Мятежники Звёздного острова

Великие вещи, две, как одна:

Во-первых — Любовь, во-вторых — Война,

Но конец Войны затерялся в крови -

Мое сердце, давай говорить о Любви!

Редьярд Киплинг

В наушниках — группа «Иберия», моя любимая музыка. Фолк в помощь — что еще может скрасить такую монотонную работу, как инвентаризация документов! Только музыка — романтическая, средневековая.

Собственно, интерес к Средневековью и привел меня учиться на исторический факультет Севильского университета. Ожидание сулило много знаний о рыцарях, реальность предложила практику в архиве. С документами.

Стопки и стопки бумаг. Наверное, если взгромоздить их одну на другую, башня получится повыше Кафедрального собора и Алькасара, вместе взятых. А теперь представьте, что такую громадину надо перебрать по кирпичику! Но мы, студенты-историки, народ ненормальный. И практика наша тоже. Например, перебирать и описывать по листочку весь архив, составлять каталоги… Ап-пчхи! Карамба, сколько тут пыли!

С одной папкой все сложно, даром что тонкая. В ней всего два листа — старый и очень старый. Очень старый того и гляди рассыплется — он желто-коричневый, как пиратская карта, да еще и обугленный с нижнего края. Исписан убористо, и разобрать надписи трудно — язык старинный, и читается выцветшая запись едва-едва. Зря я прогулял полсеместра занятий по старинным диалектам! Сейчас бы разобрался, что написано. А так выхватываю только отдельные слова — что-то про луну и монеты. В углу можно различить монограмму — не иначе подписался автор, но с ходу не разобрать.

Со вторым документом попроще — он явно не раньше XIX века и хотя бы не поврежден. А главное — язык, понятный кастильский диалект. И вроде бы о том же самом… К чему бы отнести эту безымянную папку?

— Так это же… Один из тех! — Кеведа, работник архива, поправил очки. — Прочие унес профессор Гарофа, он их исследует. Мы их списываем, если такое попало к нему — сгинуло, как остров. Не думал, что у нас еще что-то осталось. Можно списывать и этот. Но если отнесешь его Гарофе — расцелует на радостях!

— Не надо расцеловывать! — замотал головой я. — Только не он!

— Спишем. — Кеведа уже принял решение и положил лист передо мной. — А про Гарофу подумай. Тебе у него еще три года учиться.

— А почему сгинуло, как остров?

— А черт его знает. Поговорка старая, смысл забыт. Хотя спросишь Гарофу — найдет с десяток версий. На эти же бумаги обопрется.

Профессор Гарофа! Мы между собой прозвали его доном Сезаром де Базаном. Странный. Быть бы ему актером, играть корсаров времен Золотого века Испании. И борода у него подходящая, и наваха в кармане — хоть сейчас на абордаж. Я поначалу думал: игрушечная, потом он дал посмотреть — так ею бриться можно!

Как бы то ни было, я решил последовать совету премудрого Кеведы. Надо сказать, он не ошибся. Целоваться дон Сезар, конечно, не полез (я и не настаивал), но, едва увидев монограмму, не стал скрывать восторга.

— Это, дон Мигель, еще один фрагмент труда Алонсо де Веги! — радостно объявил профессор (да, он любит величать собеседников-студентов донами). — Бьюсь об заклад, часть того, что мне удалось собрать! — Он указал на книжную полку. Там громоздилось еще десять папок вроде моей, только туго набитых.

— Алонсо де Вега — родственник Лопе де Веги? — осторожно спросил я.

— Нет, — отмахнулся Гарофа. — Жил гораздо раньше. И не драматург. Я об этом потом расскажу. Никому нет дела до его трудов, а ведь с ними можно совершить открытие! Я давно говорю, что в нашей средневековой истории есть неизвестные страницы. У меня к вам предложение, дон Мигель. Вы поможете мне в работе над этим материалом, а я зачту вам практику. Имейте в виду, это лучше, чем механически перебирать бумаги в архиве!

Что у вас, что у меня, — продолжал он, — рядом со страницами средневекового манускрипта (жаль, не со всеми) есть рукописи Нового времени. Их автор переписывал текст оригинала, заодно переводил на современный ему испанский язык. Вашу находку оставьте мне, а себе снимите копии и попытайтесь разобраться. Потом поделитесь мыслями. Если что-то неясно — спросите Лауру Кампанес, мою аспирантку. Знаете ее?

Еще бы не знать! Лаура не шла у меня из головы уже добрых два месяца. Не стану долго расписывать ее, скажу лишь: необыкновенная. В самом лучшем смысле. Не похожа ни на одну из девушек Севильи. На кого похожа, спросите вы? На актрису Еву Грин. Мне случалось общаться с Лаурой по учебе, но, увы, не более того. Когда я пригласил ее в кино, сразу же сказала, что у нее есть парень. Что ж, честная девушка. Иная потравила бы душу с полгода. Теперь звонить ей?

Нет, уж лучше надоедать расспросами самому дону Сезару, ему это, похоже, доставляет удовольствие. А не вернуться ли в архив? Пожалуй, не стоит.

Дома я включил настольную лампу, положил поближе огромный словарь старокастильского диалекта (вдруг понадобится) и приступил к чтению той бумаги, что была написана понятным языком. Заглавие крепко засело в памяти: «Знак Королевской Сотни».

В самом деле, рукопись XIX века слово в слово повторяла средневековый документ — изменился только язык повествования. С самых первых строк я понял, что это не похоже на обычную историческую хронику.

Пролог Знак Королевской Сотни

Огромная луна, с вечера налитая червонным золотом, за ночь истаяла, обернувшись блеклой нищенской монеткой. Предрассветное небо уже сделалось светлым на востоке, и тем чернее казались живые изгороди, высокие силуэты кипарисов и постройки, мелькавшие по обе стороны тракта. Безветренную тишину разрывал стук копыт — по каменистой дороге стремглав летело семеро всадников. Нет, всадников было шестеро и один конь без седока в придачу.

…Нас спугнули, не дали развернуться. Ночной налет принес нам… Много! Даже слишком много. Кроме бочонков вина, мешков снеди, туго набитых кошелей, мы везли пронзенного копьем Хуана. Когда мы домчались до дома и спешились возле коновязи, он уже не дышал…

Трое наших, оставшихся в ту ночь нести караул, выбежали навстречу. Им и без разговоров стало ясно, что что-то пошло не так. Хуана — его, еще живого, я вез, посадив впереди себя, — внесли в дом и уложили на лавку.

— Лекаря? — спросил кто-то.

— Пустые хлопоты, он умер. — Десятник дон Рикардо вынул кинжал и поднес клинок плашмя к губам Хуана. Полированная сталь не затуманилась.

Вздохнув, дон Рикардо накрыл тело плащом. Затем молча подошел к столу и вышиб дно у только что добытого бочонка.

— Несите кружки, — сухо приказал он. — Помянем.

Мы выпили — молча, стоя, не чокаясь. Хором пропели поминальную песнь и затихли…

— Как глупо… — произнес я, стараясь не подать вида, что в горле встал ком. Не вышло — голос предательски задрожал.

— Дон Хуан был рыцарем, — тихо ответил десятник, глядя в стол. — И пал в бою. Как подобает…

Служба в Королевской Сотне считается самой почетной среди всех войск Острова. Возглавляет ее сам король, и каждый рыцарь с гордостью носит на нашивках, плаще и щите символ королевского дома. Принимают в Сотню не всех — этой чести достойны только отпрыски дворянских семей. Все как один — рыцари, младшие сыновья в роду, не унаследовавшие отцовских земель по старшинству.

О рыцарях Королевской Сотни говорят высокопарно, но лишь при дворе короля, да, быть может, среди мальчишек, играющих с деревянными мечами. Славно вышагивать строем на Дворцовой площади, когда ветер полощет знамена и серебряными голосами вторят ему трубы, славно с мечом наголо охранять дворец его величества или городскую ратушу. Но любому понятно, что этой красотой не рассчитаешься с трактирщиком, портным или оружейником, ее не поднесешь в свадебный дар полюбившейся донье.

Все дело в том, что мы приставлены к государю ради приличия — любой король смотрится голым без собственной гвардии. Его величество привык опираться на своих генуэзских наемников, но пресловутая Сотня досталась ему в наследство заодно с короной, престолом и мантией, и ее, равно как и прочие символы власти, нельзя выбросить. Однако можно упрятать подальше и хорошо бы разделить по частям. Поэтому половина Сотни постоянно стоит в столице на страже дворца его величества, прочие посменно несут службу в пяти уделах Острова — по десятку на каждый.

Рыцарям Сотни полагается денежное жалование, но такое маленькое, что говорить совестно. Пару дней в месяц все мы — разудалые пьяницы, а в оставшееся время приходится беречь каждый медяк. Самое странное заключается в том, что большую часть Сотни такая жизнь устраивает.

Но любой дворянин заскрипит зубами, когда пузатый трактирщик с самым печальным видом плеснет ему кислого винца да бросит в миску, словно подаяние, половник пресной чечевицы (этим кушаньем на Острове обыкновенно давятся крестьяне). И стоит только королевскому рыцарю выйти за дверь, как городская чернь в трактире грянет издевательские куплеты о его пустом кошельке. В лицо смеяться опасаются — мечи идальго все же острее длинных языков. И это не удел младших, недавно присягнувших государю, — старые рыцари все как один знают, что достаток гвардейца за десятки лет службы не увеличивается ни на йоту.

В прежние времена мы просили короля разрешить нам торговлю в свободное от службы время, но получили отказ — нам напомнили, что благородному торговать не пристало. Позже поднять жалование гвардейцам государю предлагали советники, однако он лишь отмахнулся.

— Я сам воин, — сказал он. — И по себе знаю, что рыцарь мечом прокормится.

В молодости государь только и делал, что воевал на Материке; Остров под властью дальних родичей мало занимал его. Неожиданно усевшись на трон, король не изменил взглядов и был по-своему прав — но лишь для тех мест, где шла война. На Острове же настоящей войны не случалось уже лет сто, если не считать мелких стычек.

Итак, наши мечи были не нужны королю. А ненужный королю меч охотно служит разбойнику.

Разбой не требует войны. Главное для него — жители, у которых водятся деньги, еда и вино — до прочего добра мы не жадны. Поэтому лучшее время для гвардейца — служба в провинции, лишь бы не в той, откуда родом он сам. В чужих уделах нет наших родичей, нет и зоркого королевского присмотра.

В народе о нас распускают вздорные слухи. Люди шепчутся, будто нам закон не писан и управы на нас нет. Будь оно так, разве приходили бы мы ночами, переодевшись в платье разбойников? Разве мчались бы назад, заметая следы? Разве сейчас терзались бы горькими мыслями помимо той, что в схватке потеряли товарища?

Что бы ни говорил король советникам, а он все же первый страж закона. И будь случай — покажет это всему Острову в назидание. И случай, похоже, скоро представится. В ту злополучную ночь мы наследили.

— Тело дона Хуана необходимо передать родичам, они живут в Северном уделе, — сказал дон Рикардо. — Его место в родовой усыпальнице. Отправим завтра же. Я сам принесу им эту скорбную весть.

Мы приблизились к бездыханному Хуану. Дрожащий свет масляной лампы замигал на бледном лице и окровавленной одежде мертвого — и только тут я заметил, что из рукава его дублета на правом плече вырван большущий клок.

— Он не снимал дублет гвардейца. Носил на счастье. Даже в налет надевал под накидку…

— Где нашивка? — резко спросил дон Рикардо, указывая на разорванный рукав.

— Сорвана, — проговорил я глухим голосом. — В схватке.

Лицо десятника вытянулось. Он повернулся к окошку и выпустил в темноту поток площадной брани, которой мы прежде от него не слыхали.

Все началось с того, что мы — десять товарищей-гвардейцев во главе со старым Рикардо де Айлой (он вдвое старше любого из нас; половину жизни носит дублет и латы Королевской Сотни, дослужился до десятника, нажил долгов лет на пятьдесят вперед, роскошное собрание кинжалов и невозмутимый дух) — с нетерпением ждали назначения из столицы в Восточный удел. Из двух его портовых городов круглый год ходят на Материк торговые суда. Через весь Восточный удел от побережья идет тракт — дорога в столицу, и лишь ей этот многолюдный край уступит в богатстве.

Восточный удел издавна облюбовали купцы: мореходы — владельцы кораблей и те, что торгуют с мореходами. Даже те из них, что попроще, процветают — редкий торгаш там не держит своей усадьбы, роскоши которой позавидует иной сеньор. Самые богатые ухитряются даже покупать себе земельные наделы и затем наживаются поборами с местных крестьян.

К купеческим-то владениям и приглядываются служилые люди. С крестьян и мастеровых брать нечего, тревожить дворян опасно — почти каждый из них приходится родственником кому-то из Сотни, а мы нипочем не обидим братьев по оружию.

К налету на усадьбу мы готовились без малого месяц. Мы нацелились именно на нее — хозяева, семейство Прентос, прибрали к рукам едва не десятую часть Восточного удела. Дом поражал богатством, амбары ломились от припасов, в конюшнях били копытами лучшие скакуны удела. Спесь хозяев не знала границ; на людях те держались так, словно были родней самого короля. Соседи потакали им: дворяне раскланивались, как с равными, земледельцы хоть и ворчали, но исправно платили ренту. Будь наша воля — мы бы раскатали все это великолепие по камешку, но служилый человек — не разбойник. Нам всего и нужно было, что слегка поправить свои дела золотом, съестным и выпивкой. Сам грабеж мы называли переделом лишнего.

Мы долго ждали — и дождались. Однажды усадьбу покинула большая часть хозяев — старший Прентос с тремя сыновьями и свитой в два десятка слуг ускакали на охоту: купец не отказывал себе в этой исконно дворянской забаве. В ту же ночь мы навестили жилище богатея.

Жители Острова по большей части беспечны, когда речь идет об охране дома, — даже города не имеют крепостных стен, ибо море защищает надежно, а на самом Острове опасаться некого. Об усадьбах же и говорить нечего.

…Ограду чуть выше человеческого роста легко перемахнул Диего. Он опустил кулак в латной перчатке на голову опешившего привратника и отодвинул тяжелый засов, пропуская во двор нас. Десятник дон Рикардо, Энрико и Педро поспешили к дому, Диего и Роберто занялись воротами амбара, мне и Хуану десятник велел остаться во дворе — стеречь коней и подать сигнал тревоги, если понадобится.

На дворе стояла тишина, лишь изредка всхрапывали наши кони. Мы не зажигали огней, а висевшие у ворот и над крыльцом дома светильники погасили — нам, уже привыкшим к темноте, они только мешали. Из дома послышались топот, нестройные крики и возня — дон Рикардо с двумя товарищами вязали сонную дворню. «Где можно — без крови!» — наставлял нас десятник накануне. Я стоял возле коновязи, а Хуан, обойдя двор кругом, принялся стягивать веревкой оглушенного привратника — не хватало, чтобы тот очнулся и поднял крик.

Тут-то и появился из неприметной дверцы человек в одной исподней рубахе и с длинным мечом в руках. Он выдал себя шарканьем обуви и сиплым дыханием — одинокий защитник усадьбы был немолод, — и я успел заметить его и обнажить клинок прежде, чем тот бросился на меня. Схватка длилась недолго — как ни ярился старик, фехтовал он неважно, и я легко выбил оружие из его рук. Меч зазвенел о камни, и мой противник даже не думал поднимать его — он гордо выпрямился передо мною, скрестив руки на груди и задрав седую бороду.

— Бей, мерзавец! — прохрипел он.

Нет, это было бы уже слишком. Разбой сам по себе занятие не из благородных, но убивать безоружного было противно рыцарской чести.

— Уймись! — велел я старику, оттолкнув ногой его меч подальше. — Стой и молчи! Мы не убийцы.

Он повиновался, но смерил меня презрительным взглядом. Кем он был? Вторым привратником? Распорядителем имения? Старик держался с поистине дворянским достоинством, а во мне видел безродного грабителя. От этого делалось мерзко.

— Вы хуже собак, ночные воры! — бросил он в ответ на мои слова.

— А вы лучше них? — не выдержал я. — Чем? Тем ли, что скупили земли больше, чем надо одному семейству, дерете ренту с крестьян, чьими трудами эта земля не дичает, да пошлины с проезжих? Вы наживаетесь, не делая ничего, и кичитесь этим на весь удел! Поделитесь теперь с другими, не разоритесь!

— Нечего болтать с ним! — Хуан подошел ко мне. — Вязать его, и туда, откуда вылез!

Однако сделать это мы не успели. Из-за ворот раздался топот множества копыт, оглушительно взвыл рог, и мы едва успели шарахнуться к стене амбара — во двор один за другим на всем скаку влетели всадники. Меня отшвырнуло в одну сторону, старика — в другую; страшно вскрикнул, падая навзничь, Хуан — из его груди торчало древко копья. С проклятьем я подхватил товарища на руки. Поднимать тревогу было уже незачем — хозяева сделали это за нас, и пятеро гвардейцев с мешками, бочонками и обнаженными мечами в руках выскочили во двор и стали пробиваться к своим коням.

— Держись! — Я поднял разом отяжелевшего Хуана, собираясь посадить в седло, но тут произошло неожиданное.

Давешний старик коршуном ринулся на нас и вцепился в Хуана. От былой гордости не осталось и следа — я разглядел перекошенное злорадством лицо, похожее на морду дьявола, которым на Острове пугают непослушных детей.

— Попались, негодяи! — зашипел он в самое ухо Хуану. — Не уйдете, мерзавцы! Эй! Сюда!

Я наотмашь ударил его навершием меча по голове, повалив на камни двора; дон Рикардо с четырьмя товарищами были уже рядом и вскакивали в седла. Я сам не понял, как оказался на коне и кто помог мне втащить раненого. Одежда на моей груди уже промокла от его крови, руки сделались скользкими. Мы разметали пятерых всадников, толпившихся в воротах, и что есть духу помчались прочь.

Не знаю, что за злая судьба заставила Прентосов вернуться раньше срока, но суматоха, которую подняли они, выручила нас. Пока во дворе усадьбы разобрались, что к чему, мы уже скрылись из виду. Прошло немало времени, когда наши кони замедлили бег. Погони не было.

Где очутится теперь гвардейская нашивка Хуана, оставалось только гадать, но все мы были уверены, что она так и осталась зажатой в руке боевого старикашки Прентосов и ее непременно обнаружат. Более того, слуги купца убили одного из нападавших, а в третьем десятке Королевской Сотни на следующее утро не досчитаются одного рыцаря. Только ленивый не протянул бы нить от купеческой усадьбы до поредевшего отряда.

— Я слышал, на Материке вину за каждого убитого островитянина возводят на мавров, — проговорил Энрико.

— Хитро придумано! — мрачно усмехнулся Роберто. — Только здесь они не водятся. Тут и разбойников не бывает. Кроме нас…

Однако же рыцари — не разбойники. Они не владеют тем низменным ремеслом, в котором отнять — не главное. Разбойник умеет замести следы и затаиться, чтобы потом спокойно пировать до следующего выхода на промысел. А как раз таиться и лгать мы не умеем — нас, дворян, с детства учат быть прямыми и честными. На первом же допросе мы выложим королевскому чиновнику всю подноготную. Товарищей не выдадим, но и самих себя не прикроем. Останется только допросить весь десяток, чтобы выяснить, кто посмел обидеть уважаемое семейство. А уж Прентос не поскупится на подарки судьям, чтобы заручиться их усердием в этом деле, — торгаш злопамятен. Мы можем поклясться молчать, но и это не поможет — законы таковы, что нас обвинят и вынесут приговор, пусть нас хоть совсем не будет рядом.

— Что теперь? — спросил Педро. — Когда раскроется — нас казнят?

Королевская Правда не жалует разбойников. Она велит казнить их через повешение, а от перекладины совсем недалеко до царства мертвых — всего каких-то несколько футов, пока не натянется под тяжестью тела мыльная веревка.

— Я так не думаю, — ответил Диего, в прошлом книгочей и знаток Правды. — Идальго положено приговаривать к смерти лишь за преступления против короны — а на его величество мы не покушались. Значит, смерти не подлежим. Хоть какой-то прок от нашего дворянства.

— А рыцарского звания нас теперь лишат, — закончил за него Роберто.

Раньше мне доводилось видеть Казнь чести, когда у знатного человека, приговоренного к наказанию, отнимали рыцарское достоинство. На площади столицы возвели эшафот, и двое сыновей сеньора, виновные в убийстве, взошли на него в полном рыцарском облачении. Слуги короля поставили осужденных на колени и один за другим сорвали с них знаки отличия, всякий раз спрашивая, узнаёт ли король этих людей. И король, восседая на троне, всякий раз отвечал «Нет, я не узнаю этих людей». В конце щиты с фамильным гербом перевернули вверх ногами и подняли на шестах так, чтобы притихшая толпа могла видеть их.

Хор грянул поминальную песнь о двух умерших рыцарях, и под его звуки бывшие кабальеро понуро сошли с эшафота и растворились в толпе.

Я мысленно содрогнулся, вспомнив позорную казнь. И, полагаю, не я один.

— Лишат, как пить дать, — кивнул Диего. — И сошлют с Острова.

В комнате повисло тяжелое молчание. Нарушил его Хосе — слуга дона Рикардо. Десятник нанял его в лучшие времена и уже давным-давно не мог платить, но Хосе крепко привязался к своему господину, из слуги сделавшись другом. Он повсюду сопровождал дона Рикардо. Повеса и гуляка, он был, однако, далеко не глупым и весьма надежным человеком.

— Нам, господа, горевать не приходится, — сказал Хосе. — Мы теперь можем спокойно отправиться на Материк.

— И что там?

— Мавры. И жизнь там — не чета здешней. Постоянные стычки и сражения со всеми подряд — а что еще нужно рыцарю? Нас охотно примут в войска Дальних земель его величества, там лишних людей не бывает. И грабить там никто не запретит — право победителя на военную добычу неоспоримо.

— Это не твоего ума дело, мужлан! — вспыхнул Роберто. — Нас лишат рыцарской чести — ты что, не понял?

— Выбирай слова, сударь! — выпрямился Хосе. — Я не ношу рыцарских шпор, но мечом опоясан! Мой род не уступит твоему ни в древности, ни в заслугах! И за оскорбление я готов взыскать на поединке!

— Замолчите оба, — сердито оборвал завязавшуюся ссору дон Рикардо. — И послушайте, что скажу вам я.

Десятник встал, зачерпнул вина и залпом осушил кружку.

— Если кого-то из вас тревожит поругание его высокородной спеси, — устало заговорил он, — так мы его уже перенесли и переносим поныне. Сколько лет рыцари нищенствуют на королевской службе — столько терпят унижение. Избави бог задуматься об этом! Начав однажды, впредь не уймешься. А Хосе прав — мы перестанем быть рыцарями, но останемся воинами. А воины на Материке нужны королю.

За окном забрезжило серое утро. Беда минувшей ночи уходила в прошлое, беда грядущего дня еще не пришла. Все были утомлены, но уснуть не смог бы никто, кроме не ходившего с нами Хосе. Прежде чем завалиться на лавку, он сказал мне:

— Право, сеньор, не понимаю, как вы до сих пор сами не собрались на Материк! Здесь таким, как мы с вами, делать нечего. Верно говорят люди, что, когда нет удачи, несчастье помогает!

Глава 1 Идальго пашет землю

На Острове немного найдется населенных мест, откуда бы не было видно море. Оно столь же обычно для островитян, как земля под ногами и небо над головой. Море живет бок о бок с людьми от рождения до могилы, шумит за окнами, зовет к причалам, ласково шепчет летними ночами, негодует во время зимних бурь. Даже если подняться на склоны гор, что вздымаются вдали от побережья, и оглядеться вокруг, синева где-то у горизонта напомнит, что величественная земля Исла-де-Эстрелла[1] лежит среди пространства еще более величественного. Островитяне мнят себя хозяевами морей — но в то же время не забывают, насколько мал среди Великого моря их собственный дом.

Там же, где моря не видно, — в долинах Южного удела, в тени хребта Сьерра-де-Эстатуа — о бескрайнем море напоминает разве что налетающий временами соленый ветер.

Где море — там всегда кипит жизнь, редкая бухта не населена, малая часть побережья не бугрится крышами хотя бы рыбацких домиков. Но Южный удел стоит особняком. В нем нет выхода к морю. Его холмы вблизи побережья становятся круче, над ними поднимаются проросшие из недр каменные столпы. Чем ближе к берегу, тем чаще столпы — это уже не разрозненные утесы, а исполинская щетина. Над морем она сходится в сплошную стену, чтобы оборваться вниз отвесными скалами, за которыми дальше кромки прибоя море пенит несметное множество больших и малых рифов — некогда морское дно не отставало от суши, вытягивая наверх острые каменные пальцы. Приблизиться к берегу в таких местах — верная погибель для всякого судна.

Поэтому жители Южного удела не прославились своими моряками и за сотни лет не построили ни одной пристани. Они нашли себя в другом — исстари в Южном уделе процветало земледелие и виноградарство (впрочем, вино в каждом из уделов Исла-де-Эстрелла свое — и в любом из мест непременно лучшее на Острове). Каменные пальцы земной тверди охватывают людские владения лишь по краям, а между ними, внутри очерченных камнями пределов, поля и луга раскинулись на многие мили. В старые добрые времена земля Южного удела могла кормить хлебом две трети Острова.

Впрочем, это дела минувшие. Уже лет пятнадцать Южный удел приходил в запустение — с тех пор как в цене выросли мечи и латы да паруса боевых кораблей, о ценности возделанной земли подзабыли. Для нужд королевских войн поднялись налоги, труд землепашцев, и без того нелегкий, потерял смысл. Множество крестьян и мастеровых снялись с места и ушли в города других уделов — освоить ремесло, отыскать занятие получше, пополнить ряды победоносного королевского войска.

Южный удел затих. Брошенные поля зарастали колючим кустарником, нередко попадались опустевшие подворья и целые оставленные деревни.

Глушь отторгает людей — и глушь привлекает их, разница лишь в том, чего люди ищут. Уйти из Южного удела спешили все, кто желал лучшей, безбедной доли и был готов сорваться с насиженного места. В Южный удел стекались те, кто по множеству причин избегал столицы и больших городов. Многие из них спасались от кровной мести или королевского суда, и притом не каждый был преступником или злодеем. Иные мечтали найти свое место там, где земля пустует и ждет хозяйской руки. Все они селились как угодно и брались за любое дело.

И все же пришлых жителей было не в пример меньше, чем ушедших. Из местных остались лишь самые крепкие и упорные крестьяне, не пожелавшие бросить отцовские владения сеньоры, да держался еще на одном упрямстве единственный в уделе город — некогда богатый, а ныне ветшающий Эль Мадеро.

Идущий за сохой человек казался обычным крестьянином лет тридцати или около того, высокий, длинноногий, худощавый. Темные волосы были стрижены коротко и только спереди торчали непослушным вихром. Пахарь смотрел прямо перед собой, и невнимательный человек счел бы его глаза тусклыми, но сведущий мог бы сказать — и не ошибиться, — что так смотрят дула бомбард — черные, безмолвные, но в любой миг готовые полыхнуть убийственным пламенем. Взгляд выдавал в человеке воина. Впрочем, не только взгляд. Резкие черты обветренного лица, острый клин бороды, густые усы, воинственно торчащие кверху, — все указывало на гордый и горячий нрав человека, неизвестно какой силой поставленного идти за сохой.

Стоило ему расправить плечи — и в нем словно выпрямлялась с силой согнутая полоса стали. Оглядываясь или вынимая из земли соху, пахарь незаметно для самого себя принимал рыцарскую осанку и гордо вздымал голову, разом делаясь выше. Тогда становилось ясно, что вместо сохи ему бы больше пристал боевой конь, сверкающие латы и шлем с плюмажем из цветных перьев. Но человек снова склонялся — и рыцарь исчезал, неохотно прикрываясь личиной земледельца.

Он только что закончил вторую вспашку — давно оставленная, неухоженная земля плохо поддалась бы сохе даже в руках опытного пахаря, — вытер пот со лба и невесело усмехнулся.

— Пабло был прав, — обращался человек не то к себе, не то к лошади. — Это не сложнее, чем целый день простоять в строю, а проку больше.

В пустом поле не было никого больше, и приближающийся перестук копыт привлек внимание человека. Он вглядывался вдаль, ожидая появления всадников.

— Не иначе в удел пожаловали гости! — проворчал он. — Хотел бы я знать, кто и куда спешит в такую рань!

На дороге между тем показались четверо верховых — двое сеньоров, каждый в сопровождении слуги. То, что первыми скачут сыновья знатной фамилии, можно было понять с первого взгляда: из-под дорожных плащей виднелись богатые одежды, черные береты украшали орлиные перья — знак высшего сословия. О том же говорили и шпоры на сапогах, и длинные рыцарские мечи у пояса каждого.

Если бы искусный художник вздумал написать образ глубокомыслия, из-под его кисти наверняка вышел бы портрет старшего из всадников. Высокий, уже немолодой, он сидел в седле так, будто был единым целым со своим скакуном. Плащ, что развевался за спиной всадника, еще сильнее подчеркивал его неподвижность. Пронзительные глаза смотрели из-под хмурых бровей только вперед, но, несомненно, замечали все вокруг. Густую черную бороду уже тронула седина.

Второй казался младше своего спутника лет на десять, лицом и статью походил на него, но черты его, более тонкие, были в то же время более жесткими. Гордо подбоченившись и заломив берет набекрень, он оглядывался по сторонам с видом охотничьего сокола.

Завидев человека в поле, всадники задержали бег своих коней.

— Доброго утра! — окликнул его старший из сеньоров. — Не подскажешь ли путникам, как далеко отсюда до славного города Эль Мадеро?

— Миль десять, — охотно ответил пахарь. — Это по прямой, как летают орлы. По земле дорога петляет, выйдет раза в полтора длиннее. Да будьте осторожны, господа, в полумиле отсюда путь размыло прошлой осенью. Карета в те ямы еще не провалится, значит, чинить не время. Но переломать ноги лошадям уже можно.

— А ты способен изрядно пошутить! — усмехнулся младший всадник. — Держи! — И он потянулся было к кошельку на поясе.

Пахарь скрестил руки на груди:

— Я подаяний не беру!

— Вот как? — удивился молодой сеньор. — Как твое имя, гордец?

Человек расправил плечи — вновь распрямилась полоса стали:

— Дон Карлос де Альварадо.

— По какому праву ты, мужлан, смеешь называться дворянским именем? — вспыхнул кабальеро. Всадник стоял совсем близко к пахарю; его рука сама метнулась к плети, висевшей на луке седла.

Пеший не сдвинулся с места.

— Называюсь по праву благородного рождения! — Он смотрел на конного с вызовом. — Мое полное имя длиннее вдвое, но в этом поле ему тесновато!

— Идальго пашет землю? — Дворянин остановился в изумлении. — Какого дьявола?

— Идальго ест хлеб и овощи, — спокойно ответил пахарь. — Сами они не вырастут. И если ты, сударь, готов грозить плетью крестьянину, тебе следует знать, что над дворянином можно занести только меч — в честном поединке!

— Это вызов? — Сеньор мгновенно соскочил с седла, сжимая рукоять меча.

— Подтвердить кулаком для ясности? — Тот, что назвал себя доном Карлосом, хищно усмехнулся. Для схватки он годился намного лучше, чем для вспашки земли. Он мгновенно убрал руку за спину — и тут же выставил перед собой боевую дату — длинный кинжал, хотя скорее — короткий меч.

— Нет! — Старший путник внезапно вырос между двумя задирами, не подпуская их друг к другу.

— Дон Себастьян!.. — возмутился младший.

— Убери меч! — Слова старшего прозвучали суровым приказом.

— Но…

— Убери меч и вернись в седло! Именем герцога!

Молодой сеньор нехотя повиновался.

— Не держи зла, благородный кабальеро, — обратился дон Себастьян к пахарю, не ожидавшему такого поворота событий. — Позволь задать тебе еще несколько вопросов.

Пахарь-дворянин убрал дату, но смотрел исподлобья.

— Про дорогу на Эль Мадеро я ответил, — угрюмо произнес он. — Про свое имя и занятие тоже. Поистине ваше любопытство не знает границ.

— Эта черта присуща всем путешественникам, — рассудительно заметил дон Себастьян.

Они зашагали вдоль обочины, понемногу удаляясь от места несостоявшегося поединка.

— Это поле — твое?

Дон Карлос покачал головой:

— Я плачу за него. Родовых владений мне не полагается.

«Младший сын рода», — догадался дон Себастьян и продолжил расспросы:

— Не желаешь ли поступить на военную службу?

— Я нес ее достаточно и уже сыт ею по горло, — ответил дон Карлос. — Покинув отцовский дом, я два года состоял простым меченосцем в одной из терций Срединного удела. После заслужил место в Королевской Сотне. Через год оказался в войсках Дальних земель его величества и воевал на Материке до недавнего времени. Все вместе — больше десяти лет.

Дон Себастьян внимательно оглядел собеседника. Потертый кожаный дублет поверх холщовой рубахи, узкие штаны, высокие кавалерийские сапоги, уже покрытые пылью, — одежда, знававшая лучшие времена, но не свойственная крестьянам, полувоенная. Дерзкий взгляд, готовность броситься в бой здесь и сейчас. Множество мелких старых рубцов на руках и один — на правой щеке. Дон Себастьян, немало повидавший на своем веку, понял, что его новый знакомый не лжет. Он действительно дворянин. И воин.

— Служба в Королевской Сотне — большая честь, — проговорил он наконец. — Не каждый кабальеро удостоится ее. Что побудило тебя сменить столь почетную службу на Дальние земли?

Пахарь смотрел вдаль, будто силился то ли вспомнить, то ли забыть что-то важное, а может, просто отводил глаза.

— На то были веские причины, — сказал он и, не дожидаясь следующего вопроса, заговорил: — В те годы король затеял большую войну на Материке, ту самую, победой в которой похваляется до сих пор. Я подоспел к самому началу и прошел ее до конца. Я приумножил свою честь и подтвердил право зваться рыцарем.

— Но ты не остался на службе?

— Война закончилась, — ответил дон Карлос. — И дворянин волен в своем выборе.

— Ответь напоследок, сеньор, чем тебя прельщает твое нынешнее дело?

— Чем? — Дон Карлос невесело улыбнулся в усы. — Да хоть тем, что живу я своей головой. А не слепо выполняю то, что взбрело в чужую!

Дон Себастьян повернул в обратную сторону — к ожидавшим его спутникам. Пахарь шагал рядом.

— Позволь вопрос и мне, — сказал он. — Я не путешествую, и любопытство мое тешится нечасто. А ведь вы издалека.

— Я слушаю.

— Вы не похожи на тех, кто обычно ездит этой дорогой. Наши края не влекут к себе знатных господ, кроме королевских посланцев. Но вы не из их числа — они выглядят и держатся иначе, несут на себе знаки королевского дома. И дорогу знают не хуже местных. Вы здесь не ради службы. Тогда зачем?

— Что ж, сударь, мне нечего скрывать от тебя. Мы прибыли в Южный удел в поисках достойных людей: мастеровых, ученых и художников. И прежде всего — воинов. Мы призываем ко двору нашего сюзерена всех, кто пожелает служить ему.

— Кто ваш господин?

— Герцог Оливарес, — гордо ответил дон Себастьян. — Ты мог бы с честью возобновить службу под его знаменами.

— Кузен короля! — процедил пахарь. — Королю я уже отслужил!

— Родство — еще не союз, — многозначительно возразил дон Себастьян.

Дон Карлос остановился, задумчиво глядя на собеседника. Тот ожидал ответа.

— Мне нет дела до междоусобиц, — решительно произнес дон Карлос.

— Тогда счастливо оставаться! — учтиво кивнул приезжий сеньор. — Хотя я верю, что наша встреча не последняя. Храни тебя небо!

Дон Карлос коротко поклонился и вернулся к оставленной сохе, посланец герцога вскочил в седло. Стук копыт унесся за поворот и вскоре стих — лишь легкие облачка пыли да свежие следы подков напоминали о необычной встрече.

— В чем дело, брат? — обратился дон Себастьян к спутнику. Тот ехал рядом стремя к стремени и угрюмо молчал, глядя в гриву своего коня. — Я впервые вижу, чтобы ты хватался за плеть, на тебя это не похоже! Ты всегда был горячим, но злым — никогда.

— Ты меня знаешь, — ответил младший, не поднимая глаз. — Я не люблю бесплодных дел!

— Не понимаю, о чем ты.

— О дороге в эти края. С тех пор как мы миновали Сьерра-де-Эстатуа, наши поиски бесплодны! Уже третий день мы не встречаем не то что способных понять нас — вообще никого!

— Тебе ли не знать, Исидор, во что превращается народ последние три десятка лет! Отец сочтет великой удачей, если мы сможем уберечь от угасания хоть малую его часть! Никто не сулил нам легких поисков, и наш путь — не ради увеселения.

— А я и не ждал увеселительной прогулки, Себастьян! Но смотрю по сторонам и говорю тебе — и скажу отцу и кому угодно: тут нам делать нечего! Люди здесь уже перевелись, а кто остался — измельчал! Даже кабальеро нельзя отличить от крестьянина!

— Можно! — задорно улыбнулся старший брат.

— Мы разъезжаем впустую, — запальчиво продолжал младший. — А между тем у нас остается все меньше времени! Королевство готово рухнуть!

— Да дьявол бы с ним! — в свою очередь вспыхнул дон Себастьян. — Королевства создают люди, и корона не осиротеет, пока есть хоть одна голова, готовая надеть ее и вознестись выше прочих! Но на чем воссядет государь, если сама земля под его троном готова обрушиться в бездну? Ты прав, у нас мало времени, но хуже того — никому не известно, сколько именно! Промедление — наша гибель, спешка — гибель многих, которых следует спасти! Мы сейчас не на троне, но люди Исла-де-Эстрелла — наши люди. Наследники первых королей не вправе бросить их на произвол судьбы. Не забывай об этом!

— А кроме того, ты выставил меня трусом!

— Вот ты о чем! С этого следовало начинать. Я понимаю, ты рыцарь и жаждешь сражений. Но все наши сражения впереди. Пока их час не настал, запасись терпением! Придет время, и праведный гнев — гнев нашего семейства, гнев всего народа… — Сделав усилие над собой, старший брат остановился и заговорил снова, на этот раз бесстрастно: — Сейчас нам нужно собирать ко двору отца всех лучших людей: умельцев, тружеников, храбрецов. Находить их и привлекать на свою сторону, а не драться с ними! Первый раз за долгое время повстречать отважного кабальеро и сразу же поссориться, доведя до клинков, — это уже глупость! Больше так не делай.

— Ты видел его впервые, разговаривал с ним не более четверти часа. С чего ты решил, что он храбрец?

— Сомнений нет. Смог бы ты, сохраняя дворянское достоинство, взяться за соху?

— Не вижу в этом отваги!

— Так смог бы?

Младший брат не ответил.

— Даже если ты прав, — заговорил он, спустя некоторое время, — и давешний пахарь — настоящий кабальеро, из подобного ему человека не выйдет толку. Он точно сломанный меч — изначально клинок благородной стали, ныне разбитый на куски. Таким невозможно сражаться!

— Пусть так, — отвечал дон Себастьян. — Но благородная сталь всегда остается собой, и сломанный клинок можно перековать заново. Нужны лишь усилие человека, жаркий огонь… и великая цель.

Глава 2 Таверна «Пять пальцев»

— Чего угодно благородным сеньорам? — Мендес, хозяин таверны, привычно проявил радушие, наградив дворянством двоих посетителей. Возможно, и не ошибся — один из них мог бы сойти за кабальеро, ему не хватало только меча и дорогой одежды.

— Две бутылки «Пламени Юга» и пожрать чего-нибудь. — Второй, что попроще, высыпал на стойку пригоршню монет. Этот точно не был сеньором — невысокий, коренастый, со здоровенными мозолистыми ручищами. Возраст не угадать — лицо не старое, но косматые усы торчат в разные стороны и добавляют сразу лет двадцать. То ли бывалый солдат, то ли крестьянин-грахеро выбрался в город на Осенний торг и решил погулять, пока жена не видит. Да не все ли равно — лишь бы платил и не буянил, напившись.

А напиться двое посетителей были, по всему видно, не против — «Пламя Юга» хоть и готовилось из винограда, но вином не было. Умельцы выгоняли огненную жидкость из уже отжатых гроздьев. Так делалось по всему Острову, но «Пламя» из Южного удела отличалось особенной чистотой — прозрачный напиток имел запах изюма и лился в горло легко и приятно, несмотря на крепость. Жечься он начинал позже — к бутылке «Пламени» всегда подавался пузатый кувшин холодной воды. Неразведенное питье быстро отправляло неосторожного выпивоху под стол.

— Забавное название у этой таверны, Пабло. — Дон Карлос с приятелем уселся за столом. — «Пять пальцев». Что они хотели сказать таким названием?

— Да много чего. — Пабло Вальехо пригубил вина, хрустнул луковицей. — Тут тебе и открытая ладонь для приветствия, и кулак для рожи. То и другое на вывеске нарисовали. А что тебе до названия?

— Я подумал про чинкуэду. Тот самый недомеч-перекинжал, с которым таскается полгорода. Ширина клинка у основания — как раз пять пальцев.

— Весь город, — поправил Пабло, — кроме женщин и детей.

— Любимая игрушка простонародья, хотя пошла от дворян. Те, забавляясь, подражали древним воинам. Для войны чинкуэда не годится. Длинный меч либо дата не в пример лучше.

— Жалеешь, что оставил меч дома? — усмехнулся Пабло.

— Жалею! — признался кабальеро.

— Все не навоюешься?

— Так не я один!

— Только здесь не начинай! Все войны на Материке. Ты сам говорил, что для тебя они закончились!

Двадцать лет назад пикинер Пабло Вальехо, чудом оправившись от тяжелой раны, оставил военную службу и осел в Южном уделе, занявшись земледелием. Со временем он завел семью и, как говаривали в тех местах, укоренился. Спокойная жизнь вошла в привычку, былая тяга к неизведанному миру за пределами Острова тревожила лишь изредка. Мир как-то сам собой уместился в нескольких милях от фермы до города Эль Мадеро.

Однажды по соседству поселился человек из-за пределов знакомого мира — дворянин дон Карлос. Пабло не удивился, когда воин с Дальних земель его величества попросил обучить его земледелию, — некогда он сам сменил меч на соху. Соседи немало времени провели вместе и вскоре подружились. Правда, Пабло хотелось узнать побольше о жизни на Материке, а дон Карлос, как назло, оказался неразговорчивым. Он больше слушал, а если говорил о дальних краях, то скоро упирался в военное дело. Тогда кабальеро обыкновенно хмурился и замолкал.

Осенью, убрав урожай, друзья собрались в город — продать часть зерна на Осеннем торге. Заодно Пабло хотел показать дону Карлосу Эль Мадеро.

— Я видел его десять лет назад, — отмахнулся было кабальеро, но от поездки не отказался.

Пустоши сменяются полями и огородами, садами и виноградниками, за ними тесно стоят подворья, большей частью ветхие. Приезжему может показаться, что перед ним очередная деревня, но дорога идет все дальше, а дома и заборы не кончаются. На смену подворьям приходят двухэтажные дома, нависающие над узкой улицей с двух сторон, ноги пешеходов и подковы лошадей местами встречают щербатое подобие мостовой. Улицы выстраиваются в привычный городской порядок — начинают тянуться к главной площади, сжимая в ряды дома, которые без того, кажется, готовы разбежаться во все стороны, как упущенные нерадивым пастухом овцы. Здесь же у придорожного столба, надпись на котором поблекла и пошла трещинами, скучают два альгвазила.

Полновластным хозяином смотрится городская ратуша, пожалуй, даже слишком большая и величественная для провинциального города. Собор напротив нее тянет к небу шпиль колокольни, чуть в стороне огородился невысокой каменной стеной арсенал, похожий на маленькую крепость. Зодчие и здесь не поскупились на фигурные зубцы и островерхие башенки по углам. Все три здания по-настоящему красивы, построены еще во времена государя Альвара II Справедливого. Обступившие рыночную площадь, все три здания резко отличаются от соседних, за что саму площадь прозвали площадью Трех Сеньоров.

Двести лет назад дон Гонсало Хименес граф де Монтойа, королевским посланником объезжая селения Южного удела, обратил внимание на обширную равнину близ горы Торо Браво. Отдыхая под одиноко стоящим деревом, граф задумался о постройке города, из которого можно было бы управлять всем уделом, и убедил короля основать его. В городе процветала торговля — рынок на площади Трех Сеньоров собирал крестьян со всего удела и мог бы сравниться с рынками портовых городов. Эль-Мадеро-пара-эль-Виахеро — так назывался город изначально — рос и богател. Ремесленники создавали гильдии, начали появляться люди искусства и науки.

Времена изменились. Королевские взоры все чаще устремлялись за море, минуя собственные владения. Южный удел приходил в упадок, а вместе с ним и город. Даже былое название сократилось до Эль Мадеро — Древо-для-Путника стало простой Деревяшкой, и лишь три здания вокруг рыночной площади напоминали о лучших временах — три сеньора растерянно возвышались среди разношерстного сброда, столпившегося вокруг них.

С рядами каменных домов соседствуют деревянные и глинобитные постройки: лавки, склады и мастерские. Некогда возведенные на скорую руку, они словно обвыклись на своих местах и теперь нипочем не уступают их более долговечным сородичам. Даже те из них, что успели обветшать и покоситься, держатся с завидным упрямством, гордо выставляя напоказ потемневшие облупленные стены и пустые глазницы окон. То же самое видно и среди жителей — спокойные, ничем не примечательные лица горожан перемежаются щербатыми полуразбойными рожами.

Таков Эль Мадеро — главный и единственный город Южного удела Островного Королевства. Таков его народ.

Алонсо де Вега.

История восстания в Южном уделе

Островного Королевства

— Прошу прощения, господа. — Возле стола, за которым ужинали дон Карлос и Пабло, остановился высокий юноша в запыленных одеждах небогатого странника. — Вы позволите мне присесть?

Дон Карлос кивнул в ответ, Пабло подвинулся на лавке.

— Благодарю вас. — Незнакомец устроился рядом со старым солдатом, уместив сбоку дорожную котомку. — Прочие столы совершенно заняты. Я прибыл издалека и здесь никого не знаю.

— Это поправимо. — Уже захмелевший Пабло хлопнул юношу по плечу. Тот, несмотря на явную худобу, не дрогнул. — Пабло Вальехо, — представился солдат. — Благородный кабальеро напротив тебя — дон Карлос де Альварадо. Мы всегда рады хорошим людям, сеньор…

— Алонсо де Вега, — назвался незнакомец.

Взяли еще вина и закуски на всех, беседа пошла живее.

— Ты, стало быть, издалека? — спросил Пабло.

— Срединный удел. Нет, не столица. Я родился в Эль Пасо.

— Юноша не робкого десятка, если путешествует один, — заговорил до сих пор молчавший дон Карлос. — Ты не боишься разбойников?

— Разбойникам я ни к чему, — спокойно ответил Алонсо. — Все мое богатство здесь и здесь. — Он коснулся ладонью лба и груди. — А этого силой не отнять. А еще вот. — Он положил на стол и пододвинул к дону Карлосу увесистую книгу.

Идальго принялся перелистывать плотную бумагу. С десяток искусных рисунков домов и людей, несколько страниц исписаны убористым почерком — далее в книге не было ничего.

— Пустая книга? — с недоумением поднял глаза дон Карлос.

— Я сам заполню ее, — кивнул в ответ Алонсо. — Ради этого я отправился в путь. Мой замысел — обойти Исла-де-Эстрелла из конца в конец и написать книгу о жизни и народе Острова. Может быть, и вы сумеете добавить в нее пару строк от своего имени?

— Это вряд ли! — усмехнулся Вальехо. — Видишь ли, сеньор Алонсо, мы с доном Карлосом последние полгода просидели на грядках и наконец-то выбрались в город. Это нам тебя расспрашивать о том, что происходит в большом мире, как живут люди в соседних уделах! Хотя дон Карлос был на Материке…

— Не стоит об этом! — Идальго поднял руку, жестом попросив товарища не продолжать, и обратился к Алонсо: — Пабло прав, твоя память свежее, и рассказывать следует тебе. Наверняка ты знаешь много.

— Совсем немного! — с внезапной горечью ответил юноша. — Я учился в университете в столице четыре года, изучал историю и право. Я мнил себя сведущим человеком, но сейчас вижу, что не знаю ничего! Как будто все время выслушивал неправду.

— Отчего же? — удивился дон Карлос. — Я едва ли не впервые вижу ученого человека и, признаюсь, удивлен подобным откровением!

— Нам говорили о справедливости закона. О мудрости государей и о том, что королевство нужно людям как воздух. Но я видел и вижу иное.

Пабло сердито встопорщил усы, дон Карлос навалился на стол, сверля собеседника глазами — тот вызывал все больше любопытства. Алонсо продолжал:

— Слуги короля говорят, что государство существует ради народа. Но оно не знает и не хочет знать, в чем нуждаются простые люди. Государство замкнулось в себе самом, сотворило собственное, одному ему понятное устройство и живет, не выходя за его пределы! Устройство это разрастается с каждым годом, становится многолюдным, а спесивым оно было всегда.

— Ты был чиновником?

— Я не стал им. — Голос Алонсо зазвучал радостно. — Когда оставлял службу по собственной воле, на меня смотрели как на умирающего — жизнь за стенами ратуши для чиновников немыслима. Только там, в своем фальшивом мирке, они считают себя избранными, вознесшимися выше народа, что содержит все это войско нахлебников. Ведь сами королевские слуги ничего не созидают. Они лишь соревнуются между собой в витиеватости языка, которым пишут законы. Даже ученому человеку трудно разобраться в их смысле, от этого рождаются хаос и произвол властей.

— Ух, парень! — прищурился Пабло. — С такими речами берегись альгвазилов!

— Уже научен, — кивнул Алонсо. — В Восточном уделе меня схватили и приволокли прямиком к коррехидору. Тот полистал мою рукопись и велел убираться на все четыре стороны. Даже книгу вернул — не нашел в ней преступных мыслей. Но к каждому островитянину альгвазила не приставишь, а говорят все люди. Говорят о разорении точно от войны!

— Ты не видел войны! — в один голос оборвали юношу солдат и рыцарь.

— Но видел разрушения. Пусть не быстрые, но неумолимые и жестокие. Деревни, брошенные жителями, полупустые города, поля, заросшие бурьяном! А сколько поэтов, художников и ученых прозябает в нищете либо занимается не своим делом, чтобы хоть как-то прокормиться! Вы правы, сеньоры, это не война — это хуже войны! Разорение несет королевская власть, и несет не оружием, но алчностью и безразличием к судьбе собственного народа. А ведь прежде она обязалась беречь и защищать его!

— Ты сейчас о чем?

— Да хоть о налогах. Они возрастают, а взамен не идет ничего. И все это — на фоне роскоши, в которой с ведома короля утопает столица. Любой праздник, турнир или бой быков там обходится в такую гору реалов, что хватило бы на целый удельный город! Многие жители славят короля, им ничего не известно о бедах Острова. И я хочу показать в своей книге правду, чтобы никому в королевстве впредь не быть обманутым!

— Ты лучше скажи, — нахмурил брови дон Карлос. — Неужели ни одна ученая голова в Срединном уделе не заметила всего этого раньше и не придумала избавления?

— Придумали задолго до нас. Я читал труды Ученого…

— Которого?

— Ученого с большой буквы. Его называют так, и он достоин подобной чести. Он не смотрел на народ свысока — и народ помнит его вопреки негласному запрету властей на само его имя. А ведь такой запрет — тоже признание.

— Что говорил Ученый?

— Развивал идеи предшественников. Господствует доктрина, что власть дана свыше, наделена божественной благодатью и, следовательно, непогрешима. Но Ученый писал, что любая власть, забывшая о своем предназначении, теряет благодатное начало и превращается в бедствие для собственного народа. Когда власть становится обузой, народ получает право свергнуть ее и избрать новую. И в этом нет ни греха, ни преступления.

— Тогда ничего удивительного в запрете на его имя, — вздохнул дон Карлос. — Но наш народ не станет свергать власть.

— Я бывал в разных уделах — везде одно и то же! — Юноша вскинул подбородок, готовясь к жаркому спору. — Меняются только имена ненавистных народу алькальдов короля! Недовольство висит в воздухе. Оно чувствуется во всем: разговорах, песнях, шутках! Порой кажется, что недовольство сближает разные сословия. Почему народ не свергнет власть?

— Хочешь, скажи — из-за лени, хочешь — из-за робости. Да не все ли равно? Главное — не поднимутся и не свергнут. Поверь мне. Я видел, что позволяют делать над собой сильные и храбрые люди на военной службе. Ради наград и повышений, а то и просто под страхом телесных наказаний. Рожденные для мечей опасаются розог! И среди них немало дворян, а это — сила и гордость народа! Чего говорить об остальных!

Алонсо молча опустил глаза, не находя ответа.

— Просто сила покоряется силе. — Голос дона Карлоса зазвучал спокойнее. — Я видел и готов поклясться честью, что государство — самый большой и могучий из всех живущих разбойников. Оно возникло и держится на грубой силе и не терпит соперничества. Чьего бы то ни было.

— Золотые слова, сеньор, — закивал в ответ Алонсо. — И если так, то из разбоя вырастет только разбой, это естественно! Чтобы защитить своих подданных, государство обязано взять на себя заботу о тех, кто лишен самого необходимого. Иначе любой, кто испытывает нужду во всем, имеет право отнять у другого его излишки.

— Ты опять за свое, — устало вздохнул кабальеро. — Я знаю историю о десяти благородных рыцарях, которые думали и поступали так же. — Он положил ладони на стол и медленно один за другим загнул пальцы, в конце с силой сжав кулаки.

— Что стало с ними?

— Отправились воевать на Материк простыми солдатами. Почти все остались там. — Дон Карлос поднялся и залпом осушил кружку.

Шум выпивших людей в зале не прекратился — он лишь стих на пару мгновений и зазвучал снова, но теперь в нем слышалась сердитая тревога. Раздались неторопливые и нарочито громкие шаги. Дон Карлос увидел, как по таверне вышагивают, походя расталкивая попавшихся навстречу, пятеро молодцов в потрепанных, вызывающе ярких одеяниях. Они бросали по сторонам взгляды, полные высокомерной скуки, словно столичные щеголи, ни с того ни с сего угодившие в притон бродяг. Хотя и сами молодчики, без сомнения, были завсегдатаями подобных мест. Завернутые в короткие широкие плащи, в сдвинутых набекрень огромных беретах, они могли бы сойти за чужестранцев. Вдобавок всю одежду от беретов до чулок покрывали разрезы, как будто оставленные десятками лезвий в многочисленных схватках. Maxoc, городские бандиты.

«Беда не приходит одна, — говаривали на Острове, а пословица продолжалась: — Махо идет следом». Городские бандиты внушали людям тревогу еще большую, чем их горные и лесные собратья — те нападали лишь тогда, когда чуяли поживу. Иное дело — махос. Крепкие парни, народившиеся в городских трущобах, всю жизнь не знавшие ничего, кроме кривых, полутемных улочек, и не дорожившие ничем; с детских лет они изнывали от безделья и нерастраченной удали. Махос набрасывались на людей ради забавы, лишь бы жертва не нашла в себе мужества защищаться. Эти мерзавцы могли избить человека только за то, что не были знакомы с ним.

С хозяйским видом махос приблизились к столу, за которым сидели трое нездешних посетителей. Один, распахнув плащ, как будто невзначай мотнул перед ними тяжелой чинкуэдой, притороченной к поясу, вытянул из складок одежды кожаную кружку на ремне и без приглашения налил себе вина. Двое других остановились чуть поодаль, недобро ухмыляясь. Четвертый тяжело опустился на табурет рядом с доном Карлосом, вперив в него наглые глаза; кабальеро ответил презрительным взглядом, незаметно убрав правую руку за спину — поближе к дате. Пятый — страшный верзила, от груди до глаз покрытый черной шерстью, — сгреб за шиворот и вытолкнул из-за стола Алонсо — тот и рта раскрыть не успел.

— Эй, парень, — повернулся к нему Вальехо. — Я беседую с этим молодым господином!

— Хочешь отправиться следом? — Махо зевнул в лицо Пабло; зубастая пасть широко распахнулась, исторгнув рычащий звук.

Однако захлопнуть рот бандиту не довелось — удар старого солдата своротил ему челюсть. Верзила не удержался на лавке и полетел на пол, растолкав в разные стороны двух своих приятелей и успевшего подняться Алонсо. Дон Карлос молниеносно выбросил руку вперед, и ближайший махо захрипел, зажимая руками пронзенное горло. Кабальеро едва успел увернуться — возле него в столешницу глубоко врубилась чинкуэда третьего бандита.

«Драка!» — радостно завопили на другом конце зала. В следующие минуты все, кто был в таверне, вскочили с мест. Ужин обернулся побоищем.

Прав был Алонсо — недовольство уже давно заразило всех, прав был дон Карлос — не у него одного чесались руки. Половина посетителей таверны мгновенно нашла себе противников из числа другой половины, с улицы вбежало еще с полдюжины махос, проходивших мимо. В орущем хаосе среди бьющейся посуды, летящих кувырком табуретов, опрокинутых столов и катающихся по полу тел кабальеро фехтовал на кинжалах с предводителем махос. Тот на удивление ловко управлялся со своей неуклюжей чинкуэдой. Рыцарю, десять лет проведшему в битвах, стоило немалого труда уклоняться от его частых размашистых ударов. К тому же бандит намотал плащ на левую руку и защищался им на манер щита, норовя ослепить противника, захлестнув ему голову.

В тот миг, когда дон Карлос сумел поймать уколом правое плечо своего врага и клинок даги упруго вздрогнул, упершись в кость, в дверном проеме засверкали шлемы альгвазилов. Что-то тяжелое обрушилось на затылок кабальеро, и таверна «Пять пальцев» со всеми, кто решил в тот вечер сжать кулаки, перевернулась перед его глазами и рухнула в темноту.

Глава 3 Жизнь наперекор

— Карамба! — Дон Карлос разомкнул веки. Светлее от этого почти не сделалось — полумрак едва разгонял огонек какого-то огарка.

— Тише, тише, сеньор. — Пабло присел рядом, поднес ко рту кабальеро плошку с водой. Тот, привстав, поднял руку, взял посудину и одним духом влил в себя жидкость. Затем повел по сторонам тяжелым взглядом в поисках добавки. Старого солдата не удивил вид дворянина, хлещущего простую воду, — «Пламя Юга», с вечера разгоревшееся в нутре у человека, за ночь поднимается до самого горла. А заливать пламя лучше водой, будь ты хоть трижды благородным сеньором.

— Карамба! — повторил дон Карлос.

Вторую плошку он выпил наполовину, остаток вылил себе на голову. Струйки, бегущие по лицу, не уняли тупой боли, но дали понять, что человек все еще на земле. Значит, блаженные владения Отца Небесного по-прежнему не спешат принимать его. На макушке идальго нащупал внушительных размеров шишку.

— Где мы? — спросил рыцарь.

— В городской тюрьме, — угрюмо ответил Пабло. — Тут и ночевали.

— Чем обязаны их гостеприимству?

— Не помнишь?

— Признаюсь, не все!

— Да ты ничего не пропустил. — Пабло выгреб из волос застрявшую солому. — Ты упал, а в таверну ввалилось столько альгвазилов, словно вся местная стража заявилась. И принялись хватать всех подряд. Нас с тобой волокли вшестером. Вот мы и здесь.

Усевшись, идальго оглядел камеру — тесную, едва вместившую двоих заключенных, с кое-как укрытым соломой полом. Тусклый свет масляной лампы не доставал до окна — неровной серой щели, рассеченной черными тенями. С вбитых в шершавый камень колец свисали ржавые кандалы — узников не стали заковывать. Не сочли нужным.

— Как долго?

— Я, сеньор, потерял счет времени. Тут глухо, как в ведре, и в чертово окно видно не больше! Небо за окном мне по душе, но железные прутья поперек него — это уже лишнее, клянусь Отцом Небесным! Судить будут утром?

— Как соберутся — так будут. У суда могут найтись дела поважнее, тогда и неделю гостить можно.

— Ихос де путас![2] Как будто есть в этом толк! — Пабло сердито хлопнул рукой по стене. — Пожрать бы чего.

— За это не тревожься, — усмехнулся дон Карлос. — Кормить будут как дворян.

— Вкусно? — весело удивился Вальехо.

— Дорого! — подкрутил усы кабальеро. — В тюрьмах королевства плату за еду вычитают из кармана заключенных. А цены у них изрядные.

Старый пикинер вопросительно уставился на своего товарища.

— Знаю по себе, — кивнул тот. — Ведь не ради забавы я десять лет назад отправился на Дальние земли.

— Ну так расскажи, — попросил Вальехо. — Тебе нечего стыдиться — мне плевать на прошлое человека, который трудится, пьет и дружит со мной в настоящем.

— Успею. — Дон Карлос снова потянулся к плошке с водой, но, передумав, приложился сразу к кувшину. — Когда тебя схватили, ты дрался с альгвазилами?

— Не успел бы, — мотнул головой Пабло. — Бросился к тебе, а попал в объятья к ним — к четверым зараз. А к чему тебе?

— Скажешь на суде, что не дрался. Я возьму всю вину на себя.

— Это еще зачем?

— Простолюдина за драку выпорют, за поножовщину могут и повесить. Лучше им думать, что ты в драке не замешан. Я же дворянин, мне за драку не сделают вообще ничего. Даже судить меня может лишь дворянский суд. Его нет в этом негодном городке. Не станут они утруждаться ради подобных пустяков.

Пабло лишь покачал головой в ответ — было видно, что он сомневается.

— Так и скажем, — повторил дон Карлос. — Мне опасаться нечего. Я ничей. А у тебя семья.

Ход времени — большая загадка. Стоит лишь подумать, что времени мало, как оно разгоняется до невероятной скорости и истекает быстрее, чем вода успевает уйти в песок. Но если не знать, сколько его… Казалось, небо за окном даже не думает становиться светлее.

— Позволь спросить, сеньор, — нарушил Пабло затянувшееся молчание. — Как ты умудряешься так жить?

— Как? — не понял дон Карлос.

— Одиноко. Быть ничьим.

— А что такого? Сколько существ на белом свете живут именно так!

— Но не люди же! Люди живут ради чего-то или кого-то.

— Скорее бы к судье! — с невеселым смехом воскликнул дон Карлос. — Его вынужденное любопытство не сравнится с твоим праздным! Я, право, не вижу, как одиночество может мешать иметь цель в жизни.

— Ну я это… Я видел много людей, — виновато произнес Пабло. — Ты не похож ни на кого из них. Сеньоры и вояки гоняются за властью и славой, купцы — за богатством, люди попроще держатся за жизнь — для них это семья и какой-никакой достаток… Все ради чего-то.

— Ради чего ты? — спросил кабальеро.

— Я спросил первым!

— И первым ответишь.

Пабло задумался.

— Пожалуй, ради своей семьи, — наконец ответил он.

— Но ты был солдатом!

— Был! После того как ты присягаешь королевству, берешься за оружие во имя королевства и за королевство же люди короля тычут в тебя пиками, верить в королевство я перестал. Семья — это последнее, черт возьми, что по-настоящему есть у человека, что не предаст! Я нашел своих людей и живу ради них.

Вальехо говорил с жаром. В памяти его встали события двадцатилетней давности — одна из войн, столь редких на Острове. Когда старый король умер, не оставив наследников-мужчин, внезапно явившийся с Материка герцог Фердинанд Молниеносный — дальний родственник покойного государя — заявил свои права на трон. Герцог подкрепил свое слово шестью тысячами наемников, и наследование обрело скверное сходство с завоеванием.

Алькальд Западного удела не признал новоиспеченного короля, но что могла одна терция против шести тысяч? Непокорных разгромили в неравной битве, и рядовой пикинер Пабло Вальехо чудом остался жив, хотя не вполне невредим.

— Теперь твой черед, — сказал он.

— Что ж, изволь. — Дон Карлос поднялся и медленно обошел камеру кругом, дернул решетку — та не поддалась. — Признаюсь, мне неизвестно ради чего. Тут не ради чего-то. Скорее — наперекор всему.

— Это как?

— Очень просто. Когда тебе не нравится то, что творится вокруг, но ты даже не догадываешься, как это изменить. А хоть бы и знал — сил все равно недостаточно. Тогда следует сопротивляться, чтобы после не винить себя в сдаче без боя!

— Точно как мы двадцать лет назад, — вздохнул Пабло.

— Я тогда был ребенком, — проговорил дон Карлос. — В моем родном Северном уделе земли мало, зато каждый третий — идальго. Может, поэтому их устремления на поверку простонародны — когда достаток под сомнением, не до спеси. Даже родовое имение становится обузой, не принося ничего, кроме хлопот. Потому все стремятся на государеву службу в столицу или хотя бы в Срединный удел. Отец хотел бы видеть меня чиновником при дворе короля — неважно какого. Но я желал быть воином и настоял на своем.

Стоит ли говорить, — продолжил рыцарь, — что нужда притащилась за мною в столицу. Жалование гвардейца не покрывает его расходов, это знает каждый в Королевской Сотне. Тогда наперекор нужде да еще безразличию короля — он ведь числится капитаном собственной гвардии… — Кабальеро умолк и закрыл глаза. От дурных воспоминаний словно вернулась утихшая боль в голове.

Солнечный свет изливается с полуденного неба; он отражается от белых стен домов, окруживших площадь, и кажется, что солнце светит отовсюду, и некуда спрятать глаза. Хочешь — подставь их нестерпимому свету, хочешь — опусти взгляд. И узри толпу, собравшуюся поглазеть на твою позорную казнь…

Альгвазилы хватают осужденных под руки, одного за другим волокут на эшафот. Оттуда, точно из другого мира, доносится стук — падают на помост сорванные знаки рыцарского отличия, глашатай зычно выкрикивает один и тот же вопрос. Разнятся только имена:

— Дон Энрико дель Торо!.. Дон Рикардо де Айла!.. Узнаёт ли государь этого человека?

И всегда один и тот же ответ короля, короткий и жестокий, как удар клинка:

— Нет, не узнаю!

Грубая хватка двух альгвазилов — ноги вдруг перестают слушаться и тащатся по ступеням эшафота, словно тряпичные. Свет наверху еще ярче — хочется зажмуриться, но и тут перед глазами останутся раскаленные белые круги. На колени ставят сильным тычком, словно хотят вбить ногами в доски.

— Дон Карлос де Альварадо!..

— Все закончилось тем, что мы вдесятером оказались на Дальних землях его величества, — закончил рассказ кабальеро. — Впрочем, тамошние владыки не знают, что это его земли. Выжить там можно только наперекор всему. Не выжить куда легче. Наперекор опасностям я уцелел, наперекор унижениям вернул себе рыцарское звание. Сам маршал Ихо-де-Леон посвятил меня — это дорогого стоит.

— Неужто Ихо-де-Леон? — ахнул Пабло. — Ты, должно быть, великий воин!

— Были воины сильнее и отважнее меня, — отмахнулся дон Карлос. — Примером настоящей рыцарской доблести был для меня дон Рикардо — мой десятник в Королевской Сотне. Его единственного из нас не страшила Казнь чести. Просто он понимал, что честь казнить невозможно. Этот человек готов был постоять за каждого из нас и стоял до конца. В бою его не брало оружие — но от какой-то дрянной лихорадки дон Рикардо сгорел за несколько дней. Даже на смертном одре умудрился пошутить. Нас, кроме него, тогда оставалось четверо живых. Он собрал нас и сказал: «Встаньте в ряд у моей могилы, а Хосе пускай повернется к вам спиной и бросит мою перчатку. Кто поймает — тот следующий!»

Идальго умолк. Казалось, стены темницы давят ее обитателей, выгоняя из глубины памяти на поверхность самое неприятное, что только есть.

— Нас было десять, — глухо проговорил рыцарь. — Остался я один. Не знаю ради чего. Стало быть, наперекор всему. О дальнейшем тебе известно.

Пабло слушал в глубокой задумчивости.

— Наперекор, стало быть. — Он пожевал соломинку, сплюнул. — Да-а… Вот, стало быть, почему в разгар сражения боевой клич «Святой Георгий!» превращается в «Де пута мадре!»[3].

— Истинно так, — кивнул дон Карлос. — Сражаются тоже наперекор. Мне война уже опротивела, но ничего другого я не знаю. Вернувшись с Материка, я увидел, что среди дворян мне по-прежнему нет места, но и в шкуре грахеро я словно взаперти. Быть может, в поле с сохой я тоже чему-то противлюсь, но это незаметно мне самому! Слабое утешение.

— Попробуй жениться, — подсказал Пабло. — Заведешь семью — угомонишься.

— Ну нет! — сердито обрубил дон Карлос. — Что лихорадка, что любовь — всё недуг. Всё точит человека. Только от лихорадки умирают наверняка, а от любви — разве что по глупости. Переболев единожды, станешь неуязвим на всю жизнь. Правда, многие болеют долго и счастливо, да так и умирают больными.

— Ты это сейчас наперекор кому?

— Никому. Сейчас я согласен с собственной жизнью.

За решеткой раздались тяжелые шаги. Загремел ключ, скрипнули несмазанные петли. В темно-сером проеме мигнул неяркий фонарь, не давая глазам выбрать между светом и темнотой. Позади него виднелись неуклюжие тени четверых альгвазилов.

— Ну что, протрезвели, удальцы? — беззлобно бросил один из них. — Поднимайтесь, хватит валяться. Не злите судью, он и без вас как сам дьявол.

Зал суда отличался от камеры лишь тем, что на окнах не было решеток, на полу — прелой соломы, да потолок терялся из виду в темноте выше окон. Но зал давил на людей ничуть не хуже темницы, даром что был намного просторнее. Давил даже на тех, кому в суде ничего не грозило. И даже на тех, кто грозил сам!

Впрочем, неудивительно — в зале царил душный полумрак, который, казалось, не пропускал лучики солнца, проскользнувшие в стрельчатые окна. На заваленном бумагами столе судьи стояли два подсвечника, с которых даже не пытались соскабливать оплывший воск, еще один такой же — на низеньком столике писаря. Слева на стене можно было видеть кандалы, дыбу и ржавый строй пыточных орудий. Правда, многие из них давно не шли в дело и уже плотно укутались паутиной. Тяжелое, потемневшее не то от времени, не то от копоти резное распятие над креслом судьи не внушало веры в божественную природу правосудия, зато с первого взгляда убеждало в его жестокости.

Четверо стражников вытянулись, дружно стукнув протазанами об пол, — в зале появился судья. Неприметный, дряхлый, облаченный в черную мантию, от которой сам он казался еще более бесцветным, блюститель закона прошествовал к своему высокому креслу. Он привычно уселся и направил на двоих стоящих перед ним людей немигающий взгляд — столь тусклый и неподвижный, что дон Карлос готов был принять судью за слепого.

— Именем Господа нашего, государя Фердинанда I и Островного Королевства, — чуть слышно прошелестел старик. — Слушается дело о нарушении вечернего покоя благопристойных горожан, выразившемся в драке числом более двух человек с обнажением оружия и пролитием крови в таверне «Пять пальцев».

Разобрать его речь, не обратившись в слух всем существом, было невозможно. Казалось, даже зловредные осенние мухи и те перестали жужжать. Робкого вида писарь торопливо скрипел пером.

— Суд должен знать имена преступников, — продолжал судья.

— Мы не преступники, ваша честь, — выступил вперед дон Карлос.

— Суд повторяет вопрос. — В голосе старика жизни было не больше, чем в шорохе прошлогодней травы.

— Я кабальеро дон Карлос Диего де Альварадо-и-Вальдес, — представился дворянин. — Мой товарищ — грахеро Пабло Вальехо.

— Преступник называет себя дворянином, — безо всякого выражения бубнил судья.

— Мы не преступники! — твердо повторил дон Карлос. — Вчера мы вдвоем прибыли в город на торг. Вечером мы остановились в таверне «Пять пальцев», где в общем зале подверглись злодейскому нападению махос. Законы рыцарской чести предписывают защищаться с оружием в руках.

— Чтобы задержать вас, альгвазилам пришлось применить силу. — Судья выдержал паузу. — Вас взяли в числе прочих махос. Все преступники понесут заслуженное наказание.

— Мы не махос, — стоял на своем кабальеро. — Кроме того, Пабло Вальехо в драке не замешан и суду не подлежит.

— Желает ли преступник сказать что-либо еще?

— Так точно. Как посвященный в рыцари, я пользуюсь привилегиями дворянства. Деяния мои подсудны суду высшего сословия при дворе короля. Лишь равные и старшие вправе судить меня.

— Преступник упорствует, приписывая себе дворянство. — Старик медленно поднял глаза. — Чем он готов доказать истинность своих слов? Опоясан ли он рыцарским мечом, в порядке ли жалованная грамота?

— Меча при нем не обнаружено, — подал голос стражник из-за спины дона Карлоса. — Резался дагой.

Судья склонил голову набок и одним глазом воззрился на кабальеро — точно бык перед атакой.

— Истинно так, — подтвердил дворянин, не обращая внимания на стражника. — И меч, и грамота хранятся в моем доме.

— Где он находится?

Дон Карлос назвал имение. Судья перелистал бумаги в поисках нужной записи.

— Подсудимый называет своим домом потомственное владение графа де Лейва. — Шелестящий голос старика по-прежнему звучал безжизненно. — Вы состоите в родстве или свойстве?

— Никак нет. Я пользуюсь землей графа за плату.

— С какой целью?

— Земледелие.

— Опоясанный мечом дворянин занимается земледелием. — Судья вздохнул с облегчением. Он уже не задавал вопросов, вместо этого снова уставился на дона Карлоса бычьим взглядом. — Это невозможно. Преступник лжет. Весьма безыскусно.

— Ваша честь! — вступил до сих пор молчавший Вальехо. — Я свидетельствую, что этот человек — рыцарь!..

— Я не давал тебе слова! — повысил голос судья. — Подсудимый не может быть свидетелем! Суд завершен. Ожидайте оглашения приговора.

Старик поднялся, словно собираясь уйти, прошелся взад-вперед, затем встал подле стола, принял бумагу из рук писаря и забубнил еще быстрее и тише обычного, лишь в конце замедлив речь, а последние слова отчеканил громко и четко:

— …приговариваются: Вальехо — полсотни розог за участие в драке, Альварадо — сотня розог за участие в драке, поножовщине и незаконное присвоение дворянства. Приговор привести в исполнение сей же день на площади Трех Сеньоров при стечении народа в назидание прочим.

Глава 4 Пламя разгорается

— Старый бес разошелся! — ворчали альгвазилы между собой. — Перепороть принародно два десятка человек за день! Будто мало нам хлопот — в городе торг, приезжие!

— Людей в городе прибавилось, а стражников — нет!

— Еще королевские посланцы из столицы!

— Какого беса им надо?

— Как всегда — свой кусок. Они тут вместо мавров!

— Эй, Санчо!

— Все, молчу!

Понурым строем двигались осужденные к площади Трех Сеньоров. Там происходили все значимые для города события, торговые ряды и балаганные подмостки соседствовали с эшафотом.

В прежние времена для разных дел назначались разные дни — смех и музыка не мешались с криками боли. Но очередной алькальд соединил все, чтобы не собирать народ Южного удела дважды. Люди шептались, что власти города то ли просто жалеют денег, то ли нашли способ присваивать больше при столь шумном и беспорядочном сборище. В любом случае шуму и правда прибавилось. Толпа тянулась к площади, уплотняясь уже на подходах, а на месте было просто не развернуться. Люди двигались плотным потоком, усталость и раздражение росли с каждым шагом. Наибольшей радостью для многих стало бы покинуть праздник Осеннего Торга, но вовсе не дойти до него люди не могли. Жаркое осеннее солнце, раскалявшее площадь к полудню, и резкие порывы холодного морского ветра, набирающие силу в узких улицах, довершали картину.

«Совсем как тогда, — подумал дон Карлос. — Толпа и солнце». Кабальеро вспомнил Казнь чести, пережитую им без малого десять лет назад. За долгие годы войны на Материке он встречал вещи и пострашнее, но забыть вид с эшафота на толпу зевак так и не смог.

А ведь скоро его снова выставят на позор! Старая мерзость со свистом розги вылетит из глубин памяти, мгновенно развернется перед глазами, заполонит все вокруг и станет явью. Казнь чести пугает гордых дворян, но она все же не смертельна — истинно благородный человек не расстанется с честью и в смерти. Но сейчас кабальеро ожидала участь куда худшая — сотня розог снимет его кожу по лоскутку. Порка не считается смертной казнью, но часто влечет за собой гибель — долгую, мучительную. В лихорадке вроде той, что унесла доблестного десятника дона Рикардо.

Но смерть, грозящая издали, несколько лучше смерти внезапной. Хотя бы тем, что ей можно сопротивляться — а к этому дон Карлос давно привык. Он украдкой огляделся по сторонам. Узкая кривая улочка, с обеих сторон зажатая стенами домов без единого промежутка, балконы и надстройки вторых этажей нависают над головой, едва не превращая улицу в крытую галерею. Над ней извивается полоска бледно-голубого неба, где-то вверху то и дело завывает осенний ветер, но в коридор между домами он не проникает — здесь душно и смрадно.

В придачу руки, связанные за спиной. Пабло точно в таком же положении: вот он, с видом угрюмой покорности топает справа, молча кусает густые усы, сердито смотрит исподлобья. И со всех сторон — альгвазилы в полном вооружении. Бежать не получится.

Что остается? На площади первым делом зачитают приговор, затем начнут пороть. Не всех сразу, скорее попарно. Там будут капитан альгвазилов, городские старейшины, коррехидор и, может статься, сам алькальд Южного удела. Удастся ли докричаться до них, остановит ли множество важных сеньоров беззаконную казнь?

Ближе к площади улица становилась шире, и число встречных людей прибавилось. Они глазели на два десятка помятых и угрюмых мужчин в окружении стражи с любопытством, иные — даже с состраданием. Дон Карлос, как ни старался, не увидел в толпе глумливых взглядов, зато услышал немало бранных слов — те предназначались стражникам. Народу прибыло — теперь к месту казни пришлось пробиваться.

— Р-разойдись! — Лейтенант альгвазилов нахлобучил высокий шлем и первым вломился в толчею, именем короля ругая и расталкивая встречных.

И тут до слуха дона Карлоса донесся шум с площади. Кабальеро готов был поклясться, что это не звук праздничной, разгулявшейся толпы. Во время войн на Материке ему не раз доводилось штурмовать крепости или самому сидеть в осаде. Дон Карлос видел падение городов и знал, как шумит многолюдный погром — точно так, как шумела сейчас приблизившаяся площадь Трех Сеньоров. К крикам примешивался стук дерева и лязг металла, конское ржание, гул большого пламени. Порыв ветра швырнул в лицо горький запах дыма.

— Что там? — спросил дон Карлос у ближнего стражника.

— Бог его знает, — растерянно пробормотал тот и зачем-то полез в кошель, висящий на поясе. Взгляд дона Карлоса скользнул вслед за его рукой — и в то же мгновение зацепился за эфес даги, торчащей за поясом альгвазила.

Дата принадлежала дону Карлосу и досталась ему в подарок от отца, а тот некогда получил ее от деда. Прямой клинок в полтора фута длиной чуть сужался к острию, мощное перекрестье надежно защищало руку хозяина. Длинный кинжал или короткий меч, прекрасное оружие для боя в тесноте, где не разойтись эспадой. Откованный не меньше сотни лет назад, верой и правдой служивший своим хозяевам-рыцарям в схватках на суше и на море… Знал ли увалень-альгвазил, какое сокровище он столь пошло засунул за пояс и, верно, собрался пропить сегодня же вечером?!

Между тем шум приближался — нет, он мчался навстречу, подобно знамени над головами толпы. И казалось, что тот самый шум воодушевлял толпу не хуже знамени, что в бою воодушевляет войско. Людское море вокруг подхватило его — и взъярилось в мгновение ока.

Впереди замелькали неяркие при свете дня, но заметные черными хвостами дыма факелы — их становилось все больше. За ними в воздухе подскакивал, точно стараясь проткнуть небо, целый лес не самых праздничных орудий. Были там шесты и молотильные цепы, вилы и копья, топоры и алебарды. На длинной пике красовалась чья-то голова.

Альгвазилы вокруг растерялись, не зная, что предпринять, — а толпа уже нахлынула на них всей тяжестью. Стражникам даже не дали выставить копья — поток людей вмиг разнес стражей и осужденных в разные стороны, подхватил и повлек за собой, не давая даже подумать о сопротивлении.

Огромной силы толчок слева — и дон Карлос, потеряв равновесие, полетел на бегущего рядом альгвазила — того самого, что присвоил рыцарскую дагу, сбил его с ног и вместе с ним провалился в неприметную калитку. Сверху грузно упал Вальехо, больно вдавив товарища в кирасу стражника. Все трое, кряхтя и бранясь, завозились на земле, пытаясь подняться — двоим мешали связанные руки, третий хоть и был свободен, но опешил больше остальных.

За проемом калитки с воплями и грохотом неслась толпа.

— Слава святому Георгию! — выдохнул Вальехо. — Вырвались! Хуже быков, разрази меня гром! Будет проход поуже — как есть задавят!

— Тут еще слава тебе, — перевел дух кабальеро. — Ты хоть и не святой, но спасти умеешь. Слышишь? — Он обернулся к запыхавшемуся, потерявшему копье и шлем альгвазилу. — Этот сеньор спас тебя. Запомни его!

— Эм-м-м, — только и промычал тот.

— Режь веревки. — В голосе дона Карлоса зазвенела рыцарская сталь. Он выпрямился и оказался на голову выше стражника.

— Эм-м…

— Режь веревки! — Дон Карлос сдобрил приказ полудюжиной слов, заменявших боевой клич в самых отчаянных делах.

Альгвазил, не переставая мычать, повиновался. Руки плохо слушались его, тряслись от волнения. «Не воин, сын лавочника», — догадался дон Карлос — и, освободившись, вырвал дагу из рук альгвазила.

— Заруби себе на носу, стражник, — назидательно сказал он. — Чужое брать незаконно.

Парень отшатнулся, упершись спиной в стену, попытался схватиться за меч, но кабальеро опередил его — шагнул следом и сам вытянул оружие из ножен.

— Но без меча меня не признают рыцарем, — пояснил он. — Честь имею!

Разъяренная толпа уже пронеслась по улице, но тише не сделалось. Подобно тому как осенний вихрь мчит по полю отжившие стебли трав, сгребая их в лохматые комья и разбрасывая повсюду семена и сухие обломки, так и летящий куда глаза глядят погром оставил за собой множество мелких стычек. В дома врывались мародеры, хлопали двери и ставни, кричали женщины. То тут, то там вспыхивали, прекращались и снова завязывались драки, звенело оружие.

Дон Карлос выглянул из калитки. Пабло нетерпеливо толкнул его в спину — просил подвинуться.

— Что будем делать, сеньор? — спросил грахеро, в свою очередь осмотрев улицу.

— Воля твоя, амиго, а я уже по горло сыт этим городишкой, — повернулся к нему дон Карлос. — Слишком много развлечений для трех дней отлучки из дома.

— И то верно, — согласился Пабло. — По-хорошему, сеньор, нам бы найти наших лошадей и повозку. Мне повезло сохранить кошелек. — Он хлопнул себя по бедру, в ответ из-под штанины глухо звякнуло. — Но без лошади пахать будет не на чем.

Вдвоем приятели шли по улице — спешно, избегая встречных толп и не ввязываясь в драки. Дон Карлос сжимал в правой руке отнятый у альгвазила меч, в левой — верную дату. Вальехо подобрал на мостовой брошенный кем-то протазан. Никто не преграждал им дорогу — вид двух суровых вооруженных мужчин не сулил ничего, кроме решительного отпора. Быть может, их попытались бы задержать альгвазилы, но всю городскую стражу как ветром сдуло — по пути попались лишь двое, уже убитые и обобранные. В одном из них идальго признал рябого лейтенанта, еще утром возглавлявшего конвой.

— Мы оставили их возле той злополучной таверны, — вспоминал Пабло. — Там, помнится, была конюшня для лошадей посетителей. Карамба, найти бы дорогу раньше, чем толпа разнесет таверну по камешку!

— Таверна в нижней части города, ближе к въезду. А мы сейчас чуть не у самой ратуши, — ответил кабальеро. — Неблизко.

Впрочем, отыскать дорогу к таверне им не довелось — из калитки ближайшего дома внезапно выбежала растрепанная девушка. Она подлетела к двоим друзьям и намертво вцепилась в рукава обоих, уставила в лицо идальго расширенные от ужаса глаза.

— Сеньоры!.. — задыхалась она. — Сеньоры, спасите!

Раздумывать было некогда — следом за девушкой на улицу выскочили двое махос. Оттолкнув девушку в сторону, дон Карлос сделал глубокий выпад и сразу же насадил первого на меч — бандит настолько ошалел от погони, что не подумал защититься. Второй, охнув, неловко развернулся и нырнул назад, в калитку.

Вальехо бросился за ним с протазаном наперевес.

— Пабло, куда?! — Помянув разом Матерь Божью и чью-то распутную матушку, дон Карлос поспешил следом — кабальеро не мог бросить товарища, хотя слепо врываться в чужой двор показалось ему дрянной затеей.

Из раскрытых настежь дверей и окон небольшого двухэтажного дома доносились шум и крики. Было ясно: в дом пожаловали непрошеные гости и сейчас осваиваются — как есть, при хозяевах.

Из дому высыпали еще пятеро махос. Схватка в тесном дворике была жаркой, но недолгой — двоих заколол протазаном Пабло, с тремя разделался дон Карлос. Бандиты сноровисто орудовали кинжалами и отмахивались плащами, намотанными на левую руку, но они привыкли драться с себе подобными или брать на испуг застигнутых врасплох обывателей. Рыцарь с эспадой и датой оказался для них слишком грозным противником. Он нападал первым, не давая опомниться, деловито колол и рубил двумя руками. Последний оставшийся махо, получив рану во все лицо, с воплем исчез за калиткой.

Во дворе сделалось тихо. Девушка, крадучись, прошла до крыльца и скрылась в доме.

— Смотри-ка! — Дон Карлос толкнул носком сапога одно из тел. — Ведь этот негодяй — наш старый знакомый из таверны!

— Тот самый! — присмотрелся Пабло. — Такую рожу не забудешь. Пил наше вино, махал на нас чинкуэдой. Наконец-то расплатился за свою наглость.

— Это Эль Перро. — На крыльце появился пожилой мужчина степенного вида — не иначе хозяин дома. — Право, сеньор, в спокойное время вы могли бы требовать у коррехидора награду за голову этого мерзавца.

— Боюсь, сударь, что коррехидор скоро назначит награду за мою голову, — отозвался дон Карлос. — Быть может, и к лучшему, что время сейчас неспокойное.

— И все же могу ли я узнать ваши имена? — полюбопытствовал хозяин. — Я не служу коррехидору, но вам кое-чем обязан.

Друзья назвались.

— Глаза не обманули меня, — кивнул незнакомец. — Я сразу разглядел в вас дворянина, дон Карлос. На махос вы и ваш спутник не похожи.

— Увы, не все в этом городе могут похвалиться подобной проницательностью, — покачал головой кабальеро. — Даже те, кому следовало бы.

— О, сеньор! — Хозяин улыбнулся в кудрявую седую бороду. — Я глубоко убежден, что этим даром обладает каждый не обделенный глазами и умом человек. Просто не каждый использует его. Глаза всегда опережают мысли, они первыми схватывают то, что творится вокруг. Достаточно слегка задержать взгляд, чтобы ум успел угнаться за глазами. Однако я держу вас за порогом! Прошу вас в дом, господа! Вы окажете честь моему семейству, разделив с нами пищу.

Друзья охотно приняли приглашение — притихшее от всего пережитого чувство голода наконец напомнило о себе. Но прежде они выволокли за калитку, подальше от дома, трупы разбойников — оставлять их во дворе было ни к чему.

— Прежде тела пригодились бы мне для науки, — проворчал хозяин. — Преступников все равно не хоронят по-христиански. Но не сейчас, нет… Что за времена, ученому человеку стало не до изысканий! Я Хосе Морено, лекарь, — объяснил он. И тут же уловил настороженные взгляды своих новых знакомых, но лишь задумчиво покачал головой: — Я вас понимаю. Мои собратья по ремеслу нередко отнимают работу у самой смерти, отправляя больного в лучший мир. Хочу сказать вам, сеньоры, что вы совершенно точно прибыли издалека и в этом городе недавно. Будь вы местными жителями, вы бы знали, что Хосе Морено не из тех мошенников, что сыплют латынью и режут больного наобум! И все же хочу пожелать вам, дон Карлос, и вам, сеньор Вальехо, чтобы вам никогда не требовались услуги лекаря — даже мои.

В доме Морено не было ни единого человека, кто смог бы дать отпор разбойникам: только жена, две совсем юные дочери, девушка-служанка — та самая, что сумела вырваться наружу и привести подмогу. В придачу мальчишка — помощник лекаря и священник из ближайшей церкви — падре Бенедикт, высокий худой старик с обширной лысиной, орлиным носом и колючими глазами. Строгие черты лица падре смягчала добрая, чуть усталая улыбка. Морено как раз занимался его больным коленом, когда в дом ворвались махос.

— И эти свиньи посмели напасть на тебя в присутствии священника? — удивился дон Карлос.

— Не на меня. Скорее на мое богатство. — Морено кивнул на женщин. — Этим негодяям не указ ни святой отец, ни даже Отец Небесный. — Лекарь истово перекрестился. — Вдобавок мароанов[4] погромщики не считают единоверцами! Страшно подумать, что учинили бы здесь молодчики Эль Перро, не окажись поблизости вас.

Гостей усадили за стол, принесли еду и вино. Мысль о том, что опасность позади, а в доме остановились два воина, быстро успокоила хозяев.

— Да, семья — мое истинное богатство, — повторил лекарь. — А о прочем здесь и мечтать не стоит.

— Отчего же? — не понял Вальехо. Неграмотный солдат полагал, что любой образованный человек непременно получает высокое жалование — не меньше командира терции.

— Видите ли, мой друг, — хозяин без слов понял мысли Пабло, — чтобы кормиться каким-либо ремеслом или искусством, нужен не только тот, кто им владеет. Нужны и те, для кого старается мастер, нужны люди, готовые оплатить его труд. Так, лекарь не может жить без больных. От них в Эль Мадеро отбоя нет, но большая часть жителей — торговцев ли, ремесленников или окрестных земледельцев — последние пятнадцать лет стремительно разоряются. Дворяне здесь — редкие гости, все больше случайные, а богатые купцы хоть и держат в городе дома и лавки, но сами не живут — предпочитают Восточный или Срединный уделы.

— Но почему ты не уедешь хотя бы в Восточный удел? — удивился дон Карлос.

— Собирался, честное слово, собирался! — закивал Морено. — Но позже подумал — зачем? Ну кому там нужен пожилой бакалавр медицины? Поверьте, сеньор, в других уделах довольно своих лекарей. Я уроженец Эль Мадеро, я вернулся сюда, закончив обучение в столичном университете. Город знавал лучшие времена, и я вместе с ним. Но и сейчас мое место здесь. Я не откажу в помощи никому — это не только ремесло, но и долг лекаря. И люди не дадут мне умереть с голоду… а король не даст разбогатеть, — вполголоса закончил он.

— Здесь это хорошо заметно, господа, — вступил падре Бенедикт. — Стоит кому-нибудь приподнять голову над постоянной нуждой, как люди короля или алькальда поспешат сделать все, чтобы вогнать его обратно, точно гвоздь в доску. В ход идут налоги или поборы иного рода.

— Так и есть, — подтвердил лекарь. — Даже для людей искусства исключений не делают. Порой мне кажется, что королевские слуги подобны неразумным детям — они охотно едят фиги, но при этом готовы изрезать ножами ствол дерева, на котором эти фиги произрастают.

За столом воцарилось тяжкое молчание.

— Наше Древо, — падре намекал на название города, — похоже, вознамерились срубить. Едва собрав ежегодный налог, королевские посланцы объявили о немедленном введении нового.

— Куда им столько? — удивился дон Карлос.

— На новую войну, куда же еще! — угрюмо ответил священник. — На Материке в ненасытности всегда обвиняли служителей церкви. На нашем благословенном Острове они научились умеренности. Роль ненасытных едоков взяли на себя вояки.

— Это неправда, святой отец! — Дон Карлос выпрямился, упершись руками в стол. Падре встретил его гневный взгляд с самым невозмутимым видом. — Я знаю, о чем говорю! — продолжил идальго. — И если твой упрек справедлив, то лишь для короля и его присных, затевающих войны! Только туда, на самый верх, идет добыча, та самая, которую сулят новобранцам! Те же, что сражаются за нее на Материке, получают только сталь в печенку. А кто, ответь мне, благословляет отряды, отправляющиеся за море?

— А они бы предпочли идти на смерть без Божьего благословения?

— Они предпочли бы жить! — вспыхнул дон Карлос. — Королевская и церковная ложь обещает лучшую жизнь за морем! Позже, под мечами и стрелами, те, что умнее, тешат себя новой надеждой — прославиться, возвратиться на Остров, будь он неладен, занять высокую должность! Это удается одному из тысячи. Примерно половина гибнет, прочие торчат в гарнизонах, шалея от скуки и пьянства, либо скитаются с наемными отрядами! Эту участь готовит им церковь вместе с королем?!

— Господа, я прошу вас… — произнес хозяин.

Падре Бенедикт с усилием поднялся и, припадая на больную ногу, приблизился к дону Карлосу.

— Если мне и случается отправлять моих прихожан на войну, — строго проговорил он, — я не лгу им о чудесной земле, где жареные гуси сами падают на стол, а реки текут вином! Я лишь пытаюсь по мере сил укрепить их дух! Поверь мне, сын мой, духом здесь пал каждый второй! Ложью и лицемерием было бы уговаривать людей остаться там, где нет надежды. Они получают ее, пусть хоть слабую, в стремлении за море!

Взгляни, сеньор. — Падре кивнул в сторону двери — там Вальехо сложил в кучу кинжалы, собранные с убитых во дворе разбойников. — Вот во что превращаются жители наших городов! Они не хотят мирного труда — зачем, если из десяти монет пять заберет король? Немногие отважатся на поиск лучшей доли, остальные со временем дичают, пополняя ряды махос! Сейчас они подняли бунт, громят дома и дерутся с альгвазилами и со всеми подряд. У них не осталось надежды, только бездумная ярость! И дело церкви — не давать людям звереть!

И, точно в ответ на его слова, издалека донесся удар пожарного колокола.

Глава 5 Углям не позволено остыть

Багровый, дрожащий в дыму шар солнца как будто и не уходил за горизонт — казалось, он вдребезги разбился о черную кромку дальних гор и осыпался на город тысячами раскаленных трепещущих осколков. Эль Мадеро охватило пламя множества пожаров.

В день, когда в городе вспыхнул бунт, люди дали волю гневу. Стихийная ярость носилась повсюду, подобно смерчу. Она требовала лишь уничтожения, мести всему, что угнетало людей долгие годы. Она упивалась огнем — и сама извергала огонь. Неизвестно, кто высек первую искру, но к полуночи единственным владыкой Эль Мадеро сделался пожар — великий, ненасытный и безжалостный.

Ничто не могло устоять перед пламенем — у каменных домов, окруженных деревянными, занимались двери, ставни и балки, у глинобитных осыпались стены, обнажая для огня деревянные каркасы. Ветер, разъярившись к вечеру, крутил и хлестал из стороны в сторону, разбрасывая повсюду горячий пепел и искры. В узких прямых улицах ветер усиливался, и пламя мчалось по ним, словно по трубам, пробираясь все дальше, охватывая все новые и новые дома.

Горели, с треском взрываясь и испуская удушливый черный дым, огромные кувшины оливкового масла; синий огонь взлетал над кладовыми, где хранились запасы «Пламени Юга». По водосточным желобам струился расплавленный металл — от чудовищного жара потекло убранство храмов и дорогая церковная утварь. Все колокола города надрывались, призывая жителей на помощь, и отчаянный звон разносился над треском и гулом пожара, воем ветра и криками людей.

Жителям города поневоле пришлось забыть о схватках друг с другом — огненный хищник напал на всех сразу, грозя пожрать всё до единой щепки и всех до последнего младенца. Торговцы, мастеровые, прибывшие на торг и застигнутые в городе пожаром крестьяне из предместий, даже бродяги и разбойники бросились тушить пожар.

На городскую стражу так и сыпались приказы — коррехидор повелевал защищать от мародеров богатые кварталы, получасом ранее посланцы алькальда примчались с приказом — атаковать толпу восставших и подавить ее силой оружия. Оглядевшись вокруг, бравый Мигель Эрнандес — капитан альгвазилов — послал все приказы к черту. Он собрал всех своих подчиненных — чуть более сотни человек — и повел их на борьбу с пожаром, по пути зовя в помощь себе попавших навстречу жителей.

— Вы что, издеваетесь? — взвизгнул очередной посланец из ратуши, мелкий чиновник, щуплый наглец с заносчивостью герцога. — Неповиновение королевскому слуге! Знаешь, чем это пахнет, Эрнандес? — И тут же получил от капитана увесистую оплеуху.

— Понюхай это, недоумок! — бросил альгвазил в ответ.

Два дня бушевал пожар, два дня люди сражались с прожорливым пламенем. Там, где хватало рук и воды, отваги и умения, огонь отступал, в прочих местах он одерживал верх, душил в дыму и с жадностью пожирал обессиленных противников и все, что те пытались защитить. На третий день над городом сжалилась сама природа — ветер, до сих пор раздувавший пламя, принес с моря тяжелые тучи. Холодный ливень не прекращался больше суток; он пересилил пламя и склонил чашу весов в сторону людей.

— Сеньор, я нашел наших лошадей. — Слова Вальехо прозвучали для дона Карлоса звуком из прошлой жизни. Сейчас уже казалось странным, что отовсюду не пышет жаром, никто не вопит от боли и не зовет на помощь. Нет нужды хватать и передавать дальше всё новые и новые ведра с водой — вода теперь везде. А еще обугленные развалины, запах гари и закопченные, измученные лица.

Пламя облизало квартал, окружавший площадь Трех Сеньоров, со всех сторон, пожгло крайние дома, но вглубь не прорвалось — то ли чудом, то ли отчаянными усилиями горожан. Снова гудели колокола главного собора, на этот раз в их звуках не было призыва на помощь — только печаль. Колокола то ли оплакивали сгоревший город и сгинувших в огне жителей, то ли сетовали на постигшее Эль Мадеро бедствие, то ли вопрошали небо: за что? Что будет с нами теперь?

На площади собирались люди — утомленные и растерянные, лишившиеся крова жители. Хосе Морено с семьей и еще двумя горожанами, сведущими во врачевании, пропадал в ратуше — туда относили раненых и обожженных. Туда же ушел падре Бенедикт — одним требовался лекарь, другим — священник, еще большим — тот и другой по очереди. Дон Карлос слышал обрывки разговоров — один тревожнее другого:

— Шестьдесят бочек, все, что сделала наша гильдия! Это конец!

— Зато все ваши живы. Диас потерял всю семью…

— Надолго ли? Разориться перед самой зимой!

— Как вышло?

— Доконали! Люди короля не знают, чем бы еще развлечься!

— За что с торга прогнали художников?

— Кто?

— Слуги алькальда. Двадцать лет гильдия выставляла свой товар напротив ратуши! А теперь гнали их оттуда, как бродяг! Именем короля… Позор!

— Я же говорил, столице нет дела до нас! Королевские посланцы вещали целый час, я смотрел по солнцу! Пара слов о бедности, торговле и хозяйстве в четырех уделах королевства, о дорогах и новых постройках в городе — и того меньше! Обо всем вместе — четверть часа!

— А остальные три четверти?

— О! Они похвалялись новыми бомбардами королевского войска. Будто один их гром может повалить целую терцию, а ядра способны разнести стены самого Константинополя!

— Так поганые язычники уже разнесли их лет двадцать тому назад!

— А королю что? Он и про бомбарды пять лет тому вещал.

— Ой ли? Имей ядра[5], Хулио!

— Не сойти мне с этого места! Я помню. Мы тогда слушали и ликовали, как дураки.

— Все из-за вас! Королевские прихвостни! — Человек в обгоревшей одежде, с ожогами на руках и безумными глазами вопил в лицо капитану альгвазилов Эрнандесу. Тот — рыжеусый, шесть футов ростом, могучий и толстый как бочка — нависал над спорщиком и гремел в ответ:

— А что мы? Мы обязаны беречь Эль Мадеро, и от пожаров тоже! Не можем мы спасти сразу всех! Нас сто двадцать человек на город, только мы и не обгадились, когда запылало!

— Что же не уберегли? Ихос де путас!

— А что же поджигали?!

— Да ведь тут, по всему, началось народное собрание! — Вальехо кивнул в центр площади. — Вон, сеньор, видишь?

— Это туда нас вели несколько дней назад? — присмотрелся дон Карлос. На площади все еще возвышался эшафот. — Я и сейчас не жажду завершить ту прогулку!

— Кому теперь есть дело до нее!

И правда, сейчас на эшафот взбирались, чтобы обращаться к людям. Несколько человек горячо спорили друг с другом на помосте, толпа то стихала, то гомонила в ответ на их речи.

Судьбу города обсуждали теперь предводители тех, что остались на его руинах. Присутствовали здесь и цеховые старшины, и священники, несколько купцов и другие, о чьих званиях можно было лишь догадываться.

— Довольно с нас, сеньор, — угрюмо произнес Вальехо. — Поехали отсюда. Я лошадей нашел, даже телега уцелела.

— Погоди. — Дон Карлос прищурился, глядя на эшафот, который возвышался совсем близко.

— О, господа, вы здесь! — Рядом внезапно оказался Морено. Лекарь как будто постарел лет на десять, но черные глаза смотрели острее прежнего. К тому же пожилой марран не растерял словоохотливости. — Я хотел бы знать: к чему мы пришли? Город разрушен, власти нет. Вчера отсюда сбежал алькальд со своими слугами, до коррехидора и судьи махос добрались чуть раньше. И кормить бы им ворон, но даже вороны отказываются-таки кушать подгорелое мясо! Недавно у людей была крыша над головой и много недовольства, теперь только обугленные камни и много-много работы могильщикам! Сначала они устроили бунт, а теперь думают повиниться перед королем и еще хотят просить у него помощи!

И только тут Вальехо заметил, что дона Карлоса рядом нет. Старый солдат выругался, ища приятеля глазами, но тут же услышал его резкий голос. Тот уже звучал с эшафота. Да, так и есть — идальго успел взобраться на помост и присоединиться к спору. Он требовал слова, прочие смотрели на него с недоверием.

— Кто ты такой? — донеслось сверху.

— Тот, кого ты будешь слушать сейчас! И слушаться после! — В голосе дона Карлоса слышались знакомые стальные звуки. Это значило только одно: сеньор знает, чего хочет, и на попятную идти не намерен.

Старый солдат, устало вздохнув, принялся протискиваться ближе к помосту.

— Добрые люди! — Идальго тем временем добился слова. — Вы думаете, что беда вашего города миновала. Но поверьте слову кабальеро — худшее впереди. Я говорю не о скорой зиме с холодом без крыши и голодом без запасов. Нет! Город ожидает королевская кара.

— Наш город уже сгорел! Чего еще? — раздалось из толпы.

— А разве дома взбунтовались против короля? — Идальго высмотрел в толпе крикуна и обратился прямо к нему. Тот мгновенно стих. — Разве ослушники королевской воли сгинули в пламени? Нет, их час еще не настал! Ими займутся люди короля. Власть слышит и защищает лишь тех, кто служит ей самолично, — продолжал дон Карлос. — Взгляните, что сделалось с королевскими слугами в Эль Мадеро! Стражи закона убиты мятежниками. Алькальд Южного удела бросил людей на произвол судьбы, а сам сбежал. Поверьте мне, он направится ко двору с вестью о бунте во вверенном ему городе! Люди короля явятся из столицы вершить суд и расправу! Сначала две-три терции королевского войска, затем — судьи и палачи, а после того — новые налоги и запреты для уцелевших! Впрочем, новые мужья для ваших вдов найдутся раньше.

На площади воцарилось напряженное молчание.

— Подняв бунт, вы объявили королю войну, — сверкнул глазами идальго. — И расправа в назидание другим будет свирепой. Знайте, что государство на деле — всего лишь шайка разбойников, присвоившая власть. По-вашему, им нужна справедливость? Черта с два! Наказание для них — это не защита себя, но повод разгуляться для отъявленных негодяев и хищников! Считайте, что все, кто оказался в Эль Мадеро или его предместьях, отныне вне закона.

— А верны ли твои слова? — выступил вперед один из купцов. — Люди при дворе хищники, но не глупцы. Станут ли они разорять улей, из которого сами же привыкли брать мед, примутся ли истреблять собственных пчел? Или они не ценят золота и от них нельзя откупиться?

Народ зароптал — большей части откупаться было нечем.

— А хоть бы и вышло откупиться и уцелеть, — ответил дон Карлос. — Что ты получишь, кроме негодной жизни? Негодной — ибо вокруг твоего дома раскинется пустошь, разоренная дважды — сначала огнем, затем королевской карой. Здесь удвоят налоги, запретят ковать железо, а то и упразднят удел. Ты согласен купить такую жизнь?

— Почему мы должны верить тебе?

— Мне незачем лгать вам. Или я один знаю, какова королевская справедливость?

— Он прав! Прав! — раздались голоса из толпы.

— И чего ты хочешь?

— Совсем немного. Я хочу, чтобы вы не вздумали молить о пощаде, когда разбойники придут за вашими жизнями!

— Что же нам делать?

— Бороться!

— Люди! — Рядом с доном Карлосом оказался тучный человек в дорогих одеждах. Среди толпы погорельцев он казался выходцем из какого-то другого мира — похожего на обычный, но точно не тронутого нуждой и пожаром. На мощной шее красовалась тяжелая цепь — знак службы алькальду. В руке человек сжимал свиток пергамента. — Люди, опомнитесь! — загремел чиновник. — Или мало бедствий и гибели выпало на вашу долю? Неужто вы решили преумножить все это?

В гомоне множества голосов послышалось былое раздражение. Тучный по-хозяйски приосанился — лицо его раскраснелось, рыжая бородища встопорщилась.

— Кому вы позволяете смущать ваши умы? — надрывался он, воинственно потрясая свитком. — Вам известно, откуда взялся этот оборванец? Быть может, он обезумел от ужасов последних дней и возводит напраслину на нашего благословенного государя! А может, вздумал скрыть свои злодеяния? По какому праву он называет себя кабальеро — кто подтвердит дворянство?

Лицо дона Карлоса потемнело. Он сделал шаг навстречу тучному — тот и ухом не повел:

— Откуда ему знать о королевских карах? Истинно говорю вам — перед вами разбойник, убийца! Альгвазилы, взять…

Тут чиновнику пришлось прерваться — на плечо ему легла рука дона Карлоса. Идальго казался вдвое тоньше своего противника, но тот поневоле умолк — железные пальцы рыцаря сомкнулись на плече чиновника так, словно хотели нащупать под мясом и вытащить на свет божий кость.

— Не. Смей. Называть. Меня. Разбойником, — проговорил дон Карлос.

В следующий миг опешивший чиновник полетел с помоста — прямо в толпу. Внизу завязалась потасовка, послышался лязг, раздался прерывистый вопль…

— В прежние времена слову кабальеро верили, — сурово произнес дон Карлос. — Благородному не пристало лгать о своем происхождении. Поверите мне на слово или же потребуете доказательств? Но рыцари защищают себя не свитком бумаги!

Из толпы кто-то бросил яблоко. Дон Карлос выхватил меч и рассек яблоко на лету, а затем молниеносным движением поймал его половинку на острие. Откусил и сплюнул — яблоко оказалось гнилым.

— Вы справились с огнем, вам под силу одолеть и врагов. Начало над вами я приму. Я научу вас сражаться и побеждать. Сам поведу вас в бой, — как ни в чем не бывало проговорил идальго. — Больше десяти лет я служил в королевских войсках. Мне известны их сила и слабость. Я воевал на Материке, сражался в горах и пустынях, в поле и на стенах замков. Сам маршал Ихо-де-Леон посвятил меня в рыцари.

— Неужто Ихо-де-Леон? Ты воевал под его знаменами?

По толпе пронесся вздох изумления. О первом маршале королевства ходили легенды. Все солдаты и рыцари называли его не иначе как отцом, истории о его победах, отваге и остроумии переходили из уст в уста. Люди свято верили в неуязвимость маршала для оружия. Ихо-де-Леон, Сын Льва — почетное прозвище, данное народом, было известно больше, чем подлинное имя полководца. Маршала по праву называли вторым Сидом, и весть о кончине престарелого героя повергла Остров в многодневный траур. Сейчас к оружию звал рыцарь Ихо-де-Леона!

— Истинно так. Я кабальеро дон Карлос де Альварадо. Я сказал свое слово. Решайте!

Старейшины переглянулись между собой.

— Мы примем решение, сеньор! — сказал один из них, начальник гильдии виноделов. — Ожидай.

Старейшины спустились с помоста и ушли в толпу — каждому предстояло выслушать своих людей.

Дон Карлос остался один. Он вынул из-за пазухи брусок и от нечего делать принялся править лезвие меча, и без того довольно острое.

— А ты все не навоюешься. — Вальехо уселся рядом, протягивая дону Карлосу кожаную флягу с вином. Тот пригубил.

— А что еще мне делать? Я не вижу иного прока от своей жизни. Дворянин, солдат, рыцарь, снова солдат и снова рыцарь пополам с грахеро. Что дальше? Тосковать о том, чего нет, и пьянствовать на досуге? Но мне не удовольствоваться этим. Я умею только воевать, другого дела мне просто не дано. И я с радостью обнажу меч сам, не по приказу сверху ради безразличных мне господ. Я сражаюсь не во имя, но наперекор.

— По мне — это самоубийство!

— Эти люди обречены. Но и самая негодная жизнь стоит того, чтобы продать ее подороже!

Вот послушай меня, грахеро. Представь себе: в поле пасется могучий бык-торо с парой острых рогов на голове. Его конец известен — люди убьют его, набьют его мускулами его же кишки, чтобы на досуге закусить колбасой «Пламя Юга». Бык не волен изменить такую участь.

— Это ясно, — согласился Вальехо.

— Но бык волен выбрать то, что случится прежде. Смирного торо отправят на бойню. Он быстро и безропотно отведает мясницкого топора, так и не осознав силы и буйства, отпущенного ему природой. Но другой, наделенный боевым нравом и проявивший его, умрет в бою, успев постоять за себя напоследок. Он еще нагонит страху на толпу зевак, опрокинет боевого коня и достанет рогами разнаряженного сеньора с пикой! И толпа будет рукоплескать ему! Таких быков называют отважными, торо браво. Те, что мнили себя хозяевами, окажут быку почет как равному. Даже животное может встретить неминуемое достойно. Отчего люди должны отказывать себе в том же?

— Бык может проявить силу, помогая хозяину.

— Да, но прежде его оскопят, превратив в вола. Хозяевам не по нутру своевольное имущество, им претит сама мысль об этом. От участи вола люди уже отказались.

— Скоро увидим, — вздохнул Вальехо.

— От участи имущества следует отказываться! — с жаром произнес идальго. — Тем яростнее, чем сильнее навязывают ее те, что возомнили себя хозяевами! К чему сословные различия, запреты на имущество, пищу, одежду? Деление на благородных и подлых от рождения? Имеющие власть стремятся подавить волю тех, что оказались ниже! И смеют подавать это как должное, даже как благо!

— Ушам не верю! — усмехнулся старый солдат. — Дворянин против сословных привилегий?

— Мне противна ложь, что застилает глаза целому народу. Дворяне считаются лучшими, достойнейшими людьми королевства. Вот только кого считает достойнейшими наш государь…

— Кого же?

— Преданных лично ему. Так и выходит, что дворянство получают генуэзские наемники, прибрежные корсары и прочие мерзавцы, вовремя признавшие главенство короны. Они и теперь не изменили своих низменных нравов, но набрались спеси. Сейчас дворянство можно даже купить. Хватило бы золота — и это позволят и язычнику-мавру. Молниеносный поощряет свою знать и потакает ей во всем, что не вредит ему напрямую. Старые семьи идальго королю как кость в горле — те помнят, как он получил корону. И король избавляется от неугодных. Во время войны на Материке он пустил на убой свою Сотню — ту самую, из которой посчастливилось выпасть мне, — а затем набрал новую, из своих людей. После войны не просто разрешил, а вменил в обязанность офицерам дуэли в армии, якобы для поддержания боевого духа. Он рассчитывает, что офицеры-идальго в скором времени перебьют друг друга.

— Поэтому ты отказался от военной службы?

— Так точно.

— И поэтому решил стать грахеро?

— Что дворянин, что крестьянин — сейчас всем приходится солоно. Только дворяне осознают, что так быть не должно. И они привыкли защищать себя с оружием в руках. Наше королевство не примет вызов от одного рыцаря, даже от десяти — хотя бы они перешвыряли в его подлое лицо все свои перчатки! Однако с целым городом придется считаться даже королю. Еще три дня назад я думал, что подобное невозможно, но сейчас сама судьба дает мне в руки эспаду, подходящую для схватки с королевством!

— А ведь эта эспада заточена с двух концов[6]. Горожане могут согласиться с тобой или отказаться. А могут схватить тебя и выдать людям короля как зачинщика бунта.

— Это вряд ли, — прищурился дон Карлос.

К полудню поднялось солнце, начало припекать.

— Ты не слышал о герцоге Оливаресе? — спросил Пабло.

Идальго кивнул в ответ.

— Герцог из старого дворянства. Его владения лежат между Северным и Восточным уделами. Он в близком родстве с Молниеносным, но тот избегает даже упоминать его. Я слышал речи сторонников герцога — они рассуждают так же, как ты.

— Да, мне известно о герцоге, — подтвердил идальго. — Он себе на уме и не пляшет под королевскую дудку — тем и не угоден двору. Весной я встретился с посланцами герцога, они предлагали мне службу. Что задумал герцог — мне неизвестно. Но Оливарес далеко. Мы же здесь.

В это время к помосту приблизились старейшины. С ними вместе — капитан Эрнандес в сопровождении альгвазилов и несколько священников с падре Бенедиктом во главе. Вокруг снова собралась разошедшаяся толпа.

— Дон Карлос де Альварадо! — торжественно произнес падре. — Подтвердишь ли ты перед лицом Господа нашего и народом города Эль-Мадеро-пара-эль-Виахеро истинность своих слов? Верно ли, что ты — рыцарь маршала Ихо-де-Леона, верно ли, что ты готов бросить вызов войскам Островного Королевства?

— Слова мои истинны. — Дон Карлос выпрямился, обратив лицо к крестам собора. — Бог свидетель мне, честь мне порукой.

— Клянешься ли ты сражаться бок о бок с нами, разделить труды и раны горожан?

— Клянусь!

— Будь нашим командором, сеньор! Прими под свою руку наши мечи и копья, и да будет с тобой благословение Господа! In nomine Patris, et Filli, et Spiritus Sancti. Amen[7].

Глава 6 Перед бурей

— Не мне учить тебя, сеньор. — Вальехо запрягал лошадь в телегу. — Но дело твое опасно. Двадцать лет назад мы затевали подобное. У нас была терция королевской пехоты, тысяча двести воинов. Мы приняли бой с наемниками Молниеносного.

— Как вы сражались? — спросил идальго.

— В поле, как на учениях. Его генуэзцы задавили нас числом. Пленные потом висели вдоль дорог, кормили воронов. Я легко отделался — со своей раной сошел за убитого. Выступая навстречу врагам, мы написали на воротах удельного города: «Не пройдут!» Позже я видел их надпись: «Прошли!» Раз уж взялись за оружие, не повторяйте наших ошибок, сеньор!

— Мой тебе совет, — ответил дон Карлос. — Собирай семью, припасы, все имущество, что сумеешь унести, и ступай подальше от дороги.

Земля и дом Вальехо располагались прямо на королевском тракте — а значит, на пути королевских войск. Всегда словоохотливый и неунывающий старый солдат-грахеро сделался угрюмым и задумчивым; двигался он торопливо, словно сердился на что-то, поминутно бранился сквозь зубы. Идальго подумал, что его друг опасается разорения. На войне не разбирают правых и виноватых, при подавлении восстаний — и подавно.

— Лучше бы вам до поры покинуть удел, — предложил дон Карлос. — Вам эта война ни к чему. Родные за пределами есть?

— Решим, — проворчал Пабло, взгромоздившись на повозку.

Каково же было удивление дона Карлоса, когда через несколько дней Вальехо вернулся, и не один — вместе с ним пришли домочадцы, кто на телеге, кто пешком, погоняя скот.

— Никуда без меня, — пожал плечами бывший пикинер. Он старался казаться равнодушным, но идальго заметил и веселую усмешку под густыми усами, и довольный взгляд — такой присущ человеку, сбросившему давнишнее бремя или принявшему решение после тяжких раздумий.

Дон Карлос с неодобрением покачал головой.

— Ты говорил им, на что мы идем? — спросил он.

— Место жены при муже, а детей — при обоих родителях, — ответила Инесса, жена Пабло, полная невысокая женщина с по-детски широко открытыми глазами и круглым лицом. — Кто-то должен штопать его дырки. Еще кто-то должен смотреть, чтобы он не напивался с благородным сеньором при каждом удобном случае, как весь прошлый год, — с притворной сварливостью добавила она.

— Что ты берешь с собой, сеньор, когда уходишь из дому насовсем? — Пабло держался непривычно строго.

Кабальеро указал на доспехи и оружие:

— Еще боевой конь и рабочая лошадь для грузов. Все, чем я богат.

— Вот и я так же, — кивнул Вальехо. — Моя Инесса может заштопать не только одежду. А уходить нам некуда. Я из Западного удела, жена из Северного, и вся родня там. Но наша земля здесь. И защищать ее лучше под вашими знаменами. Моя война с Молниеносным началась двадцать лет тому назад, — продолжал грахеро. — Видно, до сих пор не кончилась, тем паче что я жив, а он — все еще на троне. Примешь ли меня в свое войско, командор?

— Приму, — согласился дон Карлос. — Мне нужны опытные солдаты.

Едва приняв благословение и сойдя с помоста, дон Карлос начал обсуждать со старейшинами положение горожан. Затевать войну следует, лишь убедившись, что готов к ней. Но что поделать — многое в этом мире происходит не так, как велит здравомыслие, однако же происходит! Тогда главное — не обратиться к здравомыслию слишком поздно.

Вокруг командора собрались все цеховые старшины, купцы и священники.

— Первый бой мы примем здесь, — сказал идальго. — Выбирать сейчас не приходится.

— Сколько у нас времени?

— Недели три. Если повезет — четыре. Вести идут не так уж быстро — ведь их несут люди. Пешие солдаты движутся еще медленнее, а морем до нас не добраться. Кроме того, нужно дождаться аудиенции государя, а после снарядить и направить войско. Времени немного. Но оно есть.

— Работы у нас — хоть отбавляй, господа, — взял слово Гарсия, старшина гильдии виноделов. — Если людей не занять, они поддадутся унынию и страху и разбегутся в конце концов.

— Золотые слова, — поддержал дон Карлос. — На войне нельзя без порядка — хаос повергает армии сильнее всякого оружия. Нам теперь нужно стать армией — иначе не выстоим. Я сумею воодушевить солдат. Ты с нами, капитан? — обратился он к Мигелю Эрнандесу.

— Так точно, — отозвался альгвазил. — Я и мои ребята служим не королю, но родному городу и будем защищать его — неважно, от бандитов ли, от пожара или враждебного войска.

Подобное было на руку повстанцам — один вооруженный и обученный отряд среди них уже появился. Дона Карлоса капитан зауважал, узнав, что тот убил Эль Перро.

— Вам есть чем гордиться, сеньор, — сказал он. — Видит Бог, мы третий год не могли взять этого мерзавца за задницу. Значит, верно, что любому разбойнику рано или поздно приходит конец.

Эти слова альгвазилу вскоре довелось подтвердить делом. Среди руин во множестве бродили люди: одни искали, оплакивали и предавали земле погибших родных и близких, другие пытались найти свое уцелевшее добро, третьи вздумали поживиться чужим. Снова пришлось бороться с махос — самые бессовестные из них после пожара родного города принялись за старое.

— Закона больше нет! — кричали они. — Теперь прав тот, кто сильнее!

Сильнее оказались альгвазилы, перешедшие на сторону повстанцев. Горожане, и прежде не жаловавшие махос, не намерены были щадить их теперь.

— Воров и насильников — в петлю, — распорядился дон Карлос.

Жизнь людей пришлось обустраивать заново, на что бы ни упал взгляд — все требовало крепкой руки. Лишь немногие пожелали уйти — им не чинили препятствий. Мысль о том, что с опостылевшим бременем столицы, уже ни один год изруганным в каждом доме и в каждой таверне, наконец-то можно по-настоящему сразиться, воодушевила народ.

Люди заняли уцелевшие дома, ратушу, даже храмы — холодная осень вступала в свои права, а возводить новые жилища было некогда. Теснота вмиг обернулась бы недовольством многих — но только не теперь. Старейшины нашли дело всем и каждому — роптать стало некогда.

Нужны были припасы; по счастью, их в городе оказалось достаточно — при ратуше уцелели склады продовольствия. Более того, при ней во время мятежа остался обоз сборщиков податей, прибывший из столицы. Самих сборщиков теперь не нашли бы всем городом, но груженные зерном, оливковым маслом и винными бочками телеги и рабочие лошади при них остались на месте. По слову старейшин люди принесли сюда же то, что сохранилось у каждого из них. Склады взяли под охрану — учитывать и распределять провизию принялся уже сложившийся совет старейшин. Дон Карлос мысленно не раз поблагодарил судьбу за людей, на которых можно оставить ведение хозяйства.

— Я говорил, сеньор, что вы впишете страницу в мою книгу. — Мятежный книжник Алонсо де Вега, к удивлению дона Карлоса, не покинул город после бунта и пожара.

— Вижу, друг мой, что мне впредь не доведется писать книги, — отозвался дон Карлос. — Я и раньше брал в руки меч много чаще, нежели перо. А теперь мне и вовсе ни к чему расставаться с мечом хотя бы на день, даже ради писания книг.

Алонсо промолчал в ответ.

Дон Карлос окинул юношу взглядом. Одежду Алонсо во многих местах продырявил огонь, но заветную котомку с недописанной книгой странник уберег и теперь прижимал к себе, словно боялся потерять.

«Сейчас он видит, как его мысли обретают жизнь, — подумал идальго. — Что сказал бы об этом его Ученый? Что напишет он сам?»

— Тебе лучше покинуть удел, пока есть время, сеньор де Вега, — произнес идальго. — Война не место для книжников.

— Я не настолько наивен, сеньор, как может показаться! — вскинул голову задетый Алонсо. — Не нужно быть ученым, чтобы понять, что восстания не обходятся без пролития крови! Я путешествовал в одиночку, многое видел! Я готов сражаться вместе с вами, ибо признаю, что ваша цель благородна!

— Оружие держать доводилось? — строго спросил дон Карлос.

— Я брал уроки фехтования в университете, — не смутился Алонсо.

— Уроки в университете… — вздохнул идальго.

Он только что хотел спросить, видел ли Алонсо насилие и смерть. И тут же ответил сам себе, что видел. «Он же был здесь, когда начался бунт! Потом тушил пожар вместе со всеми, даже лез в огонь… Черт возьми, не струсил! Любопытный мальчишка. Сгинет здесь впустую со своим образованием!» Дон Карлос вспомнил свое первое настоящее сражение. Первого убитого собственными руками человека и ужасное чувство тошноты после… И тут же подыскал нужное решение.

— Что тебе известно о герцоге Оливаресе? Ты не бывал в его владениях?

— Земля Оливарес-де-Исла, что лежит между Северным и Восточным уделами Острова, — кивнул Алонсо. — Я не бывал там, сеньор. Задумав путешествие, я приберег поездку во владения благоразумного герцога напоследок, как самое интересное.

— Ты называешь герцога благоразумным? — продолжил расспросы дон Карлос.

— В этом нет сомнения. Ученый находил покровительство у предков герцога, даже попав в немилость при дворе, — уверенно ответил юноша. — Сейчас герцог не участвует в военных авантюрах короля. К Оливаресу тянутся люди, прямо скажу, не последние люди Острова. Это делает честь герцогу и его двору.

— Я намерен послать к Оливаресу гонца с письмом, — отвечал командор. — Чем скорее, тем лучше. Письмо нужно написать грамотно — я не силен в переписке с вельможами.

— Я готов служить! Но позволь мне остаться при твоем войске. Мне бы хотелось написать о том, что я увижу здесь.

— Быть по сему, — уступил дон Карлос.

«Похоже, мне будет трудно уберечь этого мальчишку», — подумал он, а вслух добавил:

— Ты сможешь остаться здесь, вести хронику нашего войска. Нам пригодится грамотный человек.

Втроем с падре Бенедиктом составили послание герцогу, затем все предводители восстания скрепили его своими подписями: кто-то вывел имя, кто-то поставил размашистый крест. Внушительный отпечаток пальца капитана Эрнандеса сошел бы за гербовую печать. Из числа горожан выбрали двоих, лучше всего подходящих на роль гонцов. Их снабдили деньгами на дорогу и дали лошадей.

— Спешите покинуть удел как можно скорее, берегитесь встречи с людьми короля, — наставил посланцев дон Карлос. — Миновав Сьерра-де-Эстатуа, можете умерить опасения, но и там храните в тайне, откуда и куда направляетесь. И помните — письмо должно попасть герцогу в собственные руки. Не иначе!

Гонцы отправились в путь немедленно.

— Люди надежные, — еще раз заверил командора Эрнандес. — Я знаю их много лет. Тем паче здесь остались их семьи с женами и детьми. Дорогу найдут легко. И за тайну не беспокойся — читать оба не умеют.

Сам рыцарь приступил к подготовке всех мужчин, способных держать оружие, к грядущей битве. От прежней сердитой тоски идальго не осталось и следа — привычно суровый, он оживился, в словах и движениях проявилась необычайная бодрость.

Среди горожан оказалось немало тех, что когда-либо служили в королевском войске, иным даже довелось воевать на Материке. Набралось также полтора десятка военных моряков — те ничего не смыслили в сухопутной войне, но драться умели. С предложением своих мечей к командору явилось без малого двадцать человек обедневших идальго. Прежде они влачили в городе довольно жалкое существование, пьянствуя, скучая и кормясь чем ни попадя. Сейчас они вызвались обучать новобранцев владению оружием — с мечом, щитом и датой дворяне обращались отменно.

Войско предстояло вооружить. Капитан альгвазилов принес из ратуши ключи от арсенала и передал их дону Карлосу.

Снаружи арсенал казался маленькой крепостью, окруженной невысокой зубчатой стеной. Она не удержала бы натиск настоящей армии, но для воров была неприступной — даже случись кому преодолеть стену и оказаться внутри, он нипочем не сумел бы незаметно вынести покражу, минуя ворота. Тяжелые, окованные железом створки поддались с трудом — видно было, что их давно не тревожили. За воротами оказались еще одни — вход в низкое и длинное здание, похожее на конюшню без окон.

— Вот городское хранилище, — сказал Эрнандес, осветив арсенал фонарем. — Кто бы знал, что пригодится! Не зря мы его стерегли столько лет.

Отблески огня заплясали на длинных рядах мечей и пик, выстроившихся вдоль стен, точно солдаты во время смотра, на полках с разложенными на них шлемами и кирасами. Под потолком, подобно летучим мышам в пещере, висели арбалеты и колчаны с болтами, внизу на стену опирались две пары тележек — на таких прислуга подвозила стрелкам новые болты во время боя.

— Еще подвал есть, — указал альгвазил на лестницу, ведущую вниз. — Но лучшее — перед тобой.

— Лет пять тому в городе держали терцию, — пояснил дону Карлосу один из старейшин, начальник гильдии оружейников. — Потом солдаты ушли, а забрать свое оружие не торопились.

Оружия и доспехов хватило бы на отряд в тысячу двести пехотинцев — пики и алебарды, мечи и щиты, готовые к бою арбалеты с запасом болтов.

— На одну терцию. — Дон Карлос еще раз окинул взглядом арсенал. — На всех не хватит, но лучше чем ничего. Что ж, часть нашего войска вооружена не хуже королевского. Нужно позаботиться о снаряжении остальных. И обучении всех, сколько есть.

— Сеньор, тут вот… — Один из подмастерьев кузнеца протянул дону Карлосу только что найденное оружие — короткую железную трубу на деревянном древке. — Странная палица. Легкая. Свинца бы в нее налить — глядишь, сгодится, и доспех не спасет.

Идальго взял оружие в руки. Он готов был расхохотаться.

— Ты прав, — сказал он, не сдерживая улыбки. — И про свинец, и про доспехи. Только не заливать расплавленным, избави бог! — И повернулся к начальнику гильдии: — Соберите вместе все ручные бомбарды, которые найдутся. Зелье для них есть?

— Бомбард немного, сеньор. В подвале десятка два, не больше, — кивнул тот. — Там же четыре бочонка зелья и свинец есть. Странное оружие, никто как следует не знает, куда его.

— Кто воевал, знает, — отвечал дон Карлос.

Кузнец не забыл послать подмастерью гневный взгляд:

— Хулио, бестолочь, ты у меня до конца войны гвозди ковать будешь! Прости, сеньор. — Он снова повернулся к идальго. — Мой подмастерье вовсе не глуп, просто привык работать с конской сбруей.

Выбрав день, дон Карлос добрался до дома, где раньше жил, и унес оттуда собственное оружие и доспехи. Не забыл прихватить и небольшой ларец, который обычно держал в изголовье, — идальго решил, что с грамотой, пожалованной ему Ихо-де-Леоном, впредь не расстанется. Все имущество дона Карлоса смогла увезти на себе одна рабочая лошадь. Здесь были зимний плащ, совсем немного одежды и главное: пара мечей, два щита — широкий боевой, с изображением фамильного герба, и маленький кулачный, для поединков, — длинное копье для конного боя, арбалет и колчан с болтами. Был чекан, способный проломить любые доспехи. Были надежные латы и шлем-салад, а трофейную арабскую кольчугу идальго надел сразу же.

Боевого коня командор получил у альгвазилов — в подчинении у капитана Эрнандеса числилось два десятка всадников, и несколько лошадей держали про запас.

— Конечно, наши кони — не то что кони рыцарей, — развел руками Эрнандес. — Но они не уступят коням хинеты[8].

Из мужчин, способных держать оружие — их набралось чуть более трех тысяч, дон Карлос сформировал военные отряды — терции по тысяче человек в каждой. По образцу королевского войска терции делились на роты по сто человек с капитаном во главе, а роты — на отделения по десять человек. Не для каждого отделения нашелся опытный командир — пришлось наскоро определить наиболее храбрых и смышленых людей. Большинству не хватало вооружения — взяли то, что осталось: короткие мечи-чинкуэды и большие луки. Кузнецы трудились не покладая рук, спеша изготовить достаточное число пик и наконечников для стрел, едва ли не вся выделанная кожа, какая нашлась в городе, пошла на доспехи.

И все же одной как следует вооруженной терцией повстанцы уже располагали. На поле вблизи города начались учения — дон Карлос спешил как следует подготовить к бою своих людей, особенно лучший отряд.

Пикинеры учились двигаться и сражаться, сохраняя строй, арбалетчики — стрелять залпами. Здесь же упражнялись меченосцы, вооруженные мечами и щитами. Командор жалел, что в арсенале нашлось не слишком много пороха, а изготовлять его горожане не умели — при невеликих запасах зелье приходилось беречь. Поэтому обучение стрелков из ручных бомбард оказалось совсем коротким — лишь бы привыкли заряжать оружие, наводить на цель да притерпелись к грохоту. Конный отряд из двадцати альгвазилов не сумел бы серьезно угрожать королевским пехотинцам — командор решил, что прибережет легких всадников для разведки.

Усердия новоиспеченным солдатам было не занимать — учеба продолжалась от заката до рассвета. Дон Карлос и его капитаны успевали повсюду и к концу дня едва не валились с ног от усталости. И все же командор понимал, что для подготовки настоящего войска у него слишком мало времени. Он ждал, что со дня на день расставленные по дороге до самого Сьерра-де-Эстатуа конные разведчики примчатся с вестью о том, что королевское войско приближается. Но вестей все не было, и каждый не встревоженный ими день дон Карлос принимал как дорогой подарок.

Собрав офицеров, командор устроил военный совет.

— Те парни, что упражняются дольше прочих, уже годятся для боя, — доложил Вальехо. Бывший рядовой теперь справлялся с должностью капитана, благо служил он с тринадцати лет, и военная наука пропитала его насквозь. — Те самые тысяча двести, наша Первая терция.

— Со Второй и Третьей еще работать и работать, — говорили капитаны оставшихся терций. — Они многое усвоили и держатся молодцами, но в открытое сражение им пока рано.

— Об открытом сражении речи нет. — Дон Карлос мог только гадать, каким числом нагрянет враг. Наверняка не меньше двух терций. — Так мы потеряем слишком много людей, и воевать будет некому. Нам следует занять выгодную позицию и обороняться.

— Не в городе. — Дон Эстебан Гомес прежде служил на Материке в чине капитана. Теперь он возглавлял Вторую терцию. — Мы не успеем укрепить его.

— Укреплять там нечего, — согласился дон Карлос. — Город строили в спокойные времена, об обороне тогда думать не приходилось. Мы выберем природную крепость.

В сопровождении Гомеса, Вальехо и еще нескольких человек дон Карлос объехал окрестности города — выбирал лучшее место для встречи королевских войск. Внимание командора привлекла гора Торо Браво — невысокая, длинная, пожалуй, даже не гора, а большой холм с обрывистыми склонами. Только северный отрог полого спускался вниз, у самого подножия расходясь на две стороны. Моряк или рыболов сравнили бы такую гору с тушей кита или дельфина, но ни моряков, ни рыболовов поблизости не случалось. Поэтому название горе присвоили местные пастухи-льянерос, что пасли стада вокруг. А льянерос видели в горе быка, склонившего перед броском рогатую голову. Вытянутая с юга на север вершина горы была способна вместить небольшую деревню. Или военный лагерь. Единственным местом, где на гору могли подняться, оказался северный отрог. Прочие склоны были круты, почти отвесны; местами сквозь траву и колючки, увившие гору, виднелись каменные столбы, прорастающие из недр. Посреди Южного удела они поднялись над землей только здесь, но так высоко и часто, что срослись в гигантскую быкоподобную фигуру. По обрывам кое-где петляли тропинки, пригодные разве что для горных коз.

— Настоящая крепость, — кивнул дон Карлос, обогнув Торо Браво кругом. — Здесь можно укрепиться и держать оборону, только воды и прочего запасти побольше.

— Подготовимся, — кивнул Гомес.

— Еще одно дело, командор, — приблизился Вальехо. — Нашему войску нужен боевой клич. Не схожий с королевским. Мы перепутаем своих и чужих, если с обеих сторон начнут призывать святого Георгия.

— А как же «Де пута мадре»? — усмехнулся дон Карлос. Мысль о собственном боевом кличе посещала и его, но до сих пор терялась в заботах о насущном.

— Тогда придется изобразить пута мадре на знамени. — Вальехо не был расположен шутить, но все, кто оказались рядом, разразились хохотом — не удержался даже суровый Гомес.

— Что ж, ты прав, — согласился идальго. — Клич должен воодушевлять. А святых мы поминаем слишком часто. Каталонские наемники на Материке, бросаясь в бой, кричат: «Пробудись, железо!» Что скажете?

— Пробудись, железо! — повторил Вальехо. — ПРОБУДИСЬ, ЖЕЛЕЗО! — рявкнул он так громко, что конь под ним испуганно заржал.

— Годится, — улыбнулся дон Карлос. — Звучит грозно, произнести легко.

Офицеры закивали в знак согласия.

Поздним вечером старейшины и офицеры собрались в ратуше — они завершили дневные дела и уже закончили обсуждать работы, предстоящие назавтра. По рукам пошли стаканы подогретого на огне вина со специями — осень выстудила стены ратуши, мог ли тягаться с ее промозглым дыханием крохотный камин в углу? На белых стенах и сводчатом потолке караульной комнаты дрожал неровный свет масляных ламп, в деревянные ставни на маленьких окошках колотил, набрасываясь раз за разом, холодный ветер, домчавшийся от самого моря, — октябрь близился к концу.

Дон Карлос в одиночестве прохаживался взад-вперед по полутемному коридору. Здесь не было людей — они заняли лишь комнаты и залы, пригодные для жизни, от подвалов до чердака. В коридоре же гулял сквозняк, и идальго сердито мял плечо — на холоде заныла рана, оставленная мавританской стрелой семь лет назад.

Командор гнал прочь нахлынувшие к ночи мрачные мысли — те упорствовали и прочь не уходили. Дон Карлос не мог понять, где их источник. Отсутствие вестей? К концу шла третья неделя от провозглашения дона Карлоса командором, а неприятельское войско еще не показалось на границах удела. Где-то сейчас встали на ночлег солдаты короля? Сколько их? Какие приказы получили начальники королевских терций? Не случилось ли чего с дозорными? Нет, их проверили всего пару дней назад. К лучшему, промедление врагов в пути добавляет времени восставшим.

Тогда в чем же дело? Он поднял оружие, как подобает рыцарю, поднял во имя… Во имя чего? Не все ли равно! Наперекор врагу — и этого довольно! В кои-то веки дон Карлос де Альварадо воюет по собственному почину.

Его терции продолжают осваивать военное дело и уже достигли некоторых успехов. Каждый воин теперь имеет достаточно оружия, чтобы сражаться в строю. Дон Карлос не сомневался ни на миг, что король примет вызов Эль Мадеро — невыплата податей сподвигнет монарха обрушить гнев на строптивый город. Когда из столицы прибудет войско, командор даст ему бой у горы Торо Браво — на ее вершину уже подвозят припасы, готовясь к обороне.

Сейчас дон Карлос силен и свободен и нет в нем сходства с безумцем, что в одиночку на всем скаку пытается поразить пикой целую башню. Даже если он сложит голову… Черта с два! Идальго обнажил меч ради победы. Пусть сложат головы те, кто встанет на его пути. Королевские отряды будут разбиты, и дальше… А что дальше?

— Дальше будет видно, — сказал себе дон Карлос. — У государя много терций. Для начала разгромим ближайшие из них.

Утром к дону Карлосу явился начальник дозора, стоявшего на окраине города — теперь выжженном пустыре с парой уцелевших домов.

— Ваша милость, у нас гость, — доложил он.

— Кто?

— Какой-то благородный господин. Просит принять, — ответил дозорный. — Я провел его сюда. С ним вооруженный отряд, но мы не позволили им войти в город.

— Он назвался?

— Дон Родриго Хуан Суарес, граф де Агилар.

— Придется оставить на улице, — проворчал Гомес. — Здесь тесновато для стольких благородных сеньоров!

Дозорные, расставленные по королевскому тракту, не сообщили о подходе военного отряда; прийти по другой дороге войска из столицы не могли. Дон Карлос понял, что граф не явился в удел извне.

Принять графа решили в караульной комнате, где привыкли ночевать офицеры, — в торжественных залах ратуши, где прежде алькальд собирал старейшин города, сейчас расположились женщины и дети погорельцев.

Вошедший смело, даже весело переступил порог, словно шел званым гостем на праздничный пир. Он широко расставил ноги в высоких сапогах — длинные рыцарские шпоры приветственно звенели при каждом шаге. Шлем работы генуэзских мастеров, украшенный перьями, с радостью примерил бы Ахилл или Гектор. Лучи утреннего солнца, скользнувшие в окна, заблестели на чеканных латах и эфесе дорогого меча, но даже они тускнели в сравнении с улыбкой, игравшей на гладко выбритом лице графа. За ее сиянием почти не заметен был снисходительно-высокомерный взгляд, которым рыцарь окинул собравшихся с высоты своего шестифутового роста. Граф подбоченился, небрежно бросив свой роскошный шлем в руки слуги, и только тут заметил в стороне от входа дона Карлоса. Идальго ровно сидел в высоком резном кресле, опираясь на длинный меч. Взгляд графа упал на черный берет командора с длинным алым пером — знак родовитых воинов, отличившихся в битвах на Материке. Изумление стерло с лица гостя его лучезарную улыбку.

Дон Карлос поднялся навстречу рыцарю.

— Мы рады приветствовать вас в нашем городе, граф! — учтиво произнес идальго. — Я кабальеро дон Карлос Диего де Альварадо-и-Вальдес, военный командор вольного города Эль Мадеро. Что привело благородного дворянина в наш славный город?

Граф ответил галантным поклоном.

— Доброго дня вам… сеньоры. — Наконец опомнившись, рыцарь снова засиял улыбкой. — Я прибыл в Эль Мадеро не из праздного любопытства и желал бы беседовать с господином военным командором с глазу на глаз.

— Здесь собрались исключительно верные и отважные люди, — отвечал дон Карлос. — Я не держу секретов от своих офицеров. Поэтому прошу вас, сеньор, не скрывать своих намерений. Ибо я уверен, что граф де Агилар не предложит вольному городу что-либо недостойное.

— Что ж, я уступаю вашему благородству, командор, — согласился граф. — Полагаю, господам офицерам известно, что владения Агилара лежат на расстоянии пяти миль от границ Эль Мадеро. От своих людей я узнал о плачевном положении города…

— Плакали мы прежде, — перебил его грубоватый Эрнандес. — Впредь не придется!

Граф смерил альгвазила взглядом.

— Не стоит удивляться дурным манерам человека, всю жизнь воевавшего с пьяными бродягами, — небрежно бросил он.

Глухо кашлянув, Эрнандес начал медленно подниматься с сундука, на котором сидел. Дон Карлос жестом приказал ему сесть, капитан нехотя повиновался.

— Продолжайте, граф, — кивнул идальго.

— …О положении города и решимости его жителей оказать сопротивление королю, в том числе силой оружия.

— Ваши люди сказали правду. Что привело сеньора в лагерь мятежников? — Дон Карлос почувствовал, что высокопарная речь, изысканные манеры и весь облик этого сказочного рыцаря не действуют на него как должно, кажутся неестественными.

— Я не могу оставаться безразличным, когда рядом со мною происходят великие дела! — продолжал улыбаться граф. — Меня беспокоит, что многие бесстрашные люди обречены на гибель без хорошего войска и умелого военачальника!

Дон Карлос как будто невзначай поправил берет, перо качнулось в воздухе — его алый цвет означал пролитую на Материке кровь. Жест идальго не скрылся от глаз графа — тот понял, что увлекся и сказал лишнее.

— Впрочем, я рад, что ошибался в вас, сеньоры, — торопливо продолжил он. — И могу быть уверен в успехе вашего дела…

— Чего вам угодно? — пресек новую цветистую фразу дон Карлос. — Идет война, граф, со дня на день мы ожидаем битвы. Сожалею, но сейчас не время упражняться в красноречии.

— Я надеялся, что вольный город не откажется принять помощь графа де Агилара! Однако, если пополнение в виде тридцати всадников и стольких же пеших латников, вооруженных алебардами, а также провизия и часть моего состояния в пять сотен золотых покажется вам излишним… — Граф заломил бровь.

— Предложение мечей на войне не может быть излишним. Однако война — не рыцарский турнир, сударь. Никто не обещает нам славы и наград за победу и вряд ли дарует пощаду в случае поражения. Как военачальник города я обязан знать, что приводит людей под его знамена.

— Полагаю, сеньор, я не первый дворянин в этих стенах, желающий бросить вызов короне, — гордо произнес де Агилар. — Вы окажете уважение старой ране моего рода, боль которой поныне остается неотмщенной, приняв в свои ряды меня и мой отряд!

После захода солнца дон Карлос отыскал пустовавшую каморку, единственное окно которой выходило в сторону Торо Браво. Ему хотелось подумать о грядущей битве. Снаружи снова разбушевалась непогода — ветра скорой зимы изо всех сил нагоняли тучи, и холодные ночные ливни делали даль непроглядной. Идальго, как сумел, начертил острием ножа на доске гору-крепость, угольком обозначил отряды там, где их следовало бы расставить.

— Вы позволите мне войти, сеньор? — В дверях появилась женщина.

— Ни к чему запирать дверь перед тем, кто уже вошел, — не поднимая головы, отозвался дон Карлос.

Быстрым шагом она приблизилась, встав перед столом.

— Я хочу говорить с вами, господин командор, — сказала она.

— Я слушаю.

— Вы не сможете увести с собой на Торо Браво женщин и детей — гора не вместит всех. Я не раз поднималась на нее, проводила там дни и ночи! А оставаться здесь для них подобно смерти! — Женщина говорила решительно, в ее голосе звучал напор. — Вы так увлеклись мечами и пиками, что забыли о женах и детях своих солдат! Кто защитит их, когда вы уведете мужчин на битву?

— Я поведу мужчин на битву именно затем, чтобы защитить женщин и детей!

Требовательный тон незнакомки не понравился дону Карлосу. «Того и гляди, потребует оружие! — подумал он. — Нет, в моем войске такого точно не будет. Еще одну воительницу я не вытерплю». Идальго хорошо помнил тот бой с маврами, что приключился шесть или семь лет назад.

…Мавры обрушились на лагерь с тыла, именно оттуда, откуда терция не ждала атаки. Не было времени строиться, давать залпы из арбалетов и выставлять стену пик — лагерь захлестнул хаос. Островитянам хватило мужества дать отпор — войска Дальних земель его величества недаром славились дисциплиной. Вдобавок они набирались из самых закаленных воинов и попросту головорезов, всегда готовых драться. Врагов встретил не единый строй, но множество небольших отрядов. Маленькие — порой не более десяти человек — горстки людей бились отчаянно, старались прорваться друг к другу и таяли, таяли неумолимо под натиском мавров.

Рядом с доном Карлосом свалился пронзенный дротиком лейтенант; строй рассыпался, и враги с криками бросились дальше, на ходу рубя бегущих. Проткнув чернолицего великана в кожаном панцире, идальго огляделся по сторонам — и увидел невысокого юношу в закрытом шлеме; на юношу наседали трое. Смельчак отбросил разрубленный щит и выхватил дату, сразу же заколол наскочившего мавра, увернулся от второго — и, внезапно споткнувшись, упал навзничь. Над ним сверкнули кривые лезвия сабель, но подоспевший дон Карлос двумя короткими выпадами уложил обоих мавров. Идальго протянул руку лежащему.

— Я сама, — донеслось из-под забрала; дон Карлос расслышал островной акцент незнакомца и лишь после заметил, что голос принадлежит женщине…

…Командор окинул взглядом непрошеную гостью. Небольшой фонарь в ее руке вступил в спор с двумя свечами на столе — света прибавилось, но тем гуще сделались тени, и поначалу идальго смог рассмотреть лишь широко раскрытые глаза на круглом лице женщины. Что необычного в ее облике? Так точно. Одежда. Юбка незнакомки высоко закатана и заправлена за пояс, под ней — кожаные мужские штаны и высокие кавалерийские сапоги вроде тех, что носил сам дон Карлос. Так избегали греха женщины, ради удобства облачившиеся в мужское платье. Мужская одежда еще четче обозначила крутые бедра и стройные, сильные ноги женщины.

— Как ваше имя? — спросил командор.

Женщина слегка отклонилась назад, скрестив руки на груди, и подняла брови. Она казалась задетой тем, что рыцарь не знает ее имени.

— Донья Лаура де ла Сьерра, — с достоинством произнесла она.

— Донья Лаура, вы пришли упрекать меня или учить военному делу? Не лучшее время для первого, во втором я не нуждаюсь!

— Ни то ни другое, сеньор! Я хочу поделиться своими мыслями и предложить помощь!

— Я слушаю.

— Я могла бы увести людей в горные долины к югу от Эль Мадеро. — Донья Лаура смягчила голос; он зазвучал удивительно мелодично и по-женски мягко. — Это укромные и необитаемые места, там даже скот пасут редко. Я много путешествовала по уделу и знаю его горы лучше иного охотника. И я прошу вас, командор, прикажите людям покинуть город до прихода войска из столицы!

— Вы полагаете, они обрадуются такому приказу?

— Но ведь это лишь на время битвы. Я уже говорила с людьми, они не станут спорить. Нам не потребуется много телег, чтобы вывезти все нужное. И совсем немного людей для охраны. Если солдаты короля окажутся в городе, пусть не найдут ничего!

— Благоразумное решение, — после короткого раздумья ответил дон Карлос. Мысленно он отругал себя за то, что не подумал об этом раньше. — Завтра мы начнем готовить людей в путь.

— Благодарю вас, сеньор. — Донья Лаура изящно поклонилась. — И простите меня за резкость.

Оставшись один, дон Карлос прошелся взад-вперед по комнате. Мысли, ради которых командор уединился, покинули его — теперь их придется собирать заново. Дон Карлос взял со стола небольшой кувшин яблочного сидра и, не найдя стакана, отпил через край, разом уполовинив содержимое (став командором, идальго избегал вина, по опыту зная, что не сможет остановиться, если начнет пить). Затем сердито вытер длинные усы.

Впервые за долгое время дон Карлос обратил внимание на женщину. В многочисленных торговках и служанках из таверн, женах и дочерях горожан и крестьян он привык видеть просто людей другого пола. Они попадались на глаза и исчезали, разом стираясь из памяти, подобно спелым колосьям во время жатвы — бесчисленным и безликим. Сейчас же…

Стоило закрыть глаза, как перед ними возникал образ доньи Лауры — снова и снова идальго видел ее зеленые глаза под бровями вразлет, светлую кожу, оттененную черными локонами… Каким чудом здесь, среди грубых жителей Южного удела, расцвела столь необычная красота?

…Отправляя горожан в безопасное место, командор осматривал длинную вереницу людей — все больше женщин, детей и стариков. Кто пешком, кто на повозке, почти без слов люди покидали то, что осталось от их дома. Что поделать, на войне даже верное решение оборачивается печальным зрелищем, но печальное зрелище намного лучше, чем зрелище ужасное. На мгновение дон Карлос представил, что бы учинили над детьми повстанцев столичные солдаты, — и поспешил отогнать эту мысль.

На противоположной обочине дороги показалась донья Лаура верхом на статной черной кобылице. Женщина сидела в седле по-мужски и что-то говорила другим проводникам. Двое льянеро, похожие на горных духов, с косматыми седыми бородищами, в широкополых кожаных шляпах, внимательно слушали спутницу. Дон Карлос невольно задержал взгляд на всаднице дольше, чем следовало бы. Та, заметив его издалека, приветственно кивнула. Нечто длинное, завернутое в ткань у седла женщины дон Карлос поначалу принял за оружие, однако, приглядевшись, распознал лютню. Чего только не берут с собой люди, которых гонит с места внезапное бедствие!

Вместе со всеми дон Карлос намеревался отправить в горы и лекаря Морено. Старый марран охотно согласился отослать свою семью, но сам уйти наотрез отказался.

— Что вы, что вы, сеньор! От Торо Браво до горных убежищ путь неблизок. Я полагаю, вы будете не рады посылать за лекарем за много миль, когда Хосе Морено потребуется вашим раненым солдатам. Я прошу вас, разрешите мне остаться при войске.

— Ты знаешь сеньору де ла Сьерра? — спросил командор. — Ту, что в числе проводников?

— О, сеньор! Кто же не знает донью Лауру Кампана де ла Сьерра! Нет, вы совершенно точно никогда не жили в Эль Мадеро и не бывали в его окрестностях, иначе вы не задавали бы вопросов! — Старик разулыбался в кудрявую бороду, устремив глаза к небу. — Это удивительная женщина! Мы, люди наук и искусств, держимся друг за друга, особенно здесь, где науки и искусства не в чести, нас мало и делить нам нечего! Мы подобны большой семье и, уверяю вас, сеньор, знаем друг о друге все!

Вы можете представить, что женщина не удовольствовалась обыкновенной ролью жены и хозяйки, пускай и в доме дворянина? Донья Лаура получила прекрасное образование, знает историю, сочиняет стихи и песни — как она поет, о небо, вы бы слышали, сеньор, как она поет! Даю вам честное слово, она лучшая бардэсса Южного удела! Она была замужем за рыцарем из Королевской Сотни. Тот почти не появлялся в уделе, все время проводя на службе. И донья Лаура не желала сидеть взаперти, а овдовев, не пожелала снова выходить замуж. Когда пять лет назад в нашем городе пытались создать школу, она охотно обучала детей поэзии и всему, что знала сама. Донья Лаура редко сидит на месте, часто путешествует по уделу. Она всей душой любит горы и небо, она видит красоту, мимо которой прочие привыкли проноситься не глядя. Она сама свобода! Ее невозможно не уважать, сеньор!

Дон Карлос смутно помнил фамилию де ла Сьерра. Рыцарь дон Гонсало служил в Королевской Сотне и мало чем отличался от собратьев по оружию — разве что более буйным нравом и тягой к вину. Дон Карлос почти не знал его. Знал лишь, что дон Гонсало де ла Сьерра пал на Материке среди прочих, когда по воле короля Сотня пошла на верную смерть.

Дон Карлос поднял глаза в поисках бардэссы — черная кобылица, дорожный плащ и длинные волосы доньи Лауры мелькнули у поворота дороги. «Храни ее небо!» Идальго нахмурился — он невольно произнес эти слова вслух… Пришпорив коня, дон Карлос направился обратно в город.

Карамба, а ведь как долго ни одна женщина не разделяла его общество! С тех пор как рыцарь оставил службу на Материке, вернулся на Остров, купил крестьянский дом и снял участок земли у графа де Лейва, прошло почти полтора года. Все это время он знал только работу в поле и пьянство в компании Пабло Вальехо. Изредка случалось пить с распутными девицами, но радость подобных утех покидала идальго вместе с хмелем. Сколько раз за бутылкой «Пламени Юга» дон Карлос ругал весь женский род — на то были причины! Похоже, судьба — мастерица на разные шутки — не придумала ничего лучше, как послать ему страсть к женщине. Сейчас, когда на пороге битва. Что ж, выходит, что судьба неимоверно глупа, если за тридцать с лишним лет не изучила нрав дона Карлоса и его способность сопротивляться чему бы то ни было.

Утром следующего дня примчались дозорные.

— Войска на дороге, — сообщили они, едва спрыгнув с коней. — Вчера они прошли мимо Сьерра-де-Эстатуа. Пехотинцы и обоз.

— Сколько их?

— Двенадцать малых знамен, одно большое.

— Кавалерия?

— Сотня. Черные рейтары.

— Всего одна терция, — проговорил дон Карлос. — Негусто.

— Слава государю Островного Королевства, он остается верен себе, — сказал командор на военном совете. — До сих пор он скупился на милости для жителей Эль Мадеро, а ныне пожалел для них карающих сил. Из столицы на нас идет одна терция королевской пехоты и сотня кавалерии. Я ожидал вдвое больше. Они будут у Торо Браво через три дня.

— Если их так мало, стоит ли занимать оборону? — неторопливо поднялся граф де Агилар. — Встретим их грудью, наши люди рвутся в бой!

— Бык на арене тоже рвется в бой, — спокойно ответил дон Карлос. — Но попадает под удар пики в руках всадника. Потому всадником в этом бою лучше быть нашему войску. И бык у нас — на зависть королю: на его хребте уместятся все. Королевские солдаты вооружены и обучены лучше наших, так пусть штурмуют укрепленный склон и гибнут там, где уцелеют горожане. Что бы ни стояло за спиной столичной терции, им не за что сражаться здесь. А нам есть за что. Сохраняйте ясный ум, сеньоры, и помните, что к праотцам человека отправляет не битва.

— А что же?

— Пропущенный удар.

Глава 7 Битва у Эль Мадеро

— Что с тобой, дон Гаспар? Ты хмуришься с самого начала похода!

— Ты знаешь, дон Ромеро. — Первый помощник начальника терции, уже в летах, невысокий, с седыми усами, торчащими в стороны, угрюмо смотрел под копыта своего коня. — Мне не по душе воевать с собственным народом — за морем нет числа чужакам. Я солдат, а не палач.

— Полно, мы идем не воевать. Всего лишь вразумить кучку похмельных огородников, возомнивших о себе черт знает что и уже наказанных пожаром! Достаточно будет встать строем, сверкнуть доспехами и оружием, затрубить в трубы — и это отребье разом падет на колени, моля о пощаде. Они сами приволокут на правеж зачинщиков бунта, если такие найдутся.

Офицеры в войсках Дальних земель его величества мечтают попасть в столицу. Офицеры, несущие службу в столице и ее окрестностях, по себе знают, насколько незавидна их, казалось бы, почетная доля. Кто бы ни сидел на троне — мудрец или вояка, Альвар II Справедливый или Фердинанд I Молниеносный, офицеры и солдаты всегда остаются бедными. Поэтому приказ короля о наведении порядка во взбунтовавшемся городе полковник дон Ромеро де Фероса принял с чувством пусть мрачного, но все же удовольствия.

Без малого три года честолюбивый военачальник ждал случая отличиться. И, по всему видно, дождался. Любому ясно, что алькальд, упустивший Южный удел из рук и бежавший из мятежного города, теперь не получит должности даже простого писаря. Новым алькальдом станет тот, кто снова поднимет над Эль Мадеро королевское знамя. Пусть он будет военным — государь уважает силу. И хотя Южный удел — дыра из дыр, но и это к лучшему — его величество не часто жалует удел своим вниманием, дав его на откуп алькальду. Удел прокормит и обогатит и дона Ромеро, и его детей, и детей его детей. Дело за малым — стать властителем удела. Показать всем жителям, кто здесь хозяин! Для этого в обозе везут двадцать тысяч арбалетных болтов, а пеньковыми веревками нагружено три повозки.

— Конечно, две-три сотни придется отправить в преисподнюю, — рассуждал вслух дон Ромеро. — Но это всего лишь бездельники и смутьяны. Мы поставим их на место.

— Не по душе мне это, — повторил первый помощник.

— Мне не по душе ваше настроение, сархенто-майор[9]. — Полковник пришпорил коня.

Дон Ромеро не мог понять беспокойства своего помощника. За долгие годы службы полковник так привык держать в своих руках чужие жизни, что теперь он говорил и думал о людях точно о монетах, которые предстояло пропить. Были бы монеты, а люди наберутся еще. Стоит ли жалеть о горожанах Эль Мадеро, которые будут перепороты и перевешаны именем короля, если они отказались платить налоги? Удел наплодит еще. Стоит ли жалеть солдат, которых, возможно, поубивают в стычке с бунтовщиками, — на Острове полно голодранцев, каковые сочтут военную службу за благо. И будут терпеть ее тяготы, пока их не перебьют, чтобы набрать новых солдат. Жалеть их нечего, тем паче терция состоит из островитян Срединного удела — известных гуляк и пьяниц, любителей веселой жизни. Его величество не пожелал направить на усмирение мятежников своих верных генуэзцев. Сам полковник — благородный уроженец столицы. Его отец перебрался туда из Южного удела — впрочем, не стоит об этом.

Рейтары на черных конях шли впереди королевской пехоты, следом — арбалетчики, пикинеры, знаменосцы и офицеры в окружении мечников и алебардщиков, снова пикинеры и снова арбалетчики. Позади тянулся обоз с припасами.

Миновав Сьерра-де-Эстатуа, полковник приказал замедлить движение, чтобы отставший обоз смог догнать войско. На ночь по сторонам колонны теперь расставляли факельщиков. Два десятка рейтар отправились вперед — на разведку. Попавшиеся навстречу деревни были пусты — люди ушли и затаились, не ожидая ничего хорошего от пришедших в удел с оружием в руках.

Вскоре рейтары заметили нескольких всадников на дороге, ведущей в город. Пустившись следом, разъезд обнаружил множество вооруженных людей возле высокого и длинного холма.

Повстанцы укрепили северный отрог Торо Браво — теперь гора сделалась самой настоящей крепостью. На вершине разбили лагерь. Ближе к середине склона, где спуск делался круче, его загородили вагенбургом — рядом повозок, на которые установили толстые деревянные щиты высотой в человеческий рост с проделанными в них бойницами. В ста футах за первой линией поставили вторую, еще выше и крепче, — туда следовало отойти защитникам, если бы пала первая линия. Мало того, за тридцать шагов до повозок в землю вкопали дюжину рядов кольев.

— Вы ждете конной атаки вверх по склону? — с сомнением спросил де Агилар, наблюдая за приготовлениями.

— Пехота тоже не обрадуется кольям, — ответил дон Карлос. — Терция сильна плотным строем. Колья помогут нам расшатать его как следует.

За щитами на повозках расположились воины. Первая терция заняла переднюю линию обороны, здесь же собрались стрелки остальных терций. Из идальго — мастеров фехтования и лучших бойцов дон Карлос собрал отряд в полсотни меченосцев — они могли бы быстро встать на защиту, если враги прорвут оборону.

Ротные знамена, сшитые женщинами из кое-как собранных тканей, чуть шевелились на вечернем ветру. Высоко в небе черными тенями кружили стервятники. Солнце заходило среди лиловых туч; край неба наливался кровью, словно призывая к тому же притихшую землю.

В лагере и за повозками потрескивали костры, часовые вглядывались в безмолвную даль, из которой тянулся мимо Торо Браво королевский тракт. Сегодня конные разведчики встретились с черными рейтарами монарха. К утру к горе подоспеет все столичное войско. Над лагерем нависла тревожная тишина, вечерний холод пробирал до костей.

Обходя позиции, дон Карлос в который раз видел знакомое ему зрелище — военный лагерь в ночь перед боем. Всегда одно и то же: угрюмые, притихшие люди, негромкие разговоры, молитвы полушепотом. У одного из костров молодой солдат надсадно горланил похабную песню, с десяток товарищей столпились вокруг, но веселыми они не казались. При виде командора все умолкли — нет, никто не пьян. Сказав несколько ободряющих слов, дон Карлос направился дальше.

На одной из повозок первой линии за край щита ухватился крепкими ручищами капитан — бывший мастер из гильдии плотников. Так и есть, он осматривал, хорошо ли сбиты доски. Заметив дона Карлоса, бывший плотник неловко вытянулся, задрав подбородок — даже в высоком шлеме он смотрелся на голову ниже командора.

— Не отпускает прежнее ремесло, капитан? — спросил идальго.

— Нет. То есть… кхм… Так точно! — Плотник еще не свыкся с ролью офицера.

— И что сказал бы плотник?

— О щитах? Сколочено на совесть. Доски толстые, арбалет не пробьет. Если только завалить щит туда, — мотнул головой капитан, указывая за ограду. — Потянуть, что ли. Много сил нужно.

— А что скажет солдат?

— Людям страшно, — сухо проговорил капитан. — Почти все отказались от обычной порции вина. И с полудня осаждают священников. Все хотят исповедаться.

— Это обычное чувство, капитан, — отвечал дон Карлос. — Неизвестное пугает. Страх уйдет, когда люди увидят своих врагов — тоже людей, с таким же оружием. Не испытывают страха лишь безумцы, но безумие не пристало хорошему воину.

— Истинная смелость — не в отсутствии страха, сын мой. — Падре Бенедикт подошел бесшумно. — Она в его преодолении. Vivere militare est![10]

Утром над долиной разнеслись звуки трубы. Шлемы и пики королевской пехоты тускло блеснули вдалеке, ответив на невеселое приветствие первых лучей осеннего солнца. Дон Ромеро, выехав вперед, бросил взгляд на склон горы.

— Ха! Эти бездельники не поленились укрепиться! — ухмыльнулся полковник. — Провалиться мне, на что они рассчитывают? Впрочем, сейчас увидим.

В сопровождении нескольких офицеров и знаменосца дон Ромеро приблизился к склону. Трубач заиграл сигнал королевского дома, призывая вождей противника для переговоров. Дон Карлос, де Агилар и шестеро капитанов выехали навстречу.

Полковник недобро покосился на рыцарские доспехи и осанку противников — он не ожидал увидеть во главе восстания дворян.

— Я полковник дон Ромеро де Фероса. Кто здесь достоин говорить с благородным кабальеро, военачальником войск его величества? — надменно произнес он.

— Дон Карлос де Альварадо, военный командор города Эль Мадеро, — представился командор. — Со мною дон Родриго Суарес, граф де Агилар. Довольно ли этого господину полковнику, чтобы утолить жажду беседы? Среди нас еще немало благородных сеньоров!

— Вполне! — Скрытая насмешка дона Карлоса попала в цель, полковник решил не оставаться в долгу. — Хотя что вы за рыцари, если связались с чернью!

— Узнаете в бою! — запальчиво воскликнул де Агилар.

— Я принял под начало людей, что доверились мне, — спокойно ответил дон Карлос. — Не вижу в этом ущерба для чести рыцаря. Но полно. Что за нужда повела господина полковника так далеко, да еще с войском? Неужели в благословенном Лас Агиласе сделалось тесно?

— Довольно шуток! — Полковник почувствовал нарастающий гнев — проклятые мятежники не выказывали ни страха, ни почтения. — Сейчас моими устами говорит король!

— Талантам его величества нет числа! — поддел один из капитанов.

— С чем вы пожаловали на нашу землю? — строго спросил дон Карлос.

— Его величество недоволен тем, что его владения оскверняют войной… — Дон Ромеро заговорил так, словно произносил речь перед всей армией Острова.

— …Без его участия! — не унимался все тот же шутник-капитан.

— Тихо! — бросил через плечо дон Карлос.

— И требует, чтобы вы немедленно сложили оружие, выдали нам зачинщиков мятежа и впредь исполняли указы его величества!

— Сожалею, полковник, но у того, что ты назвал мятежом, нет зачинщика, — спокойно ответил дон Карлос. — Здесь действует целый народ. Есть что-то еще?

— Да. Всем, кто сложит оружие добровольно, государь дарует жизнь!

— Передай государю, что он опоздал. Жизнь нам даровали чуть раньше наши отцы и матери. И мы постараемся, чтобы люди короля не смогли отнять ее.

Дон Ромеро побагровел.

— У меня четыре тысячи! — вскричал он.

— Одна, — осадил его дон Карлос. — И ни пикой больше.

— Даже этого хватит, чтобы уничтожить вас, — произнес полковник.

Переговоры завершились. Военачальники поспешили каждый к своему войску.

— Люди вольного города! — Дон Карлос стоял под знаменем, развевавшимся над повозкой первой линии укреплений. — Взгляните! Вы видите силу и спесь наших врагов. Они сыты и обуты, они закованы в сталь и вооружены. Откуда все это? Кто хлопотал об их снаряжении? Кто терпел нужду, чтобы в срок выплатить налоги на содержание королевского войска? На кого теперь поднимают оружие эти свиньи?! Взгляните — среди них нет наших братьев. Окажись любой из нас в столице — примут ли его как равного? На него станут смотреть свысока, насмехаться, продавать и покупать, как скотину! Лучшего из пришедших будут гнать до тех пор, пока нужда не приведет его на паперть или на виселицу! Кем они возомнили себя? Они жрут, пьянствуют и одеваются за наш счет и смеют презирать нас! Они не могут жить без нас — мы обходимся без них! Так кто же, выходит, сильнее?! В этот день мы служим истине и справедливости. Теперь нам не нужно скрывать свою ненависть и кланяться тем, кто пришел грабить нас! Не бойтесь ничего — истина с нами, а вам известно, что истина — мать отваги и силы! Пусть же сегодня чужаки отведают нашей стали и упьются своей кровью! Пробудись, железо!

— Пробудись, железо! — вскричали повстанцы, потрясая оружием. — Святой Георгий!

Воинственные кличи разнеслись над Торо Браво. Дон Карлос смотрел на лица своих людей и не видел в них страха — лишь яростную решимость победить или умереть. В этот миг сам идальго ощутил давно забытое чувство радостного воодушевления — подобное испытывает юноша, отправляясь на встречу с любимой. Дон Карлос улыбнулся, воздев клинок к небесам.

Перестроившись в боевой порядок, терция приблизилась к подножию.

Ряд повозок с деревянными щитами, перегородивший склон, не показался столичному войску грозным препятствием.

— Прикажете стрелять, господин полковник? — обратился к дону Ромеро капитан арбалетчиков.

— Два-три залпа для острастки будет достаточно, не стоит переводить болты, — отвечал полковник. — Пусть эта шайка узнает, что такое королевская пехота! Разгром завершим мечами и пиками.

Три шеренги арбалетчиков выступили вперед. Каждая из них по очереди выпустила болты, навесом перебрасывая смерть через щиты на повозках.

— Поднять щиты! — прокричал дон Карлос, едва завидев приготовления стрелков.

Командиры повторили его приказ, горожане поспешно прикрылись наскоро сколоченными щитами — и тут же в каждом из щитов засело по нескольку железных наконечников. Где-то вскрикнул раненый.

— Не опускать!

Последовал новый град железа — страшное испытание для людей, ни разу не бывавших в бою. Злобное жужжание летящих болтов, тяжелый стук над самой головой, крики и стоны раненых — тут и самые смелые не смогли сдержать дрожи в коленях. Однако люди понимали — офицеры немало потрудились, заранее донося до них непривычную мысль, — что, как ни опасно стоять под обстрелом за повозками, на открытой местности гибель и вовсе неотвратима. Уцелевших под стрелами без труда затопчет строй пехоты. Щиты, усаженные болтами, враз отяжелели, часть из них уже невозможно стало удерживать.

— Не подпирать щиты макушками, черт подери! Приколет к голове — и крышка для гроба не понадобится!

— Командор, нужно ответить! — К дону Карлосу протиснулся капитан Эрнандес. На его начищенном шлеме появилась свежая зарубка.

— Сейчас сами перестанут, — присматривался через бойницу дон Карлос. — Пускай не думают, что у нас есть свои арбалеты.

И действительно, после третьего залпа шеренги королевских стрелков разошлись в стороны, пропуская плотные ряды пикинеров.

Склонив длинные пики, пять рот мерным шагом двинулись в атаку. Звенели доспехи, дробно стучали барабаны, сердито хлопали на ветру багровые знамена с золотыми королевскими львами. Навстречу не двигались пикинеры врага, не мчалась рыцарская конница — опасаться было некого. Сейчас пехота поднимется по склону, растолкает телеги, и меченосцы, высыпав из глубины строя, доберутся до дерзких мятежников. Уж тогда пощады не будет ни старому, ни малому.

Путь королевским пехотинцам преградили ряды острых кольев, на три-четыре фута торчащих над землей, — досадная, но преодолимая помеха для обученных солдат. Строй замедлил движение, колья вошли между рядами, как частый гребень входит в густую гриву волос, — ряды расступались, смыкались, снова расступались на следующем ряду кольев… Так строй поглотил шесть рядов из дюжины, когда дон Карлос приказал арбалетчикам первой терции:

— Залп!

Тут же стрелки повстанцев, поднявшись над щитами и встав у бойниц, обрушили на наступающего врага град болтов. Затем, приняв от стоявших сзади заряженные арбалеты, второй. И третий.

Латники первых рядов, с головы до ног закованные в броню, повалились наземь, роняя пики, повисая на кольях. Теперь обожженные на огне острия оказались самым настоящим оружием — они мешали заполнять бреши в строю, сбивали с ног, разили легко раненных, потерявших равновесие. Распятые на кольях люди сделались внезапной преградой на пути строя, разом сломав и нарушив его. Пехота замедлила шаг, стараясь сохранить строй, а восставшие сыпали болтами, не переводя духу.

Пикинеры бегом ринулись вверх по склону, стремясь скорее уйти из-под обстрела. Потеряв строй, рассвирепевшие солдаты бросились на врага — и лишь тут поняли, что никто не собирается сражаться с ними лицом к лицу.

В бою нет ошибки хуже, чем недооценивать противника. Повозки стояли не просто так — между собой их соединяли толстые железные цепи, колеса подпирали тяжелые валуны. О том, чтобы растолкать их в стороны или опрокинуть, не могло быть и речи. На повозках за деревянными щитами — выше всякого конного рыцаря — уместились защитники вагенбурга.

Им бы не поздоровилось, сохрани пикинеры строй, — длинные пики, выставленные сплошным лесом, без труда достали бы любого, показавшегося над щитами. Тогда на каждого защитника нацелилось бы по три-четыре острия. Но случилось непоправимое. Обстрел тому стал виной или колья, но, достигнув неприятеля, пехота лишилась всякого порядка. Задние ряды, рвущиеся в бой, напирали на идущих впереди, прижимая их к самым стенам укрепления, смешного издали, но неприступного вблизи. Латники бестолково топтались перед повозками, невпопад кололи пиками — теперь скорее помехой, нежели оружием. Сверху им на головы летели камни, сыпался слепящий глаза песок, разили пики и алебарды. С десяток меченосцев сунулись было под повозки — но полегли с другой стороны, даже не успев выпрямиться.

Передние шеренги, не в силах преодолеть стену вагенбурга, падали мертвыми, задние, еще не успев понять, какая смертельная ловушка их ждет, продолжали теснить передних.

Стоны и крики, проклятия и лязг железа поднимались над холмом, вблизи вагенбурга уже громоздились трупы, и всё новые пехотинцы короля взбирались на эту груду, чтобы своими телами сделать ее чуть выше.

— Беда, командор! — К дону Карлосу подбежал запыхавшийся юноша-солдат. — Они прорываются! На левом фланге!

— Вальехо, Санчес! — Идальго повернулся к капитанам рот, стоявших в резерве. — Две роты на левый фланг! Стрелков тоже! Меченосцы, за мной! — С этими словами он бросился к левому флангу первой линии во главе полусотни меченосцев.

Здесь, на самом краю склона, творилось страшное. Арбалетчики, войдя в раж, выпустили во врага все болты без остатка, и одна из рот, переждав обстрел позади прочих, атаковала вагенбург, сохранив боевой порядок. Здесь солдаты показали отменную выучку — не каждому доводилось видеть такую. Они построились прямоугольником, подняв три ряда семнадцатифутовых пик, и приблизились к повозкам. Медленно наводя пики на цель, солдаты резкими толчками выбрасывали острие еще на два-три фута вперед, нанося смертельные удары тем, кто, отбиваясь, высовывался из-за щитов. Повстанцы, стоявшие на телегах, не могли выставить пики столь же густо. Каждый из защитников с трудом отражал сыпавшиеся на него удары, отвечая одним уколом на четыре. Уже многие были убиты и тяжело ранены.

Хуже всего пришлось третьей от края повозке — здесь солдатам удалось подавить защитников. Три десятка человек навалились на один щит. Так прожорливая гадина с морского дна неторопливо и безжалостно наваливается на раковину мидии, силясь разжать створки и добраться до содержимого. Пикинеры держали свое оружие наготове, не давая никому поднять голову над щитом; восемь рослых латников, встав в первом ряду, зацепили крючьями алебард верхний край щита и изо всех сил раскачивали, стремясь повалить его.

— Дорогу! — Отряд дона Карлоса бегом бежал на помощь защитникам злополучной телеги.

Несколько солдат вцепились в опоры щита, стараясь удержать их, но рывки становились все сильнее. Меченосцы подоспели к тому моменту, когда щит поддался. Заскрипев, гвозди опор вылезли наружу, взметнув вверх пригоршни щепок; щит медленно и тяжко повалился вперед.

— ПРОБУДИСЬ, ЖЕЛЕЗО! — рявкнул дон Карлос, бросаясь к пролому.

Упавший щит заставил алебардщиков отступить, раздавшись в стороны. Собираясь врываться в вагенбург, они не ждали немедленной атаки изнутри. И первый удар нанесли меченосцы дона Карлоса. Они набросились на королевских солдат и принялись рубить и колоть, давить щитами, не позволяя противникам отступить достаточно далеко, чтобы работать алебардами и пиками.

— Тесните их, разрушайте строй! — крикнул дон Карлос. — Нас больше!

Схватка закипела. Меченосцы обступили пикинеров со всех сторон, не давая перестроиться. Те бросали пики и алебарды, хватались за мечи, но теснота мешала пускать их в ход. К тому же у солдат короля не было щитов, чтобы закрыться от ударов.

Дон Карлос схватился с капитаном — высоким черноусым красавцем в черненых латах, с алым шарфом через плечо и полуторным мечом в руках. Противники осыпали друг друга ударами — меч капитана был длиннее эспады дона Карлоса; чтобы достать противника, идальго бросился вперед, прикрывшись щитом. Капитан, опытный боец, сумел поймать клинок идальго изгибом гарды и, с силой отведя его в сторону, левой рукой потянул из-за пояса дату.

Отступив на полшага назад, дон Карлос что было сил ударил противника краем щита в лицо. Капитан пошатнулся, выплюнув струю крови, его свободная рука, выронив дагу, взлетела вверх — к разбитым губам. Выдернув меч из захвата, дон Карлос коротким ударом вогнал острие под выступающий козырек шлема — в лицо врага.

— Де пута мадре! — Из-за опрокинутого щита на вылазку бросилась рота горожан с Пабло Вальехо во главе. Старый пикинер, спокойный и нерасторопный в жизни, сейчас был страшен: с мечом в правой руке и протазаном в левой, с широко распахнутыми глазами и оскаленным ртом, над которым встали дыбом рыжие усы, Вальехо походил на огромного разъяренного кота.

— Мечники, стройся! — скомандовал дон Карлос, созывая свой отряд.

Солдаты, наседающие на левый фланг вагенбурга, оборачивались навстречу атаке, но тут же попадали под удары сверху, — едва почувствовав, что натиск ослабевает, воспрянули духом защитники. Не прошло и четверти часа, как королевская пехота была отброшена.

— Они отходят! — радостно закричали за щитами.

— Отходят, отходят! — Из конца в конец первой линии прокатились ликующие крики.

— Ударить бы по ним, пока не опомнились. — Капитан Санчес утирал пот с раскрасневшегося лица.

— Не стоит. — Дон Карлос посмотрел в сторону подножия Торо Браво. Там выстроились к бою правильные, усаженные пиками прямоугольники королевских рот; с флангов длинными полосками растянулись отряды рейтар. — Терции сильны на просторе, здесь им тесно. Мы зря погубим людей и ничего не добьемся, если спустимся и вступим в бой лицом к лицу.

Командор понимал, как много времени займет выход войска из укрепления и построение для атаки — королевская пехота, даже та ее часть, что потрепана в бою и в беспорядке отступила, успеет собраться с силами. К тому же две трети войска горожан не облачены в доспехи — разве что прикрыты кожей или стегаными одеждами. Из оружия у всех, кроме первой терции, — наскоро изготовленные пики, кинжалы и луки. В придачу — решимость сопротивляться, но нападать самим на обученную пехоту сейчас не время. За холмом укрылся до поры конный отряд — полусотня хинеты под командой де Агилара, но сейчас их вмешательство ничего не решит. Досадно запираться в укреплении, имея троекратное численное превосходство, — но людей нужно беречь. Это сражение не последнее, к тому же оно еще не завершилось.

Дон Карлос вспомнил о знаменитой Косовской битве, отгремевшей далеко на востоке почти сто лет назад. Поле битвы тогда осталось за христианами, но потери их были столь велики, что следующее нашествие турок отражать оказалось некому. Сербские княжества пали. «У короля много терций, — напомнил командор себе. — У нас столько, сколько есть. Больше не будет».

— Выводите три роты за стену, дон Эстебан, — обратился он к командиру второй терции Гомесу. — Там сейчас много доспехов и оружия из столичных арсеналов, нам они нужнее, чем прежним хозяевам. И арбалетные болты — все до единого!

— Есть! — выпрямил спину Гомес.

Время близилось к полудню. Первая терция, принявшая бой, отдыхала. Часть людей из второй и третьей, взяв молотки и пилы, заново укрепили щиты и повозки, поврежденные во время приступа. Новые бойцы заступили на место убитых и раненых. У одного из костров Алонсо де Вега разговаривал с солдатами — те с любопытством слушали его речи о справедливом устройстве жизни и кивали. Бывший студент успел завоевать доверие среди соратников — он быстро научился обращаться с арбалетом и теперь вместе со всеми сражался в рядах первой терции.

— Стало быть, можно трудиться без податей? И каждый — сам себе господин?

— Именно так! Когда Адам пахал, а Ева пряла — кто собирал с них налоги?

— Вот так вывел! Ай да ученый! И правда! — загомонили люди.

— Посудите сами — для чего нужны налоги? Для государства. Но для чего нужно государство? Взгляните — за учебу, будь то университет в столице или ремесленная гильдия, мы платим сами. За услуги лекарей — тоже сами. Церковь, суд, любая надобность, кроме воздуха, — мы обеспечиваем ее за свой счет. Для чего нам может служить государство?

— Так оно же нас защищает, — несмело предположил кто-то.

— От кого? Сколько есть на свете Островное Королевство — ни один враг не вторгся в его пределы. Войны идут на Материке, и народу от них — один убыток. Если бы король хотел изгнать мавров из Испании — разве воевал бы он так, как сейчас? Ведь он не глупый человек и полководец умелый! Государство там. — Алонсо указал арбалетом в сторону королевских рот. — Сейчас оно соберется с духом и снова начнет стрелять в нас. А мы в него. Пусть же сгинет — без него жизнь станет легче!

Люди хмурились — они признавали правоту юноши.

— Мы верно поступили, взявшись за оружие. Без стрельбы свободы не достичь!

Алонсо продолжал вдохновенно рассказывать о том, что успел увидеть и осмыслить, странствуя по Острову. Отросшие черные волосы, выбившиеся из-под заломленного набок берета, клочковатые усы и борода, задорно горящие глаза придавали мягкому лицу юноши лихой, воинственный вид. Солдаты слушали, бережно передавая друг другу недописанную книгу Алонсо, перелистывали страницы, с любопытством разглядывали рисунки домов и людей.

— Тебя бы самого нарисовать, амиго! — весело прищурившись, сказал пожилой арбалетчик из городских художников. — Такого, как сейчас! Вышел бы образ мятежника для всех времен и народов!

— Пусть бы жили наши дела, — скромно ответил Алонсо. — А образ — бог с ним.

— Идут! — оборвал беседу крик часового. Все вскочили, хватая оружие, и бросились к повозкам.

Королевское войско снова приблизилось к подножию и двинулось вверх по склону. Две роты остановились чуть дальше расстояния прицельного выстрела из арбалета — никому не хотелось повторять бедствий первого приступа. Из-за них высыпало около сотни людей без оружия, но с топорами и заступами в руках. Они несли большие щиты-павезы, за которыми обычно укрывались арбалетчики. Построившись в шеренгу и закрывшись павезами, солдаты приблизились к рядам кольев. Из вагенбурга с удивлением следили за движением врагов — их замысел стал ясен не сразу.

Но замысел оказался прост. Дон Ромеро оценил, насколько опасны для наступающих отрядов колья, и приказал немедленно уничтожить препятствие. Загородив павезами ближайший ряд кольев, солдаты принялись споро выкорчевывать их из земли, расчищая дорогу для следующего приступа. В щиты застучали болты, но без толку — тяжелые павезы, изготовленные для защиты стрелков в поле, выдерживали прямое попадание из арбалета. Стрелять навесом, чтобы поразить кого-нибудь в узкой веренице людей, не целясь, смысла не было. Щиты сдвинулись вперед — солдаты занялись вторым рядом кольев.

— Нужно что-то предпринять, ваша милость! — Капитаны с досадой смотрели, как работают вражеские солдаты.

— Прикажите сделать вылазку, командор! Мои ребята справятся с этими ублюдками! — прогремел могучий Эрнандес.

— Там две роты прикрытия, — отозвался дон Карлос. — Вы сойдетесь с ними, затем разойдетесь. Будут потери, работы продолжатся. Они доберутся до нас, только чуть позже.

— Что же нам, так и сидеть сложа руки?

— Руки — не головы! Руки можно и сложить, чтобы успеть подумать. Кто сложил голову, тому и руки не в помощь. — Дон Карлос присмотрелся к шевелящимся рядам павез, прикидывая расстояние, после чего приказал: — Принести ручные бомбарды!

Двадцать стрелков с ручницами выстроились в ряд.

— Цельтесь как следует, спешка ни к чему, — наставлял их дон Карлос. — За каждой павезой — по одному человеку. Пусть каждый прицелится в своего — нас мало. А уважить следует всех! Стрелять разом, только по моей команде!

Грянул залп, щиты вагенбурга окутал густой дым. От павез полетели щепки, раздались нестройные крики. Несколько щитов, сбитых ударами пуль, повалились, и люди растерянно заметались, не понимая, что происходит. Иные остались лежать.

— Переход направо! — командовал стрелкам дон Карлос. — Перезаряжай! Готовьсь! Пли!

Второй залп растрепал еще десяток павез. Там, где их не успевали поднять, солдаты делались мишенями арбалетчиков. Совершив третий переход, стрелки дали новый залп. Сквозь дым было видно, что рабочие хватают павезы и, поднимая раненых, бегут прочь, что командиры даже не пытаются удержать их. Все спешили поскорее уйти от неожиданной напасти.

Дон Ромеро был в бешенстве. Полковник страшно ругался, мастерски перемежая святых чертями и шлюхами. Сколько раз он подавал прошения на имя короля, прося снабдить его терцию огненным боем! Сколько раз получал в ответ молчание, в удачном случае — витиеватые отписки, сочинения многочисленных дворцовых бездельников, годные лишь на то, чтобы подтереть задницу! В последний раз, когда государь сам отдавал ему приказ подавить восстание в Эль Мадеро, полковник повторил свою просьбу лично. «Зачем?» — удивился Молниеносный, тем самым показав, что разговор о ручных бомбардах окончен. Признаться честно, и сам дон Ромеро ожидал столкновения на равнине с толпой, вооруженной вилами. Теперь негодные мятежники били его людей бронебойным оружием, а лучшая пехота Острова не могла ответить тем же!

Рейтары двинулись в обход Торо Браво, чтобы обследовать склоны. С южной стороны холма они столкнулись с конницей де Агилара, но граф благоразумно не вступил в схватку — вместо этого хинетес метнули дротики и рассеялись, снова собравшись поодаль и осыпая королевскую конницу насмешками. Затем бросились в атаку, но вместо таранного удара опять метнули дротики и рассеялись. С обхода холма рейтары вернулись с десятью ранеными и тремя убитыми. Они доложили, что взобраться на холм или спуститься с него откуда-либо кроме северного отрога невозможно.

— Тем лучше, — решил полковник. — Мы берем холм в осаду. Посмотрим, как долго высидит этот сброд.

Дон Карлос собрал командиров терций и нескольких капитанов для военного совета.

— Уже часа три не подступают. Похоже, больше они на приступ не полезут, — сказал Гомес. — Только четыре сотни держат склон.

— Они не хотят попусту терять людей, — ответил командор. — Быть может, собираются напасть ночью, чтобы не нести урона от арбалетов. Или попытаются взять измором.

— Я бы поступил именно так. — Начальник третьей терции дон Иньиго задумчиво постучал по пустому бочонку, на котором сидел. — Знают ли они, что на горе негде взять воды? Наших запасов хватит самое большее на неделю осады.

— Может, перестроимся к бою да ударим по ним как следует? — Эрнандес уже начал скучать. Буйный нрав капитана альгвазилов не позволял ему сидеть взаперти.

— Ударим, когда придет время, — ответил дон Карлос. — Ты прав, дон Иньиго, сидя на месте, мы дождемся только нехватки припасов. А к господину полковнику может прийти подкрепление. В наших силах сделать так, чтобы время для удара настало скорее.

— Что они делают? — Дон Гаспар с удивлением указал полковнику на вагенбург. Защитники вышли из укрепления и принялись убирать колья!

— Клянусь ранами Христа, — обрадовался дон Ромеро. — Они выполняют за нас нашу работу! Не иначе решили сразиться в открытую! Перестроить терцию к бою! Все роты!

Столичные пехотинцы слегка отступили — так, чтобы противники не получили преимущества от атаки вниз по склону. С флангов построились рейтары, арбалетчики выдвинулись вперед, чтобы начать стрельбу. Капитаны спешно ровняли ряды, изготовились к бою меченосцы и алебардщики — когда три залпа из арбалетов проредят строй врага, они ворвутся в бреши, круша и рассеивая оставшихся — легкую добычу для наступающих пикинеров. Развернулись знамена — королевские орлы снова подняли клювы и когтистые лапы, грозя непокорным горожанам.

Тем временем повстанцы выходили из укрепления — все больше и больше. Густая толпа заполонила склон перед вагенбургом, люди строились для атаки. Даже издалека было видно, что городское ополчение во многом уступает королевской пехоте — теми же доспехами и оружием. Что ж, пускай нападают. Самое время поквитаться за недоброе утро!

— Издали не стрелять, — приказал арбалетчикам дон Ромеро. — Подпустим ближе, затем передавим на месте!

Горожане неровно затопотали вниз по склону. Они уже приблизились на расстояние полета арбалетного болта.

— Стрелки, готовсь!

— Назад! — закричали командиры повстанцев, заметив движение арбалетчиков. Прежде чем первые болты сорвались с тетивы, горожане развернулись и бросились вверх по склону.

— Бегут, ихос де путас! — выбранился дон Ромеро. — Обгадились, не усевшись!

Горожане оставались наверху — их снова строили. Терция терпеливо ждала новой атаки — полковнику не хотелось понапрасну переводить болты на бестолковую стрельбу издалека. Прошло больше часа — нападать мятежники не торопились. Полковник уже скомандовал отход для части терции, роты повернулись в сторону лагеря — как вдруг из вражеского построения во множестве высыпали лучники. Они выпустили тучу стрел — по большей части безвредных, затем вторую и третью. Строй горожан снова пришел в движение.

— К бою!

Кляня все на свете, капитаны бросились разворачивать свои роты, готовясь к столкновению. И снова мятежники не решились напасть, показав спину после первого залпа арбалетчиков. К тому же справа из-за склона показались всадники: в полдень к отряду де Агилара с вершины холма прилетела стрела с запиской — командор велел тревожить королевское войско, не вступая в бой.

Полтора часа спустя все повторилось снова. Терция не могла покинуть склон — многочисленный противник каждый час грозил нападением. Солдаты утомились напряженным бездельем, кое-где уже зароптали: иным стало неясно, кто кого держит в осаде. Солнце клонилось к закату. Горожане не вступали в бой — и не уходили в лагерь. Стоило только солдатам короля собраться на отдых — горожане с криками бросались в атаку, вынуждая противников оставаться на месте. Дважды арбалетчики завязывали ожесточенную перестрелку с лучниками — больших потерь не несли ни те ни другие, но у столичной терции заметно уменьшился запас болтов. В придачу докучали всадники повстанцев, что гарцевали поблизости. Ни рейтары, ни даже посаженные на коней арбалетчики не смогли надолго отогнать их — граф де Агилар показал себя умелым командиром отряда легкой конницы.

Дон Карлос заменил вторую терцию третьей — те в свой черед принялись удерживать королевскую пехоту, отпустив товарищей на отдых. К полуночи терции вновь поменялись местами.

— За ночь мы измотаем людей короля как следует, — сказал командор начальникам терций. — Ударим перед рассветом. Первая терция свяжет их боем, вторая и третья зайдут с флангов — солдаты как раз уместились там, где отрог расходится надвое.

— Недурно придумано, командор, — одобрил Гомес. — Но терцию не так-то легко окружить. Они строятся в каре, фронт получается со всех сторон. После этого прорываются или держатся до последнего человека.

— Все равно полягут, — сердито проворчал Эрнандес.

— Но пусть заберут при этом поменьше наших людей, — ответил дон Карлос.

— Мы слишком осторожны, командор! — бросил один из капитанов. В первом приступе он потерял двух братьев и теперь рвался в бой.

— Осторожность — не проявление трусости, но оружие, доступное лишь победителям! Наших противников нужно будет ошеломить. Перед самой атакой.

— Чем же?

Эрнандес сгреб в пригоршню берет, стащил его с головы и смял, что-то неразборчиво проурчав в усы. Затем поднялся и ушел куда-то в сторону повозок.

Вскоре он вернулся и привел с собой худощавого пожилого человека с широкими плечами, черной повязкой на глазу и сбитым набок носом.

— Педро бывалый моряк, — представил незнакомца капитан альгвазилов. — Ему есть что сказать, сеньоры.

— Так точно, господин командор, — кивнул одноглазый. — Правда, таким способом воюют на море.

Дон Ромеро приказал не зажигать огней — подсвеченная факелами терция стала бы отличной мишенью для вражеских луков и арбалетов. Почти целую ночь солдаты простояли без отдыха, даже ели и пили, не расходясь. Хотя бы половине отряда следовало отойти на отдых под прикрытием другой половины. Полковник уже не раз пожалел о том, что не позаботился об укреплении лагеря, — он рассчитывал покончить со смутьянами до полудня, первым же ударом! Теперь отходить было некуда — едва терция приходила в движение, вагенбург грозил атакой, все наглее с каждым разом — казалось, мятежники в отдыхе не нуждаются. Перестроиться из боевого порядка при такой близкой угрозе было невозможно.

Сгусток темноты на вершине холма снова пришел в движение — теперь уже не каждый солдат повернул голову в его сторону. Стоит ли — эти мерзавцы опять одолеют половину пути, развернутся и побегут вверх по склону. Ночь не давала арбалетчикам целиться, к тому же болты почти закончились. Мерная поступь нескольких тысяч ног приближалась.

— К бою! Пехота, в строй, де пута мадре! Стрелкам отойти, пики вперед! За короля!

Раздраженные бессонной ночью, солдаты поднимались на ноги, с бранью и проклятиями надевали шлемы и хватали пики. В темноте уже стали различимы фигуры людей — образцовый строй вместо уже привычной толпы, ровные ряды пик, широкие полотнища знамен, черных на фоне ночного неба. Ряды расступились, в шести местах, пропуская…

Никто в королевском войске не сказал бы, что за огнедышащие чудища бросились на них из-за рядов мятежников. Нечто высокое, гремящее, объятое огнем и дымом вылетело вперед и понеслось в сторону королевского войска.

— Дьявольщина! — крикнули где-то. — Им помогают демоны!

Люди опешили, в передних рядах иные побросали оружие, помышляя только о бегстве.

Дон Карлос, выслушал старого моряка и, как сумел, перенес на сушу прием морского боя — напустил на врага брандеры. Шесть телег обмазали дегтем и осыпали опилками, нагрузили на каждую побольше горючей ветоши и кувшинов, полных дегтя и масла. Вдобавок спереди и с боков каждой телеги воткнули множество кольев, оставшихся от заграждения, а на длинных жердях подняли кверху промасленные тряпки. В нужный момент телеги подожгли и столкнули вниз по склону. Те понеслись в сторону королевского войска, набирая скорость и разбрасывая струи огня. Две телеги из шести достигли первых рядов терции и опрокинулись, обдав людей пламенем. Началась паника.

Не давая врагу опомниться, горожане бросились в атаку. Первая терция под началом самого дона Карлоса двигалась плечом к плечу, сохраняя строй. Пики и алебарды крушили дрогнувшие столичные роты — первые две смешались и бежали, но наткнулись на стоящие позади, мешая им вступить в бой, заражая страхом. В сумятице невозможно было сохранить хоть какой-то порядок — каждый отбивался наособицу и только погибал подобно прочим. С флангов ударили вторая и третья терции — они набросились на ту часть королевского войска, которая не готовилась к окружению, находясь далеко от фронта. Смятение охватило терцию дона Ромеро со всех сторон и понеслось вглубь построения впереди оружия повстанцев. Лишь немногим удалось ускользнуть — они бежали прежде, чем завершился охват. Прочие бились яростно, но недолго.

Первый луч рассвета осветил белую рубаху, поднятую на пике над оставшейся на ногах ротой.

Навстречу дону Карлосу и его офицерам вышел приземистый старик в изрубленных доспехах. Его длинные седые усы свисали до подбородка, делая усталое лицо еще более понурым, над гребнем шлема торчал обрубок алого пера. Старик шагал с трудом, опираясь на плечо юного мочилеро[11] — тот озирался по сторонам, плохо скрывая страх. Долговязый солдат, шатаясь на ходу, нес рядом с ними белое полотнище на обломке пики.

— Я сархенто-майор де Оро, — представился старик.

— Где полковник де Фероса? — сурово спросил дон Карлос.

— Он пал. Как и множество офицеров. Терцией теперь командую я. Во главе вас стоят идальго. Я хочу увидеть их.

— Я слушаю вас, сархенто-майор.

— Я пришел договориться о сдаче.

— Что ж, вот наши условия, — ответил дон Карлос. — Вы оставляете нам свое оружие, доспехи, обоз, а также все знамена и лошадей кавалерии. После этого покидаете удел.

— Что останется нам?

— Жизнь, — коротко произнес командор.

Отстранившись, де Оро отнял руку от плеча мочилеро, пошатнулся, но устоял. Он медленно вытянул из ножен иззубренную эспаду и переломил клинок, бросив обломки на землю.

— Принимаю! — решительно сказал он.

Перед выстроившимися горожанами росла груда оружия и доспехов — королевские солдаты спешили сбросить к ногам победителей их добычу и скорее убраться восвояси — многие повстанцы и сейчас смотрели на столичных воинов с ненавистью. Лишь приказ командора удерживал людей от того, чтобы перерезать вчера еще грозных врагов всех до единого. Дон Карлос также позволил сархенто-майору забрать раненых солдат короля и взять из обоза столько телег, сколько потребуется, чтобы увезти их.

— Вас трудно понять, сеньор! — с неудовольствием сказал дону Карлосу де Агилар. — Прежде вы говорили мне, что война — не рыцарский турнир и нас не пощадят в случае поражения. Теперь вы сами проявляете великодушие, присущее рыцарям! Кого мы отпускаем? Для чего?

— Я отпускаю глашатаев нашей победы, — ответил идальго.

Глава 8 Командор и бардэсса

— Эй, кто здесь? Подходи, если ты с добром! Будь гостем! Карамба, да это же Санчо Калверра!

— Мир вашему дому, амигос! — Высоченный детина соскочил с седла и подтянул ботфорты. Голенища и подшитые кожей штаны всадника лоснились от конского пота, им же провоняла пестрая накидка на широких плечах, и едва ли не шире плеч казались поля кожаной шляпы. За поясом человека торчал огромный нож, оправленный в серебро, с луки седла свешивался свернутый аркан. Приладив к морде коня торбу с овсом, человек приблизился к костру.

— Куда путь держишь? — спросил длиннобородый старик в такой же полосатой накидке. Он сидел за большим плоским камнем, заменявшим пастухам стол, — вокруг уже расселись десятеро. Для пущего удобства камень по краям накрыли широкими досками.

— Как всегда, почтенный Ортега, — осклабился Санчо. — Туда, где веселее.

— Веселья нынче повсюду, на всякий вкус. — Старик кивнул сидевшему рядом юноше, тот протянул гостю оплетенную бутыль. — А повсюду не поспеть даже тебе.

— Вот я и выбрал себе по вкусу. Собрал, чем богат, — Санчо мотнул головой в сторону своего коня, — да двинулся к Эль Мадеро. Что там творится — грех пропускать!

— Мне бы, старому, самому догадаться, — хлопнул в ладоши старик. — Или ты чего особенного услышал?

— Всего не переслушать даже тебе! — Гость отхлебнул, вытер косматые черные усы. — А только видел я сам, как маршировала к городу королевская пехота с обозом да кавалерией. А три дня тому улепетывало по тракту то, что от нее осталось!

Ортега улыбнулся в бороду. Санчо продолжал:

— А выходит то, что обломал государь рога об наших с вами земляков. Как есть обломал.

— Я этого уже лет двадцать жду, — закивал старик. — С той еще поры, как заявился этот бандит с Материка да генуэзцев своих приволок. Стало быть, и на него управа выросла.

— Говорят, во главе горожан идальго стоят, а это уже не бык нассал. Военным-то командором — слыхали? — рыцарь поставлен, что на Материке с Ихо-де-Леоном под одним знаменем сражался.

— Ясно, слыхали. Как его, сынок?

— Де Альварадо, — подсказал другой льянеро, молчаливый, с черной бородищей во всю грудь.

— Он из погорельцев войско сколотил мало не за неделю, — с жаром заговорил Ортега так, будто рассказывал новость. — Настоящее, со знаменами и охвицерами, честь по чести. Имеется у них и конница, и огнестрел, — дело сурьезное! Вот и рассудили мы на досуге, что к сеньору де Альварадо на службу явимся. Всей честной кумпанией.

— А стада ваши?

— А то как же? С собой берем.

— А хозяин что?

— А ничто! Не обрадуется он, ясно дело.

— Ну и хрен на него. Снявши голову, по волосам не плачут.

— Он-то в столице обретается. Быков видит на боях по праздникам да чаще в виде жаркого. Похлебка из бычьих хвостов называется супом льянеро. Знаешь почему?

— Потому что остального быка жрут господа и прочая ушлая сволочь!

— То-то. Хозяину с быков червонцы, пастухам — коровьи лепехи. А ведь с быками-то мы носимся. Сдается мне, амигос, что мы быкам большие хозяева, нежели кто-то еще. Вот и гоним стада в то поле, которое нужным почтем, — в сторону Эль Мадеро. Войску не лишним будет.

— И быки, и всадники! — горячо поддержал старика юноша. — В хинету вступим, дело верное! — Он выхватил свой нож, кривой и острый, и с силой вогнал в доску между кожаными стаканами и кусками солонины.

— Сколько тебе говорить, Педро. — Нахмурившись, старик протянул клешневатую руку и выдернул клинок двумя пальцами, точно соломинку. — Нож в стол не втыкают, стол — божья ладонь! Держи. — Он сунул нож обратно в руку пристыженному юноше. — Береги для дела.

— Стало быть, по пути нам с вами, — строго произнес Калверра. — Это к лучшему. Кто знает, что дальше? За Сьерра-де-Эстатуа говорят, что орлы полетели.

— На то им и крылья, — вздохнул Ортега. — Нам бы такие же. Но чего нет, того нет.

— Да не просто. Летят с Грандо Монтаны. На восход, во множестве. Не возвращаются.

Сидевшие вокруг стола разом замолчали. Было слышно, как шумит ветер да всхрапывают кони.

— Отец, — полушепотом спросил кто-то. — Ты старше всех, самый умный из нас. Что будет?

Старик закрыл глаза и сжал седую бороду в кулаке.

— Не знаю, — сказал он. — Я же не Господь Бог. Благо и мы свою дорогу выбрали. Уже не свернем.

Услышав о разгроме столичного войска людьми вольного города, к повстанцам начали стекаться жители окрестностей Эль Мадеро и других селений Южного удела. Приходили отряды наскоро вооруженных крестьян, всадников-льянерос за пару дней набралось больше сотни, иные из них даже пригнали свои стада. Теперь у повстанцев было вдоволь скота и собственная кавалерия в придачу. Дон Карлос решил обучить отряд рейтар — благо трофейные кони и доспехи были под рукой.

Каждому менестрелю известно, насколько велик и страшен ратный труд. Лишь немногие из них знают, что не меньшего труда стоит приготовиться к скорой битве. О том, как тяжек труд после битвы, менестрели предпочитают не вспоминать.

Целые сутки горожане провели на поле боя у подножия Торо Браво: собирали оружие и доспехи, хоронили убитых, относили раненых в лазарет, устроенный в лагере. Всадники во главе с де Агиларом отправились преследовать королевских солдат, успевших бежать с поля битвы. Вскоре граф вернулся с трофеями — рассеянные по дороге беглецы сдавались без боя, охотно вручая победителям доспехи и оружие в обмен на жизнь и свободу.

Повстанцам досталась знатная добыча — в обозе столичной терции оказалось вдоволь вина и еды, были деньги для выплаты жалования солдатам, корм для лошадей и прочие припасы, нужные в военном походе. Вторая терция горожан получила вооружение столичного войска.

— Вот ведь как! — Довольный Гомес в который раз оглядел вереницу повозок, тянущихся к городу. — Перебивались мы с хлеба на воду, пока его величеству зубы не показали!

— Да, не всё им забирать то, что сработано в Южном уделе! — поддержал его Вальехо. — Это и грабежом-то не назвать, сеньоры. Считай, свое вернули.

— Если бы это поняли в Лас Агиласе, — Алонсо споро работал карандашом, страницы книги в его руках покрывались скорописью, — нам не пришлось бы воевать.

— Увы, не поймут, — нахмурился Гомес. — Что для нас — справедливость, то для двора — грабеж. И окажись вчера фортуна на стороне покойного дона Ромеро — болтаться бы нам в петлях, точно разбойникам.

— Мы не грабители, а мятежники. — Дон Карлос, помня о злоключениях своей молодости, терпеть не мог, когда его называли разбойником. — Мятеж есть преступление против короны. Дворян за такое не вешают, а обезглавливают. И лишь мечом!

Не только новые ополченцы стекались к Эль Мадеро. Четырех дней не прошло с окончания битвы, как из горных укрытий вернулись женщины и дети повстанцев.

— В горных долинах хорошо прятаться, но невозможно жить долго, господин командор, — пояснили дону Карлосу старейшины. — Зимовать большому числу людей тем паче невозможно. Иначе их бы уже давно заселили. А новые дома строить некому.

В тот вечер горожане устроили пир — люди наконец смогли отпраздновать победу. Женщины и дети радовались, находя живыми и невредимыми своих мужей и отцов, каждый мужчина приободрился, ощущая себя если не героем, то удачливым человеком точно.

Весь вечер и всю ночь шел праздник — настоящий, не чета обманчивому в своем предписанном веселье Осеннему торгу. Повсюду горели костры, люди пели и танцевали так, будто не было ни бунта и пожара, ни восстания и битвы, будто отныне и впредь никому не грозили ни нужда, ни королевская расправа. Люди радовались — искренне и беззаботно, быть может, впервые за последние годы.

Горожане и раньше верили в дона Карлоса — сейчас же они готовы были носить командора на руках. В сопровождении капитанов он переходил от костра к костру — повсюду их встречали восторженные крики и приветствия. Сам дон Карлос чувствовал умиротворение — драгоценный дар, оценить который по достоинству может лишь тот, кто полжизни провел, чередуя в своей душе предчувствие беды с яростью схватки.

У подножия холма людей собралось не меньше сотни. Там, на возвышении, посередине обширного круга, освещенного высокими кострами, пела женщина. Иногда она аккомпанировала себе на лютне, но чаще передавала инструмент в руки старика-музыканта, а сама, не прерывая пения, начинала танец. Люди слушали, то затихая, то подпевая хором, рукоплескали каждой песне.

Приблизившись, командор узнал в певице донью Лауру. Высокая и статная, облаченная в простое темное платье, с густыми черными волосами, плащом ниспадающими на плечи и спину, бардэсса казалась кем угодно, только не простой женщиной. Грациозные движения, звучный голос возносили каждого, кто слушал пение, в удивительные, нездешние выси. Быть может, восторженный слушатель сравнил бы донью Лауру с поющим ангелом, но подобные слова были бы ошибкой — от красавицы-бардэссы не веяло холодом поднебесья, недоступного простым смертным. Она была земной, страстной, полной жизни. Речи Лауры, обращенные к людям между песнями, были исполнены достоинства, но лишены и тени надменности.

Донья Лаура пела удивительные баллады, прежде командору не доводилось слышать подобного. Он был готов поверить, что бардэсса объехала полмира, мало того, хранит в памяти не одно столетие и множество народов. В ее балладах звучали мотивы неведомого севера и дальнего юга, Эней уводил из разоренной данайцами Трои остатки своего народа, слоны Ганнибала упрямо шли через заснеженные перевалы Альп, среди густых лесов древней Иберии забытые герои сдерживали напор римских легионов. В Испанию хлынули полчища мавров, и доблестный правитель Валенсии Сид Компеадор поднял меч в защиту христиан — даже в смерти он вел своих воинов к победе. Но много раньше граф Энрике, прозванный Мореплавателем, ушел на тридцати кораблях в сторону заката из осажденной врагами Уэльвы. Он уберег своих людей от резни и открыл дотоле неведомый остров Исла-де-Эстрелла, стал первым государем Островного Королевства.

Но и для самых грозных событий донья Лаура находила столь светлые слова и нежную музыку, что сердца людей наполнялись радостью. Растворялись уже вошедшие в привычку ожесточение и тревога, и огромный мир за пределами Острова, и сам Остров, отягощенный королевской несправедливостью, виделись прекрасными и вечными, звали людей к жизни.

— Сеньора де ла Сьерра! — попросил кто-то. — Спойте нашу, любимую!

— Ту самую? — Донья Лаура удивленно подняла брови. — Стоит ли омрачать радостный вечер?

— Стоит, стоит! Не омрачит! — загомонили мужские голоса. — От этого не зарекаются!

— В прежние времена считалось, что, спев о смерти, можно обмануть саму Смерть! — рассудительно добавил добродушный приземистый бородач с раскрасневшимся лицом. — Костлявая не явится туда, где уже побывала!

— Ну что ж, — склонила голову бардэсса. — Быть по сему!

Медленным, печальным перебором зазвенела лютня. Донья Лаура запела, обводя слушателей взглядом.

Она пела о пяти несчастных, осужденных на смерть и повешенных. О том, как их мертвые тела, выставленные напоказ у дороги где-то за городом, неделями раскачивались на ветру — под палящим ли солнцем, под проливным ли дождем, под зимней ли метелью. О том, как вороны выклевали глаза мертвецов: «Мы не посмотрим. Мы бы посмотрели». Были ли казненные преступниками или злодеями? Справедливо ли понесли наказание? Не всё ли равно теперь… Повешенные безмолвно взывали к живым, к тем, кто шел и ехал мимо их последнего пристанища. «Взглянул, и помолись, а Бог рассудит!» — раз за разом повторялся рефрен баллады. Мертвые просили не осуждать их — теперь упреки были ни к чему, ибо они ничего не смогли бы возразить в ответ. Повешенные призывали к осторожности тех, кому еще предстояло жить и видеть свет. Самим же мертвым оставалось только уповать на прощение Господа Бога — ведь он знал о множестве бед, выпавших на их долю при жизни. «Взглянул, и помолись, а Бог рассудит!»

Дон Карлос смотрел на бардэссу — и не мог оторвать глаз. Донья Лаура не просто пела, не только голос, пусть и удивительно нежный, но все тело женщины, ее стройный стан, изящные, но сильные белые руки, обнаженные до локтя, ее открытое лицо рассказывали историю несчастных, обреченных на смерть. Бардэсса то прижимала руки к груди, то возносила их к небесам. Она мучительно запрокинула голову и прикрыла глаза ладонью, пропев о воронах.

— Она подобна небу, сын мой. — Падре Бенедикт, оказавшийся рядом, заговорил, едва отзвучала песня и завершились рукоплескания.

— Что ты хочешь сказать, святой отец? — повернулся к священнику дон Карлос. — Я старый солдат и не силен в поэзии.

— Я хотел сказать, что небо одно, — падре не улыбался, но в глазах его промелькнули задорные искорки, — но оно красиво всякий раз по-новому. Каждый взгляд подарит особенную радость, и целой жизни не хватит, чтобы пресытиться его видом!

— Не удивительно слышать подобные слова от того, кто служит небу на земле, — сдержанно ответил командор.

— О, сын мой, ты слишком высокого мнения о скромном священнике! Чем могу я услужить самому Отцу небесному? Я стараюсь говорить и делать то, что угодно небу, но служу я людям — и лишь это мне по силам.

— Так к чему ты говорил о небе?

— Тому, кто жив душой и сердцем, приятны искренние творения. Пусть даже он не силен в поэзии, — пояснил падре. — А живую душу всегда можно спасти, нередко — вместе с телом. Задержи взгляд на небе, сын мой. Я верю, что это не пройдет для тебя бесследно. Pax vobiscum[12] — Осенив идальго крестным знамением, священник направился в сторону шатров.

— Тут не нужно много догадки, сеньор. — Уже изрядно захмелевший Вальехо стоял здесь же. — Твое лицо говорит за тебя. Клянусь всеми святыми, последний раз я видел твою улыбку полгода назад. Но тогда ты перебрал «Пламени». А сейчас улыбаешься сам. И как будто помолодел лет на десять!

— Не дай бог! — отозвался дон Карлос. — Десять лет назад мы бродили по Каталонии с четырьмя добладо[13] на десятерых. Искали, кому бы продать свои мечи, будто безродные генуэзцы. Но смеялись, черт возьми, часто, по всякому поводу!

— Приветствую вас, командор! — улыбнулась донья Лаура.

— Доброго вечера, сеньора де ла Сьерра, — поклонился в ответ идальго.

В темноте между праздничными кострами никто не обращал внимания на две фигуры — высокую мужскую в берете с пером и стройную женскую ростом чуть ниже мужчины. Дон Карлос был рад этому — он ожидал, что найти уединение будет намного сложнее. Действительно трудным оказалось завязать разговор — идальго понимал, что нипочем не сможет поддержать беседу о поэзии. Он хоть и не был мужланом, которому доступны лишь сальные куплеты из таверн, но именно сейчас не мог подобрать подходящих слов — дон Карлос хотел разговора, но подобной собеседницы не встречал никогда.

— Позвольте спросить, донья Лаура, — заговорил идальго, — что сподвигло вас сложить балладу о висельниках? Откуда подобные мысли у благородной дамы? Суд, приговор, ожидание эшафота. Не могу поверить, что это известно вам.

— Все просто, сеньор, — отвечала бардесса. — Слова баллады не принадлежат мне. Я лишь перевела их на испанский язык и сочинила музыку. Их автор — знаменитый Франсуа Вийон, бакалавр искусств из Парижа. Подобные слова не смогли бы оставить равнодушными никого — вы и сами убедились в этом. Тела повешенных у дороги — ужасное, но привычное зрелище, однако я не могу петь об этом без слез…

— Стало быть, ученый человек? Но он как будто знал в лицо то, о чем писал.

— Вы правы. Вийон испытал тяжесть смертного приговора на себе. Жизнь в постоянной нужде привела его на большую дорогу, заставила дружить с ворами и разбойниками. — В темноте бардэсса не видела, как помрачнел дон Карлос. — В конце концов поэт оказался в парижской тюрьме и был осужден на смерть. Ожидая исполнения приговора, Вийон сочинил эпитафию себе и четверым своим товарищам.

— Он… кончил жизнь в петле? — спросил дон Карлос.

— Нет. — Донья Лаура опустила ресницы, слегка улыбнувшись. — Суд смягчил приговор, заменил виселицу изгнанием из города. Франсуа Вийон здравствует и ныне, но где он теперь — мне неизвестно. Быть может, принял постриг в какой-нибудь тихой обители.

— После такого — почему бы нет, — задумчиво произнес идальго.

— Я бы сочла за честь беседовать с ним, — продолжала бардэсса. — Вийон едва ли не первым начал сочинять стихи на своем родном, французском языке. До него языком высокой поэзии признавали только латынь. Но стихи слагают для всех, а народ разговаривает не на латыни.

— Удивительно встретить на войне человека, не чуждого высокой поэзии, — произнес дон Карлос.

— Кто-то должен давать людям веру в лучшее, пока остальные воюют! — неожиданно резко ответила донья Лаура. — Война не спрашивает, к чьему порогу ей заявиться! Она сметает воинов и поэтов, мужчин и женщин, стариков и детей! Глупо ждать иного от чудовища, которое питается человечиной и никак не может насытиться! Прежде она унесла моего супруга, но он ушел за море по своей воле. К чему была его гибель, если теперь война явилась сюда!

— Я соболезную, донья Лаура.

— Что проку в том! Сколько бы я ни упрекала всех служителей войны в стихах и балладах, слышат ли меня? Короли и рыцари славят войну и призывают к ней! И война приходит все больше на чужие головы ради славы королей! А сколько простых людей рады снова и снова откликаться на королевский призыв к оружию!

Слова бардэссы задели командора.

— Чем же еще добиться лучшего! Лучшую долю можно получить лишь силой оружия! Да еще, быть может, силой золота! Не нужно даже желать чужого — отстоять бы свое! Но сильные мира не уступят по доброй воле. Вы правы — они подобны хищным драконам. Вера в то, что облегчение придет само, извне, свыше, есть не что иное, как обман!

— Я не говорила, сеньор, что лучшее придет само! — сверкнула глазами бардэсса. — Но не обман ли обещать людям то самое облегчение, отправляя их на войну? Вырастет ли чье-то счастье на чужих костях, политое кровью друзей и родных? Кого осчастливит место, где густо сыплются арбалетные болты? Тех ли, что валились снопами?

Дон Карлос выпрямился.

— Никогда, сеньора, я не отправлял людей на смерть ради собственного тщеславия, — сухо проговорил он. — Ни прежде, ни сейчас. На Материке я воевал простым солдатом, и не вам рассказывать мне о том, как лживо пение боевых труб! Война отвратительна мне.

— Но ведь вы сами воззвали к ней! — гневно оборвала идальго бардэсса. — Тогда, на площади Трех Сеньоров!

— Остановить ее, идущую сюда незваной, можно лишь мечом!

— О да, вы прекрасно владеете мечом, — с горечью произнесла бардэсса. — Если бы меч мог защитить вас от ненасытного дракона войны, призванного вами же!

В одиночестве дон Карлос вернулся в свой шатер. От бодрого расположения духа не осталось и следа — идальго помрачнел, как не раз бывало с ним до восстания в Эль Мадеро. Он велел мочилеро принести бутыль «Пламени Юга». Проворный юноша удивился — он успел привыкнуть к тому, что командор пьет мало, — но счел за лучшее не задавать лишних вопросов. На посту командора дон Карлос и в самом деле зарекся пить, но сейчас он был готов послать к чертям собственный зарок.

Идальго не привык изливать душу людям — он считал это признаком слабости, а те вспышки беспокойства, что не поддавались рассудку, предпочитал топить в стакане. Стакан оказался мал, или слишком велико беспокойство, только утопить его не удалось.

Два стакана не разведенного водой «Пламени» не притупили чувств, а, наоборот, сделали голову ясной. Обострили память.

Ложь, разнаряженная менестрелями в пестрые словеса, быстро оставляет человека, узнавшего жизнь в деле, и дон Карлос де Альварадо не был исключением. Сказочные идеалы рыцарства давно выгорели на солнце магрибской пустыни, прогоркли от дыма горящих городов Гренады, рассеялись по дорогам от Леона до Севильи. Не то чтобы рыцарь сделался хуже, только пришла непоколебимая вера в несколько вещей. В то, что смерть на поле брани не прекрасное, а невообразимо мерзкое явление, ведь павший рыцарь отличается от прочих лишь тяжестью надетого железа. В то, что пресловутое великодушие кабальеро в отношении знатных пленников растет из расчета получить выкуп. В то, что мудрые и благородные короли встречаются не чаще, чем великаны и драконы (исходив вдоль и поперек всю Испанию и пол-Магриба в придачу, дон Карлос не встретил ни одного). И то же самое можно было сказать о рыцарском поклонении дамам.

Донья Лаура де ла Сьерра всего лишь женщина. Всего лишь? Она могла покинуть сгоревший город — и не покинула. Хотя ничто ей не мешало. Бардэсса осталась — не иначе ради людей, которых могла поддержать хотя бы словом. Но словом не ограничилась — ее дело с горными укрытиями для женщин и детей заметно каждому, пусть и не столь ярко, как разгром столичной терции.

Она смеет спорить с военным командором города — и не ради собственного строптивого нрава, хотя и этого у нее, похоже, не отнять. И все же дон Карлос сознавал, что не может думать о бардэссе дурно. Опасается нанести обиду неосторожным словом… И не может выбросить Лауру из головы.

«Стыдно, сеньор. Ты потерял голову из-за юбки. Черта с два. Голову теряют в бою или на плахе. Сносит голову сталь, но не юбка. И подавно не то, что под ней. В остальном голова на плечах у любого, кто мыслит здраво. А ты много повидал, но ничему не научился».

Он помнил донью Изабеллу, встреченную на Материке много лет назад. Юная дворянка из Восточного удела устремилась на Материк, возомнив, что святое дело Реконкисты нипочем не завершится без меча в ее маленькой белой руке. Следовало отдать ей должное — мечом Изабелла орудовала наравне с мужчинами и наравне с ними носилась по полям сражений. Находились те, что сравнивали ее с Девой из Орлеана, но самой Изабелле не было дела до подобных сходств.

Дон Карлос узнал Изабеллу много лучше прочих. После той злополучной битвы, когда внезапный удар мавров оставил в живых едва ли четверть и без того неполной терции, а идальго спас воительницу, он стал ее любовником. Поначалу они сочли друг друга родственными душами — сходств нашлось немало. Обоих принесло на Материк не самым добрым ветром. Оба были дворянами и умели только воевать, но не имели рыцарского достоинства — дон Карлос лишился его в наказание, Изабелле как женщине его вообще не полагалось. На Дальних землях смотрели сквозь пальцы на многое, никого не возмущало, что Изабелла машет мечом, хлещет вино, ругается как солдат, спит с мужчиной вне брака — но мысль о рыцарском звании для подобной особы казалась сеньорам противоестественной.

А Изабелле попросту нравилось сражаться. Она упивалась битвами, выплеснув в них всю свою разрушительную страсть. Она как будто дышала войной, в которой сам дон Карлос сумел распробовать лишь неблагодарное ремесло. Вскоре идальго понял, почему Изабелла не держит мочилеро. Что в бою, что вне его она отличалась нездоровой яростью.

В балладах о несчастной любви пару всегда разлучают враги или смерть. В жизни, сколь угодно опасной и бурной, если лихо не приходит извне, многие пары прекрасно справляются с такой задачей сами…

«Пусть о любви горюют юнцы и поэты. У военачальников есть заботы много важнее. Довольно с меня того, что я знаком с этой хворью и говорю о ней без придыхания».

Носком сапога дон Карлос загнал под стол полупустую бутыль. Затем, привычно положив в изголовье меч и дагу, лег спать. В ту ночь он видел прескверные сны.

Глава 9 Ответ, достойный герцога

Чувствует ли ветер одиночество? Вряд ли. Ветру некогда оставаться одному, ибо замри он хоть на минуту, как сразу же перестанет быть ветром. Кроны деревьев, флюгера на крышах, пенные султаны на гребнях волн, паруса кораблей и перья на шляпах идальго — ветру никогда не остаться без встреч, без собеседников и попутчиков.

Помнит ли ветер? О, не сомневайтесь! Ибо ветер — древнейший, непревзойденный из странников. Ему невозможно не сохранить множества картин и историй, встреченных в пути, нельзя забыть мест, виданных раз за разом за сотни и тысячи лет.

Знакома ли ветру утрата? Судите сами. Ветер видит, как изменяется знакомый мир, и недаром ветер стонет, проносясь над тем, чего не пощадило время…

Некогда три четверти Острова покрывали густые леса. Они раскинулись от Грандо Монтаны до Сьерра-де-Эстатуа, окружая хребет Изваяний широким зеленым кольцом. Здесь неугомонный ветер всегда задерживал свой полет, набираясь сил для броска над океаном. Но шли века, и облик Острова изменялся. Леса редели и карабкались все выше по горным склонам в напрасной надежде избежать топоров. Но не было спасения ни высоким кипарисам и соснам, ни тисам и дубам, ни остролистам и каштанам. Деревья не уступали места людям, нет, это люди ополчились на деревья, требуя все новых и новых жертв для своих построек и прожорливых печей.

Люди! Маленькие суетливые создания! Хрупкие и недолговечные, они, кажется, способны пережить что угодно. И разрушить то, что не поддается даже времени! Много, много деревьев взяли люди ради постройки домов, ради роста города близ горы Торо Браво. Ныне же большая его часть — обугленные руины, но люди по-прежнему здесь. Куда-то двинутся они теперь в поисках нового жилища?

Ветер выл от тоски и тревоги. И от одного его голоса делалось холодно.

— А, черт! — Лопе, бывший альгвазил, а ныне всадник хинеты вольного города Эль Мадеро, шумно высморкался.

— Не поминай, накличешь! — Хавьер, двоюродный брат Лопе, последовал его примеру.

— Проклятый ветер! — Освободив ноздри, Лопе разворчался с новой силой. — Дует, клянусь всеми святыми, как в последний раз! Дует и дует, уже выстудил до печенок, а все не уймется!

— А чего бы ему не дуть? Его-то жизнь немерена, что ему до нашей?

— Зима, пута мадре! Выпало же! Так, того гляди, снег пойдет!

— Имей ядра, амиго! Сколько лет не было! А впрочем, верю. Чего бы ему не быть!

— Войн и пожаров тоже… Давно не бывало! А они есть.

— Хавьер?

— Чего?

— Снег — он какой?

— Ну… Белая такая холодная дрянь.

Спереди сквозь шум ветра донесся перестук множества копыт. На дороге показались всадники.

— Стой, кто идет! — грозно крикнул Лопе.

— Люди города Эль Мадеро! — отозвался тот, что ехал впереди прочих.

— Скажи пароль!

— Чайка! А, черт, Лопе, ты, что ли?

— Рад видеть тебя, Хосе, старый ты каналья! Где это ты вырядился, ровно королевский гвардеец?

— Я тоже рад тебе, амиго! Солдаты как знали, что ты нужен мне живьем!

— А то! Кому же ты будешь продувать в кости, а?

— Кости — бог с ними, свои при себе, и ладно.

— А что за люди с тобой?

— Дон Хуан Мануэль Салес, дворянин из Западного удела. И его слуги. Следуют во владения графа де Лейва, — отчеканил Хосе давно заученную фразу. — Пропустить именем командора!

— Доброго пути, сеньор! И тебе, Хосе!

Если и впредь мне доведется говорить и писать о войне (без сомнения, придется, так как она еще только началась), то меня уже точно никто не сумеет упрекнуть в том, что я ее не видел. Я вижу ее сейчас и участвую в ней на стороне вольного города.

Однако тут и становится ясно, что война — это не рыцарский турнир, как любит говорить командор дон Карлос де Альварадо. Сам он ходит чернее тех самых мавров, которых Молниеносный колотит на Материке столь доблестно, что не справился за добрых пятнадцать лет почти непрерывной войны. Но рассказ мой не о короле — я веду летопись восставшего города.

Что есть у вольного города сейчас? Припасы. Их немало уцелело на городских складах. В придачу то, что несут с собой жители окрестностей, и военная добыча — обоз терции дона Ромеро. Затем люди. Их много — самого разного возраста. И войско — две хорошо вооруженные терции и две терции, вооруженные как попало, да еще около полутора сотен всадников — в основном льянерос.

Чего нет у вольного города? Именно города и нет! В пожаре Эль Мадеро выгорел, уцелела едва ли десятая часть. Сейчас горожане и множество окрестных жителей (а их число все прибывает) стоят лагерем возле Торо Браво. Недостает оружия и снаряжения, а также времени на постройку новых домов и укреплений.

Королевские войска явятся сюда через месяц. Возможно, что и раньше — любому ясно, что Молниеносный не простит городу невыплаченные налоги и перебитую терцию. И примерно тогда же, не позднее месяца, на Остров придет зима — уже сейчас чувствуется, что будет она ранняя и суровая, вроде той, что приключилась в недоброй памяти 1450 году от Рождества Христова, когда к берегам Северного удела из полночных морей принесло плавучие ледяные горы. Я не помню ее, поскольку не видел, — но и не горю желанием узреть нечто подобное. Ясно, что бездомным горожанам такого не пережить.

Едва закончился праздник, как старейшины гильдий, офицеры во главе с доном Карлосом и падре Бенедикт (он один из немногих служителей церкви, что не покинули город после пожара; теперь по праву считается старшим среди них) собрались на совет, единственный вопрос которого сводился к тому, куда со всем этим деваться. Нам вряд ли удастся повторить первый успех, закрепившись на вершине Торо Браво, — лагерь на горе не выдержит долгой осады. К тому же командор справедливо полагает, что с гибелью дона Ромеро идиоты в столичном войске, быть может, и не закончились, но следующий, кто принесет в Эль Мадеро королевских орлов, будет воевать благоразумнее.

После недолгих размышлений было решено выступить всем народом, войти в Срединный удел, занять ближайший город и оставить там всех, кто не способен сражаться. Далее — двигаться только войском, поднимая против короля встречные города и селения.

— Наша сила сейчас — в быстроте и натиске, — сказал командор. — Мы должны двигаться быстро и разить, пока в Лас Агиласе не опомнились. Вы видели, как испугали вражеских солдат наши брандеры. Сейчас подобно брандерам следует действовать нам.

Такова цена свободы, и таков образ войны. Житейские хлопоты, ненавистные многим как неволя в мирной жизни, увеличиваются вдесятеро, и заниматься ими приходится под угрозой смерти. Но борьба пьянит и воодушевляет, и люди готовы принимать ее без ропота! И я принимаю борьбу, ни разу не жалея о том, что остался с повстанцами. И пусть теперь мне завидуют все ученые умы Острова — ибо все, о чем они рассуждали отвлеченно, что узнавали из книг или с чужих слов, я вижу своими глазами!

Алонсо де Вега.

История восстания в Южном уделе

Островного Королевства

— Для кого, карамба, рисовали все это?! Не иначе ради украшения стен! — Дон Карлос склонился над картой Острова, найденной в ратуше. Идальго был совершенно прав — широкая, расписанная разноцветными чернилами карта прежде придавала значимости алькальду в глазах посетителей, простершись над его креслом наподобие ротного знамени. Она могла бы посоперничать с иным живописным полотном: по углам красовались три дамы, каждая из которых означала тот или иной материк, — пустовал лишь запад. В центре, аккурат на том месте, где следовало бы изобразить Грандо Монтану, художник зачем-то разместил лучистое солнце, придав ему черты благообразного пожилого сеньора. Среди самых важных городов носились всадники, гнули спину крестьяне, немало место нашлось для небывалых зверей вроде грифонов и единорогов — ради них пожертвовали селениями поменьше.

— Как скверно быть готовым к битве — и оказаться не готовым к войне! — Командор отхлебнул сидра и скривился — после вчерашнего «Пламени» даже легкий хмельной напиток оставил во рту привкус отравы. — Некогда обучать новобранцев, готовиться к обороне… Даже если мы попытаемся перекрыть вход в удел где-нибудь возле Сьерра-де-Эстатуа, это не поможет. У нас нет тыла, способного поддержать армию, — в уделе не добывают ни железа для клинков, ни серы для пороха. Негодное для пристаней побережье защитит от королевского флота, но не даст доставить что-либо морем. Придется двигаться скорым маршем, наносить удары и избегать их на ходу. Эта война будет похожа на фехтовальный поединок. Быстрота и натиск, удар за ударом. И разум, разум, сеньор, во имя всего святого! Наши гонцы наверняка уже добрались до герцога Оливареса. Как-то их встретили?

— Господин командор. — Оруженосец графа де Агилара снял берет и церемонно раскланялся. — Граф де Агилар свидетельствует вам свое почтение и имеет честь пригласить к себе вас и господ офицеров армии вольного города.

— Достопочтенный граф не соблаговолит дойти до военного командора своими ногами? — Дон Карлос неохотно оторвался от карты. Его давно уже раздражал высокопарный тон, которого неизменно придерживались граф и его люди.

— Ваша милость и господа офицеры окажут честь моему сеньору, если станут его гостями. — Оруженосец сохранил изысканную любезность, хотя голос его зазвучал сухо.

— Непременно, — ответил дон Карлос.

Отправив адъютанта созывать офицеров — командиров терций и нескольких отличившихся в бою капитанов, идальго снял с крюка черно-белый дублет с высоким стоячим воротом, отороченный серебряной тесьмой, на груди и рукавах украшенный серебряными заклепками. Эту дорогую одежду дон Карлос носил лишь изредка, и сейчас дублет весьма кстати оказался под рукой после недавнего праздника. Подумав, командор надел под дублет мавританскую кольчугу. Мочилеро привел в порядок высокие сапоги командора. Опоясавшись эспадой и датой, дон Карлос заломил набекрень черный берет с кроваво-красным пером — он помнил, что при виде знака боевого отличия де Агилар теряет большую часть собственной спеси. На ходу натягивая перчатки, дон Карлос вышел к ожидавшему его оруженосцу графа.

Дружина де Агилара разбила шатры чуть в стороне от основного лагеря горожан. Далеко был виден высокий, богато украшенный шатер графа, поднятый над входом фамильный стяг не оставлял сомнений в высоком происхождении хозяина. Дон Карлос покачал головой — именно такие лагеря в лагерях любили устраивать рыцари на Материке. Что многие столетия назад, во времена Сида, что сейчас гордые кабальеро старались держаться наособицу всюду и во всем. Они нипочем не желали признать, что времена рыцарства проходят. А между тем военачальники Островного Королевства все больше и больше отдавали предпочтение пехотной терции — сочетанию глубокого строя пикинеров со стрелками и меченосцами.

Вышло так, что бои с участием островитян не занимали историков Испании. Островитян даже не вымарали из хроник, ибо с самого начала они не попадали на страницы, собственные же летописи Исла-де-Эстрелла не сохранились. Но тот, кто видел терции в бою, уже не мог забыть их мощи, будь то бывалый воин дон Карлос де Альварадо или юный паж Гонсало Фернандес. Полвека не пройдет, как лучшая рыцарская конница Европы не сможет пробиться сквозь пики испанской терции и погибнет под залпами аркебуз.

Караульные, сверкая начищенными латами, отсалютовали командору, герольд протрубил приветственный сигнал. Сам граф, облаченный в алое с золотом, вышел навстречу гостям и пригласил их в шатер, к богато накрытому столу. Стены шатра украшало оружие и щиты с гербом рода де Агилар — золотым грифоном на алом поле, стоящим на задних лапах, с пучком стрел-молний в передних.

— Милости прошу, сеньоры! — широко улыбнулся хозяин. — Это маленькое пиршество — в вашу честь!

— Благодарим, граф, — кивнул командор. — Однако хочу сказать, что война — не лучшее время для пиршеств. Король отмахнулся от нас одной терцией, как бык хвостом, но то, что казалось ему оводом, ударило его пикой. Сейчас он поворачивает к нам рогатую голову.

— Поистине, сеньор, вы просто влюблены в войну, если способны высказываться о ней столь же остроумно, сколь поэтично!

— Я воин, а не поэт, — отрубил дон Карлос. — И скорее война любит меня. Безответно, но весьма настойчиво. Эта сеньора готова следовать за мною на край света. Мне было досадно не видеть вас — командира городской кавалерии — на военном совете. Я рассчитывал услышать слово дворянина.

Как схожи бывают желания благородных людей! — Граф казался непробиваемым для упреков, как Сьерра-де-Эстатуа для стрел. — Ведь и я, поверьте, желаю говорить с вами, как дворянин с дворянином! Но полно. Прошу вас, мои дорогие гости!

Офицеры сели за стол. Пажи наполняли кубки старым вином, один из них взял в руки лютню, которой владел на удивление искусно. Уже давно дон Карлос не видел подобной роскоши, однако мысленно дал себе слово оставаться равнодушным — он понимал, что его пригласили сюда не ради угощения.

Граф восседал на высоком кресле в самой непринужденной позе. Рослый, могучего телосложения, он казался настоящим исполином. Широкие рукава дублета, буйная грива золотистых волос увеличивали его еще сильнее.

— Дело в том, сеньоры… что люди не могут победоносно воевать лишь оттого, что на них нападают. Им нужна цель.

— Наша цель — отвоевать себе достойную жизнь, — спокойно произнес дон Карлос. — Я полагаю, граф, что этого достаточно.

— Достойную жизнь множеству людей? Настолько разных? Устроить подобное — слишком похоже на сказку! Увы, но вам вряд ли удастся превратить остров в подобие Кокани[14]. Я провел юность при дворе государя Фердинанда. Я посещал занятия в столичном университете, знаю двор, сохранил связи…

— Тогда что вы делаете в беднейшем уделе Острова, да еще и в стане мятежников-простолюдинов? — Дон Карлос решил не дожидаться, когда граф разразится длинной речью.

— То же, что и вы, сеньор! Не всякому идальго достается королевская милость, и не всякий находит подобное положение справедливым! Ведь и вы, прославленный воитель, оказались в Эль Мадеро не в поисках лучшей жизни! Вы воевали за короля на Материке, но не остались под знаменами Орла даже теперь, когда готовится новая война — а ведь это хлеб для подобных вам людей!

— Придворная выучка не покидает вас, граф! Только в Лас Агиласе умеют говорить красиво, долго, но при этом не давать ровным счетом ничего нового! Мы же, люди военные, ценим речь краткую и точную. Что за цель преследуете вы?

— Итак, сеньор, вы не в ладах с королем; я тоже. И мне, и вам не хватало лишь весомых доводов, чтоб хотя бы вступить в спор с Молниеносным.

— Прослышав о восстании в городе, вы возомнили, что Эль Мадеро станет воевать за вас?

— Почему бы и нет? Взгляните! — Граф указал на гобелен, изображающий дерево со множеством широких листьев. На каждом было выткано чье-то имя. — Мой род по материнской линии… — Он отыскал боковую ветвь и плавно, но уверенно провел рукой до самых корней. — Мой род восходит к Энрике Мореплавателю. Если нам улыбнется удача, я имею все права на трон Островного Королевства. И тогда я нипочем не забуду ни родной удел, ни верных соратников. Вас, к примеру, я назначу своим первым маршалом. Само собой, пожалую землю и титул — например, барона. Что скажете, сеньор?

— Скажу, сеньор, — холодно отвечал дон Карлос, — что я поднял меч не для того, чтобы сразу же предложить его авантюристу. Вы месяца не провели под знаменами города, а уже диктуете мне условия. Завтра вы начнете отдавать мне приказы? Знайте, граф, что этим я сыт по горло! Много я повидал господ, желающих сразиться за свои прихоти моими руками.

— Вы, сеньор, позволили себе назвать меня, потомка первого государя Островного Королевства, авантюристом? — Де Агилар выпрямился, так и не убрав с лица улыбки. — Но кто вы сами, и вы, и ваши сторонники? Ведь вы играете со стихией. Волна поднялась без вашего участия, и ныне вы пытаетесь оседлать ее! Сейчас волна высока, вы на ее гребне, но взгляните сверху, сеньоры, взгляните в даль, пока она открыта вашему взору! Всякая волна рано или поздно разобьется о скалу либо пойдет на убыль сама собой. Падая, она обрушит и поглотит собственный гребень вместе с теми, кто окажется на нем.

— Теперь вы заговорили языком поэзии с солдатами! — покачал головой дон Карлос.

— С дворянами! Вы, я полагаю, знаете историю. Я говорю о черни с ее непредсказуемыми вспышками ярости. Они хотят справедливости, свободы? Что для них все это? Они жаждут лишь насилия, убийств и грабежей! Сейчас они объявили войну самому королю, но первое же поражение, первые серьезные потери отрезвят их. Когда они захотят спасти свои шкуры и за это им предложат заплатить вашей жизнью и честью, они примут такую цену и даже торговаться не станут! Вы угодили в отвратительную историю, связавшись с ними. Исход ваш будет печален!

— Ваш, я полагаю, тоже! — Дон Эстебан Гомес, всегда угрюмый начальник Второй терции, вдруг усмехнулся. — Ведь и вы явились в ополчение черни, хоть никто вас не приглашал!

— Что ж, я имею цель облагородить всю эту затею. Не дать ей остаться просто волной мятежа с известным исходом, но помочь волне сделаться больше и сильнее.

— И вы полагали сделать это лишь собственной персоной? — прищурился дон Карлос.

— Кровью королевского рода! — пояснил де Агилар. Он поднялся и встал во весь рост, так что гобелен с фамильным древом оказался по правую руку от него, а золотой грифон — аккурат за плечами. — В таком случае это уже не мятеж, но подлинный государственный переворот, совершенный на законных основаниях! Полагаю, у вас не было подобного замысла, господин командор?

— Верно, граф, — в свой черед поднялся дон Карлос. — Такого не было. Но я хочу сказать вам, что мне не впервой видеть подобное презрение к собственным солдатам, без которых грош цена любым военным замыслам! На Материке так многие благородные господа на суд Божий отправились. Полководцу не пристало бранить свое войско — это неверие в собственные силы. Если веры нет, я не держу вас, граф.

— Вас трудно понять, сеньор, — проговорил де Агилар. — Вы упорствуете, не желая сражаться под знаменами родича королевской фамилии. Но не в этом ли ваше призвание? Ваше ремесло, если угодно?

— Я не наемник, граф. И призвание мое привело меня к тому, что есть в моих руках сегодня. С этим мне предстоит отстаивать свою жизнь и жизни людей, которые доверились мне.

— Но что движет вами? Вы позволите узнать, в чем ваша собственная цель?

— Моя собственная цель — одолеть королевские войска. Я не сложу оружия, пока Лас Агилас грозит мне. Вы правы, я не переделаю остров в Кокань, но в моих силах сбросить короля с трона! Пока я не достигну этой цели — я не замахнусь на большее. И вы, любезный граф, решив присоединиться к нам, будете следовать ей же. А там — увидим. Мы выступаем в поход. И в нем из множества льянерос еще только предстоит подготовить кавалерию. У нас много работы, сеньор!

— Без сомнения, командор! — Потомок Энрике Мореплавателя продолжал улыбаться.

У незнакомца был высокий лоб с залысинами, орлиный нос и курчавая окладистая борода — в первый момент дону Карлосу показалось, что перед ним магрибинец, однако тот носил густые усы, не обстригая их по мусульманскому обычаю. В длинных седых волосах гостя, собранных в тугой хвост на затылке, местами еще сохранились черные пряди. На незнакомце был простой, без украшений, но великолепно пошитый черный дублет, под которым командор заметил кольчугу — меру мудрой предосторожности многих путешественников, а поверх дублета — золотую рыцарскую цепь. Гость был немолод — на вид не меньше верных шестидесяти лет, но держался прямо, со спокойным интересом глядя на командора.

— Я много слышал о вас, дон Карлос. История вашей жизни весьма примечательна.

— Она удивляет меня самого. Что вам до моей жизни?

— Ее нельзя не заметить. Достаточно лишь задержать взгляд. Двенадцать лет назад вы служили в Королевской Сотне. Затем попали в прескверную историю и лишились рыцарского звания. Тот случай позорит не вас, но короля — только он мог довести дворцовую гвардию до разбоя. — При этих словах дон Карлос с удивлением заметил, что не чувствует гнева. Незнакомец продолжал: — Вы прошли войну на Материке. Воинской доблестью вернули себе рыцарство. Вы оставили военную службу, пытались вести жизнь грахеро. Теперь вы — военный командор восставшего города. — Гость обвел шатер взглядом, погладил звенья рыцарской цепи, выдержал паузу: — Происходит то, что должно произойти. Король притесняет идальго. Неудивительно, что идальго восстают. Его не раз предупреждали — тщетно! Вы сильный человек, дон Карлос. Мне бы следовало пригласить вас к себе, но увы — время сейчас не на нашей стороне. Вам известно, откуда я прибыл?

— Догадываюсь. Оливарес-де-Исла, верно?

— Совершенно верно.

Они сидели вдвоем — пришедший настоял на том, чтобы мочилеро удалился из шатра. Гость вежливо отказался от предложенного ужина, однако охотно отведал сидра. Снаружи доносился шум вечернего лагеря: потрескивали костры и факелы, стучали молоты в походных кузницах, всхрапывали лошади, мычали быки. Где-то вдали перекликались часовые да горланили по своей извечной привычке льянерос — громким пением пастухи обыкновенно разговаривали друг с другом на расстоянии.

— Я давно жду вестей от герцога Оливареса.

— Герцог здесь, — сказано было так спокойно и буднично, будто речь шла о наступившем вечере. — Перед вами. Не вставайте, сударь. И не кланяйтесь. Мы не при дворе. Можете обращаться ко мне просто по имени — дон Алехандро.

— Мы ждем вас, ваша милость, — повторил дон Карлос. — Все, кто правит сейчас вольным городом, готовы назвать вас своим сеньором. К тому же у меня нет тайн от моих офицеров.

— Похвально. Но у меня предостаточно оснований оставаться неузнанным. Недаром я прибыл инкогнито.

— Здесь нет ваших врагов, нет нужды таиться.

— Где знают трое — там знают все. Одно мое имя раздражает людей короля. Им ни к чему знать, что я побывал здесь. За мной, как и за вами, люди, и не только слуги и воины. Вы понимаете, что для моих владений нежелательна атака из Лас Агиласа?

— Я собираюсь атаковать его сам! Почту за честь сделать это под вашим началом, в составе вашего войска!

— Самонадеянно, сеньор. Хотя и отважно. Король собрал под столицей небывалой силы армию — еще больше, чем пять лет назад. Он поднял островные отряды, объявил набор новых, отозвал немалую часть войск с Материка. Сейчас в его распоряжении шесть пехотных терций. Прежде их было семь, но не мне рассказывать вам, где еще одна. В придачу три тысячи генуэзских наемников, две тысячи всадников тяжелой и легкой кавалерии. В трех терциях стрелки вооружены новыми аркебузами. Артиллерийский парк — десять кулеврин. Столько же рибадекинов и легких бомбард. А также четыре осадные бомбарды и пятая — Компеадор. Это настоящий шедевр оружейного искусства.

— Та самая?

— Да. И королевские герольды не лгали, расписывая ее мощь. Она обошлась казне в стоимость половины небольшого города. Ни одна стена не устоит под ее ядрами. Огромный флот для перевозки всего этого приведен в готовность.

— Я слышал о новой войне. Не нужно долго гадать — Молниеносный снова замахнулся изгнать мавров из Испании.

— В Испании сейчас все иначе. Христиане окрепли как никогда прежде. В скором времени должны объединиться Кастилия и Арагон. Им под силу будет одолеть мусульман раз и навсегда, а заодно и перекрыть ход на Материк отрядам островитян — в них скоро не станет нужды. Учение о том, что Испанию невозможно освободить без нашей помощи, давно опровергнуто. Это понимают все. Даже мой не в меру воинственный кузен.

— Тогда что же он намерен предпринять? Завоевание Магриба?

— Именно так.

— Магриб велик. Замысел короля отдает безумием!

— Очередная военная авантюра, — вздохнул герцог. — Щедрые посулы добычи и славы, способные отвлечь островитян от невзгод, которые грозят здесь, а не за морями. Таков способ его правления, и чем дольше оно — тем безумнее авантюры. В своей гордыне Фердинанд мог бы напасть на дьявола в аду либо идти войной на Индию. Причем по Западному морскому пути.

— Разве есть такой?

— Вероятно. Если двигаться на запад через океан, можно обогнуть Землю. Она, если верить самым смелым гипотезам, имеет форму шара.

— Прошу вас, дон Алехандро, довольно о политике. — Дон Карлос начал терять терпение. — Вы прекрасно осведомлены. Не каждый правитель, вступая в войну, располагает подобными знаниями о делах своего противника, но кто знает — тот вдвое ближе к победе!

— Я знаю значительно больше, сеньор. Именно поэтому не затеваю войны за трон Лас Агиласа. Близится время, когда сражаться здесь будет не за что. Впрочем, оно уже настало.

— Я не понимаю вас!

— Вам знакомо пророчество об орлах Грандо Монтаны?

— Острову придет конец, когда орлы покинут гору? Туманное древнее поверье?

— Древнее — безусловно. И туманное до недавнего времени. Пророчество сделали друиды — жрецы первых жителей Острова — задолго до появления на нем Энрике Мореплавателя. Они познавали природу Острова на свой манер. Они открыли немало того, о чем не следовало забывать. Одному Богу известно, как животные и птицы чуют стихийные бедствия, но они покидают опасные места перед их началом. Друиды предсказали, что Остров погибнет, когда священные орлы оставят склоны Грандо Монтаны, где они издревле вили гнезда.

Дон Карлос молчал, нетерпеливо постукивая пальцами по столу. Герцог продолжал:

— Дон Христофор де Орельяно, тот, что занимался моим образованием, — сейчас его называют Ученым — отнесся к пророчеству друидов серьезно. Он изучил Грандо Монтану от вершины до недр, какие только доступны человеку. Раскрыл смысл древнего предсказания. Я не стану утомлять вас подробностями его изысканий. Скажу лишь об их итоге. Грандо Монтана — спящий вулкан.

— Что?

— Вулкан. И он пробудится. Первые признаки гора подала еще полсотни лет назад. Грандо Монтана превосходит Этну и даже знаменитый Везувий. Тот своим извержением за один день погубил два города — Помпеи и Геркуланум. Пробуждения Грандо Монтаны хватит на то, чтобы разнести в прах весь Остров — ведь Исла-де-Эстрелла возник в незапамятные времена от извержения.

Командор беспокойно скреб пальцами бороду, раздумывая об услышанном. Дон Алехандро молчал — его внимание заняла разложенная на столе карта. Герцог хмурился — видно было, что он вслед за командором счел ее излишне разукрашенной в ущерб содержимому.

— Я услышал от вас о собственной прежней жизни, — прервал затянувшееся молчание дон Карлос. — Узнал о военной мощи и планах Лас Агиласа, о древних пророчествах и изысканиях Ученого. Не узнал лишь об одном — что собираетесь предпринять вы, ваша милость. Вы получили наше послание и прибыли собственной персоной, хотя могли бы просто написать в ответ. Я полагаю, нам есть о чем говорить.

— Именно так, сударь. Прежде всего — я призываю вас не воевать со столицей. Но вы присоединитесь ко мне и моим людям, как сами того пожелали. — Герцог извлек из сумки, висевшей у него на поясе, знакомый дону Карлосу свиток — уже изрядно потрепанный, наполовину исписанный аккуратным почерком Алонсо де Веги, наполовину — разномастными подписями вождей вольного города.

— Но для чего тогда?

— Для спасения. — Герцог ненадолго умолк. — Уже двадцать лет я занимаюсь этим в меру своих возможностей. Вы предлагаете мне корону Островного Королевства. Я тронут вашим доверием. Но земной государь правит не землею. Он правит людьми. И убережет людей, а не что-либо иное, если придется выбирать. Так поступил Энрике Мореплаватель, когда не позволил своему народу сложить головы, защищая Уэльву без шансов на победу. Так следует поступать сейчас его прямому потомку.

— Он увел людей за море, — тихо проговорил дон Карлос.

— Увел на новую землю. Туда, где не грозила гибель. Я уверен, что Энрике знал об Острове уже тогда и вел корабли не вслепую. Я и мои сыновья следуем его примеру. Послушайте. Король Кастилии уже принял мою вассальную присягу. Мои сыновья служат королю Арагона. Мы заручились расположением пиренейских владык. Наши отряды бьют мавров под их знаменами, нам пожалованы немалые земли на Материке. Пока Грандо Монтана спит, а Молниеносный увлекся новой войной и забыл обо мне, я вывожу в Испанию столько островитян, сколько способен перевезти флот Оливарес-де-Исла за отпущенное нам время.

Дон Карлос слушал, покусывая усы. Герцог продолжал:

— Я не смогу забрать вас — сейчас вулкан становится непредсказуемым. Я уведу последние корабли и последних оставшихся у меня людей. А хоть бы и не так — чтобы попасть в мои владения, вам придется пересечь весь Остров, наводненный королевскими войсками. Поэтому флот вы добудете в Пуэрто-де-Сантьяго.

С этими словами герцог Оливарес поднялся с кресла и встал над картой. Он взял уголек, кстати оказавшийся под рукой, и принялся чертить линии, не жалея искусно выписанных деревьев, драконов и всадников.

— Взгляните, сударь. Это ближайший к вам порт Восточного удела. Дорога к нему проходит вдоль побережья. Королевский тракт вот здесь. (Уголек переместился далеко влево и начертил новую линию — вдвое шире первой.) Следуя вдоль берега, вы избежите встречи с королевскими войсками, идущими сюда.

— Пуэрто-де-Сантьяго важен для короля, — покачал головой командор. — Насколько мне известно, там стоит верный ему гарнизон.

— Там большой флот. То, что нужно вам и вашим людям, — кивнул герцог. — Что до гарнизона, то прежде там стояло две терции. Сейчас одна. В придачу генуэзцы, их численность мне неизвестна. Но вам не придется брать город силой. — С этими словами он раскрыл поясную сумку и извлек новый сверток, намного больше предыдущего, убранный в футляр из красной кожи. На печати расправлял крылья королевский орел. — Вы реквизируете флот именем короля. (Дон Карлос уже успел привыкнуть, что самые важные вещи Оливарес произносит самым спокойным тоном.) Эта грамота подтверждает ваши полномочия, генерал де Альварадо!

— Но откуда? — изумился идальго.

— Из Лас Агиласа. Подлог, но даже там немногие распознают его. Что вас удивляет? Я родственник правящей фамилии. В столице есть преданные мне люди. Согласно грамоте, король дарует мятежному городу свою милость. (При этих словах дон Карлос сжал кулаки.) Взамен он повелевает вам следовать на земли, которые еще предстоит отбить у мавров и освоить во имя окончательной победы христиан. Попросту — нанести Магрибу первый удар, утомив мавров перед приходом королевских войск, а заодно сложить там побольше мятежных голов. С этой бумагой вам не станут чинить препятствий. У вас, я полагаю, около десяти тысяч человек?

— Таким население города было до бунта. Сейчас меньше, но приходят и новые люди.

— В Пуэрто-де-Сантьяго берите столько кораблей, сколько нужно, хоть все до единого. Вам хватит, чтобы уйти одновременно. Затем следуйте к берегам Кастилии — вас примут в моих владениях. Вот с этим. — Герцог протянул дону Карлосу второй футляр — синий, с печатью Оливарес-де-Исла. — Таков мой ответ на послание вольного города.

Дон Карлос принял футляр, подержал в руках, положил на стол рядом с картой. Затем встал и прислонился к опоре шатра, глядя вверх. Казалось, он силится разглядеть за пологом шатра нечто далекое — то ли крыши и знамена Лас Агиласа, то ли побережье Кастилии, то ли полумесяцы над крепостными стенами Магриба.

— Я искренне благодарю вас, дон Алехандро, — произнес он наконец. — Видит Бог, трудно вести войну с женами, стариками и детьми в обозе. С грамотой короля и отрядом прикрытия они будут в безопасности. Мы примем вашу помощь и ваш совет — это лучшее, что можно придумать для мирных горожан. Но не для меня.

Герцог Оливарес взглянул с удивлением. Дон Карлос уселся напротив него.

— Я был бы рад служить вам, ваша милость, но моя война на Острове еще не закончена. Я не знаю, как устроены горы и земные недра, но отлично знаю устройство королевских терций — благо их я изучил как следует. Все мудрецы прошлого, жрецы и ученые, будто нарочно находили погибель во всем. Мне ее искать не приходилось — она шла по пятам за мной, плясала вокруг, выхватывая тех, кто дорог мне, и тех, кто был намного сильнее и удачливее меня. Много лет я пытался ужиться с королем. Я служил ему, затем пробовал скрыться от взгляда и руки Лас Агиласа, чтобы не ссориться с ним впредь, но это самое бесполезное занятие. Я знал голод и нужду, болезни и раны. Но и в самый темный час мне придавала сил мысль о том, что однажды я смогу призвать к ответу тех, чья прихоть подвергла бедствиям меня и подобных мне. Я уверен, что судьба уберегла меня ради возмездия. Теперь я получил шанс сразиться открыто — и не упущу его, сколько бы терций и бомбард ни собрал король. Я иду на столицу.

Герцог выслушал молча, тяжело вздохнул. Задумчиво постучал по подлокотнику кресла.

— Как жаль, — проговорил он. — Как жаль… Сколько людей, едва почувствовав силу, перестают внимать голосу разума… — Затем он обратился к командору: — Я понимаю вас, дон Карлос. Не мне сейчас разубеждать вас в чем-либо — время против нас. Вулкан пробудится в любой день, а стихиям нет дела до правых и виноватых. Подумайте — вам еще не поздно спастись, но что бы вы ни решили — торопитесь уберечь людей, которые доверяют вам. Грамоты остаются у вас — воспользуйтесь ими. Помните, что вовремя сказанное слово берет города не хуже бомбард. И обходится оно много дешевле!

Глава 10 Когда улетают орлы

В горах давно уже не встречалось дичи крупнее горных коз, зайцев и диких кроликов. Полузабытые легенды еще сохранили память об оленях, но сейчас их можно было встретить лишь в лесах Западного удела. И леса, и олени считались собственностью короны, королевские лесничие берегли их как зеницу ока.

Много раньше оленей канули в прошлое вольные охотники — их немало встречалось среди кельтов — первых жителей Острова. Кельты давно уже растворились среди людей, пришедших из Испании, давно забылся старый уклад кельтской жизни, древняя вера и ее хранители-друиды. Лишь кое-где напоминали о былом высоченные камни-менгиры, воздвигнутые не природой, но человеческими руками, да по-прежнему не были редкостью среди островитян рыжеволосые люди.

Старый Пако Дуэнде казался последним человеком, помнившим времена друидов и вольных охотников, тем чудом, в которое на трезвую голову не поверить. Дуэнде носил прозвище в честь домового духа — и много лет кряду жил без дома. Вольных охотников не осталось — старик кормился именно этим промыслом. Перевелась крупная дичь — Дуэнде довольствовался малой, при случае заменяя оленей одичавшими быками, отбившимися от хозяйских стад. Иной раз, собрав ватагу себе подобных, не брезговал он и кражей скота — тут, кроме прочего, следовало улучить время, пока молодняк не успели заклеймить. Полудикий, бесприютный, живущий как ворон, Дуэнде не желал себе иной судьбы. Да и не могла она быть иной, с тех пор как юный подмастерье гильдии бондарей сдуру примкнул к терции, а вскоре после того, что в народе прозвали Молниеносной смутой, дезертировал. Случись ему быть узнанным в каком-нибудь городе, альгвазилы вмиг проводили бы его до ближайшей виселицы. Дуэнде и не стремился к городам — разве что изредка, когда требовались припасы, лечение или болты для арбалета. Он давно оставил попытки различить правых и виноватых в спорах вельмож, при которых простые люди непременно принимались убивать и калечить друг друга. Вместо этого старый охотник изучил Сьерра-де-Эстатуа вдоль и поперек. Теперь он мог бы называть себя хозяином горного хребта, что раскинулся между Южным, Срединным и Восточным уделами Островного Королевства.

Последние годы Дуэнде жил один и настолько привык к этому, что начал считать одиночество благом. Он соорудил для себя хижину на склоне, незаметную среди высоченных останцев, снизу окутанных колючим кустарником. Прямо из ее дверей открывался неплохой вид на королевский тракт, идущий к городу Эль Мадеро. Вид на тракт издалека приносил старому охотнику вести — ровно столько, сколько тому хотелось.

Осенним утром Дуэнде видел, как в сторону Южного удела прошла терция королевского войска — больше тысячи пехотинцев с кавалерией, знаменами и обозом. Подивившись, Дуэнде рассудил, что ему нет до этого никакого дела, но через несколько дней тракт удивил старика еще сильнее: по нему вспять бежали разбитые остатки терции — Дуэнде прекрасно помнил это зрелище со времен смуты.

«Что такое? — спросил старик сам себя. — Уж не явились ли на Остров сарацины?»

С тех пор он стал чаще и внимательнее вглядываться в дорогу, ожидая, что ответ на его вопрос пройдет по ней со дня на день. Долго ждать не пришлось — однажды в полдень на тракт вблизи укрытия Дуэнде вышел конный отряд, за ним еще один, побольше — тот двигался уже походным порядком. Следом, мерно вздрагивая частоколом длинных пик, шагала пехота — после первой тысячи Дуэнде бросил считать, а люди все шли и шли. Он вглядывался в марширующих — то не были сарацины либо генуэзцы. Не у всех имелись стальные латы — попадались воины, облаченные в кожу, иные вовсе без доспехов. На синих знаменах расправляла крылья белая чайка. Среди терций верхом ехали военачальники — Дуэнде запомнил высокого рыцаря в черных одеждах, сидящего на великолепном жеребце — ей-же-ей, том самом, что неделю назад нес на себе начальника королевской терции. Затем потянулся обоз, и — вот уж чудо из чудес! — огромный табор явно не военного люда, и даже стада быков.

— Тьфу ты!.. — в сердцах сплюнул Дуэнде. Он заметил, что любопытство не позволяет ему, как тысячи раз раньше, повернуться спиной к дороге и уйти в горы.

Сьерра-де-Эстатуа, хребет Изваяний, поднимался между южным и восточным отрогами Грандо Монтаны и находился сразу в трех уделах Островного Королевства. На Острове не было недостатка в горах, холмах и обрывах, однако Сьерра-де-Эстатуа стоял особняком. Люди издавна побаивались диких скал, вздымавшихся так, словно одну гору воздвигли поверх другой. Над крутыми склонами самой обычной горы к небу поднимались голые нагромождения исполинских глыб, слежавшихся в причудливые, неприятные человеческому глазу фигуры. Даже человек, начисто лишенный воображения, видел в них грубые подобия людей-великанов, бессчетное множество видов и форм одна чудовищнее другой. Зрелище это могло устрашить непривычного человека даже при свете дня, особенно в местах, где каменные исполины подступали к дороге вплотную и нависали над ней всей своей безмолвной, угрожающей тяжестью. Среди утесов попадались колоссальные, под сотню футов высотой, грибы. Их шляпки размером с хороший дом были сдвинуты набекрень, словно потешались над собственным весом.

Ни много веков назад, ни сейчас люди не отваживались селиться вблизи хребта Изваяний, а легенды и истории о нем как будто силились перещеголять друг друга жутью. От них неизменно веяло кровью, предательством и злобой.

Чаще всего люди рассказывали, что в дни сотворения мира на склон Грандо Монтаны уселся сам дьявол. Здесь он попытался по-своему создать людей или хотя бы их подобия, однако так и не сумел вдохнуть в свои творения жизнь. Раздосадованный враг рода людского умчался прочь, оставив на склоне горы множество неживых чудищ.

Алонсо де Вега жалел, что имеет лишь по одной паре глаз, ушей и рук, — он едва успевал переворачивать страницы своей книги и очинять карандаш. Юноша, хоть и не был искусным наездником, уже научился писать и даже делать небольшие зарисовки прямо в седле. Сейчас ему хотелось нарисовать и записать все, что происходило вокруг: каждую услышанную историю, каждую песню или меткое слово. Никогда прежде Алонсо не доставалось столько материала сразу. Юноша понимал, что все, что он успеет перенести на страницы, не пропадет и в будущем станет книгой — быть может, единственной книгой о делах Эль Мадеро, города, избравшего свободу и готового отстоять ее с оружием в руках, как завещал некогда прославленный Ученый.

Именно сейчас Алонсо казалось, что многое вернее было бы изложить в виде сонетов, но сам он писал стихи, пусть весьма недурные, лишь изредка и всегда по наитию. И не было ничего удивительного в том, что лучшим собеседником для молодого летописца оказалась бардэсса донья Лаура де ла Сьерра.

— Как возможно, что такое возникло само по себе? — спросил летописец, указывая бардэссе на очередного каменного исполина. Та, подняв голову, молча посмотрела на скалу. Затем перевела взгляд на рукопись в руках Алонсо и улыбнулась. Юноша заметил, что в такие моменты лицо Лауры расцветало удивительным образом, тогда как без улыбки бардэсса смотрелась сосредоточенной, печальной, едва ли не рассерженной — высокий лоб, тонкие черты лица и черные брови лишь усиливали это впечатление.

— На своем рисунке ты как будто усовершенствовал то, чего не завершила природа! — сказала она. — Взгляни — ведь это все же скала. Ты же изобразил застывшего человека, пускай грубого и нескладного.

— Я увидел именно это, — кивнул Алонсо.

— И не только ты. На изваяния смотрят многие, но из века в век разные глаза замечают одно и то же. О хребте Изваяний есть старинная легенда, — продолжала донья Лаура.

— Очередная страшная история о проделках лукавого? — Алонсо перевернул страницу.

— Не о лукавом. Но действительно страшная. — Лаура заговорила нараспев, и голос ее зазвучал по-особенному. Услышав его сейчас, отвлечься было невозможно. — Некогда у подножия этих гор простиралась цветущая долина. В ней жили люди — целый народ мирных земледельцев. Так продолжалось до тех пор, пока откуда-то не пришло племя железных людей. Они попросили отдать им вершину горы. Старейшины долины согласились — пустая каменистая вершина не нужна была землепашцам и садовникам.

Железные люди устроили на горе кузницы. С тех пор каждый день черный дым от их горнов обволакивал вершину горы, заслоняя жителям долины солнце. Мало того, он начал спускаться вниз по склонам. Дым отравлял сады, иссушал посевы. Люди долин никогда прежде не знали подобного бедствия. Им грозил неурожай и голод, а черному дыму не было конца. Тогда старейшины долины поднялись на вершину. Они хотели просить кузнецов прекратить или хотя бы сделать реже их опасную работу. Но главарь железных людей — страшный чернобородый кузнец-великан — лишь посмеялся над ними. Старейшины долины стояли на своем, и тогда железные люди совершили свое первое злодеяние. Они схватили старейшин и бросили в свои горнила. Говорят, что в тот день многие орлы Грандо Монтаны поднялись в небо и покинули свои гнезда безвозвратно.

— И жители долин не перебили кузнецов в отместку? — удивился Алонсо.

— Увы, нет. Мирная ли жизнь сделала их не в меру робкими, лишила отваги потеря старейшин или остановил страх перед силой железных людей, мне неизвестно. А хоть бы то, другое и третье вместе. Важно лишь то, что черный дым заклубился с новой силой, но никто больше не осмелился подняться вверх по склону.

— Совсем никто?

— Кроме одной девушки. Мария, юная и кроткая, решилась сделать то, на что не хватило духу более храбрым и разума более мудрым. Никто не ожидал подобного от нее, но время шло, а черный дым клубился над долиной все гуще и гуще, и пепел оседал на листьях в увядающих садах.

— Что сделала Мария?

— Взошла на гору в одиночку. Дым застилал глаза, пепел мешал дыханию, но девушка шагала и шагала, пока не добралась до кузниц. Мария явилась прямо к чернобородому великану. Она рассказала ему о том, как прекрасна была долина, не отравленная черным дымом. Она смиренно просила железных людей погасить огонь в горнилах навсегда и уйти восвояси. Но чернобородый злодей остался глух к ее просьбам. Он лишь ухмыльнулся и сказал: «И сам не уйду, и тебя отсюда не выпущу! Отныне ты моя!» — и протянул к девушке черные от сажи руки. Мария оттолкнула кузнеца, тот полетел в горнило, и огонь опалил его черную бороду. В ярости великан выскочил из пламени, схватил только что откованный меч… — Бардэсса умолкла, но лишь на мгновение. — Мария погибла. Но сама земля вступилась за несчастную деву. Гора дрогнула. Склоны ее раскололись и исторгли великое пламя. Железные люди в страхе бросились врассыпную, но карающий огонь настиг всех до единого, обжег и превратил в безобразные голые камни. Вот в эти! — И донья Лаура показала рукой вокруг.

— Из легенды выходит, что сама природа способна восстать на людей за их беззакония! — проговорил Алонсо. — Но ведь так не бывает. Природа не совершит того, что люди должны сделать сами.

— Золотые слова, мой друг! Люди привыкли мерить природу своими мерками, но это неверно. Земля живет сама по себе и правит по-своему, дарит и отнимает. Так было, есть и будет до конца времен. Однако я верю, что люди способны постичь нрав природы, чтобы предугадать то, что еще только собирается совершить Земля.

— О да! Донья Лаура, с такими знаниями и рассудительностью вы могли бы вести занятия в университете Лас Агиласа!

— Могла бы, — коротко кивнула бардэсса.

— Господин командор! У нас пленный!

— Сюда его. — Дон Карлос удивился — до прибытия королевских войск, по его подсчетам, оставалось не меньше двух недель. Сражаться было пока что не с кем, брать в плен — некого.

Капитан Эрнандес кивнул всадникам. Те привели пленника — неказистого молодого парня в потрепанной одежде, такой бы с легкостью затерялся среди ополченцев и беженцев Эль Мадеро и мог сойти за лазутчика. Он шел сам, не показывая страха — лишь недоумение пополам с любопытством. Увидев рыцаря на могучем вороном жеребце, незнакомец признал в нем военачальника, неумело поклонился и сразу же задал вопрос:

— Кто вы, благородный сеньор?

— Прежде ответь мне, кто ты такой, — строго спросил дон Карлос.

— Хуанито Лопес, ваша милость.

— Откуда?

— Из Тенедора.

— Солдат?

— Конюх, ваша милость.

— Как его взяли? — Командор повернулся к Эрнандесу.

— Встретился на пути, — ответил капитан. — Был растерян и перепуган, на едва не загнанной лошади. Точно бежал откуда-то.

— Я ехал звать на подмогу, ваша милость, — подал голос Хуанито. — Напали на нас. На Тенедор. Кто такие — черт бы их разобрал.

— Когда это случилось? — Дон Карлос нахмурился, почуяв недоброе.

— Вчера вечером, — закивал конюх. — На Тенедор налетел конный отряд. Никто не ждал такого. А они принялись грабить. Много их, вооружены отменно, что твои королевские рейтары. Они и сейчас там. Я еле ноги унес.

— Ты видел их знамена?

— Красное знамя, ваша милость. С неведомой бестией — голова как у орла, тело звериное. С крыльями. Во главе какой-то сеньор. Важный — страх! Только его разбойники и слушаются. А вы служите королю?

Дон Карлос оставил его без ответа. Он гневно сжал поводья и развернулся к Эрнандесу.

— Капитан, — дон Карлос говорил тихо, стараясь не показывать ярости, — сколько отсюда до Тенедора?

— Четверть дневного перехода, — ответил Эрнандес. — К вечеру большая часть войска будет там. К утру дождемся обоза и арьергарда.

— К лучшему, — процедил дон Карлос. — Отряд кавалерии со мной и с вами сейчас же идет впереди всех. Быть готовыми к бою.

— Но там же должен быть отряд де Агилара? — удивился Эрнандес.

— В том-то и дело! — бросил командор. — Конюха накормить и стеречь. Он пойдет с нами.

Поселок Тенедор находился на развилке королевской дороги — здесь она расходилась надвое: на восток, в сторону Пуэрто-де-Сантьяго, и на юг до самой столицы. Именно тут дон Карлос собирался разделить своих людей — обоз мирных горожан в сопровождении двух терций пехоты с городскими старейшинами направить на восток. Там королевские грамоты помогут им получить корабли и уйти в Испанию — дело за малым, всего лишь сменить курс, уже в море склонив капитанов на свою сторону. Себе дон Карлос намеревался оставить только лучшие терции своего войска, чтобы вместе с ними наступать на столицу, попутно поднимая против короля народ встречных деревень и городов. Командор строго-настрого запретил своим солдатам учинять насилие над местными жителями, если те не окажут сопротивления. Тенедор — первое крупное поселение на пути войска — было поручено занять передовому отряду под командованием графа де Агилара.

Тенедор по примеру других поселков и городов Острова был мирным — с самого основания в нем не строили укреплений и не держали гарнизона. И тем тревожнее смотрелся он теперь, когда одно внезапное нападение грозило вот-вот продолжиться другим. На улицах не видно было жителей — те, что все-таки показывались, опасливо жались к стенам домов. Женщины прикрывали лица. В нескольких местах на столбах и перекладинах раскачивались тела повешенных.

Зато повсюду бродили пьяные вооруженные люди — в них дон Карлос без труда узнал ополченцев, пополнивших отряд де Агилара. Многие из них были всадниками-льянерос, что примкнули к войску вольного города уже после победы у горы Торо Браво. Двое тащили сундук; заметив приближение всадников, они свернули было в переулок, но скрыться из виду все равно не смогли — тяжелая ноша мешала набрать скорость, а ноги не слушались, то и дело выписывая занятные петли. Дон Карлос указал в их сторону чеканом:

— Я поручаю вам привычную работу, Эрнандес. Водворите закон на улицах города. Пьяных и мародеров под стражу — мы будем судить их. Мертвых убрать. Повешенных снять.

Прямая улица вывела к рыночной площади перед ратушей — довольно большим домом в центре поселка. Здесь дон Карлос не встретил обычной для рынков толпы, зато сразу же увидел то самое знамя с неведомой бестией — фамильный штандарт де Агилара. Золотой грифон сжимал в передней лапе пучок стрел-молний, гордо звучал девиз, написанный по-латыни: «Звучи как гром, рази как молния!» Воины графа не были пьяны — часть их стояла перед ратушей, построившись наподобие почетного караула. Сам де Агилар находился здесь же — красавец-граф восседал в высоком резном кресле в самой непринужденной позе, точно принимал гостей — старых приятелей, откинувшись на спинку и забросив ногу на ногу. Несколько пожилых мужчин стояли перед ним, всем своим видом показывая беспокойство пополам с растерянностью. Они подходили по одному, слушали, что-то говорили, оставляли какие-то записи. Нетрудно было догадаться, что командир передового отряда захватил богатых жителей поселка и теперь назначает им выкуп. Дон Карлос сплюнул от досады.

Завидев командора, граф поднялся и сделал шаг навстречу.

— Позвольте приветствовать вас, ваша милость! — как ни в чем не бывало произнес он.

«Черт побери, — подумал дон Карлос. — Случается ли, чтобы этот хлыщ отказался от своих изысканных манер? Как-то он говорил с теми, кто сейчас болтается на столбах? Карамба, за что они оказались там?»

— Дон Родриго, что здесь происходит? — спросил командор самым спокойным голосом, однако вопрос завершил словами, способными вогнать в краску пьяного рейтара вместе с лошадью.

— Сеньор ругается как солдат? — изобразил изумление граф.

— Сеньор и есть солдат! — рявкнул в ответ дон Карлос. — И я спрашиваю сеньора, что здесь, де пута мадре, происходит!

— Что вас удивляет, ваша милость? Идет война. Войны не бывает без разорений и смертей.

— Не рассказывайте мне о войне, дон Родриго! — Дон Карлос снова заговорил спокойно. Он спешился и встал лицом к лицу с де Агиларом. — Война бывает такой, какой ее сделают воюющие! Ужас и разорение не придут сами собой. Ответьте мне вы, добрые люди, — идальго обратился к местным, — что произошло здесь?

— Сами в толк не возьмем, ваша милость, — развел руками один, боязливо покосившись на графа.

— Нечего тут гадать. — Другой, посмелее, решительно шагнул вперед. — Вечером на нас налетел вооруженный отряд. — Он указал рукой на графских воинов. — Вошли прямо сюда, на площадь. Согнали и задержали всех, кого встретили. Сеньор граф, — он снова указал на де Агилара, — объявил народу, что его величество король Фердинанд I более не властен над Тенедором и прилегающими землями. Мы и спросить ничего не успели, как нас, старейшин и купцов, взяли под стражу. В наших домах расположился граф с дружиной, забыв, однако, спросить нашего согласия. А в поселке бесчинствуют разбойники, вы, пожалуй, видели сами, ваша милость.

— Слыхали мы, что в Южном уделе неспокойно, — подал голос третий. — Теперь у нас началось. Сказывали прежде, что войн на Острове не будет, а поди ж ты…

Командор повернулся к графу.

— Дон Родриго, вы хорошо слышали мой приказ?

Офицеру следовало бы отчеканить «Так точно!» либо «Никак нет!». Граф лишь улыбнулся своей раздражающей улыбкой.

— Я приказал занять Тенедор и готовиться к подходу наших основных сил. Приказал послать мне гонца, если будут вести о неприятеле. Приказал обид и разорений обывателям не чинить. Да услышат меня все! Мы не воюем с мирными людьми. В чем дело, граф? Вы плохо расслышали приказ или вы не способны держать в повиновении людей помимо собственной дружины?

— О, сеньор, опять вы за свое! — развел руками де Агилар. — Повиновение, дисциплина, строевая подготовка! Когда же вы, наконец, усвоите, что я такой же идальго, как и вы, только выше родом? Да, командор вы, но полно командовать мною хотя бы сейчас, вне сражений! Право, я не дремучий бунтовщик, из которого вам заблагорассудилось сделать пикинера!

— Именно поэтому я доверил вам командование авангардом, граф! И без лишних увещеваний жду от вас дисциплины. Без нее победоносных армий не бывает.

— Полноте, сеньор! Это всего лишь поселок, одна из многих дыр на нашем пути к Лас Агиласу! А что до новобранцев-льянерос — я лишь добиваюсь их расположения. Даю им то, чего они хотят! Впрочем, отчего только они? Полагаю, и вы не откажетесь от вашей доли добычи?

Дон Карлос высоко поднял голову, шагнув вперед. Его глаза двумя заряженными бомбардами уставились в лицо графа, в который раз встретив за самодовольной улыбкой пустой, хотя и удивительно ясный, взгляд. Пару мгновений прошло в молчании, однако любой, посмотрев на двух идальго, уверился бы, что сейчас они выхватят мечи и бросятся друг на друга.

— Вызов! — Единственное слово командора лязгнуло сталью.

— К вашим услугам! — Граф наконец-то перестал улыбаться. — Я даже готов уступить вам право выбора оружия, места и времени.

— Я говорил вам, граф, что война — не рыцарский турнир. Ее арсенал шире. Поэтому не ждите привычного развлечения.

Место для поединка назначили за городом, на пустыре, обращенном в сторону хребта Изваяний. Дон Карлос послал адъютанта навстречу обозу, еще не достигшему Тенедора. Через пару часов тот вернулся, а вместе с ним еще несколько всадников с доном Эстебаном Гомесом во главе. Они пригнали двух крепких лошадей, каждая из которых везла по увесистому бочонку. Гомес соскочил с седла и коротко поклонился командору.

Любой из офицеров готов был стать секундантом дона Карлоса — заносчивый де Агилар, выставляющей богатство напоказ, раздражал многих. Но только идальго мог быть секундантом на дуэли — поэтому дон Карлос вызвал в Тенедор командира Второй терции.

Граф уже давно перестал хотя бы изображать терпение: он сердито мерил широкими шагами край пустыря, звенел шпорами, а руку то и дело клал на эфес эспады.

— Все готово, — окликнул своего противника дон Карлос. — Извольте, граф! Здесь два бочонка, по одному для каждого из нас. Пороху в них столько, что можно убить целое отделение. Мы будем сражаться с их помощью.

— Каким образом? — Граф покосился на солдат, устанавливающих бочонки по краям пустыря на изрядном расстоянии один от другого.

— В каждый бочонок вставят по фитилю. Их подожгут, а мы усядемся сверху. Побежденным будет тот, кто первым не выдержит и вскочит со своего бочонка.

— А если нет?

— Когда фитили догорят, хоронить нас точно не придется. Потому как собирать будет нечего.

— Все готово, сеньоры, — сказал дон Эстебан. — Не угодно ли примириться?

Поединщики отрицательно покачали головами.

Граф, развернувшись на каблуках, зашагал в сторону своего бочонка. Он по-прежнему высоко держал голову, однако походка его теперь смотрелась неестественно. Ноги как будто шли сами, при этом излишне торопились, норовили выскочить из-под туловища, все еще несущего голову, уже не властную над телом.

— Сеньор, — окликнул его Гомес. — Не угодно ли осмотреть фитили?

Граф не обернулся.

Секунданты, встав лицом к лицу, измерили по шнуру около двух футов каждый. Поединщики уселись на бочонки, к фитилям поднесли огонь. Дуэль началась!

Над пустырем повисла тишина, казалось, даже лошади перестали всхрапывать, как будто лишь затем, чтобы ничто не мешало слышать треск быстро горящих фитилей.

Фитиль вился по земле. Почти невидимый при свете солнца огонек шустро бежал по его изгибам, выдавая свой путь лишь желто-серым дымком и тихим шипением. Дон Карлос сидел неподвижно, чуть ссутулив плечи и опершись руками о бедра. Командор закусил губу и, казалось, смотрел в одну точку, но ему виделось все: и стоящие поодаль зрители, и граф, сидящий на бочонке напротив, и дымящий под ногами фитиль, что с каждым ударом сердца становился все короче. До бочонка оставался один фут… затем две трети… меньше двух…

В двадцати шагах от командора с места сорвался де Агилар. Он подскочил на удивительную высоту, затем сделал несколько шагов, споткнулся и упал — ноги не удержали его. Конечности графа болтались, точно на шарнирах. Сейчас гордый потомок Энрике Мореплавателя больше всего походил на деревянную куклу, ожившую в руках бродячего артиста-итальянца. Секундант графа опрометью бросился к его бочонку, погасил фитиль и принялся поднимать на ноги своего сеньора.

Дон Карлос выдернул из бочонка крохотный огарок фитиля и прихлопнул ладонью смертоносный огонек. Затем медленно поднялся. Сейчас он помышлял об одном — устоять ровно, не выдать движением или голосом дикую дрожь, внезапно вошедшую в ноги, остудившую грудь изнутри и сдавившую горло холодный сухой пятерней.

Впрочем, никто из зрителей не обратил бы внимания: еще не поняв, но только почувствовав, что взрыва не будет, все как один разразились гомоном и криками. Оруженосец графа все еще поддерживал того на ногах — было видно, что без его помощи де Агилар снова растянется в пыли во весь рост. К дону Карлосу подбежал Гомес, но командор жестом велел ему остановиться. Медленно и твердо, каждым шагом давя приступ дрожи, командор приблизился к графу. Тот казался белее собственной рубашки, дышал судорожно, и только глаза его полыхали безумной ненавистью.

Командор вскинул руку, требуя тишины, и она наступила немедленно.

— Ты проиграл, дон Родриго, — произнес он. — Теперь бери свою дружину и убирайся, откуда пришел. Именем вольного города изгоняю тебя.

Граф не нашел что ответить.

Резкий удар сотряс землю — ее как будто с силой дернули из-под ног у людей. Испуганно заржали и заметались лошади.

— Что за… — вырвалось у кого-то.

— Смотрите! — воскликнул один из солдат, самый молодой и зоркий.

Огромный каменный гриб слегка отставал от хребта Изваяний, поднимаясь прямо над равниной Тенедора. Его высоченная, выше любой башни, увенчанная валуном громада была хорошо видна с пустыря. Сейчас гриб покачнулся; люди увидели, как медленно, точно с неохотой, приходит в движение камень, многие века лежавший на вершине столба спокойно. Как камень наклоняется и летит вниз с легкостью сосновой коры. Камень достиг земли, и люди увидели, как туча пыли застилает даль, а в следующий миг до них докатился грохот далекого удара. Грохот достиг пустыря — и оборвал все звуки.

В повисшей над пустырем тишине криком прозвучал чей-то сдавленный шепот:

— Орлы! Орлы летят!

Далеко за Тенедором с запада на восток по небу тянулось, выстроившись в клин, множество крылатых теней — маленьких, едва различимых для глаз издалека. Но жителям Острова и этого было довольно, чтобы узнать священных птиц.

На небо воззрились все. Кроме дона Карлоса. Командор лишь мельком взглянул наверх, затем обернулся на северо-запад, в сторону Грандо Монтаны. Он беззвучно шевелил губами, но то не была молитва, обращенная к Иисусу Христу и Деве Марии. Идальго взывал к горе. Он просил ее повременить…

Дон Карлос первым нарушил всеобщее молчание.

— В чем дело, сеньоры? — обратился он ко всем. — Что напугало стольких отважных? Упавший на землю валун или птицы в небе? Я бы понял ваш испуг, случись это наоборот!

После командор распорядился созвать всех жителей на площади. Им объяснили, что жители Южного удела не враги Тенедору. Награбленное вернули, здесь же судили мародеров: почти всех выпороли, шестерых наиболее ретивых отправили на виселицу (ими оказались бывшие махос).

Едва успокоив местных жителей, дон Карлос собрался было отдохнуть и тут увидел Вальехо. Старый пикинер сидел на том самом бочонке, с которого недавно соскочил де Агилар. Впрочем, это мог быть и другой бочонок, но лишь тот, который служил опасным сиденьем дону Карлосу.

Вальехо как ни в чем не бывало разговаривал с мальчиком — одним из своих многочисленных сыновей. Заметив приближение командора, Вальехо поднялся ему навстречу. «Ступай!» — велел он сыну.

— Не тревожься, сеньор, — сказал старый солдат, опережая вопросы, и, убедившись, что никто не слушает, добавил: — В этих бочонках нет пороха. Ни в одном, ни во втором.

— То есть? — не понял дон Карлос.

— Там семена, — пояснил Вальехо. — Опасаться за них не стоит.

— Как вышло?

— Когда ты сам-четверт умчался вдогонку за де Агиларом, — ответил Вальехо неожиданно строгим голосом, — а потом гонец от тебя попросил сеньора Гомеса и два бочонка пороху в придачу, я заподозрил неладное. У вас, дворян, свои обычаи, я их не знаю. Но я знаю тебя и твой нрав. Знаю также, что в Тенедоре порохом рвать нечего — там отродясь не строили укреплений, ручных бомбард тоже не держат, а наших ты не потребовал. Зачем тебе порох, подумал я. И вспомнил, как в прошлом году ты гостил у меня по осени. Мы здорово набрались «Пламенем», и ты грозился, что сможешь поймать рукой летящий болт.

— Не помню, — нахмурился дон Карлос.

— Было-было, — кивнул Вальехо. — Бьюсь об заклад, что ты бы принялся за это, если бы нашел арбалет. Благо у меня дома его не оказалось. Так вот, я заподозрил неладное и прислал пару бочонков семян вместо пороха. Ничего, сеньору графу хватило!

— Вальехо, чтоб тебя!.. — Дон Карлос тяжело опустился на бочонок, стараясь сдержать приступ хохота. Не сказать, чтобы ему это удалось.

Вернувшись в свой шатер, дон Карлос лег, не разуваясь, и тут же вскочил, заходил из угла в угол, сердито хмурясь.

Только сейчас идальго осознал, как повезло колонне повстанцев миновать хребет Изваяний до землетрясения. Одному Богу известно, где и сколько глыб обрушилось на дорогу, сколько жизней унесла бы стихия. Что ни говори, день выдался отвратительный, а завтрашний обещал быть многотрудным.

Холод тому виной или что-то еще, но старые раны рыцаря заныли все и сразу. В таком случае он обыкновенно начинал петь вполголоса, чтобы не дать себе застонать от боли. «Не залиться ли «Пламенем»? — подумалось идальго. — Не вздумай! — тут же одернул он сам себя. — Ты солдат в походе и военный командор в придачу! Сам себя приговоришь к порке за пьянство? Да и не в помощь оно тебе».

Не землетрясение и не раны тревожили идальго, мешали заснуть тогда, когда стоило бы. Он снова чувствовал тревогу — ту, что оставила его во время боя, забылась в день празднества, видно, лишь затем, чтобы окрепнуть и обрушиться с новой силой.

«Я правильно поступил, изгнав графа, — думал дон Карлос. — Черт с ним и со всем его тщеславием. Мы подняли оружие, не имея выбора, — он же примкнул к восстанию из прихоти, все прочее ему не указ. Я недаром избрал непростой способ дуэли — мне хотелось заглянуть в будущее, испытать свою удачу, понять, достанет ли мне ее для будущей схватки с самим королем. Но Вальехо с его непрошеной заботой…»

Дон Карлос понимал, что старый пикинер проявил смекалку и здравомыслие там, где отказало собственное здравомыслие командора. Не пристало военачальнику выходить на дуэль в разгар войны. Верный друг сохранит подлог в тайне, не раскроет даже во хмелю. И участники, и свидетели поединка так и остались уверены в его смертельной опасности. О подлоге узнал лишь дон Карлос, и то случайно. Но этого довольно, чтобы не верить теперь собственному испытанию судьбы, а знаки земли и неба не отменит никто.

«Страшные знамения… Я один знаю о вулкане под Грандо Монтаной, но об орлах, что покинут Остров перед его гибелью, ведомо каждому. Я спасу мирных жителей, но не собираюсь покидать эту землю сам и с собой поведу две тысячи мужчин, пусть добровольцев, но что с того? Я смогу уверить их в том, что старые поверья лживы, но что дальше?

Дальше война. Я ненавижу ее, но кто и зачем я без нее? Меня ненадолго хватило в мирной жизни, даже монашеский обет не даст мне успокоения — ведь там я уединюсь с призраками своего прошлого, будь оно проклято! Поэтому война. Борьба с вражеским войском и забота о собственном неплохо отвлекают. Даже окажись я сейчас вдали отсюда, в той же Кастилии, что за жизнь ждет меня там? Возглавить отряд наемников? Бить, кого прикажут? Кровавая, грязная, совершенно неблагодарная работа.

Всю жизнь я провел наперекор чему-то. Такой человек не переделает мира, где существует все это безумие. Просто не поймет, что нужно совершить для этого. Я ведь только воевать и умею. И Бог свидетель, нынешняя война — самый осмысленный поступок в моей жизни, единственный осмысленный.

Но за что вести на смерть, задерживать на обреченной земле две тысячи человек — чьих-то братьев, отцов, мужей? Ведь я собираюсь лгать им. Лгать тем, кто доверил мне свои жизни, надеясь выстоять и выжить под моим началом. Прежде я вел их в бой за свободу, теперь знаю, что из этого ничего не получится. Так ради чего веду теперь? Неужели ради собственной прихоти довести до конца свою авантюру? А если по привычке, наперекор — то чему? Кто мешает нам, пута мадре, покинуть остров, пока не поздно?»

— Ваша милость, к вам сеньора де ла Сьерра. — Адъютант с поклоном переступил порог шатра командора.

— Пусть войдет. — Дон Карлос мгновенно выпрямился, стараясь принять бодрый вид.

«Что ей нужно? — подумал идальго, спешно шнуруя ворот куртки. — И почему я рад видеть ее?»

— Слушаюсь, — поклонился адъютант.

Донья Лаура вошла неслышно, откинула капюшон, рассыпав по плечам густые черные локоны. Бардэссы не убирали волос в сложные прически и не прятали их под чепцами, но никто не осуждал их — такова была древняя традиция, доставшаяся островитянам от кельтов.

— Доброго вечера, сеньора, — учтиво проговорил дон Карлос. — Садитесь, прошу вас. Чем могу служить?

— Благодарю вас, господин командор. — Бардэсса осталась на ногах. — Я лишь хотела поговорить с вами.

— Если вы о мирных жителях, что едут в обозе, — дон Карлос ожидал вопроса и решил опередить его, — то им беспокоиться не о чем. Завтра вы свернете на восток и уже вечером окажетесь далеко от тракта, по которому идут сторону Южного удела королевские войска. У вас будет все для того, чтобы беспрепятственно сесть на корабли в Пуэрто-де-Сантьяго и достичь берегов Испании. В Кастилии и Арагоне места хватит всем, и разбуженная мною война впредь не сможет грозить вам.

— Благодарю за заботу, дон Карлос, — донья Лаура скинула плащ и оказалась в платье, том самом, которое надевала на праздник, — но я хотела говорить о вас.

— Но зачем?

— Хочу понимать, кто вы. И отчего не стремитесь покинуть Остров, когда могли бы. Я слышала о вашей дуэли с графом. Той, с оружейным зельем. Дон Карлос, для чего вы избрали столь ужасный способ?

— Извольте, я утолю ваше любопытство. Мне нужен был знак. Я получил его.

— Каких еще знаков ты ждешь, если вечные утесы рушатся на глазах, а священные орлы покидают гнезда? — Донья Лаура приблизилась, часто дыша и сверкая глазами. — Ты не безрассуден. Тебе незачем доказывать кому-то свою отвагу. Ты благоразумно командовал в бою у Торо Браво и сберег своих людей — неужели лишь затем, чтобы вести их на верную гибель где-нибудь под Лас Агиласом? Если так, то чем ты лучше Молниеносного?

«Проклятье! — подумал дон Карлос. — Ведь я только что размышлял об этом. Ее устами как будто говорит моя совесть!»

— Донья Лаура, — вполголоса произнес идальго, шагнув навстречу бардэссе. — Ответь откровенно, что тебе за дело до… до меня?

— Перед лицом королевских солдат ты был более догадлив! К черту все войны, все бычье упорство, с которым вы, мужчины, снова и снова лезете на пики, к черту! Карлос, я не хочу, чтобы ты погиб! Слышишь? — С этими словами она обвила руками его плечи.

…Буря пришла без спросу. Глупо противиться ей. Вдвойне глупо, если это буря черных локонов, горячего дыхания, шепота, что прорывается между поцелуями. Буря, подарить которую может лишь охваченная страстью женщина. Прими ее, амиго. Хоть раз за многие годы не действуй наперекор, ибо, видит Бог, эта буря не разрушительна. Твои небеса были пасмурны так долго, что ты забыл их истинный цвет, и лишь буря позволит тебе увидеть, что темень — не навсегда. Она освободит небосклон от туч и позволит тебе радоваться свету!

Походная лежанка оказалась слишком тесна, но все равно приняла двоих. Затем настал черед стола, за которым дон Карлос привык обедать и работать над картой Острова, — стол ходил ходуном, скакал не хуже норовистого жеребца и в конце концов развалился. Надежнее оказался пол, на который полетели, спеша заменить постель, куртка командора и плащ бардэссы…

— Когда я увидела тебя впервые, — донья Лаура положила голову идальго себе на колени и принялась гладить его жесткие волосы и колючую бороду, — тогда, на площади Трех Сеньоров, я подумала, что вот он — тот самый человек, которого так долго ждали в нашем городе. Кто не будет терпеть — но не ограничится пустой бранью по тавернам. Кто знает, что делать. Когда ты внял моей просьбе и позаботился о мирных жителях перед первым боем, я убедилась в твоем великодушии. И я поняла, что готова идти за тобой. Я хочу идти с тобой, чтобы уберечь тебя!

— Уберечь? — Дон Карлос повернулся, обнял бардэссу и привлек ее к себе. Он встретился взглядом с сияющими глазами женщины. Черные локоны обрамляли ее лицо с обеих сторон, мягкими волнами ниспадали на плечи. Мысленно он поискал слова, чтобы выразить восхищение, — и смолчал, не находя их. Он осторожно коснулся ее руки — одновременно изящной и сильной.

— Однажды я совершила ошибку, позволив рыцарю уйти на ненужную ему войну, — проговорила донья Лаура. — Я не сумела удержать его, и мне пришлось платить за это безмерно дорогой ценой! Я не повторю этой ошибки впредь. Ты хочешь отвоевать Лас Агилас — ответь мне, положа руку на сердце, — для чего?

— Чтобы не вспоминать всю мерзость и низость, что довелось пережить. В спокойной жизни память о них растерзает мой разум.

— Вот с кем ты воюешь! Так знай, что тени прошлого можно изгнать иначе. Для этого не нужно сражаться, преумножая их!

— А что же следует делать?

— Любить женщину. Быть с ней.

— Любовь — всего лишь болезнь вроде оспы. Ею не болеют дважды.

— Ты сам веришь в это?

— Верил прежде. Но перестаю верить, глядя на тебя, Лаура!

— Гляди, Карлос! Гляди. И слушай. Здесь, на распутье[15]. К безумию и гибели ведет дорога на север, к спасению тысяч людей, славе и благодарности — на восток, к морю и дальше. Подумай, прежде чем избрать путь, рыцарь! Какую из дорог следует предпочесть тому, кто ищет истинного подвига? Ты хотел видеть знак — я принесла его тебе. Страшному знамению ты бы воспротивился, но мое, доброе, прими! Ведь и сам ты — знак для многих. И для меня…

«Ее голос!.. — Дон Карлос снова закрыл глаза. — До чего глубокий и звучный! Несущий мир и благодать в самую душу. Лаура Кампана де ла Сьерра, Колокол-с-Горы! Сам Бог не придумал бы лучшего имени для нее!»

Луна еще не достигла полуночи, когда рыцарь, стоящий на распутье, выбрал дорогу.

Глава 11 Между землей и морем

— Что ж, парень, дело наше дрянь. — Невеселый трактирщик с черными копнами курчавых волос по обе стороны сверкающей лысины с громким стуком поставил на стол кружку вина.

Санчо Калверра пригубил.

— С чего это? — Калверра решил, что говорить стоит поменьше, а слушать побольше, поэтому прежний льянеро, посланный в Пуэрто-де-Сантьяго в числе нескольких разведчиков, сдерживался изо всех сил — оставлять болтовню трактирщиков без троекратно большего ответа было не в его привычках.

— Сам посуди! — Трактирщик грузно опустился на табурет; тот жалобно скрипнул. — Время такое. Тревога-то и раньше ходила, слухи да пересуды. И то бы не беда, альгвазилы на болтунов найдутся, розги тоже, но воздух, что ли, сечь, если пропитался он тревогой, как жареный поросенок чесноком? Ну и дотревожились, парень. Третьего дня тряхнуло так, что кое-где стены трещинами пошли. В кладовой у меня полки стояли с вином, что лишь благородным сеньорам подавал, — так порушились, пута мадре, как есть, все бутылки вдребезги. На пятьсот добладо убытков за пару мгновений!

— Не позавидуешь тебе хозяин, — загудел из угла огромный человек с испитым лицом, похожий то ли на махо, то ли на двуногого быка без рогов. — И мне тоже — где я был, когда вино твое лилось задаром?

— Вилку тебе в печень, Эль Колоссо! — ворчливо бросил трактирщик. — Ты, парень, его не слушай. Он у нас один такой, особенный. Матушка его — беспорядок, а отец — стакан с вином!

Эль Колоссо тем временем взял себе «Пламени». Затем чиркнул огнивом — и над краями кружки поднялся синеватый огонь. Гигант потянул пылающее питье к своей раскрасневшейся чернобородой роже.

— Видал, что творит? — вздохнул хозяин. — Чистый дьявол!

— Ну-ну! — промычал любитель крепкого. Не отрываясь от кружки, он свободной рукой рванул рубаху на груди — под ней в черной густой шерсти лежал огромный железный крест на толстенной цепи.

— А с чего на улицах ваших не протолкнуться? Люди с пожитками, а кто с оружием, солдаты маршируют, вестовые носятся?

— А все то же, парень. Мало что тряхнуло, так еще орлы полетели. Или сам не видел?

— А то как же? — Калверра притворялся простаком изо всех сил. — Они каждый день кружат. Нам, пастухам, что с того?

— Ай, парень, диву даюсь! Они на восток летят во множестве и не возвращаются! У нас как заметили, так и к морю кинулись. Вспомнили древнее поверье. И то сказать — зря ли мы столько лет Дальние земли воюем? Занять пора, коли своей земле скоро конец придет. Сложилось все, видишь? А что солдаты — так то в довесок. Мало нам орлов да землетрясений, так еще и война в придачу!

— Это которая за морем? — Санчо продолжал разыгрывать простофилю. Его забавляла эта роль, а более того — растущая болтливость трактирщика.

— Ай, парень! Ничего ты не знаешь, ничего не ведаешь!

— А ты, хозяин, все знаешь! — осклабился Эль Колоссо. — Что пьяные генуэзцы в кабаке твоем несут, то тебе и истина!

— Те господа алькальду служат! Из первых рук вести получают. — Трактирщик ткнул пальцем в потолок с таким видом, будто на втором этаже заседал городской магистрат. — Вчера в город пожаловал некий сеньор прямо из Южного удела… Хоть про бунт тамошних жителей тебе известно? Ну хвала небесам! Так вот, тот сеньор со своими людьми пожелал уйти на Материк, на Дальние земли его величества. Уже, пожалуй, ушел. Но прежде имел аудиенцию у господина алькальда. Худые вести ему принес. Мятежники-то из удела походом идут, прямо на нас. Грабить хотят портовый город. Такие дела, парень. Так что носимся нынче, как Богом проклятые. Люди за море рвутся, ну, ясное дело, в порт для начала. Рыночную площадь запрудили — сказать страшно.

— Это те, кому достаток позволяет. Судовладельцы в порту быстро наживу почуяли, ихос де путас, взвинчивают цены. А тех, кому место на корабле не по карману, призывают в ополчение. Силком загоняют, — кивнул Эль Колоссо. — Для того резона вроде как и землю не трясло, и орлы Остров не покидают, и город стоит на века, только от врага оборонимся и заживем как прежде.

— Да тихо ты, крамольник! Сил моих нет! — схватился за голову трактирщик. — Меня же с тобой за компанию на правеж поволокут!

— А пока не волокут, налей! Мне и сеньору приезжему!

— Потому и войска на ногах, и генуэзцы, и ополчение, — продолжил хозяин. — Многие призыву вняли, хотя, — он покосился на альгвазила у дверей, — дерьмом от него несет за милю, прав Эль Колоссо. Я при себе только младшего сына оставил, прочих — они семейные — в порт отослал.

— Так что, парень, или убирайся откуда пришел, и да хранит тебя Божья Матерь, или ступай в порт, если добладо у тебя вдоволь. Иначе и пытаться не стоит, — прогудел Эль Колоссо, принимаясь за вторую кружку, правда уже не подожженную. — А то, не ровен час, сцапают тебя люди алькальда и заставят драться за него. Видишь, два выхода у тебя. Как у того матроса, которого ненароком проглотил морской змей!

— Сам-то он где?

— Змей? В море, где ж еще!

— Да нет же, алькальд!

— Здесь, где ж ему быть? Возглавляет оборону.

— А я, как и прежде, говорю вам, ваша милость, что встречать их в долине за городом — глупость! — горячился Федерико Тарталья, командир генуэзских наемников.

— Я слышал вас, Тарталья! — Граф де Осте-Тиерра, алькальд Восточного удела, горячился не меньше. — Вы повторяете и повторяете, что для нас лучше обороняться, но ваша наука — для крепостей, стоящих под защитой стен! В городе подобным образом укреплен только порт, и тот не идеал фортификационного искусства!

— При чем здесь стены? Прикажите ополченцам копать рвы и насыпать валы на окраинах города. Пусть опрокинут повозки, разберут мостовые и соорудят баррикады. Потери штурмующих укрепления всегда больше!

— Вы сумеете посчитать потери города от изысков вашего военного гения? — шустро парировал алькальд. — Или вас пугает противостояние обученной терции каким-то оборванцам в открытом поле?

— Эти оборванцы, ваша милость, уничтожили терцию полковника де Феросы!

— А мы с вами не де Фероса, мир его праху!

— Вы даже не представляете их численность!

— Перебьем — сосчитаем, — поставил точку алькальд. — А я клянусь всеми святыми, что на улицы города мятежники ступят не иначе как под конвоем.

— У нас всего одна терция да пятьсот моих пехотинцев, ополчение не считаю. Вы напрасно не задержали того проезжего дворянина, не допросили его как следует!

— Посоветуете мне что-то еще? — язвительно осведомился алькальд.

— Вы бы хоть местность изучили, — устало закончил кондотьер.

— К чему изучать давно знакомое? Долина ровная как стол, отличное место для действий пехоты.

— И конницы! У нас ее нет, но вы знаете что-то о кавалерии врага?

— Скачет на собаках?

— Хоть бы и так! Если ударят из-за холмов, что окружают ваше ровное поле, нам придется солоно!

— Довольно, сеньор Федерико! Вы командуете генуэзскими наемниками, поэтому займитесь своим делом и перестаньте командовать мною!

— Слушаюсь, — скрипнул зубами кондотьер.

— Между холмами пологий спуск, за ним — ровная как стол долина. — Дон Карлос собрал офицеров на военный совет. — Неплохое место для битвы. Нам известно, что в городе стоит одна терция королевской пехоты и пять сотен генуэзских наемников. К тому же ополчение, о числе которого мы ничего не знаем.

— Пуэрто-де-Сантьяго превосходит Эль Мадеро втрое, — со знанием дела произнес падре Бенедикт. — Не менее тридцати тысяч жителей, возможно, и больше. Трудно сказать, сколько людей призовут к оружию.

— А также что это будет за оружие и как они с ним управляются, — закончил дон Эстебан Гомес.

— Вместе с ополчением их может оказаться не меньше, чем нас. — Дон Карлос щурился, глядя на угли в жаровне; пламя встало высоким сполохом, и командор медленно провел пальцами через него — посередине, где не обжигало. — Взгляните, сеньоры. Вот поднимается огонь, высокий и яркий. И жгучий. (Язычок пламени дрогнул под пальцами идальго.) Но он не удержится сам по себе. Его исторгает вот этот уголек. — С этими словами идальго подхватил уголек щипцами, поднял над жаровней и встряхнул, сбив пламя. — Я говорю это к тому, что ополчение сплотится вокруг регулярной армии и рассеется, как только армия будет разгромлена.

— Значит, нужно сделать так, чтобы они не вышли в бой все вместе, — предложил дон Иньиго. — И не заняли оборону в городе. Иначе сил нам может не хватить.

— Все верно, сеньоры, но мы можем обойтись без боя — у нас королевская грамота, — ответил дон Карлос. — Поэтому на завтрашних переговорах с правителями города они должны убедиться, что мы спать не можем, так хотим завоевать для короля Магриб! Но будьте готовы к обратному. Если они откажутся дать нам корабли до Материка, мы возьмем их силой. Мы покажем им лишь одну терцию, выманим солдат из города на равнину, свяжем боем и окружим. Так численный перевес окажется на нашей стороне. Атака во фланги и окружение за вашими терциями, господа, — обратился он к дону Эстебану и дону Иньиго. — Половину рот пускайте в бой, половину держите в резерве, если горожане выйдут на помощь солдатам.

— Я хочу сказать свое слово, сеньоры, — поднялся капитан Пабло Вальехо. — Наши солдаты отважны, но выучкой пока еще уступают королевским. Есть способ сохранить строй, когда дойдет до столкновения. Еще не поздно донести его до наших людей, пока они не становятся к битве. У нас достаточно алебард и гизарм, но не слишком много обученных меченосцев. Господин командор, прошу, позвольте моей роте сражаться в авангарде.

— Я все же надеюсь, что удастся решить дело миром, — сказал дон Карлос падре Бенедикту, когда совет закончился. — Плохо, если они начнут сопротивляться. Город придется брать приступом.

— Трудно? — как-то по-особенному взглянул падре Бенедикт.

— Война сама по себе занятие не из легких, — сухо отвечал командор. — Было бы намного тяжелее, окажись у города стены.

— На переговоры я поеду с вами, сын мой. Постараюсь пособить с Божьей помощью. Однако, уповая на Бога, держите тетивы сухими.

Собираясь уходить, падре развернулся к командору.

— Трудно идти войной на соплеменников, — снова заговорил он, тяжело вздохнув. — Однако, поднимая мятежное знамя, наивно было бы полагать, что в своем праведном гневе мы сразу же достигнем Лас Агиласа. И даже там не каждый человек враг нам.

— Сейчас, святой отец, нашими врагами будут те, кто преградит нам дорогу с оружием в руках. Иного не дано. Орлы летят. А с нами — женщины и дети.

— С ними тоже. — Падре отвел полог шатра, взглянул в небо. — И орлов они заметили так же, как мы. Хотя думается мне, что кораблей в порту хватит всем — я помню, как бывало прежде. Мне тоже трудно, — продолжил он. — Пуэрто-де-Сантьяго — мой родной город.

— Вы не говорили об этом прежде, святой отец!

— Прежде мы сюда не направлялись. И я не собирался возвращаться, но пути Господни неисповедимы. Если бы я знал тогда, двадцать лет назад, что вернусь так, как теперь… Когда нынешний король привел своих генуэзцев, он высадился именно здесь. Все понимали, что от наемников добра не жди. Многие предвкушали междоусобицу. От меня, служившего в одном из храмов города, и от еще нескольких подобных мне много не требовалось — только благословить солдат Молниеносного для похода в сторону Лас Агиласа. Я отказался и сразу же угодил в темницу. Было много брани и угроз, со временем дошло до кардинала. Я ждал обвинения в ереси, но помогло чье-то заступничество, и поныне не знаю, кого мне следует благодарить. Вместо суда меня просто перевели служить в Эль Мадеро — а ведь я ожидал костра! Сейчас я возвращаюсь в этот город вместе с могучим войском. И дай мне Бог не думать об этом как о возмездии!

Снова вздохнув, священник выпрямился. Глаза его сверкнули, выражение лица сделалось решительным.

— Благословляю тебя на победу, сын мой! — твердо произнес он. — Словом или мечом! Ради жизни и лучшей доли для всех!

На холмах развернули полевой госпиталь — три десятка человек, хоть немного сведущих во врачевании, под началом лекаря Хосе Морено.

— Что можем — то сделаем, друзья, — сказал старый марран. — Имейте в виду, всех спасти не сумеем. Трем десяткам не исцелить всех там, где несколько тысяч принимаются убивать и калечить друг друга. Будем усердны. Будем терпеливы.

Напоследок Морено вышел из шатра. Лекарь оглядел лагерь жителей Эль Мадеро.

— Ой-вэй![16] — вздохнул старик. — Тут целый народ!

Здесь же к Морено подошли его жена и дочери. Старик крепко обнял родных.

— Людям страшно, — сказала пожилая женщина. — Сумеем ли мы переправиться?

— Верь в лучшее, Роза, радость моя, — ответил лекарь. — Командор — человек чести. А нашему народу не привыкать к изгнанию. Нам ли не знать, что исход — еще не смерть? А этой земле, что была нашим пристанищем, мы еще поклонимся напоследок, облегчив страдания раненых. Я хочу верить, что сумеют договориться миром и вся подготовка к битве останется-таки предосторожностью.

«Не знаю, куда и зачем летят орлы, — подумал Морено, возвращаясь в госпиталь. — Но воронов на поле близ Пуэрто-де-Сантьяго слетелось предостаточно…»

И сейчас, много лет спустя, я продолжаю сожалеть о том, что не могу подробно описать переговоров и того, что последовало за ними. Я пишу эти строки много позже. Что-то вспоминаю сам, что-то — со слов очевидцев, которых сумел найти. Даже дон Карлос описал события по-военному сухо и коротко, а ведь он видел не в пример больше, чем я.

Переговоры с алькальдом Пуэрто-де-Сантьяго я видел ближе многих — сеньоры офицеры взяли меня с собой. Я, к своему стыду, успел забыть многое, так как писать на месте, по свежей памяти, не мог, а снова взяться за перо сумел совсем нескоро. И не повторить мне, и не придумать заново тех слов, что прозвучали с обеих сторон. Скажу лишь, что на месте алькальда я поверил бы генералу де Альварадо и его бравым капитанам, рвущимся оправдывать дарованное государем прощение и немедленно отправиться крестовым походом на Магриб, чтобы служить Островному Королевству. Я поверил бы генералу, а также жалованной грамоте с королевской печатью.

Однако грамота, как всякий закон, есть лишь слова, красиво написанные на бумаге, а слово имеет силу лишь тогда, когда человек пожелает исполнить его. Алькальд исполнить не захотел. Не помогла даже гербовая бумага, уж, даже предложение благодарности, сделанное мудрым падре Бенедиктом. Этот мерзавец на королевской службе (я позабыл его имя и помню лишь графский титул) как будто упивался своей возможностью захлопнуть портовые ворота перед носом у людей, учтиво просивших содействия. Даже теперь меня коробит, когда я думаю, как жилось горожанам под властью такого сановника. Поистине тщеславие и жестокость, помноженные на спесь, дают страшный результат. В тот день результатом стала битва.

Я считаю своим долгом описать ее, ибо может статься, что мои строки будут единственным свидетельством того кровавого дня. Я постараюсь показать ее настолько ярко, насколько смогу, и пусть пытливые умы будущего размышляют о том, возможно ли было избежать кровопролития. Я находился там в тот день и много думал об этом после. Я говорю: «Нет, это было невозможно». Ибо грубую силу одолеет лишь сила, помноженная на благоразумие.

Добавлю лишь, что мы готовились к такому повороту событий. Когда стало ясно, что добрым словом ничего нельзя добиться, дон Карлос, обычно немногословный, но удивительно острый на язык, не то что задел — опрокинул и перемолол в труху самолюбие алькальда, не произнеся при этом ни слова клеветы или оскорбления. После такой прощальной речи тот и думать не мог об обороне, ибо сам жаждал нападения, благо готовые к бою роты стояли у него за спиной.

Алонсо де Вега.

История восстания в Южном уделе

Островного Королевства

Дон Карлос проехал перед строем; солдаты салютовали мечами и пиками, приветствуя командора. Идальго видел суровые решительные лица людей, обреченных навсегда покинуть родную землю, мало того — покинуть с боем. Об орлах Грандо Монтаны знали все, но не меньше пугающих слухов и поверий ходило о Дальних землях и их обитателях. Сейчас солдат следовало воодушевить.

— Люди вольного города! — произнес идальго. — Вы видите, что мир приходит в движение! Знайте, что Провидение на нашей стороне, ибо древнее знамение мы встретили в пути! Я вижу, что вы встревожены — земли за морем сулят неизвестность. То же испытал я, отправляясь на Материк много лет назад. Я видел Дальние земли, и слово мое в том порукой, что жизнь в Испании ничуть не хуже, нет, стократ лучше нашей! Там нет Молниеносного с его поборами. Молодые королевства в Кастилии и Арагоне набирают силу. Они примут новых людей, каждому хватит земли, жилья и достатка. Все, что нужно нам, — достичь тех берегов, а в порту города, что вы видите перед собой сейчас, вдоволь кораблей! Нам противостоят не сородичи, нет — лишь жестокость и равнодушие тех, кто возомнил, что вправе преградить нам дорогу к жизни! Тех, кто в спеси своей решил, что, владея выходом к морю, волен не считать за людей всех прочих! Но правда в этом споре на нашей стороне и удача в бою пребудет с нами! За всех, кто дорог нам! Пробудись, железо!

— Пробудись, железо! — разразился криками строй. — Святой Георгий!

Еще с вечера донью Лауру охватила тревога, возможно, самая сильная в жизни. Такого не было ни много лет назад, когда на Дальние земли отправился покойный супруг, ни когда запылал охваченный мятежом Эль Мадеро, ни когда кабальеро дон Карлос возглавил войско вольного города. Бардэсса умела поднять дух себе и другим, подарить надежду, но сегодня ее саму одолело саднящее, душное беспокойство. Неужели передалось общее чувство, нависшее над лагерем, полным мирных жителей?

С доном Карлосом она виделась утром — долго держала его за руки, молча смотрела в глаза. Просила беречь себя, не лезть в самую гущу. Он лишь покачал головой — рыцарь не мог обещать подобного, как не мог обещать и того, что все обойдется без битвы.

Она просила небо хранить его, но возможно ли полагаться на одни молитвы той, что привыкла действовать? Как же тяжело ждать в неведении и понимать, что ты не в силах помочь? Да и чем она могла помочь ему сейчас, среди мечей и пик, гремящих там, далеко в долине?

— Одни дерутся с нашими, а другие тем временем проваливают по морю, — ворчал старый бородатый льянеро. Лаура узнала его — тот самый, что помогал уводить людей подальше от Торо Браво. — Их старейшины уже, пожалуй, сели на корабли.

— И бьются же за них! — Собеседник старика чистил лошадь возле коновязи.

— Так им сказали, что мы их перебьем, а они и рады верить! Бегут в порт, как от огня, сам видел!

— Кто там в порту заправляет? Ты же туда ездил?

— Дон Энрико де Сото, так его, кажется.

— Дон Энрико де Сото? — Встрепенувшись, Лаура повернулась к двум собеседникам.

— Да, так его назвали, сеньора, — кивнул старик. — Мне даже видеть его довелось.

— Каков он из себя?

— Молодой господин. Высокий такой, худощавый. Бороды нет, рубец через все лицо. Что с вами, сеньора?

— Ох, ничего, — перевела дух бардэсса. — Значит, дон Энрико де Сото возглавляет оборону порта?

Пастухи закивали.

— Дон Педро, вы же знаете, что порт укреплен со стороны города! Его оборону возглавляет мой кузен!

— Что вы хотите этим сказать? — нахмурился дон Педро, идальго, поставленный начальником кавалерии после изгнания де Агилара.

— Это очень опасно! Вы же слышали о разгроме флота корсаров шесть лет назад в бухте Северных ворот?

— Слышал, — кивнул дон Педро.

— Дон Энрико де Сото — участник той битвы! Он вел в атаку брандеры, сам поджигал их! Он упрям и храбр до безумия, не остановится ни перед чем! Он будет биться повсюду: на арке портовых ворот, на пирсах, сходнях, на палубах кораблей! Он не уступит порт, даже если море покраснеет от крови! Я одна смогу убедить его сложить оружие! Я должна попасть в порт раньше, чем командор начнет штурмовать его!

— Каким образом? В долине бой, в городе — собранное против нас ополчение! Всей нашей коннице не пробиться к порту сейчас!

— Я и не прошу всей! Дайте мне несколько всадников!

— Что могут сделать несколько всадников там, где не справиться целой сотне? Донья Лаура, при всем уважении к вам времени нет и людей тоже! — Дон Педро сердито сжал поводья. — Нас ждут на поле боя, конницы мало, мне каждый человек дорог! Вы же только напрасно погубите себя и других. Где уже дошло до пик, поздно договариваться! К тому же не начальник порта командует войсками! Оставайтесь в лагере, сеньора де ла Сьерра, и да поможет нам всем Пресвятая Дева!

Плотные ряды пикинеров наступали друг на друга. Где-то в глубине построения стучал барабан, в такт ему звучали шаги сотен ног. Острия пик поднимались к небу, но уже в передних шеренгах оружие взяли на изготовку, и острия угрожающе нависли, уставившись на врага. Шагали в ногу, не слышно было боевых кличей, шлемы-барбюты закрывали лица солдат. От этого казалось, что готовы столкнуться не люди, но грозные железные фигуры.

Пабло Вальехо, в прошлом рядовой пикинер, а ныне капитан, в молодости служил на Острове и сражений видел немного — всего одно. Но запомнил его на всю жизнь. Он знал, что шагающая терция похожа на отлаженный механизм лишь вначале. Ряды сойдутся, люди пустят в ход пики, несколько мгновений пройдут в молчаливом давлении, и в следующий миг между рядами разразится настоящий ад. Завопят раненые, убитые повалятся под ноги своим товарищам, затрещат древки, сталь столкнется со сталью, стремясь дорваться до живой плоти. Победу одержат те, что дольше выдержат напор, передавят противника, заставят его строй рассыпаться перед железной щетиной пик.

Вальехо помнил, что строй пикинеров рушится не только встречным напором другого строя. Тогда, двадцать лет назад, перед самым столкновением пик генуэзские ряды вдруг раздались и под нависающие древки бросились, прикрываясь щитами, меченосцы. Пикинерам первых рядов невозможно было оставить пики, а между тем меченосцы навязали им ближний бой и безнаказанно рубили и кололи не ожидавших такого поворота солдат. Вальехо навсегда запомнил свою растерянность в тот миг, когда собственная пика, такая тяжелая и надежная, вдруг сделалась бесполезной. Совсем близко промелькнул край щита, оскаленная рожа и нахальные глаза итальянца, а ногу пронзила острая боль — старый солдат и сейчас прихрамывал.

…Двадцать лет назад он сражался за королевство — но защитники короны оказались с обеих сторон, и одни жестоко расправились с другими. С тех пор королевства для Вальехо не существовало. Он примкнул к восстанию, чтобы защитить свой дом, но и дом, и землю пришлось покинуть — говорят, дни их сочтены. Остались только родные — и за них сегодня бывший грахеро взял в руки алебарду вместо офицерского протазана…

Между остриями пик было всего несколько шагов, когда капитаны дали команду и в передние ряды пропустили бойцов с алебардами. Ряды сомкнулись на ходу. Это стало неожиданностью для меченосцев, что мигом позже бросились вперед из-за пик королевской терции. Одно дело — отводить щитам неуклюже длинные пики, опасные лишь во множестве на большом расстоянии, другое — противостоять частым ударам тяжелой алебарды, от которой и щит не всегда спасает. Схватка была скоротечной: те меченосцы, кому повезло уцелеть, убрались назад, под защиту пик. Вооруженные алебардами противники наступали по пятам, раздвигая и срубая древки, не давая противнику сомкнуть строй перед часто выставленными пиками.

Битва разгорелась. Первая терция повстанцев насмерть сцепилась с королевскими отрядами, те, хоть и проиграли первый натиск, не уступили. Стойкости и выучки солдатам было не занимать, а схватка с внезапно сильным противником лишь раззадорила их. Капитан Пабло Вальехо сражался в первом ряду, бешено орудовал алебардой. На благодушного грахеро было страшно смотреть: так и только так могла выглядеть старая, давно перебродившая ярость, потоком рвущаяся наружу. Солдаты бросились за своим капитаном, в тесноте в ход пошли топоры, кинжалы и фальшионы, лязг, рев и грохот поднимались над долиной.

— Пробудись, железо! — неслось с одной стороны.

— Сантьяго! — вторили с другой.

— Святой Георгий! — вопили все вместе.

— Де пута мадре! — Вальехо на миг заглушил первых, вторых и третьих.

— Они увязли, и крепко! — проговорил дон Карлос, наблюдая столкновение двух терций на равнине. — Пора!

Запели сигнальные трубы, и отряды Второй и Третьей терций, появившись из-за холмов, атаковали фланги королевской пехоты и двинулись дальше, стремясь окружить врага.

По рядам королевской терции пронесся вопль ярости — солдаты заметили, что их окружают.

— Что я говорил? — скривился Тарталья, показывая алькальду на движение из-за холмов. — Терцию заманили в ловушку и перебьют безо всякой пользы!

— Черт! — процедил алькальд. — Этот де Альварадо оказался по-настоящему хитрой бестией! Отправляйте туда резерв, Тарталья! Своих людей!

— Не стоит. Нужно выводить оттуда ваших, пока окружение не замкнулось. Кроме них, город защищать будет некому! Прикажите трубить отступление, пока не поздно! Хотя бы три сотни успеем уберечь!

— Вводите резерв, Тарталья, это приказ! — рявкнул алькальд.

Вместо этого кондотьер отдал генуэзцам приказ отходить к городу. На вопрос алькальда, какого дьявола он делает, он спокойно ответил:

— Защищаю город.

На окраине, у самого входа в улицы, Тарталья перестроил оставшихся солдат к обороне. Выставили пики, стрелки заняли позиции на вторых этажах и на крышах домов — так они могли вести обстрел поверх строя.

Отряды повстанцев бросились на приступ, но угодили под такой град болтов, что отступили в беспорядке, потеряв многих убитыми и ранеными. Перестроившись, повстанцы повторили атаку, снова попали под обстрел, смогли добраться до пикинеров и вступили в схватку с ними. Но не было в них силы, способной прорвать строй. Атака увязала и слабела на глазах, генуэзцы же держались со стойкостью обреченных.

— Р-разойдись! — Впереди строя появился могучий капитан Эрнандес. Бывший начальник альгвазилов был облачен в легкие доспехи — он оставил на себе лишь кирасу, каску и боевые перчатки. В руках капитан сжимал двуручный меч, да такой огромный, что все его собратья рядом с ним казались бы игрушками. — За мной! — взревел Эрнандес. — Пробудись, железо!

Капитан прянул вперед. Грузный силач двигался невероятно прытко. Чудовищный меч закружился в его руках, и не было вокруг ничего, способного уцелеть под его ударами.

…Всю жизнь Мигель Эрнандес делал то, к чему обязывала его данная в молодости присяга. Вряд ли отыскался бы во всем Южном уделе служака, более ревностный и менее дружный с властями. Награды постоянно чередовались с упреками и обещаниями выставить со службы. Капитан быстро понял, что виной тому раздоры правителей Эль Мадеро — угодить всем сразу альгвазилы не могли. Неурядицы и тяготы службы капитан сносил с завидным спокойствием, однако под конец подобное ему осточертело. Именно поэтому капитан альгвазилов едва ли не первым внял мятежному призыву дона Карлоса.

Эрнандес и прежде задумывался о действующей армии. Он не пожалел денег на уроки лучшего в уделе учителя фехтования, со временем заказал в гильдии оружейников двуручный меч под стать себе. И сейчас капитан был уверен, что без его меча людям вольного города не обойтись…

Обрубки пик разлетались так, как будто их сшибало пушечными ядрами, солдаты валились с ног. Эрнандес оставил за собой широкую просеку, и повстанцы ринулись в нее.

Бой неумолимо катился из долины, заваленной телами, в город. Конница рассеивала и била уцелевших, не давая им собраться снова. Все силы и взоры обеих сторон устремились к окраине, где держали оборону генуэзцы Тартальи.

Никому в целом лагере и даже в целом городе не было дела до шести всадников, незаметно выехавших из-за холмов к самым домам городской бедноты. Здесь не нашлось бы ни одной широкой улицы, способной пропустить вооруженный отряд, но также — ни одной баррикады поперек пути, ни одного стража или простого человека: хозяева то ли попрятались, то ли убрались подальше от опасности.

Шестерым всадникам хватило узких проулков.

— Понсо, ты был тут раньше? — спросила Лаура старика-провожатого.

— А то, сеньора! Здесь я возвращался позавчерашним вечером. Дорога дрянь, настолько плохая, что даже не стерегут! Нам в самый раз, но придется петлять — до порта не близко.

И они петляли — долго и осторожно, но со всей поспешностью, какая возможна в незнакомых и опасных местах. Без помощи старого Понсо им вряд ли удалось бы найти дорогу в переплетениях узких улиц и переулков. Приходилось перепрыгивать невысокие ограды, протискиваться в проходах между стенами, где едва могла пройти лошадь.

Льянеро намеренно избегал мест, где могли бы встретиться войска, но по мере приближения к рыночной площади дорога выходила на главные улицы, более прямые и широкие — и более опасные. Несколько раз навстречу попадались вооруженные отряды — одни спешили в сторону окраин, другие, наоборот отступали вглубь города. Раз или два всадники сливались с толпой горожан, что спешили пройти через выставленные ополченцами кордоны — напуганные боем люди торопились укрыться в укрепленной гавани. С одной улицы уходили едва не галопом — на нее выплеснулось сражение, в воздухе злобно зажужжали болты.

Отчаянный бой на окраине продолжался не более часа — солдаты под началом Эрнандеса прорвали оборону. Подоспевшие лучники осыпали стрелами окна и крыши домов — им удалось подавить королевских арбалетчиков.

Отряды повстанцев завершили разгром королевской терции и с ходу атаковали город, вломившись сразу в нескольких местах. Оставшиеся солдаты и городские ополченцы сопротивлялись яростно, но беспорядочно, все чаще обращались в бегство, не приняв боя, — как ни грамотен был Тарталья, но он не мог успеть везде и сразу.

Воины дона Карлоса сохранили боевой порядок и входили все дальше и дальше в город, громя высыпавшие навстречу ватаги, штурмуя баррикады там, где их успели воздвигнуть. Все городские улицы сходились к центру города, широкой рыночной площади, за которой находился порт — ворота удобной гавани со множеством кораблей — тех самых, которые грамота из Лас Агиласа предписывала передать незамедлительно…

Одну из улиц на подступах к площади укрепили на совесть — для баррикады не пожалели повозок, камней и всего, что только можно было нагромоздить поперек прохода. Солдаты и ополченцы защищали ее по всем правилам военного искусства — ясно было, что здесь успели подготовиться. Арбалетчики стреляли залпами, навстречу атакующим громыхнули легкие бомбарды, видимо снятые с кораблей. Первый приступ откатился, даже не достигнув укрепления. Второй, более ожесточенный, встретили и отбросили пиками.

Летописец Алонсо де Вега, в бою менявший книгу и карандаш на арбалет, пережил оба приступа — что там, с начала сражения юноше повезло оставаться без единой царапины, хотя вокруг то и дело падали убитые и раненые. Он чувствовал азарт, снова и снова натягивая тетиву арбалета и выпуская болты. Он уже знал, что ужас и отвращение придут после, и не думал об этом сейчас, в разгар боя, бок о бок с товарищами по оружию.

Опустив руку в колчан, Алонсо не нашел болтов. Люди медленно отступали от баррикады, волокли раненых, многие так и остались лежать. На баррикаде радостно вопили, размахивали оружием, кто-то повернул в сторону нападающих голую задницу — для нее-то летописцу-арбалетчику и не хватило болта.

Алонсо сплюнул с досады. И едва не зажмурился, вспомнив…

…Он не мог забыть давно минувший отвратительный день, один из тех, когда недовольный народ в Лас Агиласе заволновался. Никто не знал, чем завершится заседание в королевском совете, все ждали решения, но его не было. С амвонов в храмах вещали привычное о Божьей благодати, любви к ближнему и власти, дарованной от Бога. Говорили — и сами, похоже, не верили собственным словам. В те дни народ как будто сходил с ума от беспокойства за завтрашний день. Одни заливали тревогу в тавернах, другие под шумок сводили счеты с займодавцами и любовниками собственных жен, третьи хищно поглядывали в сторону зажиточных марранов.

В один из подобных дней едва ли не целая сотня махос обрушилась на здание Университета, где как раз завершал обучение будущий летописец восстания вольного города. Нельзя сказать, что и сами студенты были невинными агнцами, чуждыми пьянства, драк и прочих безобразий, однако, когда по главному входу градом посыпались булыжники, зазвенели стекла окон, людям в здании сделалось не по себе. Алонсо помнил вид из окна — даже не толпу, но какое-то пестрое, мерзко гогочущее человеческое (ой ли! звериное!) месиво, осыпающее камнями вход в храм науки. Он попытался выйти и едва не был убит шальным булыжником — повезло уклониться, удар пришелся вскользь.

Студенты жались за дверями. Многие уже схлопотали камнем: кто бинтовал рассеченную голову, кто плевался кровью, кто прижимал к синякам оловянные кружки. Никто не решался выйти на улицу, а между тем народу внутри здания было не меньше, чем бандитов снаружи, возможно, и больше. Суетились растерянные профессора, люди приглушенно ворчали, стонали от боли и матерились.

Внезапно Алонсо осенило. Черный ход! Черный, чтоб его, ход с другой стороны здания!

План родился мгновенно. Собрать товарищей по несчастью, выйти из черного хода, внезапно напасть на погромщиков с фланга (Алонсо видел, что толпа растянулась вдоль фасада Университета в довольно тонкую линию). Нужно совсем немного — побольше людей (благо вот они!) и решительные действия (а что еще остается делать?).

— Друзья! — крикнул Алонсо, взобравшись на лавку. — Послушайте!

Десятка два голов обернулось к нему. Алонсо коротко изложил свой план — и не увидел ни одного воодушевленного.

— Справимся только вместе! — убеждал Алонсо. — Немногим там делать нечего!

— Это тебе делать нечего! — бросил кто-то.

— Хочешь — пытайся, — ответствовал кто-то другой.

Maxoc забавлялись еще час, пока прибывшие на место альгвазилы не оттеснили их копьями. Алонсо до сих пор досадовал за тот случай и не знал наверняка, что угнетало больше всего: беспричинная жестокость толпы, трусливое безразличие товарищей или собственный отважный порыв, пропавший втуне…

…Рядом осел на землю раненный в бедро знаменосец. Еще миг — и он обронил бы голубое полотнище с белой чайкой.

Алонсо подхватил знамя левой рукой, правой рванул из ножен эспаду (черт, до чего неловко!).

— Вперед, братья! — не своим голосом вскричал летописец. — Вперед, за мной! Пробудись, железо!

С этими словами Алонсо бросился в сторону баррикады.

Укрепление вдруг показалось ему страшно далеким. Собственные шаги как будто не сдвигали его с места. Алонсо почувствовал себя единственным перед лицом врагов — сейчас он достигнет баррикады, и они вцепятся в него, вырвут из рук оружие и повалят на землю.

Справа показалось острие гизармы, затем Алонсо обогнал солдат, рычащий и оскаленный. С другой стороны — еще двое таких же. Алонсо расслышал за спиной топот множества ног. Ему удалось! Удалось поднять людей на новую атаку, сейчас, пока забаррикадировавшиеся не успели оправиться от предыдущей!

Защитники укрепления засуетились. Пики и алебарды поднялись навстречу, но уже неровно, вразнобой. Мелькнуло и исчезло несколько спин — кто-то, не выдержав, бежал прочь. Прямо перед Алонсо внезапно поднялась дощатая створка, и юноша успел увидеть за ней круглую черную дыру.

Грохот заглушил все звуки, вонючий серный дым заволок глаза. Ничего не видя и не слыша, Алонсо почувствовал, что кто-то схватил его за правую руку раскаленной пастью и с силой рванул вверх и назад, едва не опрокинув навзничь. Алонсо взглянул на руку — и не увидел ее, только обрывки одежды, да клочья мяса, да бьющую фонтаном кровь ниже локтя.

Стены домов, проклятая баррикада, копья и светло-серое небо завертелись перед глазами юноши. Где-то впереди метнулось голубое знамя повстанцев; «Пробудись, железо!» — неслось оттуда. «Сукины дети!» — заорал кто-то над самым ухом.

Над Алонсо склонился Иисус Христос. Сын Божий был удивительно похож на старика из городской гильдии живописцев.

Оставшиеся защитники Пуэрто-де-Сантьяго собрались на рыночной площади, встали в последний строй. Здесь битва закипела не на жизнь, а на смерть — люди с обеих сторон разъярились, среди горожан никто и не думал, что можно сдаться. Сам дон Карлос возглавил атаку. Тарталья узнал командора и бросился на него, и жестоким был поединок. Воины преломили копья, изрубили щиты, ни один не уступал другому. Страшным ударом сверху, от локтя, генуэзец едва не разрубил наплечник командора, размахнулся для нового удара — и здесь дон Карлос сумел вогнать клинок в плечо своему противнику, пробив кольчугу и стеганый дублет. Тарталья покачнулся в седле, занесенная для удара рука бессильно опустилась, и дон Карлос нанес последний укол — в лицо кондотьера.

Обезглавленное войско горожан бросилось врассыпную: одни успели запереться в соборе, другие — за воротами порта, защищенного со стороны площади толстыми стенами двадцатифутовой высоты.

В полумиле от рыночной площади путь всадникам преградили вооруженные люди — десяток пеших ополченцев под началом офицера. Они упорно не желали пропускать незнакомцев дальше, и убедить их словами, изобразив посыльных к алькальду, оказалось невозможно.

— Был алькальд, и нет! Как побили наших на окраине, его и след простыл! — заявил офицер.

Другой ухватил за повод коня Лауры.

— Тебе, красавица, теперь спешить некуда, — ухмыльнулся ополченец и тут же свалился — Понсо метнул дротик, опрокинув наглеца навзничь. Завязалась схватка.

— Лаура, скачи по прямой! — крикнул старый льянеро, метнув в ополченцев второй дротик. — Порт в той стороне!

— Как же вы?

— Справимся! А там, кроме тебя, никто! Пошла! — рявкнул он.

Кобылица Лауры сорвалась с места…

Всадница вылетела на площадь в мгновение ока. Ошибиться направлением было невозможно — оттуда доносился гомон множества людей, гремели орудия. Лаура оглядела побоище, стоящие всюду отряды повстанцев, увидела высокую стену на другой стороне площади.

— Где командор? — крикнула она попавшемуся навстречу солдату.

— Там. — Тот уставил палец в сторону стены, где из распахнутых ворот толпой выбегали люди.

— Н-но! — Бардэсса пустила кобылицу через площадь…

Войско дона Карлоса готовилось к битве — но не к штурму крепостной стены. Не было заготовлено штурмовых лестниц, щитов-мантелетов и чего-либо похожего на таран. Командор велел подтащить на площадь все бомбарды, какие нашлись в городе, — их набралось восемь штук, все небольшие — и сосредоточить огонь на воротах.

От ворот полетела щепа, изогнулись железные скобы, с визгом вылетели толстые гвозди. Пороху и ядер хватило всего на два залпа, но и этого оказалось довольно — створки распахнулись, и солдаты Эль Мадеро бросились на приступ. Они не встретили сопротивления — за воротами противник сразу же показал спину.

Внезапно поток бегущих раздался надвое, даже самые отважные офицеры перестали кричать, пытаясь остановить бегство — оно только ускорилось. Стало видно, что навстречу ворвавшимся повстанцам твердой походкой шел один-единственный человек в окровавленных и закопченных доспехах. В правой руке он держал чадящий факел, под мышкой сжимал бочонок.

— Прочь, негодяи! — вскричал он, обращаясь к повстанцам. — Прочь, за ворота, или, клянусь Богом, эта крепость взлетит на воздух! Здесь, в этом бочонке, двадцать фунтов орудийного пороха, смерти хватит на всех! Прочь!

Наступавшие попятились. Вскоре в проходе осталось лишь двое — защитник порта с бочонком и факелом и дон Карлос со щитом и эспадой. Двое рыцарей сблизились на несколько шагов и остановились, внимательно рассматривая друг друга.

— Я дон Карлос де Альварадо, — назвался идальго. — Военный командор Южного удела. Хочу говорить с начальником порта.

— Я дон Энрико де Сото, начальник порта. Здесь нам говорить не о чем! — Дон Энрико угрожающе качнул факелом. — Слово свое готов сказать с той стороны ворот!

— Сожалею, сеньор, но мне и моим людям слишком долго пришлось стучаться в ваши ворота! Ни к чему оставлять то, что досталось немалым трудом! И говорить мы будем здесь. — Дон Карлос мысленно прикинул, успеет ли броситься на противника и если не убить его, то хотя бы выбить факел из его руки. Шагов восемь… Далеко.

Начальник порта, словно уловив его мысль, встряхнул бочонок. На землю под его ногами черной змеей скользнула струйка пороха.

— Без глупостей! — холодно произнес он. — Я не шучу.

— Чем ты вздумал пугать меня? — Дон Карлос опустил клинок и заговорил столь же холодно и спокойно: — Твой бочонок сделает дыру в земле, да присыплет ее нашими с тобой ошметками — только и всего. Я воевал на Материке, восстал против короля, дважды громил его войска. Без малого десять лет сплю в обнимку со смертью, и смерть не пугает меня сейчас. Вы проиграли; признайте это и прекратите сопротивление — город пал, и порт окажется в наших руках — после нашей гибели или без нее. Но нам не нужны жизни горожан. Нам нужны корабли. Все, сколько найдется.

— Тогда знайте, сеньор, — дон Энрико заговорил медленно, давая отзвучать каждому слову, — что, как только прогремит взрыв бочонка, мои люди подожгут все, что есть в гавани и способно нести людей! На каждом корабле вдоволь смолы и пакли — без этого в нашем деле не обойтись. У многих — бомбарды, а при них — порох. Вас не пугает смерть, но и она, и все смерти этого проклятого дня окажутся напрасными. Кораблей вы не получите.

Дон Карлос сделал едва заметный шаг вперед. Начальник порта будто невзначай коснулся факелом россыпи пороха на земле, взметнулся всполох дымного пламени.

— Прочь! — повторил он.

— Остановитесь! — В ворота влетела молодая темноволосая женщина верхом на взмыленной черной кобылице.

— Лаура! — воскликнул командор.

— Убери меч, Карлос! Энрико! — Бардэсса соскочила с седла, бросаясь к начальнику порта. — Энрико, я прошу тебя, прекрати это безумие! Довольно крови!

Дон Энрико смотрел на нее широко раскрытыми глазами. Руку с факелом он поспешил отвести в сторону — подальше от бочонка.

— Лаура, какого дьявола… — Голос его зазвучал неуверенно.

— Вспомни своего отца, дона Франциско! Его смерть, его последнее наставление!

— Не поминай его! — тихо проговорил Энрико. — Он был достойным рыцарем. Нет моей вины в том…

— Перед смертью он завещал тебе и всем островитянам, способным услышать его слова, впредь не затевать междоусобиц! Нет достоинства в братоубийственном бою! Ведь это откровение заставило его…

— Довольно! — оборвал ее Энрико.

— Эти слова истинны, почему никто не вспоминает их, когда следует? — продолжала Лаура. — Почему герои подчиняются мерзавцам, что посылают их на смерть? Или мало напрасной крови пролилось сегодня? Или вам недостает воли, чтобы поступить по собственному разумению?

Начальник порта с тяжелым вздохом опустил на землю бочонок. Он поднял левую руку и шагнул навстречу дону Карлосу.

— Вам нужны корабли?

— Да.

— И вы не причините вреда тем, кто сложит оружие?

— Слово кабальеро.

— Будь по-вашему, сеньор. Я готов начать переговоры.

Факел упал в водосточный желоб и зашипел, угасая.

Эпилог

Исход — событие печальное. Вдвойне печальное, если исход напоминает бегство, — что же говорить о том бегстве, за которое приходится сражаться? И предчувствовать неизбежную гибель того, что от века считалось незыблемым, и понимать, что путь твой лежит в неизвестность? Даже если рассудок способен подготовиться к подобному, то перед самым лицом беды он отступит, и человек даст волю чувствам. Особенно в тот момент, когда сам человек уже ничего не может изменить.

И вряд ли найдутся слова, чтобы описать то, что испытывали несущиеся по волнам островитяне. Быть может, поэтому Алонсо де Вега так скупо отозвался о морском пути в своей книге — летописец уделил плаванию всего несколько строк. Или все дело в том, что большую часть пути раненый Алонсо метался в горячке под палубой «Упрямца» — последней каравеллы, покинувшей гавань Пуэрто-де-Сантьяго?

Летописец выжил благодаря усилиям Хосе Морено. Лекарь сдержал слово и оставался на своем месте до конца. Он резал и шил, давал указания помощникам, осматривал раны, снова резал и шил, уже не задумываясь о том, что узнаёт людей, попадающих на стол. Как и предсказал Морено, всех спасти не удалось — многие, очень многие, что стремились за море, отошли в мир иной. Исколотому пиками Эрнандесу лекарь смог только закрыть глаза. Самого Морено на корабль внесли на носилках — старик перетрудился и спал так крепко, что разбудить его не смогло бы даже землетрясение.

Никто из беглецов не видел гибели Острова, но и трех недель не прошло со дня отплытия, как небо над Испанией заслонила зловещая лилово-черная туча, а в море на западе разразилась невиданной силы буря. Много дней спустя, когда шторм утих, моряки из тех, что направлялись в гавань Лас Агиласа, не нашли на месте Исла-де-Эстрелла ничего, кроме нескольких голых утесов. Остров исчез, и, подобно ему, сгинуло Островное Королевство.

Герцог Оливарес сдержал слово — островитян, достигших побережья Материка, в Кастилии и Арагоне приняли как своих. Не ошибся и дон Карлос — места в Испании оказалось вдоволь, люди быстро расселились на новых землях. Дело нашлось для каждого, и для многих — лучшая доля.

Между тем многовековая война между маврами и христианами на Пиренейском полуострове, вошедшая в историю как Реконкиста, подошла к концу. Объединялись, набирая силу, испанские королевства. Из-за океана возвратились каравеллы, отыскавшие дорогу в Новый Свет. Мир менялся, границы его ширились на глазах. Среди этих великих событий мало кто стремился сохранить и преумножить память о погибшем Островном Королевстве. Само его существование обрастало легендами, и чем больше проходило лет, тем туманнее становилась история Исла-де-Эстрелла.

Восстание в Южном уделе Островного Королевства подробно описал Алонсо де Вега. В своей книге он воздал немало почестей дону Карлосу и всем вождям восстания, не забыл упомянуть о взглядах Ученого, имя которого он уже не опасался писать открыто. Но что поделать — такие истории во все времена не нравились властям предержащим. Быть может, они повторялись бы реже, если бы их не старались забыть, — кто знает?

Экземпляр книги потомки герцога Оливареса сохраняли в своей библиотеке в числе прочих спасенных с исчезнувшего Острова. Только там по-настоящему берегли память об Исла-де-Эстрелла — несколько сотен лет, пока библиотека не погибла в одном из пожаров бурного для Испании XIX века. Лишь малая часть написанного сохранилась до наших дней, разлетевшись по архивам.

Что до идальго дона Карлоса, то его дальнейшая жизнь не отразилась в исторических хрониках. Вы не найдете его портретов, конных или пеших статуй на улицах городов, где командор де Альварадо был бы изображен в великолепных латах, с маршальским жезлом в руке. Но ни хроники, ни портреты, ни статуи не нужны для того, чтобы поверить, что в Кастилии дону Карлосу жилось много лучше и спокойнее прежнего. Воин обрел мир в собственной душе и впредь не искал встречи с грозным драконом войны. Ибо теперь идальго знал, ради чего и ради кого живет.

— Привет! — Я позвонил Лауре, чтобы рассказать о начале своей практики у профессора Гарофы (а значит, работать нам предстояло вместе).

— Привет, Мигель! — Ее голос, как всегда, звучал приветливо, даже ласково.

Я коротко рассказал о «Знаке Королевской Сотни», она обрадовалась моей находке не меньше дона Сезара. Я же расслышал в телефонной трубке звуки песни.

— Ты слушаешь «Иберию»? — спросил я.

— Да, их вокалистка — классная девчонка! — ответила Лаура.

— Кармен Санчес, — подсказал я.

— Ух ты! — проворковала Лаура. — Ты увлечен еще больше, чем я!

Мы проговорили целый час, открыв друг другу больше, чем многие успевают за месяц. Как я и думал, парень Лауры оказался выдумкой.

Мы договорились встретиться завтра. И что бы ни значила старинная рукопись для истории средневековой Испании, для нас «Знак Королевской Сотни» оказался началом удивительной истории.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.