ. Вот и выходит, что вера в эту самозваную элиту — не только тупиковый, но и катастрофический курс.

Где же выход и есть ли он на самом деле? Выход есть всегда, только приходят к нему по-разному: где эволюционным, а где и революционным путем, хотя говорят, что Россия уже исчерпала свой лимит на революции. Возможно. Но и в этом можно найти плюсы: длительность эволюционного процесса повышает ценность исторических уроков излишней доверчивости сначала к партийно-советской номенклатуре, а потом к сладкоголосым демократам и продажной антинародной элите. Одновременно уменьшается и вероятность повторных ошибок подобного рода.

Известно, что человеческое общество развивается по объективным законам. Известно также, что у каждого народа есть свои особенности, поэтому знать их и уметь использовать для вывода страны из кризиса означает не просто предотвратить дальнейшее падение в бездну, но и сократить период стабилизации, а в последующем и оздоровления. Но кто это в состоянии сделать?

Вот и получается, что без элиты, патриотически и национально ориентированной, не обойтись. Хотя и здесь кроется засада, потому что патриотическая риторика стала непременным атрибутом даже у тех, кто еще пять лет назад заявлял, что «патриотизм — это последнее прибежище негодяев».

Само собой разумеется, что решение проблем такого уровня не под силу не то что единицам, но и отдельно взятым политическим партиям, поэтому нужны усилия всех патриотов России, независимо от того, объединены они в какие бы то ни было общественные организации или нет. Не разбегаться по разным партиям и партийкам, как это сделали бывшие члены КПСС, не обвинять друг друга в недостаточном понимании Русской национальной идеи, как это делают Б. Миронов, с одной стороны, и А. Севастьянов — с другой, и не ставить крест на пенсионерах, рабочих, коммунистах, христианах, как это делает В. Корчагин, а объединяться по примеру евреев, азербайджанцев, грузин, по примеру «правых» и пропрезидентских псевдопартий.

А действительно, что и кто разъединяет русских по духу Зюганова и Ампилова, Шеина и Тюлькина, Селезнева и Харитонова, Севастьянова и Миронова, Васильева и Астархова, что разъединяет реки и ручейки их последователей?

Желание единоличного властвования над умами людей? Гордыня и уверенность, что лишь тебе открыта истина в последней инстанции? Несогласие с оппонентами по вопросам стратегии и тактики борьбы? И то, и другое, и третье… Но задумывались ли когда-нибудь эти вроде бы неравнодушные к судьбам своего народа люди о том, что они собственными руками разрушают остатки былого единства, скатываясь к местничеству и сектантству? Или это происходит оттого, что практически вся масса народно-патриотического движения представлена исключительно славянскими народами и ему (этому движению) в качестве цементирующей силы крайне нужен немец, грузин, еврей? Неужели правы наши недоброжелатели и мы действительно не в состоянии навести порядок в своем доме? Как ни прискорбно это сознавать, но они недалеки от истины. Пока мы не научимся любить Бога, почитать своих предков, любить себя и своих ближних, мы обречены на междоусобия и прозябание. Нас может спасти только любовь, любовь не эгоистичная, а всепроникающая, но в то же время пристрастная.

Никто не упрекнет человека за то, что свою мать он любит сильнее, чем всех матерей мира, которых он, конечно, должен уважать, но любить — только свою мать. Так же и с религией. С языческих времен святотатство было тягчайшим преступлением, каравшимся жестоко и беспощадно. Не менее страшным преступлением был и переход в другую веру. Поэтому испокон веков вера отцов была и верой их сыновей.

Уже более тысячи лет Русь жива своим православием, идеологически объединявшим славянские племена и подводившим под руку Царя Небесного царей земных. Что еще, как не знание того, что они «одного языка и одной веры» лучше всего располагало людей друг к другу? Отсюда и империи: Византийская, Священная Римская, Австро-Венгерская, Российская. Но как только разрушалась эта монополия, разрушались и империи, федеративные государства. Византийская империя пала вследствие отхода от православия, Священная Римская и Австро-Венгерская — под ударами протестантизма, Российско-Советская — из-за отказа от религии вообще. Русский народ потерял стержень своего бытия. Его нужно восстанавливать, и он восстанавливается, но на волне богоискательства в страну потянулись всевозможные секты, никогда ранее у нас не существовавшие. Зачем, спросите? А затем, чтобы не дать возможности восстановить прежнее единство нации, оттянуть на себя часть «электората», ослабить центростремительные тенденции. Из той же колоды и «старые русские боги». Я не предлагаю их вновь свергать. Наоборот, нужно изучать это наследие, как изучают мифологию Древней Греции, но не более того. Ведь никто всерьез не стремится восстановить культ Зевса, Молоха, Ра, Кецалькоатля, ибо это было бы не чем другим, как возвратом в детское состояние ума и души.

Россия создавалась, крепла и побеждала под патронажем и под действием цементирующей силы Русской православной церкви. Вот ее, эту Церковь, и нужно призвать на помощь в возрождении Державы, а может быть, поставить ее во главе этого процесса так, как это происходит с иудаизмом в Израиле, исламом в мусульманском мире, католицизмом в Ирландии и протестантизмом в Великобритании. Более того, я не вижу ничего плохого и противоестественного в том, чтобы в едином патриотическом фронте были и коммунисты, и националисты, и православные, и старообрядцы, и христиане, и атеисты. Главное, чтобы их роднили любовь к своему народу и понимание того, что они не «альфа» и не «омега», а очередное годичное кольцо на срезе ствола — нации.

Мы уже говорили о том, что русский народ и Россию упрекали и упрекают в отсутствии рыцарских традиций, слабости мужских начал и преобладании женственности в ее судьбе и характере. А кто сказал, что это плохо? Кто доказал, что человеческое общество продолжает развиваться по правилам и принципам естественного отбора, где право на жизнь предоставляется лишь сильному, наглому и агрессивному, а слабому, больному и бедному уготована участь гумуса? Нет! Ни одно учение, ни одна партия не возьмет на себя смелость утверждать (если только они не сатанисты и не звери в человеческом облике), что бедного нужно притеснять, беспомощного — обижать, чуткого и ранимого — оскорблять, беззащитного — грабить только для того, чтобы тебе, любимому, жилось припеваючи. Нет таких учений, а если и появляются, то ненадолго, как это не раз уже доказывала история человечества. Следовательно, нам нужно не стесняться женственности своего характера, а радоваться этому и делать все для того, чтобы чувство сострадания к слабым не покидало нас, чтобы оно играло все большую роль в человеческих отношениях. Сколько раз мудрствующие гуманитарии пытались определить единицу измерения гуманности того или иного общества. То это было отношение к домашним животным, то к дикой природе. В одни времена роль эквивалента человечности выполняло отношение к неграм, в другие — отношение к евреям. Одних беспокоит отношение людей к секс-меньшинствам, других — отношение к тяжелому року. А гуманность-то, человечность общества и конкретного индивида определяется просто: как это общество или человек относится к детям и старикам, больным и немощным, бедным и беззащитным. Причем, заметьте, — к своим! И только потом по восходящей: к инородцам, к животным, бабочкам и червячкам. Основой гуманности, ее отправной точкой является отношение к ближнему. А то ведь и до абсурда дойти можно — сомневаются же некоторые молодые семьи, кого им заводить: ребенка или собаку.

Так называемые демократы иногда до хрипоты спорят: чьи интересы важнее — личности или общества, государства? Они пытаются убедить других, что права человека превыше всего, причем человека их круга и убеждений, т. е. той самой самопровозглашенной элиты. Что же касается «неприспособленного большинства — совков», то здесь уже начинается другая песня — «пусть неудачник плачет». И вопрос вовсе не в собственности, а в том, как ею, этой собственностью, хозяин распоряжается. Ведь, по сути вещей, работяге и крестьянину завод или ферма нужны не как объекты, которые бы они могли купить или продать. Завод и ферма им нужны так же, как нужен был общественный лес их прапрадедам, который в детстве баловал их ягодками, в зрелом возрасте — кормил, одевал, обогревал, а в старости не давал умереть с голоду, подбрасывая время от времени то корешков, то грибков с медком, а то и зверя в капкане или птичку в силках.

Так и завод с фермой давали человеку заработать на хлеб-соль, одежку-обувку, кино-домино. Но это не все. Человек создавал ценностей больше, чем получал в кассе. Разница шла в общественные фонды потребления и на содержание непроизводительных отраслей народного хозяйства. За счет этой разницы в Советском Союзе содержались армия и наука, образование и медицина, за счет этой разницы выплачивали пособия молодым семьям и пенсии бывшим работникам. А сейчас, когда заводы и фермы перешли в собственность предприимчивых и нахальных, куда идет эта разница? Правильно, в их карман. По существу, приватизацию можно сравнить с запретом нашим прапрадедам пользоваться и кормиться лесом. А ведь лес рос сам по себе, тогда как заводы и фермы создавались руками рабочих и крестьян в расчете на их будущую отдачу. Признать справедливой состоявшуюся приватизацию — это то же, что узаконить грабеж и оправдать несправедливость дикого капитализма, при котором интересы кучки «жирных котов» ставятся выше интересов подавляющего большинства народа. Но государство провозгласило человека, его права и свободы высшей ценностью (статья 2 Конституции России), кроме того, оно гарантировало равенство этих прав (статья 19 Конституции России). Следовательно, в конфликтной ситуации государство должно занять совершенно четкую позицию в своих арифметических пристрастиях исогласиться, что девяносто — это все-таки больше десяти, что позором для государства является то обстоятельство, что более 50 % населения страны имеет доход ниже прожиточного минимума, что 11 % экономически активного населения — безработные,^{54} что 4200 тысяч детей школьного возраста неграмотны,^{55} что ежегодно численность населения уменьшается на 700–800 тысяч человек. Власть предержащие, если у них еще сохранилась хоть капелька здравого смысла, если они действительно верят в Последний суд, должны признать, что государство в их лице совершило серьезную ошибку, отказавшись в традиционно общинной, коллективистской стране от своей патерналистской (отеческой) роли по объединению нации и сняв с себя ответственность за социальное положение граждан. Что во избежание дальнейшего раздрая необходимо повышать роль государства в решении экономических, социальных и национальных вопросов, причем в интересах большинства народа, в интересах государствообразующей, русской нации. Только в этом случае режим может считаться народным, ибо антинародный режим недолговечен — он обречен на крах и последующее осуждение с восстановлением справедливости и прав униженных, ограбленных и оскорбленных. Чем равнодушнее режим к защите интересов большинства, чем ненасытнее экономически правящий класс и чем продолжительнее этот период политического абсурда, тем ужаснее будет реакция исстрадавшихся, тем печальнее ее последствия. Последствия для всех.

Предотвратить эти последствия не смогут ни Вольский, ни Примаков, ни Тихонов со своими союзами предпринимателей и производителей. Это по силам лишь государству — национально и социально ориентированному. Если люди, мнящие себя государственными мужами, люди, наделенные избирателями или членами своих партий властными полномочиями, не воспользуются своими возможностями, то последует неуправляемая реакция и вина за это ляжет на их плечи. Государство, не выполняющее своих обязательств по защите прав своих граждан, в свою очередь вряд ли может рассчитывать на их лояльность и выполнение ими своих обязанностей перед обществом и государством. Красноречивый пример тому — массовое уклонение от службы в армии и все большая криминализация общества.

Вот уже более десяти лет Россия идет (или ее ведут) по пути, не имеющему названия. Поводыри или впередсмотрящие не решаются назвать его ни капиталистическим, ни социалистическим. Правда, в самом начале пути промелькнуло что-то типа «социализм с человеческим лицом», но и от этого быстро отказались, потому что даже социал-демократические принципы мешали созданию нового класса собственников. И тем не менее себе-то мы можем честно сказать, что строит на русской земле русофобская российская элита — дикий капитализм, где человеку труда отводится роль бессловесной тягловой лошади, которую кормят, пока она в состоянии приносить пользу хозяину. А перестанет приносить? Ну что же, «мавр сделал свое дело» и может потихонечку приступать к выполнению установки Чубайса о ликвидации пенсионеров «как класса» и к рекомендациям М. Тэтчер по доведению численности русского народа до экономически оправданных 50 миллионов. Что в общем-то успешно и выполняется: смертность в перестроечные и постперестроечные времена увеличилась более чем на четверть, средний мужик до пенсионного возраста уже не доживает и как результат — «естественная» убыль за 1992–2003 годы составила 9 млн 595 тыс. человек. Никаких ассоциаций эта цифра не вызывает? А 6 млн жертв холокоста? Или даже в два раза меньшая численность населения независимой Грузии? Впечатляет? А почему тишина? Почему никого этот вопрос не волнует? Почему никого не призывают к ответу? Или русские для вас, господа, не имеют права на жизнь? А мы что молчим, как ягнята на заклании?! Почему мы, воспитанные социалистическим обществом и с молоком матери впитавшие в себя идеи коллективизма, справедливости, сострадания, стыдливо умалчиваем о своей приверженности социализму. Или еще кто-то надеется, что на ваучеры получит какие-то баснословные дивиденды, что новый хозяин завода (Дерипаска, Бендукидзе, Ходорковский, Фридман и примкнувший к ним Потанин) оторвет от себя и добровольно отдаст им достойную часть созданной ими же прибавочной стоимости?..

(Горько сознавать, но такие наивные сохранились даже после того, как Ходорковский, посидев в тюрьме, пришел к неутешительному для себя выводу: обвинительный приговор ему обеспечен. Под давлением данного обстоятельства, а также в расчете на смягчение своей участи он сделал неожиданное заявление для прессы о криминальной природе приватизации и первоначального накопления российского капитала, о космополитизме многих предпринимателей и необходимости перестройки их сознания, а также о том, что с народом в конце концов нужно «поделиться» и что у России, оказывается, есть и свои национальные интересы.)

А может быть, мы окончательно опустились до того, что согласны жить, рассчитывая на подачки с барского стола, недоброкачественную гуманитарную помощь, на жирный кусок, случайно обнаруженный в помойном бачке? Или мы уже забыли, что социализм — это социально ориентированная экономика, что социализм — это вовсе не бранное слово, а мечта человечества, к которой стремятся, а кое-кто уже и подошел: шведы, китайцы, кубинцы, японцы. Пожили и мы при социализме. Но у каждого из нас социализм был разный… И если мы строили его сами, то те же западные рабочие добивались социальной ориентации своих национальных экономик, имея в руках советскую страшилку: «Не дадите — будет то же, что и в России». Вот они, буржуи, и прогибались. А что сейчас? Отказавшись от социализма в своей стране, мы лишили трудовое человечество рычага воздействия на работодателей. Мы предали не только себя, но и всех других людей труда. Воспользовавшись этим, как говорит А. С. Панарин, экономическая элита решила подвергнуть ревизии сложившийся гражданский консенсус, заявив, что более не намерена содержать и терпеть обременительное социальное государство и все то, что ему сопутствует в области культуры и морали — защиту слабых и покровительство им. Характерным в этой связи является решение немецкого союза предпринимателей, принятое ими на съезде в Дюссельдорфе в 1998 году. Своим исполнительным органам съезд поручил «довести до немецкого народа и правительства, что терпение патроната истощилось». А незадолго перед этим небезызвестный Б.А.Б. заявил руководителю российской госбезопасности: «Если вы не понимаете, что мы пришли к власти, то мы вас просто уберем. Вам придется служить нашим деньгам, капиталу». Каково! А ведь и служат… да еще как…

Вот и получается, что ликвидация социалистического мира отразилась не только на судьбах проживавших там людей, но и всего трудового человечества, на права которого капитал, приобретший глобалистские наднациональные черты, ведет небезуспешное наступление. И если в условиях биполярного мира мнение дееспособных граждан практически двухсот государств хоть условно, но все-таки учитывалось при определении курса внутренней и внешней политики этих государств, то временная сдача социализмом своих позиций открывает дорогу соросам, бабам, дюссельдорфским «заседателям», а в конечном итоге — Мировому правительству, которому совершенно безразличны национальные права каких-то индейцев, австралийцев, негров, палестинцев, сербов, белорусов, великороссов…

И если правы те авторы, которые утверждают, что «национальную идею следует рассматривать как цель, поставленную Богом перед данным народом, как тот вклад, который в соответствии с Божественным планом данный народ должен внести в мировое развитие»,^{56} то русский народ своей общинностью и коллективизмом, своими вечевыми традициями, своей нестяжательностью и своей верностью православию, своей историей, а в итоге — своим самопожертвованием и подчинением личных интересов общим давно доказал миру, что в том Божественном плане ему предназначена явно не роль статиста, а что касается экономики, то свой выбор в пользу социализма он сделал еще со времен сельских общин…

Ну вот мы и подошли к завершению разговора. Много сказано слов, много вылито воды. Что же в «сухом остатке»? А в остатке, несмотря на подлость современного бытия, все-таки оптимистический фатализм. Я уверен, что мы выживем, и не назло нашим недоброжелателям, а на благо нашим «братьям и сестрам». И если это не будет противоречить нашим национальным интересам, то и в помощь народам, нуждающимся в нашем покровительстве и участии. Я не сомневаюсь, что среди нас уже ходят одаренные люди, которые через некоторое время, «вооружась всеми знаниями, которые выработало человечество», смогут взять на себя бремя национальной элиты, объединят вокруг себя не только патриотов России, но и просто неравнодушных к судьбе своего народа людей и, опираясь на Православную церковь и русские традиции, возьмутся за возведение доселе невиданного социально справедливого и человеколюбивого общества на принципах Православия и Социализма.