На горе Четырёх Драконов

Два брата

Гора Четырёх Драконов сторожит кишлак. По утрам из-за неё выкатывается жёлтый солнечный шар и словно усаживается на большой драконий хвост — причудливо изогнутый кусок камня. Вечером тёмно-красное, раскалившееся от собственного жара, уставшее солнце медленно опускается вниз. И темнота наступает сразу. А ветер, весь день разносивший зной, становится прохладным.

Гора вся заросла деревьями. Они очень высокие, раскидистые. Кроны пушистые, как будто на них надеты шапки из какого-то удивительного тёмно-зелёного меха. И старый тутовник протягивает к небу свои ветви, похожие на скрюченные болезнью руки.

Бобо́ Расу́лов, учитель кишлачной школы, поднимает голову, глядит вверх. Ещё в первом классе кто-то из малышей, кажется Гуля́м, спросил, протянув вперёд руку:

— Муалли́м (учитель), а где спит солнце?

И Бобо Расулов улыбнулся:

— Я не видел его спальни, дружок, но, наверное, оно спит где-нибудь на той стороне, за горой.

Сейчас Гулям, крепкий, загорелый четырёхклассник, с густой чёрной шевелюрой и пытливыми, широко распахнутыми глазами, уже не задаст своему учителю такого вопроса. Но он по-прежнему интересуется астрономией. Вместе со своим другом Саби́ром, хрупким, тоненьким, светлоглазым и светловолосым — ведь мать у него русская, — они купили в книжной лавке учебник астрономии и прилежно изучают его.

Не раз видел учитель, как они вдвоём поднимаются на гору Четырёх Драконов по узкой тропке. Бобо Расулов вспомнил, как он однажды спросил их:

— Что вы делаете на горе?

Ребята почему-то смутились. И Гулям, опустив глаза, ответил:

— Мы наблюдаем за солнцем. Мы так и не узнали до сих пор, где его спальня.

Они оба засмеялись, а учитель пошёл своей дорогой, размышляя об этом странном ответе. Есть, наверное, какой-то секрет у ребят.

Вот и сейчас, в синие сумерки, в часы, когда солнце медленно опускается, ребята, наверное, там, наверху. Два его любимых ученика. Гулям и Сабир навсегда вошли в его сердце. Это не значит, что остальных он любит меньше. Но эти двое самые сообразительные, самые способные. И самые шаловливые. Что ж поделаешь! Всему виной их горячий, непоседливый характер.

Бобо Расулов глядит из школьного окна на огненный шар над горой, откладывает тетради и выходит в сад. Огромное гранатовое дерево протягивает ему ветви с большими плодами. Скоро порозовеет их твёрдая кожица, тёмно-красные зёрна внутри станут сладкими и ароматными. И во время перемен ребята смогут лакомиться гранатами.

— Бобо, — внезапно раздалось из темноты.

Вздрогнув, учитель обернулся. Голос, прозвучавший так неожиданно, показался ему удивительно знакомым. Не может быть!..

При свете луны Бобо Расулов пытался разглядеть лицо человека, который появился из-за кустов и шёл к нему. Человек был в таджикском халате. На голове чалма. Лицо заросло бородой. Но Бобо Расулов не мог не узнать его, хотя со дня последней встречи прошло так много лет.

«Кари́м!» — пронеслось в мозгу.

— Карим! — проговорил он вслух.

— Меня теперь зовут Ходжи́ Карим, — отозвался пришелец, — и я был рад узнать, что ты занимаешь высокий пост. — Он легонько хохотнул. Борода его затряслась. — Под твоим началом целых три школы! И ты ездишь в город и в городском Совете вместе с другими депутатами решаешь государственные вопросы. — Он помолчал. — До меня дошло, что в кармане ты носишь партийный билет.

Расулов вспыхнул. Шагнув вперёд, он схватил за плечо этого человека.

— Да, я стал коммунистом, — сказал он. — Зачем ты пришёл ко мне?

Человек засмеялся.

— Разве может брат не прийти к брату? — спросил он с насмешкой. — Нас родила одна мать, Бобо. И я должен время от времени навещать родственников. Не мешало бы тебе об этом помнить…

— Наша мать прокляла бы себя и свой род, если бы узнала о твоих делах, — почти прошептал учитель. — До меня всё время доходят плохие вести о том, что творит некий Ходжи Карим. И если бы я только знал, что это ты и где находишься! Зачем ты изменил отцовское имя?

Ходжи Карим больше не смеялся. Он снова заговорил:

— Я много лет не решался прийти к тебе, брат. Но сейчас настало время нам встретиться. — Он оглянулся и продолжал почти шёпотом: — Ты должен помочь мне. Падает святая вера, и древние обычаи становится всё труднее передавать молодым. И вот я подумал о тебе. Ты — учитель, ты растишь детей. Они глина в твоих руках. Я уверен, ты поможешь мне, как брат брату.

Учитель слушал эти слова и глядел в лицо Ходжи Кариму, едва видимому в темноте. Сердце его билось. Сейчас настала расплата за проступок, совершённый им, Бобо Расуловым, сорок лет назад. Он помнит, он всё помнит. В те дни на станцию Кага́н пришёл впервые из России поезд с красноармейцами, которые принесли новую жизнь в Таджикистан. От них сын бедняка Бобо впервые услышал о том, что Советская власть приносит счастье и рис в нищие дома. Но против этой народной власти, против всего нового восстали богатеи — баи, муллы, ишаны. Они создали отряды басмачей — бандитов и с оружием в руках пошли против красноармейцев, против тех таджиков, кто встал на сторону Советской власти. Конечно, Бобо бился за новую жизнь. Он вступил в добровольческий отряд, как называли тогда отряды патриотов. Он так поспешно ушёл из дому, что не успел взять с собой младшего шестнадцатилетнего брата Карима. Он надеялся, что брат сам всё поймёт, что они встретятся в одном бою. И они встретились…

Этого никогда не забыть. Бобо скакал на коне, разя врагов. Догнав удиравшего басмача, он заставил его повернуться лицом к себе и вдруг… узнал брата. Шашка едва не выпала из его ослабевших пальцев.

— Бобо, — прошептал Карим, и глаза его умоляли.

— Ты против нас, ты достоин смерти! — крикнул Бобо. Он кричал так громко, потому что чувствовал, что никогда не сможет обрушить тяжёлую шашку на голову родного брата. Он пытался разозлить самого себя, но не смог.

Из глаз Карима потекли слёзы.

— Я ещё так молод, — шепнул он. — Я приду к вам. Прости мою ошибку ради нашей матери.

— Хорошо, — сказал Бобо и повернул коня. — Ради нашей матери! Ты придёшь ко мне на рассвете и станешь воевать рядом со мной против бандитов.

Всю ночь и весь следующий день Бобо ждал брата. Но тот не пришёл. Карим обманул его.

Вскоре Бобо узнал, что Карим стал предводителем басмаческой шайки, а потом куда-то исчез. И только временами доходили до Бобо истории, связанные с именем какого-то Ходжи Карима. Но он не догадывался, что это и есть его младший брат.

Он, Бобо, очень виноват. Он не имел права тогда прощать. Он должен был забыть, что это брат, и судить его по законам военного времени как предателя. А он пожалел, отпустил, и вот теперь…

Бобо не хотел сразу выдавать своих мыслей и чувств. Поэтому спросил, чуть хрипло от волнения:

— А чем я могу помочь тебе?

— Я теперь слуга аллаха, — обрадованно начал Ходжи Карим. — Рассказываю верующим, что предаётся дело аллаха. В колхозах людей заставляют работать во время уразы́, а ведь этот великий пост установил сам аллах. Юноши и девушки попирают древние обычаи. Скоро иссякнет терпение аллаха, он отвернётся от мусульман, и великий мор начнётся на земле…

Он замолчал. И тогда Бобо снова спросил:

— Так что ж я должен сделать? Восславлять аллаха?

— Ты умный и смелый, — объяснял Карим, — ты будешь учить, как прежде. А после уроков физики и математики ты расскажешь детям об аллахе. Твои ученики станут взрослыми. Твои слова — слова уважаемого муаллима — они потом передадут своим детям. И в колхозах будет делаться всё так, как нужно нам. Станем снова жить по законам отцов.

Вот тут Бобо Расулов не стерпел, забыв о том, что он хотел узнать намерения Карима. Он опустил свою крепкую руку на плечо брату.

— С какого времени ты стал слугой аллаха? — спросил он гневно. — Ты ведь не веришь в аллаха! Никогда не верил. Ты только притворяешься святым и обманываешь наивных людей. Послушай, брат! Я помогу тебе, если ты захочешь стать честным человеком. Но если ты будешь продолжать своё грязное дело…

Карим как кошка отпрыгнул в сторону. Бобо хотел остановить его, но на дорожке уже никого не было. Зашелестели кусты, и оттуда донеслось угрожающее:

— Я ещё вернусь. Я твой брат. Но берегись! Если ты ещё раз откажешься мне помочь…

Ходжи Карим почти бежал по безлюдной дороге, беззвучно шепча слова проклятий. Да, он, Карим, по-прежнему ненавидит Советскую власть и хочет бороться с ней. Но как это сделать? Как выполнить задание, полученное там, за пограничной рекой? Ему хорошо заплатили. Ему доверяют. Вот уже третий раз он переходит границу… А работать становится всё тяжелее. Уже давно разгромлены басмаческие отряды. И в кишлаках почти не осталось верных людей, тех, которые рассуждают, как он, Карим. Надо уподобиться червю, который ищет путь в сердцевину яблока, чтобы грызть его изнутри. Вот так надо искать пути в сердца людей. В одежде муллы это сделать легче. Карим осторожен, он не ругает прямо Советскую власть и новые колхозные порядки. Нет! Он просто потихоньку объясняет людям, что жизнь их не устроена, что им приходится много работать и уставать. А почему? Да только потому, что они забыли аллаха, не соблюдают его законов. Имя аллаха действует на правоверных. Ведь не так легко уйти от того, чему учили прадеды, деды, отцы. Не так легко отказаться от веры, если ты впитал её с молоком матери. И слабые люди делаются неузнаваемыми. Они сами перестают трудиться и учат молодёжь не работать в религиозные праздники, выбрасывают из своих домов радио, отказываются ходить в клубы, на колхозные собрания. И Карим радуется…

Внезапно Карим остановился. Прислушался. Всхлипывание совы раздалось поодаль. Карим отозвался криком туркестанского скворца. Перед ним выросла бесшумная тень.

— Вот что, — заговорил Карим еле слышно. — Начинай всё завтра. Будь осторожен. — Он помолчал. — Я ухожу. Не надо, чтобы меня здесь видели. Дам знать, где и когда меня встретить.

Тот, кто кричал совой, поклонился до земли. Потом шепнул:

— Джано́б (господин)! Мотоцикл здесь.

Он нырнул в темноту и тут же появился снова, ведя машину за руль. Ходжи Карим прыгнул в коляску. Через несколько минут мотоцикл увозил их по дороге в город.

На горе Четырёх Драконов

Гору Четырёх Драконов открыли для себя Гулям и Сабир. В кишлаке поговаривали, что в густом кустарнике, в траве водятся ядовитые змеи. Поэтому старики сами не поднимались по узким тропкам и запрещали ребятам ходить туда. Но друзья нарушали этот запрет. Надо же самим убедиться, а что в самом деле делается на горе.

Как только начались каникулы, они вдвоём опять поднялись на гору. Честно говоря, вначале они чувствовали себя неспокойно. А вдруг правда тут водятся гюрзы? Ведь укус этих змей смертелен.

Ребята осторожно палками раздвигали кусты, шевелили высокую траву, вглядываясь, вслушиваясь. Им рассказывал учитель: если ползёт гюрза, раздаётся шелест — как будто кто-то неловкий наступает на сухие листья.

Они долго обшаривали всё вокруг, прежде чем подняться к самой вершине, где они ещё не бывали. Вот целая груда камней, обросших травой. Гулям толкнул первый камень. Он тяжело сдвинулся, и Гулям закричал во весь голос:

— Вот они, змеи!

Сабир отпрянул было в сторону, но потом остановился. Почему же Гулям не уходит от камня? Почему он смеётся? Он, конечно, самый смелый и сильный, он бегает лучше всех в кишлаке. Но змеи…

— Сюда, Сабир, — снова закричал Гулям, — это ужи! Вон у них золотая полоска на голове. Как корона!

Сабир недоверчиво переспросил:

— Ужи? Не может быть! Они водятся только там, где есть вода.

— Да здесь же ручей. Позади камней. — И Гулям протянул руку, отодвигая кусты. — А под камнями маленькое болотце. Вот ужи и расплодились.

Ужи выползали на солнце и, вытягиваясь, приподнимали головы. Впрочем, друзей они больше не интересовали: значит, страшные рассказы о змеях просто чепуха. Женщины увидели ужей, испугались и распустили в кишлаке слух, что на эту гору ходить опасно. Почти бегом поднялись ребята на вершину, и Гулям снова закричал:

— Ой! Дом!

Но это был не дом, а просто сарай без окон. Может быть, здесь когда-то жили пастухи или охотники. Сабир погладил стену, сложенную из камня, всю покрытую зелёным кудрявым мхом.

— Старый какой, — сказал Сабир. — Развалится.

Но Гулям отрицательно качнул головой:

— Ну нет. Он ещё долго простоит…

И действительно, деревянная крыша и дверь казались совсем крепкими. А на двух тяжёлых чугунных кольцах висел огромный старинный замок, похожий на жёрнов старой заброшенной мельницы.

— Вот здорово, — обернулся Гулям к Сабиру. — Ты только подумай: никто сюда не ходит. Это будет наша полянка. А то торчим всё время внизу, под чинарами. Каждый прохожий вмешивается. А про эту горную полянку мы не скажем никому.

Сабир запротестовал:

— Нет. Скажем Джаба́ру, Шоды́ и Хами́ду.

— Ещё подумаем, — не сдавался Гулям. — Может быть, когда-нибудь потом.

Красиво было тут, в горном лесу. В одном месте деревья расступились, пропуская горный ручей. Он стекал сверху в хау́з — обширный пруд. Ребята долго прислушивались, как вода, журча, бежит с горы. Сабир присел на корточки.

— Вот так рыба! Жирная, как баран.

Гулям молча смотрел на стремительные движения толстомордых рыб.

— Позавтракаем? — Хозяйственный Сабир вытащил из кармана лепёшку. — Я захватил на всякий случай. А рыбу поймаем и сварим.

— Сварим? — спросил Гулям.

Сабир оживился:

— Изжарим на палках! Как шашлык! Я у дяди в гостях был. Там прямо в поле так жарили.

Сказано — сделано! Ребята набрали сухих веток, а потом спохватились: огня-то нет. Но в карманах предусмотрительного Сабира, конечно, нашёлся коробок спичек.

Дальше всё было очень просто: разделись, спрыгнули в хауз и, держа в руках завязанную узлом у ворота майку Сабира, поймали большую форель. Гулям аккуратно обстругал палочку перочинным ножом, а Сабир укрепил рыбий шашлык над горячими углями разведённого костра. Потом они уселись рядышком, жадно принюхиваясь к вкусному запаху. Поели и, напившись холодной воды из ручья, улеглись на траве. Сабир, запрокинув голову, прищурясь, глядел вверх. Одни! А вокруг чинары, и тишина нарушается лишь звонким пением ручья, голос которого совсем не похож на привычный голос арыка. Ведь арык искусственный, и люди заставляют его бежать по вырытой ими канаве. Выдумщик Гулям сочинил даже сказку об арыке, где назвал его невольником. А вот ручей, он свободный, живой, настоящий. Он сам выбирает себе дорогу, и поэтому голос у него звонкий и торопливый.

Сабир хотел было сказать всё это Гуляму, но тот вскочил и закричал:

— Ух! На конюшню опаздываем! Что нам дед Сафа́р сейчас скажет?

Одним духом слетели они с горы и помчались по дороге, перегоняя друг друга.

История рыжего Вали

Дед Сафар, старый конюх, стоял у входа в конюшню и рассерженно глядел на приближающихся ребят.

Вот они остановились перед ним, растерянные, покрасневшие от быстрого бега.

— А я уже хотел за девочками посылать, — сердито сказал конюх. — Они аккуратнее. С утра сюда бегут. Их жеребята уже давно и почищены и напоены. Чтобы это было в последний раз, а то председателю скажу.

Он повернулся и вошёл в прохладную, просторную конюшню, где пахло сеном и кожей. Ребята шли за ним. Из угла донеслось призывное ржание. Это встречал их Вали́. Рыжий, озорной жеребёнок.

— Кричи, кричи, — снова заметил конюх, — им до тебя и дела нет.

Тут Гулям сказал заискивающе:

— Мы больше никогда не будем опаздывать.

— Это же в первый раз… — отозвался Сабир.

Сафар открыл дверь стойла, и Вали кинулся к своим друзьям. Он хватал толстыми, мягкими губами ребят за уши, небольно покусывал их за руки, прыгал. Поднялась весёлая возня. И конюх смягчился, сказав добродушно:

— Ну, так и быть. На первый раз прощу…

Пошли в ход скребницы, мягкие щётки. Специальным гребнем расчесали длинный золотистый хвост. Вали стоял смирно и только иногда тихонько ржал от удовольствия.

Дед Сафар, усевшись на опрокинутый ящик, наблюдал, как они работают. Он, хоть и частенько ворчал на ребят, хорошо понимал, что они любят лошадей и заботливо ухаживают за ними. Ребята были очень благодарны старому конюху.

Ведь это он попросил председателя колхоза отдать на воспитание двум друзьям новорождённого жеребёнка. Навсегда им запомнилось то утро, когда на конюшню пришли председатель колхоза и члены правления, чтобы передать молодым животноводам удивительное существо на тоненьких, хрупких ещё ногах с пушистой, мягкой жёлтой гривкой и длинным золотым хвостом.

— Ну ладно, — сказал председатель, — раз дедушка Сафар за вас ручается…

— Мы понимаем, понимаем! — закричали они вместе. — Мы будем за ним так ухаживать!

Председатель колхоза уже повернулся было к выходу, как вдруг, что-то вспомнив, спросил:

— А как вы собираетесь его назвать?

Друзья переглянулись. Они уже давно решили, как назовут будущего коня. И Гулям сказал:

— Мы назовём его Вали́. Вот уже и дощечку надписали. Повесим над стойлом.

Председатель сначала даже рассердился:

— Ну и пионеры! Удружили! Ведь «Вали» — это означает «святой»!

Колхозники так и покатились: в самом деле, разве не смешно назвать святым маленького рыжего жеребёнка?

Но Гулям крикнул, нахмурив брови:

— Тут нет ничего смешного! Так звали коня Юлда́ш-командира! Удивительного коня!

Взрослые замолчали и перестали улыбаться.

Председатель хлопнул Гуляма по плечу:

— Ну, раз в честь того Вали, не возражаю…

А сегодня во время уборки Гулям и Сабир тихонько сговорились отвести Вали погулять на гору Четырёх Драконов.

Гулям попросил Сафара:

— Можно, мы сведём Вали на пастбище?

Сначала дедушка Сафар ни за что не хотел отпускать жеребёнка.

— Пусть здесь, в загоне, гуляет, как все, — говорил он ворчливо, — а то ещё наестся чего не надо, заболеет. А я отвечай.

Но Гулям взмолился:

— Что ты, дедушка, мы за ним следить будем… Такое хорошее пастбище! Там густая трава, сочная.

И старый Сафар согласился. Только спросил для порядка:

— А где же это пастбище?

— У Вороньей горы, — скороговоркой ответил Гулям.

Он подметил брошенный на него недоумевающий взгляд Сабира, и ему стало не по себе: нехорошо обманывать дедушку Сафара, но ведь нельзя же сказать про гору Четырёх Драконов.

— Ну что ж, берите, — нехотя сказал конюх. — Только, глядите, осторожнее.

Ребята скрылись за поворотом дороги, ведя под уздцы Вали, и тут-то Сафар спохватился:

— У Вороньей горы? Да там, кажется, нет пастбищ. Правда, там насадили новые деревья. Может, и трава появилась.

Он решил вечером подробнее расспросить об этом ребят, но, как всегда, появились новые неотложные дела, и он позабыл о Вороньей горе.

Вали очень понравилось гулять. Ведь он первый раз в жизни очутился в лесу. Скакал, весело ржал. Шевеля губами, разыскивал какие-то особые травинки и обкусывал их. Погрузил было морду в ручей, но с фырканьем тут же оторвался от него: видно, холодна горная вода для маленького жеребёнка.

— Мы покажем Юлдаш-командиру нашего Вали, когда он подрастёт, — сказал Гулям.

Сабир согласился. Только бы скорее приехал Юлдаш-командир. Ведь он часто бывает у своего друга — их любимого учителя, директора школы Бобо Расулова.

Бывшего батрака Сахи́б Назарова прозвали Юлдаш-командиром потому, что он создал отряд, который помогал Советской власти бороться с басмачами — бандитами, восставшими против новой жизни в Таджикистане. Воевал Юлдаш на коне Вали, которого вырастил сам, так же как растят теперь ребята колхозного жеребёнка.

Басмачи убили дядю Юлдаша — смелого воина Ду́ста Назарова. И на могиле его Юлдаш дал священную клятву: поймать предводителя басмаческой шайки Мулло́ Одина — виновника дядиной смерти. Выполняя эту клятву, он забирался с отрядом в самые далёкие и неприступные горные уголки.

Все школьники в подробностях знали жизнь Вали: ведь об этом им рассказывал сам Юлдаш-командир. И про то, как волки чуть не съели маленького жеребёнка, и про то, как он тонул в горной реке, и про то, как его украли басмачи и как он вдруг неожиданно нашёлся. Ребята даже написали об этом маленький рассказ, который появился в стенной школьной газете. Вот что они написали:

«Однажды отряд Юлдаш-командира, в котором был Бобо Расулов, Сафар и другие храбрые воины, умчался далеко в горы, чтобы разгромить басмаческую шайку.

Другая шайка под предводительством басмача Мулло Одина узнала, что отряд Юлдаша-командира покинул кишлак. Басмачи ворвались туда, разграбили дома и увели табун, в котором был и Вали.

Никогда до этого не плакал Юлдаш. Но когда вернулся и услышал, что пропал Вали, не стерпел. Вышел в степь, кинулся ничком в высокую, прохладную траву, зарыдал. Он повторял про себя: „Я найду тебя, Вали. Ты ещё будешь ходить у меня под седлом и брать лепёшку из моих рук“.

Как-то вечером Юлдаш получил донесение, что Мулло Одина готовится напасть на дальний кишлак. Вовремя прискакали туда Юлдаш с товарищами, помешали бандитам разорить кишлак. Много басмачей полегло в бою, много попало в плен, но Мулло Одина бежал.

Две ночи преследовал Юлдаш-командир остатки разгромленной банды. Басмачей вылавливали одного за другим, но Мулло Одина как в воду канул. Пробираясь меж кустов, Юлдаш внезапно натолкнулся на что-то живое и тёплое. Это была лошадиная морда. Юлдаш отшатнулся, готовый к тому, что злой жеребец, на которых обычно ездили басмачи, схватит его за плечо большими острыми зубами. Но тут случилось невероятное: тёплая морда ткнулась ему в плечо и раздалось тихое, нежное, приветливое ржание.

— Вали! — не веря собственной догадке, крикнул Юлдаш и прижался к коню. Дрожащими пальцами он зажёг спичку и увидел знакомую белую отметину на лбу и золото разметавшейся гривы. Это был Вали, не забывший того, кто его взрастил. Неподалёку от коня был найден раненый Мулло Одина.

С тех пор постоянно впереди отряда нёсся под Юлдашем рыжий жеребец с золотой гривой и белой отметиной на лбу.

А когда была разгромлена последняя банда басмачей в Таджикистане, Юлдаш вместе с Вали приехал в Москву. Они участвовали в соревнованиях лучших наездников страны и обогнали всех. Рыжая грудь Вали легко порвала пёструю ленточку финиша. Все на трибунах встали и хлопали в ладоши.

Потом Вали продолжал служить своему командиру, который стал председателем колхоза. И когда Вали постарел, ему отвели в конюшне лучшее стойло, кормили отборным зерном и поили свежей водой.

От старости конь пал, и бывшие солдаты похоронили его, как воина: над могилой насыпали холмик земли, укрепили наверху седло…»

Вот так написали ребята о Вали, чьим именем назвали рыжего жеребёнка, который сейчас пасётся перед ними на горе Четырёх Драконов.

Орехи в арыке

На горе Четырёх Драконов всё начало поспевать. Налились сладким соком плоды урюка и, отяжелев от сахара, падали в траву. А грецкие орехи, которые висели на ветвях орешника, словно зелёные фонарики, стали коричневыми, крепкими, с белой сладкой мякотью. Конечно, нехорошо было теперь только вдвоём ходить на гору. Надо же сказать ребятам. В тайну горной поляны посвятили Джаба́ра — высокого нескладного парня. Глаза у него были узкие-узкие, словно прорезанные ножом. А волосы стояли на голове, как иголки у ежа. Бегал он хуже всех и всегда на футбольных соревнованиях мешал своей команде, подпрыгивая на поле, словно упрямый козёл. Один раз он отличился тем, что забил мяч в собственные ворота. Этого ребята не могли ему простить. У Джабара была сестра Ази́за. Она кончала в Душанбе медицинский институт. Поэтому Джабар считался лучшим специалистом в области медицины и постоянно предлагал друзьям всякие мази и порошки. Но ребята порошков не пили, хотя и признавали медицинский авторитет Джабара.

Позвали на гору и Хами́да. Хамид был невысокий крепыш, постоянно грустный. Лицо его усеивали крупные рыжие веснушки. Его дедушку Мано́на боялись все ребята. Он вечно не пускал Хамида на школьные экскурсии по родному краю, ругал внука, если он задерживался на футбольной площадке. Говорили, что он строго соблюдает старые законы и заставляет Хамида делать намаз[1]. Впрочем, сам Хамид об этом ничего не рассказывал. Сабир уверял, что ему просто стыдно, что дедушка у него такой отсталый и сердитый.

Пришёл на гору и Шоды́, весёлый, крепкий парень. У него была такая большая голова, что ни одна тюбетейка не влезала. Джабар один раз съязвил: «Это не потому, что ты такой умный, а просто потому, что ты такой толстый!» Шоды бросился на него с кулаками, но Гулям быстро помирил их.

Ребята с нетерпением ждали, когда можно будет собирать богатый урожай на вершине горы Четырёх Драконов. Конечно, особенно хотелось побыстрее нарвать грецких орехов. И никто не догадывался, что именно эти орехи раскроют неожиданную тайну горы Четырёх Драконов.

Наконец настал день, когда сияющий Гулям принёс своей бабушке Дилино́р целую майку орехов. Он был горд, что набрал больше всех ребят. Бабушка сушит орехи, толчёт их и делает вкусные слоёные лепёшки — кульчи́.

Бабушка сначала обрадовалась подарку.

— Как рано поспели орехи, — удивилась она. — Ты ещё не пошёл в школу, а они уже созрели. Где же ты набрал их так много, внучек? — спросила она, перебирая крупные орехи.

— Там, на горе, есть такой старый домишко, а рядом ореховое дерево… — начал увлечённо рассказывать Гулям. — Мы с Сабиром и Хамидом залезли на дерево и долго-долго трясли. А потом кинулись вниз, и каждый старался собрать орехов побольше. Но они клали их в карманы, а я снял майку, и вот…

Бабушка выпустила орехи из рук, и они попадали вниз, прямо в арык.

— Что ты делаешь? — растерялся Гулям.

Но бабушка, побледнев, всё кидала и кидала орехи в арык, и глаза её, неподвижные, испуганные, следили, как мчатся по мутной воде тёмно-коричневые шарики.

— Грех мне, великий аллах, — шептала она, не замечая больше ничего вокруг, — великий грех! Этот неразумный нарвал орехи у мазара. Великий аллах, помилуй его!..

Она опустилась на колени, принялась хватать в ладони, сложенные лодочкой, горсти земли и осыпать ею лицо, волосы…

Гулям очень испугался. Что ж такое приключилось с бабушкой? Неужели она сходит с ума?

Он кинулся к ней, обнял за плечи и чуть не плача говорил:

— Опомнись! Что с тобой? Какой ещё мазар?..

Крупные слёзы текли по лицу Дилинор. Она схватила внука за загорелые поцарапанные руки и шептала:

— Это не просто дом. Это мазар! Могила святого! Горе мне, что я не сказала тебе о нём раньше. Но мы, старики, не хотели, чтобы вы узнали об этой могиле. Мы старались, чтобы никто из вас не ходил туда. Мазар так надёжно спрятан в лесу. И я мечтала, что ты пойдёшь туда только со мной, если снова придёт день благословения, если снова придут на вершину святые люди — ишаны, муллы, шейхи, служители аллаха, как приходили они однажды, когда мне было ещё меньше лет, чем тебе, внучек. Святые, похороненные в мазарах, исцеляют людей, — продолжала бабушка, — и мы, старики, оберегаем места, где они похоронены. Нельзя, слышишь ли, внучек, нельзя брать ничего, что растёт или водится у мазара. Нельзя рвать орехи и цветы и ловить рыбу в хаузе. Рыба в нём священна. И нельзя убивать горную лань или горного козла, которые пасутся на вершине. Тот, кто возьмёт что-нибудь у мазара, будет наказан святым…

Гулям слушал бабушку не прерывая. Ему не хотелось огорчать её.

Он мог бы рассказать ей многое. Ведь они уже не раз рвали там абрикосы и постоянно жарили вкусную толстую рыбу из хауза, которую Сабир научился ловко ловить.

Но так как он был настоящим мужчиной и умел в нужных случаях промолчать, он ничего не сказал бабушке и решил сам кое-что у неё разузнать. Ведь до сих пор никто из ребят не знал, что дом на горе — мазар, святое место.

— А что находится внутри мазара? — спросил он осторожно.

— Там могила святого. Его надгробие похоже на рыбью спину. Так повелел аллах, — говорила бабушка. — Внучек, — она умоляюще обняла его, — никогда больше не ходи к мазару и ничего не приноси оттуда. Иначе аллах нас накажет.

Гулям сморщился при одном упоминании об аллахе.

Вечно бабушка пугает им.

А бабушка подтолкнула ногой орех, задержавшийся на берегу арыка, и он поплыл вслед за своими братьями, раскачиваясь, словно крохотное судёнышко.

Гулям, вздохнув, поглядел ему вслед. Вот и обрадовал бабушку!

Вечером Гулям рассказал друзьям об этом разговоре.

— Мой дед тоже выкинул орехи, — сказал сердито Хамид, — но сначала он каждым орехом стучал по моей голове. Вон видите, какая шишка вскочила на лбу?

Ребята с уважением ощупывали шишку и сочувствовали другу.

— У нас в доме нет стариков. Никто меня и не спросил, откуда орехи, — сказал Джабар.

— А мне их даже в комнату внести не дали, — вздохнул Шоды. — Братишки и сестрёнки налетели как грачи, рассыпали все орехи во дворе и давай бить камнями.

Мальчики засмеялись, потому что хорошо знали ребятню во дворе у Шоды. Туда хоть мешок орехов принеси, всё равно через пять минут ничего не останется. Саранча!

— Помните, — сказал Сабир, — мы как-то давно спрашивали учителя, кто такой аллах и зачем он велел соблюдать уразу — великий пост — целый месяц? Помните, что ответил тогда учитель: «Аллаха выдумали ишаны, выдумали для того, чтобы его именем обирать простой народ… А ураза — вредный обычай. От неё люди слабеют и болеют…»

— Помню, — отозвался Гулям, — я ещё рассказал об этом бабушке, и она целую неделю проклинала учителя.

— А дед несколько дней не пускал меня в школу, — добавил Хамид. — Отец тогда был на пастбище вместе с твоим, Гулям, и только случайно приехал и застал меня дома. Он здорово поругался с дедом, а потом пошёл к учителю, у которого сам учился когда-то, и рассказал ему, что дед заставляет меня делать намаз. И до сих пор дед и слышать не хочет об учителе.

— Надо пробраться в мазар и поглядеть, кто там лежит в могиле, — вдруг предложил Гулям.

Ребята несколько минут смотрели на него молча. Потом все вскочили.

— Давайте посмотрим!

— Может, там ничего и нет. А старики просто так говорят, пугают нас.

Решили утром отправиться на гору как будто за диким щавелём.

На прощание Гулям предупредил:

— Только вначале пойдём в другую сторону. А потом огородами проберёмся к тропке. Надо, чтобы нас никто не увидел, а то теперь дед Манон и моя бабушка знают, что мы ходим к мазару, и могут пойти вслед.

В поход

На рассвете в бабушкином саду, где она растила тёмно-красные, почти чёрные, розы, жёлтые бархотки и огромные петушиные гребешки, раздалось воркование голубки.

Так нежно ворковала эта птичка, что бабушке Дилинор захотелось встать и бросить несколько зёрен неутомимой певунье.

Она бесшумно отворила дверь в сад и увидела не голубку, а… Хамида, который, присев под розовым кустом, ворковал, полузакрыв глаза.

— Ах ты негодник! — закричала бабушка Дилинор. — Что ты делаешь в моём саду?

Испуганный Хамид вскочил и вытянулся перед бабушкой. Его брови смешно топорщились. Даже сквозь тёмный загар можно было видеть, как он побледнел.

Шутка ли — столкнуться с бабушкой Гуляма ранним утром в её собственном саду! Она может очень рассердиться и пожаловаться деду.

— Мы сговорились с Гулямом пойти сегодня… за… за… — растерявшись, путался Хамид. Ведь не мог же он в самом деле сказать бабушке, что ребята идут к мазару, чтобы заглянуть в могилу святого. А теперь так, с ходу, он не мог ничего придумать и поэтому страшно перепугался.

От крика бабушки проснулся Гулям. Вот он уже встал за её спиной и нежно обнял.

— Золотая моя, — сказал он таким голосом, какого Хамид никогда не слышал, — ко мне пришёл гость. А ведь ты сама говоришь: гость — посланец самого аллаха. Так дай нам немножко айрана и лепёшек, которые ты печёшь лучше всех в кишлаке. Мы позавтракаем и уйдём на конюшню. Сегодня наша очередь чистить не только Вали, но и других жеребят.

Бабушка недоверчиво обернулась к внуку. Но лицо его было ласковым и безмятежным, и она успокоилась.

И кроме того, у бабушки Дилинор были большие слабости, в которых она не хотела сознаться даже себе самой: она очень любила угощать и была неравнодушна к лести. Если её лепёшки называют самыми лучшими…

— Ну, ступай, ступай в комнату, — уже мягче обратилась она к Хамиду. — Я принесу вам сейчас завтрак.

Через полчаса ребята выходили из дома. На прощание бабушка Дилинор ласково говорила Хамиду:

— Ты не засиделся у нас, маленький гость, и всё же сумел рассказать бабушке Дилинор много интересных историй. Ты мог бы погостить ещё…

Тут Гулям не стерпел. Повернувшись к бабушке, он сказал весело:

— Гость нужен хозяину как воздух. Но если воздух входит и не выходит, хозяин умирает…

Бабушка не успела опомниться, как сорванцы, смеясь, выскочили за калитку и помчались вдоль деревенской улицы.

— Они что-то затеяли, конечно, они что-то затеяли, а я, глупая, опять поверила! — вздыхала бабушка.

Звонко смеясь, ребята добежали до условленного места, где ждали их остальные. Все вместе быстро поднялись на вершину горы Четырёх Драконов по знакомой тропке. Обошли мазар со всех сторон, потом подошли к двери и попытались открыть огромный ржавый замок. Перепробовали всю связку ключей, которые Гулям вытащил сегодня утром из отцовского ящика в сарае. Было очень трудно незаметно от бабушки Дилинор сунуть звенящие ключи за пазуху. И вот ключи в руках, а открыть дверь не удаётся.

Неужели придётся уйти, так и не выяснив, что же внутри?

Вдруг Хамид радостно закричал:

— Сюда, ребята! Дырку нашёл!

И вправду, справа в стене почти незаметное отверстие. Единственное местечко среди камня, забитое почему-то деревяшкой. Тут в ход пошли перочинные ножики. Старое, гнилое дерево крошилось. Наконец Хамид с такой силой дёрнул за доску, что она обломилась у него в руках, а сам он, не удержавшись, полетел на землю.

Почему-то все сразу стихли. Вот он, проход внутрь мазара. Щель такая узкая, что в неё, пожалуй, может пролезть только Джабар, самый худой. Все переглянулись. Ребятами овладела какая-то робость. А может, там внутри змеи? Но ведь туда обязательно надо забраться. Хамид сказал нерешительно:

— Ну, давай, Джабар, первым. Я не пролезу.

Джабар нагнулся, посмотрел внутрь.

— Темно, ничего не видно, — ответил он тихо.

— Давайте отковырнём ещё несколько камешков и тогда все вместе попробуем залезть туда, — сказал Гулям, понимая, что Джабару очень не хочется лезть одному в таинственную темноту.

Долго ещё трудились ребята, отбивая затвердевшие, прижатые друг к другу, видимо каким-то старинным раствором, камни. Наконец образовалась порядочная дырка. Но всё же она была такой узкой, что Гулям, первым нырнувший туда, выбрался с трудом на земляной пол, работая изо всех сил локтями и коленями.

Секунду он лежал на земле, не решаясь подняться, прислушиваясь: а вдруг зашелестит гюрза? Ребята тогда и не вытащат его отсюда. Кругом была кромешная тьма. Он беспомощно оглянулся, и вдруг ему показалось, что внутри мазара посветлело: струйки света пробивались сквозь дверные щели. Солнце стремилось проникнуть сюда через крышу, а из проделанного ребятами лаза в стене струился свежий воздух.

— Ну, что ты там? — закричали снаружи. И показалась голова Сабира. — Что ты видишь?

Гулям кинулся к отверстию, в которое карабкался Сабир. Он протянул товарищу руку, помог влезть.

Через несколько минут все пятеро уже стояли у какого-то длинного бугра. Бабушка Гуляма права! Это, наверное, чья-то могила и над ней надгробие.

Гулям сказал:

— Верно. Оно точь-в-точь похоже на острую рыбью спину.

Всё было таким грязным и пыльным. Хамид хотел было проделать в надгробии дырку, чтобы заглянуть туда, но ничего не вышло.

Ну зачем они сюда лезли? Ничего интересного! И почему старики называют это место святым?

— Пошли отсюда, — сердито сказал Сабир, — только перемазались, и дома влетит. Чепуха какая-то. Всё это выдумки.

— Даже играть тут больше не хочется, — пробормотал Шоды.

— Ну нет, — возразил Гулям. — Это всё-таки наша гора, и мы её никому не отдадим…

Зелёная чалма

Гулям ещё спал, когда громко хлопнула дверь. Ему лень было открыть глаза. Он попытался снова уснуть, но вдруг услышал:

— Апа![2] Они пришли. В пятницу большое моление у мазара. Смотри не опоздай, Дилинор. Грех ляжет на твою душу, и святой не простит тебе этого…

— Моление! — приподнялся на локте Гулям. — Что это ещё за моление?

Конечно, подслушивать было нехорошо и он это понимал, но бабушка Дилинор, уверенная, что внук досматривает седьмой сон, не прикрыла дверь в большую комнату, и Гулям отчётливо слышал каждое слово. Он узнавал голоса: конечно, это старухи Хосия́т и Аслия́.

— Посланник аллаха ещё не очень старый, — шептала Хосият. — Говорят, он правнук того святого, что погребён в мазаре.

— Слава аллаху, — охнула бабушка Дилинор, — правнук!..

— На нём зелёная священная чалма, — раздался голос Аслии. — Он пришёл сюда по воле аллаха и принёс нам святую веру. Он умеет исцелять людей. В пятницу к нему понесут старого Манона, который уже третью неделю не может выйти на улицу, так у него болят ноги.

«Манона?! — внутренне ахнул Гулям. — Так ведь это же дедушка Хамида!»

— Слава аллаху, он исцеляет людей, — шептала Аслия, и Гулям слышал в её голосе рыдания. — Может быть, если бы он пришёл раньше, не умерла бы моя внучка Ойля́-биби́. Она как птичка угасла на моих руках.

— Надо стараться, чтобы они навсегда остались здесь, — вторила Хосият, — тогда уйдут болезни из нашего кишлака.

И вдруг бабушка Дилинор сказала задумчиво:

— Конечно, святые — это очень хорошо… Но болезни… А разве не лечит болезни наш молодой врач? Он мне дал такие капли, что у меня сразу прошёл насморк, и я спрятала в сундучок порошки от головной боли, которые помогают мне и моей невестке Сайра́м. Он хороший врач, и я буду ходить к нему…

— Тьфу! — раздалось совсем громко, и Гулям услышал, как кто-то вскочил. — Это, наверное, твой внук-безбожник учит тебя хвалить молодого врача и забывать старые обычаи.

Гулям едва не захохотал: ай да бабушка Дилинор! Как она разозлила противную Аслию!

Но, видимо, бабушка очень испугалась, что обидела старых подруг, потому что Гулям тут же услышал её робкий голос:

— Пусть простит меня аллах за неразумные слова. Конечно, святые могут сделать всё. А наш врач хорошо лечит людей, наверное, потому, что ему помогает аллах…

Гулям продолжал улыбаться. Прямо по пословице: и овцы в кошарах, и волк наелся.

— Так ты придёшь, Дилинор? — раздался суровый вопрос Хосият.

И бабушка Дилинор прошептала чуть слышно:

— Конечно, приду. Как могу я не прийти к святому мазару…

Гулям, быстро позавтракав, помчался к друзьям. Они уже ждали его у мазара.

Ну как было не рассказать им такую необыкновенную новость!

— Мы должны выяснить, кто это пришёл, — выслушав Гуляма, сказал Сабир и оглянулся. — Пока здесь никого нет. И не должно быть. Неужели нам тут помешают, на нашей полянке?

Все замолчали. Очень уж полюбили они гору Четырёх Драконов. Это было их царство.

Нахмуря брови, Гулям вдруг сказал:

— Ребята, Хосият говорила о пятнице! Пятница — это такой день, когда старики ходят на моление. Я слышал, как бабушка укоряла отца прошлой весной. Она говорила: «Все добрые люди в пятницу молятся, а ты не позволяешь мне пойти поговорить с аллахом». Отец смеялся и отвечал: «Я не возражаю. Молись хоть пять ночей подряд. Но я не могу дать тебе колхозную машину для поездки на моление. А идти пешком за сорок километров я тебе также не позволю. Я не хочу, чтобы ты потом заболела».

— А вот теперь моление явилось сюда, — сердито заметил Хамид.

— Подождём, — сказал Сабир. — Может, и вправду появится к пятнице тот, в зелёной чалме.

Учитель встревожен

Своего учителя Бобо Расулова ребята уважали больше всех на свете. Он был строгим, но очень справедливым. Если он даже не делал резкого замечания озорнику, а только взглядывал на него из-под очков своими большими чёрными глазами и усы на его коричневом от солнца лице начинали слегка шевелиться, то провинившийся наклонял голову и тихо шептал слова извинения. Старики постоянно вспоминали, каким замечательным воином он был. И Сафар и другие рассказывали о его подвигах ребятам.

Последние дни Бобо Расулов, всегда такой спокойный, сдержанный, был заметно встревожен. На другое же утро после встречи с братом он приехал в город, чтобы поговорить со своим старым другом, главным врачом городской больницы Иваном Ивановичем Петровым. Они были ровесники и вместе сражались в отряде против басмачей, таджик Бобо и русский, светловолосый парень Иван. Не раз спасали они друг другу жизнь, и люди стали звать их братьями. Иван, приехавший в Таджикистан фельдшером, потом окончил впервые открывшийся в молодой республике Таджикский медицинский институт и обрёл на родной земле Бобо свою вторую родину. Вместе они вступили в партию и через всю жизнь пронесли большую дружбу.

Учитель осторожно приоткрыл кабинет врача. Иван Иванович поднял голову:

— Салом! Здравствуй! Вот уж кого не ждал. Тебя никак не вытащишь из кишлака. Только и встречаемся в городском Совете как депутаты.

Бобо Расулов присел. Хотел было взять папиросу со стола. Вообще-то он не курил, но когда на душе так тоскливо…

Доктор остановил его руку.

— При твоём сердце…

Он встал, и Бобо улыбнулся. Никак не мог он привыкнуть к тому, что головой его друг почти касается потолка. Доктор, нахмурившись, потянул учителя за рукав.

— Сними куртку, я измерю давление. Мне не нравится твой вид. Когда же ты начнёшь отдыхать? Уже второй год я отдаю твою путёвку в санаторий другим.

Он измерил кровяное давление, выслушал сердце, покачал головой:

— Надо заняться собой, Бобо. А ты так много работаешь.

Бобо вздохнул:

— Я приехал поговорить с тобой не о своём здоровье. Беда неожиданно посетила мой дом…

— Что-нибудь с Мехри́? — спросил тревожно Иван Иванович.

Бобо отрицательно покачал головой. Оба помолчали. Мехри была женой учителя. Он женился рано. Только после того как появилось двое сыновей, Бобо узнал, что Мехри была дочерью басмача и на всю жизнь возненавидела Советскую власть. Ведь её отец был расстрелян как басмач. В доме Бобо жила и мать Мехри. Она ненавидела зятя, называла его кафи́ром — неверным и восстанавливала против него дочь и внуков. Мальчики подросли, встали на сторону отца. В войну они ушли защищать родину. И оба погибли как герои. И вот две чужие женщины продолжали жить в семье учителя и всячески мешали ему и в жизни и в работе. Несколько раз хотел Бобо уйти в город, в другую школу, но его останавливала любовь к своим воспитанникам, которым он отдал всю жизнь.

— Хуже, Иван, — сказал учитель, опуская глаза. — Приходил Карим.

Иван Иванович вскочил:

— Твой младший брат? Басмач?

Учитель рассказал о разговоре в саду. И закончил так:

— Надеюсь, он больше не придёт.

Доктор ответил не скоро, ещё раз перебирая в уме всё то, что услышал от друга.

— Боюсь, что он ещё придёт. И не раз. И если ты вновь откажешься, захочет отомстить, — сказал он негромко. — Надо предупредить секретаря райкома.

Бобо усмехнулся:

— Ты преувеличиваешь опасность, Иван! Кто я такой, чтобы мне мстил бывший басмач?

— Ты коммунист. Ты депутат. Ты советский человек, — говорил доктор. — Прошло более сорока лет Советской власти в Таджикистане, но ещё затаились подлые люди. И они мстят всему новому, не хотят понять, что старой, чёрной жизни не вернуть, переодеваются в любые личины. Вот и Карим превратился в ишана. Разве он верит в аллаха?

— Он никогда не был набожным. Конечно, это только ширма.

— Пошли, — поднялся доктор. — Рахмат должен всё узнать от тебя…

Вместе они вышли из больницы, пошли к райкому партии.

Там, в большой комнате с широко распахнутыми окнами, было прохладно. Ветерок шевелил цветы в большой вазе на столе. Навстречу им поднялся высокий, широкоплечий человек со шрамом на щеке, полученным в бою. Это был секретарь райкома партии, которого они называли просто Рахмат. Все трое обнялись как друзья. Они и были боевыми друзьями.

Рахмат сразу подметил, что учитель не в себе. Он спросил осторожно:

— Ты опечален, брат?

Доктор прервал его:

— У него беда, Рахмат. А значит, и у нас с тобой.

Опустив голову, Бобо начал свой рассказ.

Рахмат, так и не садясь в кресло, слушал его, не прерывая. А когда Бобо замолчал, подошёл к столу, снял телефонную трубку.

— Я попрошу зайти, — сказал он коротко. И трубка звякнула, опускаясь на рычаг.

Доктор и учитель переглянулись. Они знали, кого вызвал Рахмат. Разговор потёк спокойный, ровный. Говорили о том, что скоро начнётся учёба, о хорошем урожае хлопка, вспоминали друзей. Но на душе у всех троих было неспокойно. Невольно все переводили то и дело взгляд на дверь.

Наконец она открылась, пропуская ладного, совсем ещё молодого человека. Он был одет в широкий халат, и на голове его сияла расшитая тюбетейка.

— Не узнаю, — усмехнулся Рахмат, протягивая пришедшему руку. — Первый раз вижу тебя не в форме.

Тот засмеялся, обнажая ровные, белые зубы.

— На операции всю ночь был. Форма могла помешать, — заметил он, здороваясь с учителем и доктором. — Только собрался пойти переодеться, а тут как раз вы и позвонили.

— Ну ладно, — отозвался Рахмат. — Начальник городской милиции даже в халате остаётся на своём посту. Слушай, — став серьёзным, продолжал он. — Знакомо тебе имя Ходжи Карима?

Начальник милиции на секунду задумался, поглаживая рукой тюбетейку.

— Ходжи Карим… Ходжи Карим… — Голос его окреп, и он выпрямился. — Опасный преступник. Объявлен всесоюзный розыск. Он совершил несколько убийств на политической почве. Скрывается под видом ишана. Последний раз был обнаружен в Узбекистане. Видимо, местный. Есть подозрение, что переходит границу с особыми заданиями.

Наступило молчание. Первым заговорил Бобо Расулов.

— Вчера он был в моей школе, — сказал он глухо.

— Вы его знаете? — спросил начальник милиции.

И глядя ему прямо в глаза, Бобо ответил:

— Он мой брат.

Начальник милиции недоумевающе взглянул на Рахмата. Секретарь райкома сказал спокойно:

— Он его брат по крови. К сожалению, человек не может сам себе выбрать брата. Но он ему не только брат. Он ему враг.

— Будем искать, — сказал начальник милиции. — Начнём немедленно. Разрешите идти?

Рахмат молча кивнул, и, простившись со всеми кивком, начальник милиции вышел.

На прощание Рахмат обнял Бобо.

— Пусть на душе у тебя будет спокойно, — сказал он мягко. — Скоро начало занятий, и ты должен поберечь себя…

Когда учитель спешивался с коня, у ворот школы его уже ждали Гулям и Сабир.

— Ну, в чём дело?

Тогда Гулям вытащил из кармана два круглых грецких ореха и положил на стол учителя.

Бобо Расулов удивлённо тронул рукой круглые шарики.

— Меня ругала бабушка Дилинор, — тихо сказал Гулям.

— Она, наверно, имела основания, мой друг, — усмехнулся учитель.

— А Хамида избил дед Манон, — вмешался Сабир.

— За что же? — спросил учитель.

— Вот за них.

И Гулям толкнул коричневый шарик, который покатился по дорожке.

— Вы, наверно, опять порвали штаны, лазая по деревьям за орехами, — усмехнулся учитель.

— Нет, — ответил Гулям. — Просто мы собирали их у мазара, а бабушка Дилинор и дедушка Манон говорят, что это великий грех.

— И что аллах за это накажет, — добавил Сабир.

— А что вы делаете у мазара? — недовольно спросил Бобо Расулов.

— Там нам никто не мешает. Мы там одни, — торопливо объяснял Гулям. — Ловим там рыбу, рвём орехи. Читаем и учим уроки. И купаемся.

— Мы никому об этом не рассказывали. Только Джабар, Хамид и Шоды знают про полянку на горе, — добавил Сабир. — Это наша тайна. А если все начнут туда ходить, будет уже неинтересно.

Учитель помолчал.

— Я не запрещаю вам ходить на гору Четырёх Драконов, — сказал он наконец. — Когда-то, правда, это место считалось святым. Верующие молились там. Это было давно, но об этом помнят ещё Дилинор и Манон и другие старики. Надо уважать чувства верующих. И поэтому не приносите домой ничего от мазара, если они не хотят этого. Но никто не мешает вам бывать там по-прежнему.

Ребята вышли, и до учителя донеслись слова Гуляма:

— Я так и знал, что всё это глупости!..

Бобо Расулов мрачно уставился в окно. Жаль, что на горе сохранился старый мазар. Это только даёт повод старым людям вспоминать древние религиозные обычаи и рассказывать об этом внукам. Хорошо, что ребята не верят в аллаха. Они изучают законы природы.

Мазар оживает

Где же Гулям? Уже пора начинать тренировку: ведь послезавтра решающая игра в футбол с ребятами из соседнего кишлака. Потом начнётся школьная пора и надо готовиться к занятиям. Время не терпит! А Гуляма всё нет. Хотели было отправиться к нему домой, чтобы узнать, куда он делся. Но потом решили, что бабушка перепугается.

Все недовольные, мрачные уселись в тени. Придётся ждать. Ведь явится же в конце концов Гулям. И вскоре он действительно появился на дороге. Он не шёл, он бежал, таща за собой упирающуюся козу.

Все уставились на эту необыкновенную пару. А Гулям ещё на бегу закричал что есть силы:

— Там у мазара появились какие-то люди! Наверное, ишаны! Целых три!

— Ишаны?! — вскочил Сабир. — Не может быть! Тебе, наверное, показалось.

Гулям молча сжал кулаки. Широко расставив ноги, загорелый, крепкий, он стоял перед товарищами, которые сидели полукругом на траве. Прищурив большие чёрные глаза, он старался найти самые убедительные слова, чтобы доказать, что он не ошибся.

— Они втроём подошли к мазару и начали открывать дверь. Помните, мы сами хотели тогда её открыть, чтобы посмотреть, что делается внутри. Но так и не смогли. И тогда мы пролезли в щель, которую проделал Хамид, оторвав доску. Ты помнишь, Хамид?

— Помню, — пробормотал Хамид. — Но это ещё ничего не доказывает. И вообще, почему ты попал на гору Четырёх Драконов?

— Я искал козу, которая убежала от бабушки, — продолжал Гулям. — Я нашёл её в кустах за мазаром. Она обдирала там кору молодого тутовника. И я ласково позвал её. Вы ведь знаете, какая это упрямица. Если с ней будешь говорить грубо, она убежит так далеко, что её не скоро найдёшь, и бабушка будет сердиться. Поэтому я сказал ей: «Милая…» — Тут Гулям смущённо замолк.

Друзья захохотали.

— «Милая»! — корчился от смеха на земле Хамид. — Эта коза выучит тебя вежливости!

— Ну и что же дальше? — насмешливо спросил Джабар. — Ты, наверное, уснул и увидел сон, который нам теперь рассказываешь.

Гулям вспыхнул и чуть не кинулся на обидчика.

— Так, значит, я вру?

— А я верю Гуляму. — Сабир поднялся и стоял уже рядом с другом. — Гулям никогда ещё не выдумывал никаких историй, на которые ты мастер, Джабар. Я верю ему. Пусть говорит…

Гулям благодарно взглянул на Сабира и принялся рассказывать дальше. Перед ребятами вставало всё то, что недавно случилось на горной полянке. Они словно видели, как бежит за своей упрямой козой Гулям, как уже, теряя силы, хватает её за обрывок верёвки и в изнеможении валится на траву. А упрямица словно ждала этого: преспокойно ложится и начинает лизать своим шершавым языком руку маленького хозяина. Гулям вспоминает, что у него в кармане лепёшка, которую дала ему бабушка. Он вынимает её, ещё чуть тёплую, пахнущую хлопковым маслом, и отламывает по кусочку: один себе в рот, другой подносит на ладони козе. И она жуёт, смешно кивая бородатой мордой. И вдруг Гулям чувствует, что у него слипаются глаза. Он прижимается к тёплому козьему боку и засыпает. Просыпается от неясного шума голосов.

«Ага, — думает он, — не вытерпели ребята, пошли меня искать…»

Гулям привязывает козу к дереву и ползёт к мазару. Сейчас он выскочит из-за кустов с победным криком и напугает друзей…

Но что это? Какие-то незнакомые люди стоят у деревянной двери. Они пытаются открыть её, но дверь не поддаётся. Гулям знает, как крепка эта старая дверь, которой, наверное, уж никак не меньше восьмисот лет.

Кто же они? На них широкие халаты и белые чалмы. А на одном, который помоложе, — зелёная чалма.

Не о нём ли говорила Хасият? Может быть, перед Гулямом как раз и стоят сейчас старые враги Бобо Расулова?

Гулям притаился. Он с удивлением увидел, как тот, что помоложе, в зелёной чалме, с густой рыжей кудрявой бородой, вынул из кармана толстый ключ и уверенно повернул его в замке. Гулям поразился: ключ такой новенький, словно только что сделан. Неужели он отомкнёт этот старый ржавый замок? И тут на его глазах свершилось чудо: замок, заскрипев, открылся и дверь подалась.

Гулям забыл про козу, про всё на свете. Вот как! У них есть ключ от мазара! Они пришли сюда как хозяева, как владельцы этой святой могилы! Интересно, что они собираются тут делать?

Он подполз ещё ближе, затаив дыхание. Сердце так стучало, что Гулям испугался: а вдруг те, что у мазара, услышат, обнаружат его?

— Мулло Мухаме́д-Шафе́ — исцелитель! — вдруг произнёс один из стариков в белой чалме и поклонился в ноги рыжебородому. — Святая сила помогает тебе открывать всё то, что скрыто от глаз людских.

Все трое вошли в мазар, и как ни старался Гулям услышать, о чём они там говорят, ему так и не удалось.

Тогда Гулям вернулся к козе, отвязал от дерева верёвку и так стремительно помчался вниз, что бедная коза то и дело жалобно блеяла, скользя на крутых поворотах.

Сейчас Гулям рассказывает обо всём друзьям. Он видит: насмешливое выражение их лиц меняется, никто уже больше не прерывает его рассказ шутками. Все слушают напряжённо и озабоченно.

— Плохо, — говорит Сабир. — Они заняли нашу гору.

— Они нас туда больше не пустят, — мрачно подтверждает Хамид.

Гулям молчал. Потом добавил тихо:

— Какое лицо у этого рыжего… Глаз не видно, заросли, как у шакала. Рыжий Шакал!

Сабир поднялся.

— Надо об этом рассказать учителю. Сейчас же!

— Пошли к нему! — крикнул Хамид.

— А коза? — вдруг спохватился Гулям. — Я же должен отвести её к бабушке.

— С козой ничего не случится, если она прогуляется вместе с нами к учителю, — решительно заявил Сабир, — будет знать, как бегать к мазару.

И ребята отправились к школе, таща за собой упирающуюся, возмущённую козу.

Кто же там, на горе?

Сейчас, когда у мазара появились странные незнакомые люди, ребята сразу вспомнили, что их учитель боролся против мулл и ишанов. Может быть, Бобо Расулов знает и этих, может быть, ему доводилось с ними встречаться в боях?

Гулям, остановившись, чтобы дать козе передохнуть, сказал:

— Рыжий, конечно, не старше моего отца, зато те два, старики, могут быть и муллами, могли быть и басмачами. Им, наверное, даже больше лет, чем нашему учителю.

И все опять побежали вперёд. Кто, как не учитель, расскажет им правду о мазаре, кто, как не он, растолкует, что делать дальше? Ведь он всё понимает, этот высокий, чуть сутуловатый человек с такими добрыми глазами и с таким большим сердцем.

А учитель в это время был в школьном саду. Там шли осенние работы. Пионервожатый Пула́т, он же колхозный тракторист, на маленьком тракторе делал борозды в школьном огороде.

Услышав жалобное блеяние, учитель обернулся и увидел ватагу ребят.

— Что вы делаете с этой несчастной козой? — спросил он укоризненно. — Ведь она уже еле дышит. А ну, давайте её сюда, — он взял верёвку из рук Гуляма, — пусть пощиплет травку. Что это вы все прибежали?

Ребята наперебой стали рассказывать учителю события, происшедшие рано утром. Он слушал их не перебивая. Потом спросил, как ишаны называют рыжебородого.

— Мулло Мухамед-Шафе? Исцелитель? — медленно переспросил он. — Я слышал это имя. Он кочует с группой ишанов по всему Таджикистану и обязательно выбирает глухие горные селения вроде нашего. Как он раздобыл ключ от мазара? Конечно, можно было просто разломать дверь, но то, что Шакал открыл её, поразило даже тех, кто при этом присутствовал. Так ты говоришь, ключ был новый? — повернулся учитель к Гуляму.

— Да, — подтвердил тот, — такой блестящий, будто только что сделан.

— Ты прав, — улыбнулся учитель, — только что сделан!

— Как же так? — закричали ребята. — Ведь рыжий не видел никогда этого замка!

Учитель посмотрел на своих учеников.

— А может быть, и видел, — сказал он просто.

Пулат остановил свой трактор. Он не слышал, о чём говорят ребята с учителем, и, подумав, что те пришли помочь, обрадовался.

— Эй, — закричал Пулат, — давайте сюда!

— Идите пока помогите Пулату, — сказал Расулов. — А насчёт мазара я подумаю.

Все кинулись к трактору. Сабир озабоченно спросил друга:

— А как же твоя коза?

Гулям только рукой махнул:

— Пусть отдыхает…

Пулат торопился быстрее обработать огород. Самое время готовить землю под будущий урожай. Тракторист он один. Правда, все ребята уже умеют водить трактор, но как-то боязно оставлять их одних. И вот приходится самому быть и за инструктора и за тракториста.

Пулат только хотел было дать всем задания, но лица у ребят были такие странные, что он тут же спросил:

— Что там ещё?

Услышав про ишанов, Пулат только присвистнул. Чего-чего, а со служителями культа ему ещё не приходилось сталкиваться.

— Сегодня понедельник. А в пятницу, значит, моление? — спросил он мрачно. — Может, кто из вас поглядит, что там будет происходить…

Конечно, Пулату очень хотелось самому прогуляться на гору Четырёх Драконов и увидеть, что произойдёт на этом молении. Он ведь тоже не видал никогда ничего подобного. Но он опасался, что привлечёт внимание новоявленных святых и они будут чересчур осторожны. Ведь в кишлаке много верующих стариков, которые обязательно объяснят ишанам, что он, Пулат, пионервожатый, комсомолец. Значит, его появление на горе подозрительно. А если придут одни ребята, никто ничего не подумает.

Бобо Расулов подозвал Пулата.

— Еду в город, — сказал он. — Надо обо всём рассказать там. А на этой неделе попрошу председателя созвать правление колхоза. Мы, конечно, не можем запретить людям молиться. Но пусть знают обо всём колхозники и поговорят со стариками. Осторожно, по-своему. Надо быть очень тактичными. Ведь верующих людей среди стариков немало, и не надо оскорблять их чувства. Надо простыми словами объяснить им, что плохо, что хорошо, что несёт им радость, а что горе. И надо проверить, кто пришёл к нам на гору. Какие у них цели.

Он кивнул Пулату и отошёл. Вскоре застучали по дороге копыта коня.

А Пулат, проводив учителя, вернулся в сад. Там ребята решили передохнуть. Гулям начал в лицах показывать, как молятся набожные старики. Опустившись на колени, он делал вид, что вбирает в ладони придорожную пыль и потом омывает ею лицо. Ребята хохотали, слушая, как он монотонно тянет: «Аллах велик, аллах един…»

Пулат нахмурился.

— Сейчас же встань! — крикнул он резко, и покрасневший Гулям вскочил. — Ты — пионер, а смеёшься над стариками. Мы обязаны уважать их чувства. Конечно, хорошо, если они откажутся от молитв. Но это их дело. А смеяться над верующими нехорошо и глупо. Чтобы я видел это в последний раз. А теперь марш за работу!

Исцеление? Не может быть!

Наконец наступила пятница — день великого моления. Бабушка проснулась очень рано и разбудила внука. Больше в доме никого не было. Вчера вечером приехал с пастбища отец Гуляма и о чём-то долго беседовал с бабушкой во дворе под старым урюком. Гуляму очень хотелось знать, о чём они говорят, но ему неудобно было подойти ближе. Лицо отца было гневное, и, видимо, он говорил бабушке что-то сердитое, резкое, но так тихо, что ничего нельзя было разобрать.

— Сайра́м, — позвал вдруг отец.

Вышла мать. Она, видимо, волновалась. Отец что-то спросил, и она отрицательно качнула головой.

— Ах так! — раздался сердитый голос бабушки, которая до этого тоже говорила очень тихо, видимо, для того, чтобы не услышал внук. Но сейчас бабушка вышла из себя, и до Гуляма доносилось каждое её слово: — Я родила и вырастила тебя, — говорила она отцу. — Я отношусь к тебе, как к дочери, — повернулась она в сторону Сайрам. — Кто может сказать, что не я вынянчила вашего сына? Или я не просиживала ночи у его постели, когда он болел, в то время как ты и ты ходили на собрания? Вы возвращались голодные и усталые. И кто, как не я, дожидалась вас с ужином и тёплой постелью? Мне помогал аллах в моих заботах…

— Я тебе уже сказал насчёт аллаха, — громко перебил отец. — Я не хочу, чтобы ты каждую минуту вводила его в мой дом. Ты разве забыла, за что сражался с басмачами и погиб твой муж и мой отец? Он сражался за то, чтобы ты, и твой сын, и твой внук были свободными и счастливыми.

Гулям увидел, как бабушка закрыла лицо руками и закачалась, словно тутовник на ветру.

— У тебя нет сердца! — всхлипывая, кричала она. — И твоя жена неблагодарная. Почему вы не хотите, чтобы я шла на моление? Я — старый человек и не отступлюсь от древнего закона. И ты тоже должна пойти со мной, — обратилась она к невестке.

Сайрам отрицательно качнула головой:

— Нет. Моя мать тоже просит, чтобы я проводила её к мазару. Но этого не будет.

Отец несколько минут стоял в раздумье, потом отрывисто сказал жене:

— Наша бригадная кухарка заболела. И я уже договорился с председателем колхоза, что ты придёшь готовить нам еду.

Гулям увидел, как сразу посветлели, стали весёлыми глаза матери. Она спросила торопливо:

— А когда?

— Я посажу тебя на круп своего коня, и мы отправимся тотчас же, — сказал отец.

Он дождался, пока жена скрылась в доме, потом присел на скамью и принялся чистить старые сапоги, которые всегда носил в горах. Бабушка стояла одна среди двора, опустив руки, и молчала. Из дома выбежала мать, нарядная, в ярком платке, с узлом в руках.

— Я готова! — сказала она звонко. Подошла к бабушке, хотела поцеловать, но та отвернулась и вошла в дом.

Отец, натягивая сапог, метнул на жену быстрый взгляд. Видимо поняв его, она наклонила голову и пожала плечами.

— Ну что ж, — сказал отец, — всем нам известно её упрямство. Но я думал, что за эти годы мать поняла, где друзья, а где враги.

— Гулям! — крикнула Сайрам. — Гулям!

Гулям хотел сразу же броситься на её зов и тоже ехать в горы. Но тут же он вспомнил: ведь ребята все вместе решили пойти и посмотреть, что будут делать ишаны. Нет, он не может сейчас покинуть кишлак, хотя ему так хочется поехать с отцом и матерью на пастбище в горы. Там у него есть верные друзья — молодые помощники чабанов и их псы, косматые, свирепые на первый взгляд, а на самом деле такие послушные и умные.

Придётся остаться. Гулям тихонько шагнул за дом и спрятался в дровяном сарае.

— Совсем от рук отбился мальчишка, — сердито сказал отец, подсаживая жену на круп коня.

— Он, наверно, у Хамида уроки учит, — как всегда, заступилась за Гуляма мать.

— Мне хотелось взять его с собой, — заметил отец.

Вскочив на коня, отец крикнул ещё раз, требовательно и громко:

— Гулям!

Несколько секунд он был неподвижен, ожидая, что сын откликнется. Потом хлестнул коня и промчался мимо дровяного сарая, где, затаившись, сидел Гулям.

Гулям подождал ещё немножко, потом тихонько вылез из своего убежища и, не скрываясь, вошёл в дом.

Бабушка лежала в своей комнате и тихо всхлипывала. Увидев вошедшего внука, она кинулась к нему навстречу.

— Где ты был, внучек? Они обижали меня! — жаловалась она, качая головой. — Твой отец ускакал и увёз твою мать потому, что не хочет оставаться со мной в доме. Неужели и ты бросишь меня? Неужели ты не поможешь старухе взобраться на гору к мазару? — Глаза ее с мольбой остановились на внуке.

Гулям прятал глаза, в которых таился смех. Как здорово всё получилось! Ему не надо украдкой пробираться на гору. Бабушка сама просит проводить её, и он сможет всё рассмотреть и всё потом рассказать пионервожатому и учителю.

— Бабушка, — сказал он, ласково поклонившись, — а можно, я позову с собой Джабара и Шоды?

Тёплая ладонь коснулась затылка Гуляма.

— Внучек мой, — шептала она, — ты радость моих дней, ты мое гранатовое зёрнышко. Конечно, позови с собой друзей. Святые ишаны будут рады видеть вас у мазара.

…И вот наступило утро. Бабушка не готовит завтрак. Она уже вчера говорила внуку, что будет поститься, потому что нельзя идти на святое моление с полным желудком. Всё же она наливает Гуляму немного айрана, ломает лепёшку и ставит всё это на дастарха́н.

— Великий аллах, — шепчет она, — прости. Ведь он ещё маленький.

Мимо их окна идут люди: старики, старухи.

Кто-то стучит в окно. Гулям видит Хамида.

— Скорей, — кричит Хамид, — скорей! Сейчас вынесут деда.

Гулям выскакивает на улицу. Из соседнего дома родственники Хамида выносят носилки. На них лежит дедушка Манон. Он тихо стонет. Вот уже месяц, как отказывают ему повиноваться больные ноги. А кишлачный врач уехал на курсы и вернётся не скоро.

Бабушка тоже выходит из дома, берётся за край носилок своего старого друга, и нее медленно начинают подниматься в гору, туда, к мазару.

Гулям торопливо оборачивается. Шоды и Джабар! Конечно, они тут как тут. Они кланяются бабушке, и она отвечает им гордым кивком. Она чувствует себя отлично: подумать только, она ведёт их туда, вверх! Аллах увидит это с неба.

Всё ближе и ближе мазар, всё чаще и чаще падают в пыль люди, поднимают горстями песок с дороги, которую они считают священной, сыплют его на голову, омывают им лица. Слёзы текут по их щекам — едкая придорожная пыль попадает в глаза, и они краснеют. Гулям видит слёзы на глазах бабушки. Ему стоит огромного труда отвести её дрожащие руки, наполненные грязным песком, от лица.

— У неё будет трахома, — шепчет сзади Джабар, знаток медицины. — Трахома от грязи, от пыли. Останови бабушку, Гулям.

Но как можно остановить её теперь? Как можно внушить ей что-то… Она идёт, держась за носилки Манона, и читает нараспев молитвы.

Вот уже и мазар. Ребята переглядываются. На крыше мазара появились удивительные украшения. Это рога архаров — горных козлов, то наклонённые вперёд, то откинутые назад. Женщины, всхлипывая, бросаются к деревьям, окружающим мазар, вытаскивают из карманов лоскутки всех цветов и, рыдая, привязывают их к ветвям.

— Что это, бабушка? — нетерпеливо спрашивает Гулям. — Что это они делают?

— Молчи! — отзывается бабушка и тут же шепчет, потому что не может не ответить внуку: — Красные и синие тряпочки исцеляют от разных болезней. Потом я расскажу тебе. А пока молчи.

И вдруг Гулям видит, как сверху в новой зелёной чалме спускается принарядившийся ишан. Он подходит к носилкам и кладёт обе руки на потный лоб больного.

Все кругом останавливаются, замирают. Женщины опускают прямо в пыль босоногих ребятишек. Тишина. Все ждут, что скажет святой.

А Рыжий Шакал долго шепчет молитвы. Потом торжественно говорит:

— Повторяй за мной, отец. Повторяй! Ты помнишь святые слова?

И, приподнимаясь на локтях, повторяет дрожащим голосом Манон:

— Прошу тебя, мазар, после моей смерти, чтобы ты просил бога, чтобы он простил мои грехи…

«Почему же после смерти? — думает Хамид, с отчаянием глядя в лицо деда. — Почему же после смерти? Ведь он хочет жить. Он ждёт исцеления!»

Ишан кладёт в руки Манона что-то завёрнутое в лист освящённого тутовника, распростёршего свои кривые ветви над мазаром.

Потом опускает руку в карман, вытаскивает горсть какого-то белого порошка и сыплет в карман халата Манона.

— Это пыль с могилы пророка! — восклицает он так, чтобы все кругом могли услышать его. — Каждый день ты будешь опускать ноги в воду, куда насыплешь священный порошок. Потом ты смажешь ноги вот этой священной мазью. — И ишан тычет пальцем в свёрточек из листьев тутовника. — Через неделю, если захочет аллах, ты сам поднимешься к мазару и поблагодаришь за исцеление.

Гулям видит, как слёзы текут по худым щекам деда Манона и скатываются ему на грудь. И Хамид тоже плачет. Неужели он верит, что дед может выздороветь от молитв?

Брат Манона держит на верёвке огромного барана.

— Спаси тебя аллах, — шепчет Манон ишану. Потом взгляд его останавливается на лице брата. — Пора принести жертву аллаху.

И тот тащит барана к большому жертвенному камню.

Вскоре уже служитель в белой чалме, размахивая большой ложкой, наливал верующим в пиалы и касы́ свежесваренную шурпу.

— Не ешь её, — зашептал бабушке Гулям, — погляди сначала, какие руки у того, кто варит эту шурпу.

И бабушка, брезгливая бабушка, хотя и сердилась, что внук пытается командовать ею, но в глубине души сознавала его правоту. Она уже сама успела увидеть грязные руки «святого» повара. Она тоже готовила дома шурпу: чисто мыла большие куски баранины, опускала в котёл мясо и горох, потом следила, чтобы всё это тихонько кипело в котле, а когда мясо становилось мягким и ароматным, опускала туда свежий лук и картошку. Бабушкина шурпа была самая вкусная в кишлаке. Это давно уже признали соседки. Поэтому ей, так же как и внуку, противно было прикоснуться к мутному неаппетитному вареву, на поверхности которого плавали засохшие кусочки какой-то травы.

Но она сделала это незаметно от внука и тут же насухо вытерла рот кончиком чёрной праздничной шали.

Уже зажглись звёзды на небе, а люди всё стояли у мазара. И Рыжий Шакал касался больных своими большими красными руками и шептал над ними молитвы.

Друзья несколько раз заходили в мазар и крутились вокруг надгробия. Его не успели почистить. Оно было таким же грязным и пыльным, как в тот день, когда они залезли сюда через щель.

Гулям сказал ребятам:

— Пока я не вижу ничего удивительного!

Тайна чёрного мазара

И всё же удивительное было. Удивительным было то, что люди в кишлаке стали выздоравливать от «святых» лекарств.

Первым выздоровел дедушка Манон. И это казалось самым удивительным потому, что все видели, как старик не мог подняться с носилок. Его несли стонущего, обессиленного. А потом вдруг свершилось чудо. Весь кишлак следил, как старик бодро шёл по горной тропке, лишь по привычке опираясь на толстую суковатую палку. Прошла боль, окрепли ноги. Да славятся лекарства аллаха!

Весть об этом разнеслась по окрестным кишлакам. Люди потянулись к Шакалу.

Потом выздоровела маленькая девочка, которая тайком от матери пробралась на огород и оборвала все зелёные ягодки алычи, которые смогла достать. Девочку чуть живую привезли к мазару, а сейчас она снова бегает и смеётся.

А парень из соседнего кишлака упал с дерева, куда лазил за орехами, и разбился. И вылечил его опять-таки Рыжий Шакал.

— Может, он доктор? — в сотый раз спрашивал друзей Джабар, обводя всех недоумевающими глазами.

— Какой там доктор. Вот Иван Иванович — это да! — нехотя отозвался Гулям.

А тут вдруг случилось такое, что повергло в окончательное смятение ребячьи умы.

Шла футбольная тренировка. И неизвестно откуда взялся этот камень на гладкой полянке, которая была покрыта нежной зелёной травой. Гулям ударил по мячу, промахнулся и вдруг, застонав, опустился на землю. Ребята сначала думали, что он шутит. Но Сабир первый заметил, как Гулям побледнел.

— Что с тобой? — крикнул он, подбегая к нему.

Весёлая игра сразу прекратилась. Ребята обступили Гуляма, и все увидели окровавленный большой палец ноги с полуоторванным ногтем.

Джабар сказал торопливо:

— У него заражение крови может быть. Его надо скорее к врачу. Скорее! Поведём его в медпункт.

— Поведём, поведём! — сердито передразнил Сабир. — Что же, ты забыл, что наш врач уехал в город и вернётся не скоро?

— Тогда надо в город его везти, — торопился Джабар.

— А на чём повезёшь? — вздохнул Шоды, который постоянно торчал в гараже и был в курсе всех шофёрских дел. — Председательская машина в ремонте, а грузовые все ушли ещё утром. Только на ишаке разве… Да на ишаке не доберёшься быстро.

— Тогда поведём его к бабушке! — закричал Сабир. — Это его бабушка меня вылечила, когда я руку ножом до кости порезал. Пошли! — И он хотел приподнять Гуляма, но тот вскрикнул от боли.

Ребята тревожно переглянулись, а Гулям прошептал, наклоняя голову:

— Не могу идти! Полежу немного, может, пройдёт…

— Нельзя лежать, когда раненая нога на земле, — снова авторитетно сказал Джабар, — столбняк может получиться. Понесли его, ребята.

Сабир и Шоды встали рядом, сцепили руки. Ребята подсадили Гуляма, и процессия медленно направилась к дому бабушки.

Гулям старался держаться спокойно, чтобы не волновать друзей. Но ему было очень больно, и каждый шаг отдавался в раненой ноге, в висках.

Бабушка Дилинор ещё издалека увидела их. Сначала показалось, что внук бежит впереди своих товарищей, но когда она торопливо надела очки, убедилась, что бежит Хамид. А где же Гулям? Схватившись за ограду, Дилинор всматривалась вперёд. Она увидела Гуляма, обнимавшего за плечи двух мальчуганов. Этот высокий в красной майке, конечно, Джабар, а второй — Сабир.

Всемилостивейший аллах! Что же могло случиться с Гулямом? Старая женщина приложила руку к сердцу. Ей казалось, что оно вот-вот выпрыгнет. Бабушка хотела бежать навстречу мальчикам, но не смогла. Ноги стали как ватные и не слушались.

Мальчики тоже, видимо, заметили бабушку. Гулям махнул рукой и крикнул что-то неясное, но, наверное, ободряющее.

Собравшись с силами, бабушка Дилинор шагнула за калитку и почти побежала навстречу внуку. Она сразу увидела бледное лицо и окровавленную ногу.

Мальчики остановились, и бабушка, охнув, опустилась на колени, приложила к ране сухую ладонь. Нога была горячая, как уголь в тонуре.

— Я играл в футбол, бабушка, я просто разбил палец об острый камень, — говорил Гулям торопливо, и друзья поддакивали ему. — Тут нет ничего серьёзного. Всё пройдёт…

Но лицо старухи было по-прежнему неподвижным и озабоченным.

— Я не знаю, как и помочь тебе, — проговорила она чуть слышно, пытаясь приподняться и снова опускаясь в придорожную пыль.

Но тут ребята подхватили её, повели вперёд к дому. Она открыла дверь, пропуская товарищей своего внука, и ребята осторожно положили Гуляма на груду мягких одеял в бабушкиной комнате.

— Ногу надо положить выше головы, — суетился «специалист» Джабар, — а ранку облить йодом или перекисью водорода.

— Откуда я возьму йод? — печально сказала бабушка. — Ещё позавчера была целая бутылочка, но Гулям делал какой-то опыт и вылил всё в арык.

— Тогда я сбегаю домой, у нас есть перекись водорода. Я сейчас. — И Джабар стремительно вылетел за дверь.

Он вернулся с бутылочкой и с чистым бинтом. Бабушка вылила перекись водорода на больную ногу Гуляма, и тот тихонько охнул: ранку обожгло как огнём. Потом бабушка завязала ногу бинтом и поставила на стол чайник холодного зелёного чая, пиалы и целое блюдо кишмиша.

Напившись чаю, все поблагодарили бабушку Дилинор, поклонились ей и один за другим выскользнули во двор.

А ночью Гуляму стало очень плохо. Он метался на мягких одеялах, и ему казалось, что вокруг ворочаются тяжёлые камни, что они то и дело обрушиваются ему на голову, сдавливают тело. Он глухо стонал, переворачивался, и от каждого движения всё сильнее и сильнее болела нога. Не помогли ни перекись водорода, ни тугая повязка. Бабушка с тревогой откинула одеяло и едва не вскрикнула: нога была красная почти до колена, она стала толстой, словно бревно.

Бабушке не хотелось будить невестку: Сайрам вчера пришла так поздно и очень устала. А сын опять, конечно, там в своей бригаде и даже не знает, какая беда приключилась с Гулямом. Бабушка вышла за дверь, подошла к арыку, намочила платок в холодной воде и, вернувшись, приложила его к пылающей голове внука. Потом накинула тяжёлую чёрную шаль и тихонько затворила дверь. Гулям не слышал, как ушла бабушка. Он продолжал метаться. Тяжёлое забытьё не оставляло его. Проснулся он, ощутив на больной ноге что-то прохладное, нежное.

— Спи, внучек, — шептала бабушка. — Я нашла тебе лекарство.

Какое чудесное лекарство разыскала бабушка Дилинор!

На третий день к вечеру рана почти перестала болеть, и Гулям на одной ноге прискакал к окну, под которым собрались обрадованные друзья.

Как раз в это время вернулся молодой врач кишлачного медпункта, ученик Ивана Ивановича. Он осмотрел ногу Гуляма и сказал весело:

— Ай да бабушка Дилинор! Беру её в свои помощники.

Бабушки Дилинор в это время не было дома, и врач спросил Гуляма:

— Это лекарство, конечно, из её знаменитого сундучка, куда она собирает разные травы?

— Это лекарство не из сундучка, — неожиданно отрезал Джабар.

Все замолчали и уставились на него.

— Сегодня, когда я шёл сюда, — кричал Джабар, — я видел ишана! Рыжего Шакала. Ему навстречу шла твоя бабушка, Гулям. Я своими глазами видел, как она упала прямо в пыль и говорила: «Благодарю тебя, посланник аллаха. Твоё святое лекарство исцелило не только моего внука, но и моё израненное сердце. Как только стемнеет, я принесу к мазару лучшего баранчика». Тут она наклонилась и начала хватать ладонями землю из-под грязных ног Шакала и обсыпать ею лицо и волосы.

— Значит, она вылечила меня лекарством Шакала? — пробормотал Гулям.

Дверь отворилась. Вошли учитель и доктор. Иван Иванович поздоровался со всеми.

— Вот приехал познакомиться с исцелителем из мазара, — сказал он весело. — Бобо привёз меня сюда посмотреть на нового доктора.

Заветная книга Шакала

Сабир кинулся навстречу доктору. Глаза его горели. Непослушный вихор падал, как всегда, когда он волновался, на лоб.

— А мы достали книгу! — закричал он. — Заветную книгу Шакала. Он её из рук не выпускает. Давно хотели взять, да всё не удавалось. А тут он положил её на траву и отошёл к хаузу, вот мы её и унесли.

Сабир протянул доктору толстенную книгу.

Иван Иванович открыл её, перелистал.

— Интересно, — сказал он. — Переплёт молитвенника, а внутри медицинский справочник. Тут и самые различные рецепты даны.

— Мы так и думали, — сказал Сабир.

— Он, наверное, лечит по этой книге, — сказал Гулям. — Только где он берёт лекарства?

Доктор пожал плечами, улыбнулся.

— Думаю, что просто покупает их в аптеке. Впрочем, мы сами скоро всё от него узнаем.

Он кивнул учителю. Видимо, они уже обо всём договорились, потому что Бобо Расулов утвердительно качнул головой.

— Проводите нас к мазару, — сказал Гуляму и Сабиру доктор. — Сейчас разберёмся.

— Пошли, ребята, — начал было Гулям.

Но учитель положил ему руку на плечо.

— Пусть ребята подождут здесь. Мы пойдём вчетвером. — Нет, — добавил он, — впятером.

Впятером? Кто же пятый? Друзья переглянулись, но не решились спросить.

— Сами увидим, кто пятый, — шепнул Сабир, и Гулям кивнул.

По тропке поднимались вчетвером. И вдруг из-за куста выступил начальник городской милиции, тот самый, который обещал секретарю райкома разыскать Карима.

Ребята знали его. Он не раз проводил с ними военные игры.

Кивнув школьникам, он зашагал последним. И хотя на нём были толстые сапоги, ступал бесшумно, точно снежный барс. Ни один камешек, ни одна веточка не хрустнули под его ногами.

У мазара Рыжий Шакал и второй ишан ели жареную рыбу. Третий служитель вытаскивал живую рыбу из хауза.

Гулям стиснул руку Сабиру:

— Вот как. А ведь они говорили верующим, что это священная рыба и есть её нельзя.

— Привет святым отцам! — сказал доктор на чистом таджикском языке.

Рыжий Шакал вскочил, и недоеденный кусок упал из его рук.

Гулям насторожился. Сейчас он закричит, начнёт сыпать проклятьями. Но ничего подобного. Под взглядом доктора Шакал всё ниже опускал лохматую голову.

— А ну-ка взгляни на меня. Это не ты ли лежал в прошлом году в больнице? Значит, ты только других лечишь святыми лекарствами? А сам предпочитаешь, чтобы за тобой ухаживали бесплатно кафиры — неверные, как я?!

Гулям повернулся к Сабиру, который, вытаращив глаза, слушал этот удивительный разговор. Вот это да! Ну и Иван Иванович!

— Какими лекарствами ты лечишь? Покажи! — сердито сказал доктор.

— Хорошими, не вредными, — засуетился испуганный Шакал. — Сейчас… — и нырнул в мазар.

Он кинулся к двери мазара, открыл её и исчез.

Учитель вошёл следом. А за ним шагнул в открытую дверь служитель-повар, который тогда на молении варил шурпу.

Гулям невольно обратил внимание на его бледное лицо, на безмолвно шевелящиеся губы.

Торопясь, Шакал начал вытаскивать из могилы ящички, мешочки, коробочки. Он выбрасывал всё это в полуоткрытую дверь, приговаривая в отчаянии:

— Это аспирин. Это антибиотики! А это…

Доктор поднимал с земли лекарства, осматривал их и снова аккуратно складывал в мешочки и ящички.

Наконец он выпрямился и спросил:

— Какое ты имеешь право лечить людей? Разве ты не знаешь, что знахарство преследуется законом? Как ты можешь давать лекарство, если не разбираешься в медицине?

Тут уж Шакал заговорил торопливо:

— Я разбираюсь. Я учился. Вот… — Он начал копаться в кармане и протянул зелёную книжечку.

— «Хусейн Хамидов, — нараспев прочёл доктор, — студент третьего курса медицинского института». А почему же ты не кончил институт?

Рыжий Шакал, испуганный, смятенный, совсем не похожий на того самоуверенного служителя аллаха, который пронзительным голосом читал молитвы у мазара, снова наклонил голову. Он понимал, что пойман, но надеялся оправдаться.

— Меня исключили, — пробормотал он еле слышно. — Там обокрали лабораторию, а подозрение пало на меня.

— Подозрение? — переспросил доктор. — Постой-ка, ты учился в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году, а сейчас шестьдесят шестой. Что же ты делал целых семь лет?

— Меня невинно осудили, — бормотал Рыжий Шакал.

— Ты бежал из тюрьмы? — спросил доктор.

— Нет, нет! — почти кричал Шакал, продолжая вытаскивать из кармана какие-то бумажки. — Я отбыл свой срок. Вот справка об освобождении.

— А как же ты попал в святые? — продолжал спрашивать доктор. — Разве тебя не звали на работу в колхоз?

— Звали, — сказал Рыжий Шакал. — Но я встретил одного знакомого. Он дружил с моим отцом. Он святой ишан и предложил мне открыть мазар. Сказал, что поможет.

— Как его звали? — раздался голос начальника милиции.

— Я не расслышал, — попытался отвертеться Шакал. — Я не посмел переспросить его.

— Говори! — резко сказал учитель. — Говори громко, чтобы все слышали.

Ребята теснее прижались друг к другу. Они даже не знали, что их всегда сдержанный учитель может так разговаривать.

— Кажется, его звали Ходжи Карим, — шептал Рыжий Шакал. — Но не говорите ему, что я назвал его имя. Он убьёт меня.

Начальник милиции шагнул вперёд.

— Завтра явитесь ко мне! — приказал он. — Там поговорим поподробнее. И не думайте скрыться, — предупредил он Рыжего Шакала. — А «лечение» немедленно прекратите…

Он повернулся и первым пошёл вниз по тропинке. За ним побежали ребята, а сзади, о чём-то тихо переговариваясь, шли Иван Иванович и Бобо Расулов.

— Всё ясно, — услышал Гулям слова доктора. — Знает кое-что, вот и лечит наугад. Манона вылечил реопирином и содовыми ваннами. Гуляма — мазью Вишневского. Это уже на первом курсе знают. Зато девчушку нашей звеньевой едва не погубил. Стал ей глаза лечить и не знал, какое лекарство требуется. Оно сложное. Вчера её к нам привезли. Если бы опоздали на день, ослепла бы. Много он мог бы бед наделать, если бы вовремя не остановить… Разве ты не мог сразу его арестовать? — спросил доктор начальника милиции.

Тот пожал плечами:

— У меня нет ещё разрешения на арест. Его может дать прокурор. Завтра поподробнее разберёмся, решим, как с обманщиками быть. Куда они денутся? Придут!

А в это время у мазара служитель-повар собирал свои вещи. Растянул на земле старый платок, завернул в него грязный замасленный халат, большую пиалу, надтреснутую с двух сторон.

Рыжий Шакал молча следил за этими приготовлениями.

А тот, затянув узелок, закинул его за плечо, потом подошёл к мазару, вошёл внутрь и припал к изголовью гробницы.

Рыжий Шакал заглянул туда и спросил зло:

— Куда это ты собрался?

Служитель не стал отвечать. Опустив голову, стоял он перед тем, кому ещё недавно верил.

— По свету пойду, — ответил он глухо. — К аллаху пойду.

— Да ведь он здесь, аллах. Где же тебе его ещё искать? — И Шакал кивнул в сторону мазара.

Ишан опустил голову.

— Рядом с тобой не может быть аллаха, — ответил он задыхаясь. — Я думал, что ты исцелитель, именем аллаха лечишь. А ты, — он указал пальцем на разбросанные вокруг порошки и пилюли, — ты лекарства из аптеки в священной воде хауза разводил. Обманщик ты! Уйду…

Шакал грубо схватил его за плечо:

— Так просто не уйдёшь. Мы тебе воли не давали, запомни это! — Он размахнулся, готовый уже ударить…

Но чья-то рука удержала крепкий кулак Шакала, и чей-то вкрадчивый голос произнёс:

— Именем аллаха…

Ишан стремительно обернулся и узнал Ходжи Карима. Лицо его было кротким и умиротворяющим. Он положил руку на плечо взбунтовавшегося служителя.

— Ты прав, падар! — сказал Карим мягко. — Провинился Мулло-Шафе, вздумал к святой воде какие-то грязные лекарства подмешивать. Узнал я об этом, вот и приехал. Сам я теперь буду моления проводить, а его, недостойного, — Карим указал пальцем в сторону перепуганного Шакала, — не допущу больше к святым делам. Искупления от него потребуем. А ты, — он помолчал, — ступай пока в нашу хижину, туда, куда в первый раз пришёл. Побудь в одиночестве. С аллахом с глазу на глаз побеседуй. Я скоро прибуду. Жди…

Служитель поднял на Карима глаза. В них была надежда и страх. Конечно, он хотел уйти отсюда, чтобы никогда не видеть больше человека, в которого перестал верить. Но ведь он всю жизнь молился аллаху, всю жизнь верил в него, всю жизнь жил так, как учили его набожные родители. Ему было нестерпимо тяжело вот так сразу покинуть всё и остаться одному, поэтому слова Карима обрадовали и тронули его. Ведь Ходжи не может быть обманщиком. И он даёт ему возможность побыть одному, подумать обо всём.

Служитель поклонился ишану до земли.

— Я благодарю аллаха, что он послал мне тебя, — прошептал он. — Я удалюсь туда, куда ты сказал. Я верю тебе…

Он прошёл мимо Шакала и, почти шатаясь, двинулся вниз по тропке.

Карим подождал, пока его согбенная, жалкая фигура не скрылась из глаз, а потом яростно кинул в сторону Шакала короткое слово:

— Дурак!

Шакал испуганно оправдывался:

— Так я же думал, что он спит, пока я разводил лекарства.

Но Карим махнул рукой, властно остановил его:

— Хватит! Пора поумнеть! А сейчас надо подумать о более серьёзных вещах. Что-то очень разошёлся мой братец. В городском Совете побывал. Посылают будто оттуда сюда целую комиссию. С верующими хотят разговаривать. Сам собирается выступить вместе с доктором на колхозном собрании. Может, вздумает ещё обо мне рассказать? — Он помолчал. — Надо его остановить. Будем ждать удобного случая…

Встреча на тропинке

Бабушка Дилинор едва не столкнулась с внуком и учителем на узкой тропке, ведущей в горы. Она сегодня решила подняться к мазару, чтобы попросить того чудодейственного лекарства, от которого выздоровел Гулям. Как знать, может, он сам или кто из его друзей ещё раз поранит палец, и тогда драгоценное лекарство будет у неё под рукой.

Медленно шла она по тропке и вдруг услышала: стонет кто-то в кустах.

Остановилась, спросила:

— Кто тут?

Раздвинула кусты и увидела: лежит лицом в траве человек и трясётся, плачет. Тронула за плечо, шагнула ближе:

— Что с тобой, сынок? Может, помочь чем?

А он, испуганный, вскочил на ноги. Так это же тот, третий, что у мазара прислуживает. Прислужник замер в нерешительности. А бабушка снова:

— Что с тобой?

Тут он увидел в её руках баночку для мази, понял, куда она идёт, и вдруг закричал:

— Не ходи, обманщик он! Я сегодня всё узнал… Ухожу от него.

Растерялась Дилинор, выронила баночку, села на траву — ноги отказали. Спросила тихо:

— О чём ты?

А он как закричит опять:

— Я ведь за ним шёл! Верил. Думал, аллах ему силу дал. А он в аллаха не верит.

Бабушка Дилинор взялась за сердце:

— Ишанам не верит! Горе нам!..

— У меня отец ишаном был, — задыхаясь, говорил служитель мазара. — Меня в святой вере воспитали. Я в школу не пошёл. Стал аллаха славить. А этот всю душу во мне перевернул. Больше не могу. Разбивает он во мне веру.

Он увидел в траве баночку, схватил её, отшвырнул далеко в кусты.

— Не бери у него лекарств. Если бы ты знала, откуда они…

Хотел что-то ещё сказать, потом махнул рукой и скрылся.

А бабушка Дилинор так и осталась сидеть, встревоженная, недоумевающая. Как же так? Сам главный ишан отводит веру людей от аллаха? Чего не досказал ей этот несчастный?

Ей уже не под силу было идти вверх. Она поискала глазами баночку, не нашла её и спустилась вниз, в кишлак, так и не добыв чудодейственной мази.

Весь день была бабушка Дилинор сама не своя: всё стояли перед ней безумные глаза служителя, звенел в ушах взволнованный, полный ненависти голос.

Кажется, первый раз в жизни она была довольна, что внука нет дома. Она не ждёт его, не вслушивается в насторожённую тишину, не выходит за дувал. Она лежит без сил на своих одеялах и думает, думает… Тяжело ей, не с кем посоветоваться. Случилось такое, что никогда бы не могло даже прийти в голову.

У старого чинара

С самого утра у Бобо Расулова очень болело сердце. За последнее время он вообще стал чувствовать себя хуже. Ныли старые раны, полученные ещё в боях с басмачами.

Сегодня во рту было горько, а сердце постучит-постучит и остановится… Или, может быть, это просто кажется?.. В такую жару нелегко больному человеку. И как раз трудное время — перед началом учебного года. Да ещё и эта история с мазаром, встреча с братом сильно взволновали. Всю ночь он сидел сегодня за письменным столом, готовился к выступлению на собрании. Придётся коснуться своего личного, больного. Не пощадить самого себя и рассказать всю правду о брате, который, приняв обличье священнослужителя, и сейчас продолжает бороться против Советской власти.

Бобо Расулов вздохнул. Ох, как болит сердце! А ведь надо непременно заглянуть в школу возле ущелья. В двух школах он уже был. Как-нибудь доберётся и до третьей. А потом вернётся домой, полежит немного.

Медленно шёл он вдоль дороги. На всём пути, мурлыкая, как большая кошка, сопровождал его арык. Впереди знакомая зелень огромного чинара. Вернее, это не один чинар, а двенадцать братьев, выросших друг возле друга несколько веков назад. Сплетаясь ветвями, прижавшись друг к другу, они образовали огромный зелёный прохладный шатёр, под которым даже в самый жаркий зной гуляет стремительный ветер.

Идти под солнцем было так трудно, что учитель мечтал: дойдёт до деревьев и отдохнёт немножко, прежде чем двигаться дальше.

Уже близка тень зелёного шатра. Вот-вот можно будет сесть на широкий, раскинувшийся словно скамья корень, закрыть на минутку усталые глаза. Учитель поднимает руки к вискам, которые нестерпимо болят. Вдруг сжимается сердце, и Бобо Расулов, задыхаясь, падает.

Никого нет вокруг. Никто не видит, что случилось с учителем. Из-за поворота появляется мотоцикл и останавливается. Двое бегут к распростёртому на дороге телу. Они наклоняются к лежащему. И вдруг смеётся Карим. Вот где довелось встретиться! Значит, выдался наконец удобный случай, которого он так ждал.

Карим оглядывается. Глаза его темнеют. Может, прямо сейчас отвезти его туда, в горы? А когда придёт в себя, договориться обо всём…

Шакал наклоняется к нему. В глазах его вопрос. Карим уже готов кивнуть, но вдруг он видит колхозников, которые идут по дороге. Они скоро поравняются с ними, увидят учителя, запомнят лица тех, кто его увёз… Нет, это не годится! И Карим говорит быстро: — Отвезём его в дом…

Они опускают в коляску неподвижное тело и медленно ведут мотоцикл за руль к дому учителя. Он так и не приходит в себя.

— Ой, плохо мне, наказал меня аллах! — несётся женский вопль.

Из дверей дома выбегает Мехри — жена учителя — и припадает к ногам Карима, которого видит в первый раз, но в котором угадывает по одежде слугу аллаха.

— Святой человек! Я твоя жалкая раба…

И Карим разрешает ей припасть губами к полам его халата.

Соседи, прохожие в недоумении и ужасе видят, как вносят в дом неподвижное тело учителя. И Сайрам, которая идёт из магазина домой, торопливо открывает калитку. Гулям и Сабир играют в шахматы во дворе под старым урюком.

— Гулям, — тревожно говорит Сайрам, — идите скорее на квартиру к учителю. Может быть, там нужна помощь. Я зайду туда позже, с фермы.

Учителю плохо! Плохо учителю! Мальчики стремглав выбегают на улицу. Они быстро добираются до дома, но боятся войти. Всем известен неприветливый нрав Мехри. Она может обругать, выгнать. Поэтому они осторожно обходят дом и припадают к маленькому оконцу. То, что они видят, наполняет их недоумением и отчаянием. Учитель лежит на полу на одеялах, и два ишана шепчут над ним молитву. Сквозь полуоткрытое окно доносится:

— Алай сальлази, халакас — самовоти… ал-арза! Я молюсь богу, который создал землю, весь мир и небо… И он могущий…

— Молитву шепчут, молитву. И новый тут какой-то, — стискивает руку Сабира Гулям. — Что делать?

И тут, словно услышав их слова, приходит в себя учитель. Приподнимается и кричит так, что мальчики вздрагивают:

— Уйдите, проклятые!.. Врача мне!.. Доктора!

Словно тигрица кидается к мужу злобная Мехри.

— Доктора тебе, нечестивец? Безбожник! Помог тебе твой доктор! Святые люди спасли, принесли тебя мёртвого и воскресили молитвой. У… у… — Она замахивается, и учитель снова падает без сознания на скомканные одеяла.

Не сговариваясь, ребята отскакивают от окна и мчатся вперёд. Они бегут к сельсовету. Надо спасать учителя.

Секретарь сельского Совета — отец Пулата, Икрам, вскочил, когда задыхающиеся, испуганные ребята влетели к нему.

Сначала мелькнула мысль: что-нибудь с Пулатом, там, на тракторе… Но тут же он понял: нет, не с сыном…

— Учитель, учитель! — закричал с порога Гулям. — Они схватили его, они молятся…

— А он без сознания, — подхватил Сабир. — Бледный такой. Может, уже и не дышит!

— Кто молится, над кем? — перебил ребят Икрам. — Расскажите толком.

Не замечая, как по его лицу текут крупные слёзы, Гулям начал рассказывать о том, что они увидели в маленькое окно. Сабир каждую минуту пытался вмешаться, добавить что-то, но сдерживался: ничего не поймёт Икрам, если они вдвоём будут говорить так беспорядочно. А ведь надо сразу же, немедленно принимать какие-то меры.

Не дослушав Гуляма, Икрам бросился к телефону:

— Почта? Больницу мне! Доктора Петрова! Быстрее…

Гулям смотрел на большую смуглую руку отца Пулата и видел, как она дрожит.

— Иван? Это я, Икрам. Плохо с Бобо! Скорее санитарную машину и опытного врача! Сам? Отлично! Только торопись. — Он положил трубку и обернулся к ребятам. Лицо его было бледным. — Пошли, — сказал он коротко, и они уже втроём почти побежали к дому учителя.

Они долго стучали в калитку, но никто не открыл. Тогда Икрам положил руку на высокий дувал и мгновенно перелетел на ту сторону во двор. Несмотря на волнение, ребята не смогли сдержать своего восторга. Как пружина прыгнул отец Пулата. Он ведь мастер спорта. Недаром и сын его лучший гимнаст района.

Икрам подошёл к забору, вытянул руки, и ребята один за другим спрыгнули вниз. Потом Икрам решительно шагнул к двери и одним рывком распахнул её. Все трое молча стояли на пороге.

Ничто не изменилось здесь, хотя прошло не менее часа с той минуты, как ребята примчались в сельсовет. Всё так же лежал без чувств на одеялах учитель, всё так же склонялись над ним зловещие фигуры, размахивая руками, шепча что-то непонятное.

Икрам прислушался. Знакомые слова. Когда он был малышом, дед заставлял его учить наизусть эту молитву: «Кавли таолло бо фармони худои ресул…

Аллах предсказал тебе такую судьбу».

Икрам решительно шагнул к учителю, оттолкнув плечом рыжего ишана.

— Аллах не предсказал ему такой судьбы! — отрезал он зло. — Уходите отсюда немедленно. Иначе…

Взвизгнув, подскочила Мехри:

— Уйди ты из моего дома, Икрам! Не трогай святых людей… Это повелел аллах, — затянула она новую молитву.

Но Икрам так взглянул на неё, что она сразу смолкла, испуганная.

— Я не уйду отсюда до тех пор, пока не помогу Бобо, — сказал он. — Ты знаешь, что мы вместе с ним всю жизнь старались, чтобы вот эти, — он кивнул на ишанов, — не одурачивали таких, как ты. Я не позволю, чтобы они издевались над моим другом, человеком, которого знают и уважают все. Он не потерпел бы, если бы был в сознании…

Ребята, не шевелясь, стояли на пороге. Так вот он какой, отец Пулата. А они и не знали!

— Вон! — едва сдерживаясь, приказал Икрам и взглянул прямо в глаза рыжебородого ишана. — Вон отсюда!

Гулям весь напрягся. Сейчас ишаны кинутся на Икрама. Они здоровые. Сомнут его, изобьют…

Но ничего подобного не произошло. Рыжебородый первым повернулся к двери и, толкнув ребят, выскочил во двор.

За ним последовал и второй ишан.

А Икрам повёл себя как хозяин в этом чужом доме.

Он открыл окно, и свежий воздух ворвался в затхлое помещение. Потом он присел у изголовья учителя, расстегнул пуговицу у ворота рубашки и, вытащив из кармана газету, начал осторожно обвевать бледное лицо.

— Отойди, нечестивец, от моего мужа, — снова злобно закричала Мехри, — ты изгнал святых людей из дома! Будь ты проклят!

— Пусть падёт проклятье на голову нечестивца… — раздалось откуда-то.

Ребята, тесно прижавшись друг к другу, увидели, как подобно змее скользнула к одеялам мать Мехри, та самая Хасият, которую видел Гулям у бабушки Дилинор.

И вот тут-то началось невиданное, страшное. Две старухи метались над распростёртым в беспамятстве Бобо, кричали, рыдали, рвали на себе волосы, толкани, щипали Икрама. А он не двигался, крепкий, как скала. Он казался спокойным и невозмутимым, но Гулям видел, как струйки пота побежали по его щекам и скрылись за воротом рубахи.

— Тише, тише! — говорил он время от времени. — Это же вредно больному. Если он придёт в себя и услышит ваши вопли, он может умереть.

Но бесноватые женщины не слушали никаких уговоров. Они продолжали метаться по комнате, и проклятья неслись из их уст.

Неизвестно, сколько бы это продолжалось, если бы за дувалом не раздался автомобильный гудок.

— Встречайте! — крикнул ребятам Икрам.

И они, сразу поняв, выскочили из дома.

Белая машина с красным крестом стояла у дувала, а в калитку, которую распахнули настежь убегающие ишаны, уже входил доктор.

— Жив? — спросил он почти неслышно.

И Гулям торопливо закивал в ответ:

— Наверное, жив. Наверное, просто без памяти… Над ним тут ишаны шептали…

Не дослушав, Иван Иванович бросился к двери и, не поздоровавшись с Икрамом, не обращая внимания на женщин, опустился прямо на одеяла возле Бобо. Икрам встал и тоже подошёл к двери, у которой замерли Гулям и Сабир. Все трое молча смотрели за тем, что делает доктор. И женщины, не ожидавшие появления человека в белом халате, вдруг замолчали, остановились.

Умелые ласковые руки доктора действовали точно, уверенно. Вот они прикасаются ко лбу Бобо, вот он прижимает своё ухо к самому сердцу. Затем вынимает из чёрного чемоданчика какую-то бутылочку, отвинчивает пробку, прикладывает бутылочку к носу друга.

Неровное, прерывистое дыхание учителя делается спокойнее. Видимо, что-то очень целебное спрятано в этой бутылочке, потому что, вдохнув всей грудью, Бобо медленно открывает глаза.

— Жив, жив! — шепчет Гулям на ухо Сабиру, и тот молча кивает в ответ.

Но на лице доктора по-прежнему тревога. Он глядит в глаза друга: они неподвижны, безжизненны, мутны.

Тогда он поворачивается и взглядом подзывает к себе Икрама. Они вдвоём осторожно обнажают правую руку учителя. Доктор вынимает из своего чемоданчика небольшой ящичек, ставит его на пол, окутывает чёрной повязкой руку больного и начинает нажимать пальцами маленькую резиновую грушу.

— Давление, — шепчет Сабир, — так отцу измеряли кровяное давление.

Оба испуганно глядят в лицо доктора. Вот сейчас он, может быть, улыбнётся и скажет: «Всё в порядке». Но доктор лишь печально качает головой и прячет аппарат для измерения давления обратно в чемоданчик. В руках у доктора шприц. И пока Икрам осторожно держит руку больного, доктор делает укол. И ждёт.

Проходит ещё несколько томительных минут, и учитель приходит в себя. Он видит склонённые над ним лица друзей, пытается улыбнуться, хочет приподняться, но крепкие руки врача ласково удерживают его.

— Тебе нельзя двигаться, Бобо, — говорит он властно. — Сейчас мы осторожно вынесем тебя на носилках и отвезём в больницу, Скоро ты встанешь на ноги, и уж теперь-то я обязательно отправлю тебя в санаторий, непослушный ты человек.

Гуляму и Сабиру хочется рассмеяться: это их строгого учителя называют непослушным! У них на душе становится радостно: ведь учитель пришёл в себя и открыл глаза и доктор обязательно поможет ему. Вот он поворачивается к ним, милый доктор.

— Позовите санитаров, ребята, — говорит он негромко, — пусть внесут носилки.

Оба бегут к машине и вместе с санитарами возвращаются обратно в комнату. И снова раздаются крики Мехри и Хасият.

— Кафир! Кафир! — размахивая сжатыми кулаками у самого лица доктора, вопит Мехри. — Ты везёшь его на смерть! Горе мне!..

— Горе мне… — вторит Хасият.

Но Икрам легко отстраняет Мехри и усаживает её на лавку у окна. А старуха сама отскакивает в сторону, отчаянно голося.

Доктор и санитары осторожно укладывают учителя на носилки. Гулям видит, как падает бессильно бледная рука. Он осторожно приподнимает эту беспомощную руку и кладёт её на носилки.

Медленно они движутся к двери. С другой стороны носилок идёт Сабир. Он печален. Гулям не узнаёт своего весёлого, шаловливого друга.

С трудом проносят санитары носилки через узкую калитку, и вот уже снова впавший в беспамятство учитель лежит в тишине и полумраке кузова санитарной машины. Рядом с ним санитар и доктор. Мальчики в нерешительности останавливаются. Сейчас уедет машина. Неужели ничего не скажет им ласковый доктор? Но Иван Иванович не может уехать вот так, увезти учителя, не сказав ничего утешительного его маленьким друзьям. Он протягивает ребятам руку, крепко жмёт мальчишеские ладони и говорит ласково:

— Я не могу взять вас с собой в больницу. Ведь до города сорок километров. Как вы потом вернётесь обратно? Но я обещаю каждый вечер звонить Икраму и сообщать, как себя чувствует наш друг и ваш учитель. А в воскресенье, когда колхозный автобус отправится на базар, вы сможете приехать в больницу. Это будет скоро — сегодня уже пятница.

Икрам кивает им головой, захлопывает дверцу, и машина медленно уходит.

Ребята следят за ней, пока она не скрывается за поворотом, и тогда Икрам говорит мягко:

— Спасибо, ребята, что вовремя предупредили. А в воскресенье вместе с вами поедем в город, в больницу.

Ребята идут обратно к дому Гуляма. Навстречу им на велосипеде — Пулат. Он останавливает машину, спрыгивает на землю. К рулю у него крепко привязан какой-то увесистый свёрток.

— Что это? — спрашивает Гулям.

— Отцу обед везу, — весело отзывается Пулат, — он у нас любит покушать.

— Хороший у тебя отец, — вдруг горячо говорит Гулям.

И Сабир откликается точно эхо:

— Хороший!

— Почему это вы так вдруг решили? — спрашивает Пулат, и глаза его смеются. — Он, может быть, наконец подарил вам бумагу и цветные карандаши для плакатов?

— Какие там карандаши! — отмахивается Гулям. — Не в карандашах дело. Он смелый и никого не боится.

И оба друга наперебой начинают рассказывать своему пионервожатому о том, что случилось с учителем, о том, как помог им Икрам.

Лицо Пулата делается серьёзным, грустным. Он снимает тюбетейку и нервно крутит её в руках. Ветер поднимает его чёрные волосы, и он кажется ещё выше.

— А ведь как раз завтра вечером учитель хотел выступить на собрании в сельсовете и рассказать о «святом» лекаре, — говорит Пулат. — Я уже объездил полкишлака, заходил в каждый дом и просил обязательно прийти на собрание всех стариков. А вы должны были обойти остальные дома.

Гулям и Сабир кивают головой:

— Мы поделили все дома. Сейчас на обходе Хамид, Джабар, Шоды и другие ребята. Мы только что хотели пойти, но, наверное, теперь уже не нужно, — печально сказал Сабир, — ведь учитель болен и не сможет выступить на собрании.

— Как это — не нужно? — Пулат выпрямился. — Как раз нужно. Нужно ещё больше, потому что он заболел. Ведь если учитель узнает, что собрание не состоялось, он очень огорчится, ему станет хуже. Мы обязательно проведём это собрание.

— А кто же сделает доклад? — нерешительно спросил Гулям. — Может быть, ты?

Пулат отрицательно качнул головой. Он бы мог, конечно, сделать доклад, но ведь не надо забывать, что соберутся все старики и им может не понравиться, что молодой парень, который годится им во внуки, станет учить их. Это должен обязательно быть человек, которого они уважают, чьё слово особенно веско.

— Может быть, доктор приедет на собрание? — предлагает Сабир. — Его все знают, уважают. А скольких он вылечил! Вот и пусть он расскажет, что ишаны обманывают верующих и дают им те же лекарства, какие продаются в аптеке.

— Старики очень рассердятся! — вздохнул Гулям.

Пулат кивнул головой:

— Конечно! Кому же приятно узнать, что он обманут, да ещё святыми, — сказал Пулат торопливо. — Я поеду к отцу, и мы вместе позвоним доктору. Конечно, он приедет и выступит на собрании.

Потом Пулат вскочил в седло и помчался вперёд. Раздался резкий звонок велосипеда. Через дорогу шла отара овец, и надо было заставить их потесниться.

Ночь в больнице

Конечно, доктор согласился приехать на собрание. Одно только тревожило его: как оставить Бобо в таком состоянии. Больной с трудом приходил в себя и был ещё очень слаб. Нервное потрясение, вызванное появлением ишанов в его доме, не прошло даром.

Бобо Расулов лежал в четырёхместной палате. Здесь возле тяжелобольных постоянно находилась сиделка, и то и дело заходила дежурная медицинская сестра. Этой ночью у постели друга сидел сам доктор.

Уезжая на целых два дня, доктор предупредил своего заместителя — молодого врача Ами́ра, только что окончившего институт и впервые пришедшего на работу в больницу:

— К сожалению, мы не можем пока поместить Расулова в отдельную палату, а ему нужен полный покой. Поэтому будьте особенно внимательны. Я поручаю его вам.

Амир кивнул головой. Он видел, какой заботой окружён старый учитель, видел, как из кишлака, из города приезжают сюда разные люди, чтобы только узнать о его здоровье, передать фрукты, сладости…

«Газик» уже давно ушёл в кишлак, а молодой врач всё прикидывал, как бы создать этому уважаемому человеку полный покой, который нужен ему как лекарство. И вдруг вспомнил: сегодня как раз освобождается отдельная палата. Взглянул на часы: да, ровно в восемнадцать часов забирают домой выздоровевшую маленькую девочку. Она лежала в небольшой, тихой одноместной палате, окна которой выходили в сад. Как же он забыл сказать об этом главному врачу? Амир торопливо вызвал дежурную сестру.

— Третья палата на первом этаже освободилась?

— Сегодня Мархома́т уезжает, — улыбаясь, сказала та, — уже приехал её отец.

— Приготовьте эту палату для Бобо Расулова, — приказал врач, — ему там будет удобнее. Окно выходит в сад. Там очень тихо…

Сестра кивнула головой. Она была довольна: правильное решение. И учителя на каталке перевезли в палату. Это была очень хорошая комната — небольшая, светлая. Открыли форточку, и вечерний прохладный воздух принёс аромат цветов из больничного сада.

— Спасибо, — прошептал Бобо Расулов врачу, улыбаясь одними глазами, — мне кажется, что здесь я быстро поправлюсь.

Дождавшись, пока больной задремлет, Амир ушёл к себе в кабинет. Дежурная сестра предупредила:

— Вас дожидается какой-то человек.

В коридоре на скамье сидел мужчина в городской одежде. Что-то знакомое показалось Амиру в его облике. Мужчина встал и поклонился.

— У меня к вам большая просьба, доктор, — сказал он, и голос его дрогнул. — Здесь лежит мой брат Бобо Расулов, мой старший брат. Я узнал, что он очень болен. У меня много друзей, и мы хотим по очереди сидеть ночью у его кровати.

Амир глядел на этого тихого, такого взволнованного человека и понимал теперь, почему показалось знакомым его лицо. Да ведь он очень похож на учителя! Только немного моложе. Ну, как можно отказать брату дежурить у постели тяжелобольного?

— Конечно, очень хорошо, что вы пришли, — сказал доктор, — сейчас я обрадую Бобо Расулова.

Но незнакомец схватил врача за руку.

— Умоляю вас, не говорите ему. Я ведь взял внеочередной отпуск. И он очень взволнуется, если узнает, что я бросил работу и уехал из Гарма́, чтобы ухаживать за ним. Пусть он лучше неожиданно увидит меня у своей кровати.

Молодой врач размышлял: пожалуй, он прав, брат Расулова. Какой это, наверное, добрый человек, если решил бросить работу, чтобы ухаживать за больным братом. Конечно, и Иван Иванович будет доволен, что такой отзывчивый родной человек появился у постели его старого друга.

— Хорошо, — сказал Амир, — а когда вы собираетесь дежурить?

Человек поклонился до земли.

— Сегодня же ночью, — сказал он умоляюще. — А завтра меня сменят друзья, чтобы я мог поспать немного.

— Хорошо, — повторил врач. — Только вам придётся надеть халат и выполнить все указания медицинской сестры. Сама она зайдёт часа в три ночи, чтобы дать больному лекарство. А до трёх подежурите вы один.

— Я буду очень внимателен! — горячо сказал незнакомец. — Его жизнь мне дороже, чем моя собственная.

Несколько раз до полуночи заглядывал в палату Амир Шакиров.

Он тревожился: ведь весь вечер Бобо Расулов был в забытьи. И правильно сделал его брат, прикрыв маленький ночник толстым полотенцем. Пусть ничто не мешает сну больного.

Уже далеко за полночь Амир ушёл домой, чтобы немного вздремнуть перед трудным завтрашним днём. Ведь завтра — воскресенье, приёмный день. Приедут родственники больных, соберётся много людей. А он снова будет один, без Ивана Ивановича.

На душе у Амира было спокойно. Он сделал всё, что хотел главный врач. Бобо Расулов лежит один в прохладной тихой комнате, и возле него дежурит брат. Завтра ему, наверное, станет лучше. Он немножко окрепнет и обрадуется встрече…

И завтра, конечно, приедут его ученики — вихрастые, озорные ребята. Они были такими тихими и робкими, когда в первый раз поодиночке зашли в палату на следующий день после беды с учителем. Завтра можно будет пустить их всех вместе в эту отдельную комнату: они ведь ведут себя очень хорошо, а у учителя расцветает лицо, когда он глядит на них.

Амир выпил крепкого зелёного чая, оставленного на столе женой, разделся и лёг спать.

Он не мог и подумать, что в это время в маленькой комнате больницы происходит что-то непонятное и страшное.

А там, потушив лампу, Ходжи Карим заворачивал в одеяло больного. Крепкие верёвки скрутили ему руки и ноги. И когда, ощутив боль, Бобо открыл глаза, Ходжи Карим ударил его по голове. Потом Карим подошёл к окну, нагнулся, шепнул что-то. В окно вскочил Шакал, одетый тоже в городскую одежду. Вдвоём они подняли учителя и опустили его лёгкое тело на руки третьему ишану.

Вот они уже несут его по пустынному больничному двору. В заборе ещё с вечера проделана дыра. Она узка. Но Шакал с силой пропихивает учителя в это отверстие. Несколько минут Бобо Расулов лежит на земле и ничего не чувствует. Потом все трое прыгают через забор, бросают учителя в кузов, и машина несётся вперёд.

По дороге Бобо приходит в себя. Он пытается повернуться, но не может. У него нестерпимо болят руки и ноги. Он понимает, что связан. Ему кажется, что это просто страшный сон, но вдруг к нему склоняется торжествующее лицо Карима.

— Опять ты, — шепчет Бобо.

— Опять я! — отвечает Карим. — Я же предупреждал тебя…

И снова беспамятство. А дорога уходит из-под колёс и петляет по крутому горному склону.

Похищение

По дороге быстро двигались белая санитарная машина с красным крестом и мотоцикл. В его коляске и на сиденье сзади, конечно, устроились все пятеро друзей. Пулат сначала нахмурился: мотоцикл совсем новенький. Колхозники подарили его школе за помощь во время уборки хлопка в прошлом году. Хотел было пионервожатый пересадить своих пассажиров в санитарную машину, но там было полно ребят, и Пулат махнул рукой — всем ведь хотелось поскорей попасть к учителю.

Икрам, который сидел в докторской машине, засмеялся: ну подумать только — шестеро на одном мотоцикле!

Поравнялись со встречной машиной. Пулат по привычке дружинника обернулся, чтобы на всякий случай запомнить номер. И чуть не выпустил руль: машина была без номера. Вернее, он был, но кто-то его замазал, и остались различимы лишь последние две цифры — восемь и два. Может быть, везут что-нибудь тайком из колхоза, может быть, на рынок. Надо бы, конечно, остановиться. Предъявить удостоверение общественного орудовца и узнать, почему шофёр скрывает номер машины.

Пулат готов был уже повернуть мотоцикл и мчаться вдогонку за подозрительной машиной, но тут он вспомнил, что учитель, конечно, с нетерпением ждёт их. Да и ему самому хотелось поскорее всё рассказать о вчерашнем собрании. И Пулат первый раз в жизни поступил не так, как следовало бы дружиннику. Он ничего не сказал ребятам и прибавил газу, чтобы не отстать от белой «санитарки» с красными крестами на боках.

А машина с замазанным номером, вильнув, скрылась за поворотом.

Как ни торопился Пулат, машина Ивана Ивановича первой подъехала к больничным воротам. Доктора удивило, что они распахнуты. Этого никогда не бывало. Он вышел из машины, огляделся, прислушался. Что-то здесь, в этом тихом саду, было не так, как всегда. Слышались громкие голоса. И там, у конторы, мелькали белые халаты санитаров. А кто это в голубых рубашках? Милиционеры? Что-то случилось!

Он уже почти бежал по аллее, а сзади, ничего не подозревая, шли школьники.

Машину доктора заметили ещё на дороге, и сейчас ему навстречу спешил Амир. Доктор сразу увидел его бледное, без кровинки, лицо.

— Беда! — крикнул он, не добежав до доктора. — Украли Бобо Расулова!..

Доктор остановился. Впервые за много лет он ощутил боль, которая, казалось, разрывала грудь. Он заставил себя успокоиться и спросил едва слышно, потому что голос отказывался повиноваться:

— Как это случилось?

— Я хотел сделать лучше, — путаясь в словах, говорил Амир. — Я перевёл его в отдельную палату, знаете, туда, где лежала Мархомат. И ко мне пришёл его брат. Я сразу узнал, что это брат, потому что они очень похожи. Как я мог не разрешить брату ухаживать за больным? В последний раз, когда я заглянул в палату, было уже около часу ночи, и Бобо спокойно спал. А в три часа вошла дежурная сестра и увидела пустую скомканную постель и открытое настежь окно. Она побежала за мной. Мы обыскали весь сад. Во дворе оказалась проделанной дыра в стене. Я виноват, доктор. Я очень виноват. Но как я мог подумать, что брат…

— Это не брат, — глухо сказал доктор. — Это бандит. Враг. И Бобо, и мне, и всем нам.

Доктор повернулся к Икраму, который стоял рядом, потрясённый этой неожиданно свалившейся бедой.

— Он рассказывал тебе о Кариме? — спросил доктор негромко.

— Нет, — ответил Икрам. — Мы должны были поговорить с ним перед собранием. Он сказал, что мне, как секретарю партийной организации, он должен рассказать что-то очень важное и не совсем приятное для него. Он намекнул, что расскажет старым друзьям о неправильном поступке, совершённом сорок лет назад. Я засмеялся тогда, думая, что он шутит, и сказал: «Э, брат, за сорок лет всё забывается». Но он качнул головой: «И через сорок лет приходится подчас платить за малодушие. И платить дорогой ценой…» Так, значит, он не шутил?

— Он хотел рассказать тебе о том, как сорок лет назад спас жизнь человеку, — сказал доктор, стискивая зубы. — Это был его брат, ставший басмачом. А сейчас этот басмач мстит всем нам, Советской власти.

Амир с ужасом и отчаянием слушал слова доктора.

— Я вызвал милицию, — сказал он торопливо. — Здесь уже сам начальник городской милиции.

Начальник милиции уже подходил к ним, широко шагая по посыпанной песком дорожке.

Он сказал:

— Обнаружили след машины. У неё характерная шина с двумя выщербленными местами.

И тут Пулат, который стоял впереди притихших, встревоженных ребят, схватил начальника за руку:

— Я же, наверное, видел эту машину, — говорит он в отчаянии. — Она шла с гор и поравнялась с нами у поворота. Это, наверное, та самая машина, у неё номер замазан. Как же я мог не остановиться! Как же я мог… Я сразу понял: неладно что-то… Но ведь мы ехали к учителю, торопились. — Он замолчал, стиснув побелевшие губы.

Все молчали. Начальник милиции вздохнул:

— Сколько учил вас, дружинников: обращайте внимание на каждую мелочь! Может, конечно, и не та машина. А может быть… — Он помолчал. — Номер весь замазан?

— Нет. Я две цифры разобрал — восемь и два, — говорил Пулат. Лицо его горело. Он чувствовал себя преступником: упустил, прозевал…

Но начальник милиции неожиданно заметил:

— Хорошо, конечно, что ты хоть две цифры запомнил. Искать легче. — Потом он посмотрел вперёд: — А вот и собака. Верный.

От ворот бежала большая серая собака на поводке. Молодой милиционер с трудом удерживал сильного, рвущегося вперёд пса.

— Сюда, Федотов, — сказал начальник милиции, и все двинулись к дыре в стене, через которую Карим и Рыжий Шакал протискивали ослабевшее тело учителя.

У самого края отверстия что-то белело.

— Кусок бинта, — взволнованно сказал доктор. — После падения возле чинары у него ранка была на виске, наверное, о корень ударился. Я сразу повязку наложил и менял её всё время.

Гулям зажмурился. Он так живо представил себе, как учителя с перевязанной головой протаскивали в это узкое отверстие, вокруг которого торчали камни.

Собака стояла у стены. Вожатый дал ей понюхать кусочек бинта. Она втянула в себя воздух, вздрогнула. Потом повернула морду, и её умные коричневые глаза остановились на лице хозяина.

— След! — негромко сказал милиционер. — След, Верный!

Пёс ещё раз понюхал бинт, как-то подобрался весь и медленно пополз в дыру. Вожатый с трудом пролез за ним. А доктор, Икрам, начальник милиции и ребята попрыгали через стену.

Все молча следили, как собака берёт след.

Верный бежал всё быстрее. Вожатый еле поспевал за ним. Собака неслась по колее, которую оставили шины неизвестного автомобиля с порванной в двух местах резиной.

Возле арыка Верный остановился, беспомощно понюхал дорогу и, тихонько взвизгнув, уселся у самой воды, волнуясь, беспомощно поднимая вверх морду.

— Потерял след, — шепнул Гулям Сабиру. — Потерял. Теперь не найдёт.

Но вожатый поднял с земли небольшую толстую палку, швырнул её через арык и, выпустив поводок из рук, скомандовал:

— Апорт!

Собака кинулась через арык, схватила палку, а вожатый в это время сам перебрался через арык, принял от Верного палку, которую он нёс ему в стиснутых зубах, и снова повторил:

— След!

Верный напрягся, вытянулся и опять побежал вперёд. Так они добежали до подножия горы. Верный ещё раз обнюхал дорогу, сел и отрывисто залаял. Было ясно, что тут обрывается след машины. Дальше она не могла идти. Дальше была узкая тропка, по которой вряд ли мог продвигаться даже ишак.

— Надо подниматься в гору, — сказал начальник милиции, — может быть, здесь их логово.

— А как же тогда машина? — вдруг спросил Пулат. — Как же мы тогда могли встретить машину, если эта та самая? Зачем она шла в город?

Об этом же думал и начальник милиции, и доктор, и Икрам, и все ребята. Загадка… Эту загадку надо было решить немедленно, потому что если найдётся машина, то найдётся и тот, кого увезли в ней.

Вожатый снова дал понюхать собаке бинт, снятый с камня, и Верный сразу стал подниматься по узкой тропе.

Начальник милиции остановился, коротко приказал:

— Ребята, все вниз! Со мной пойдут только взрослые. Пулат, — обратился он к пионервожатому, — ты отвечаешь за то, чтобы никто не поднялся вверх. Понятно?

Пулату, конечно, очень хотелось идти вверх. Но он безропотно кивнул и первый присел там, где, видимо, остановилась машина. Ребята тоже понимали. Операция опасная. И нельзя мешать милиции, хотя так хочется самим присутствовать при том, как будет спасён учитель. В том, что он будет спасён, никто не сомневался.

И вдруг взрослые остановились. Сверху с горы бежал человек в халате. Он очень торопился. Он летел как птица, и полы его одежды раздувались.

— Кто это? — приглядываясь к бегущему, спросил начальник милиции.

Гулям вгляделся и вдруг узнал: ведь это тот прислужник у мазара, который на молении шурпу варил.

— Это второй помощник Шакала! — закричал Гулям. — Смотрите, бежит к нам. Как он очутился здесь?

А тот, едва не поскользнувшись, бросился уже к людям и, жестикулируя, начал что-то бессвязно говорить.

— Подожди, подожди, — останавливал его Икрам, — мы не можем тебя понять.

— Скорее, скорее! — кричал служитель. — Скорее. Они могут его убить. Они привезли его откуда-то совсем больного. Карим сказал: «Если ты не будешь с нами, тебе не жить, хоть ты мне и брат». Я услышал шум вашей машины и побежал навстречу. Спасите его…

Он опустился на траву и в изнеможении закрыл лицо руками.

— Займись им! — крикнул Икрам Пулату. — Дайте воды, успокойте.

И, уже не останавливаясь, все побежали вверх, в гору. Пулат нагнулся к повару, а ребята молча смотрели на тропинку, пока можно было различить на ней фигуры людей. Но потом дорога свернула и слышен был только говор горного ручья, катившегося вниз и образующего на своём пути маленькие водопады. Иногда камешек скатывался к подножию, может быть задетый ногами тех, кто поднимался вверх.

Пулат, уложив служителя в траве, сидел притихший, мрачный. Из головы не выходила машина с замазанным номером. Как узнать, чья это машина, кто привёл её к больнице?

Долго, очень долго просидели ребята у подножия горы. И вдруг все сразу вскочили на ноги: там, наверху, началась перестрелка. Пулат шагал от дерева к дереву, полный тревоги.

Кажется, прошёл год, пока на тропинке появились люди. Впереди шли доктор и Икрам, держа за два конца ковёр. Сзади его несли милиционеры. А на ковре лежал кто-то.

— Учитель? — прошептал Гулям.

— Учитель? — раздалось со всех сторон.

Санитарная машина, которая шла следом, подрулила ближе к подножию горы. Иван Иванович и Икрам осторожно опустили ковёр на землю и вдвоём переложили учителя на полотняные носилки.

Потом доктор повернулся к ребятам. Он заговорил хрипло:

— Он жив. Счастье, что мы поспели вовремя.

Доктор захлопнул дверцы санитарной машины и поглядел на тропку, по которой спускалась большая группа людей. Начальник милиции и его люди вели двоих.

— Рыжий Шакал! — закричал Гулям. — Рыжий Шакал и тот, второй!

Да, это был Рыжий Шакал. Он плёлся со связанными руками, на щеке рдел багровый след, полученный, видимо, в рукопашной борьбе. За ним, злобно ворча, двигался ишан, волоча хромую ногу. Тут же, у подножия горы, начальник милиции коротко спросил бандитов:

— Где Ходжи Карим?

— Я не видел его, — пытался увернуться Шакал. — Он не был тут…

— Не лги! — крикнул доктор. — Мы всё равно найдём его. Он успел удрать на той машине?

— На какой машине? — снова увиливал Рыжий Шакал. — Не было никакой машины…

— А как попал учитель в этот шалаш на горе? — продолжал спрашивать начальник милиции. — Кто украл его из больницы и привёз сюда?

— Я не был в больнице, — изворачивался Шакал. — Я пришёл в этот шалаш и увидел, что учитель уже здесь. Его привезли без меня.

Тогда начальник милиции едва заметно кивнул вожатому, и Верный, спущенный с поводка, оглушительно лая, кинулся к Рыжему Шакалу. Он так стремительно подбежал к нему, что вожатый не успел даже остановить пса. Верный точным ударом мощной груди сбил Рыжего Шакала с ног и, положив обе лапы ему на грудь, грозно зарычал.

— Уберите собаку! — кричал в ужасе Шакал…

— Фу! — скомандовал вожатый.

И Верный, послушный этой команде запрещения, ворча, снял лапы с груди бандита и оглянулся на своего хозяина.

— Ко мне! — добавил тот.

И пёс отошёл, злобно ворча.

— Вот так Верный засвидетельствовал, что ты был в больнице и помог увезти Бобо Расулова, — мрачно сказал начальник милиции. — Он довёл нас до этого логова, а теперь опознал именно тебя. Ясно?

Икрам подошёл к служителю. Он продолжал лежать в траве с закрытыми глазами, и лицо его было бледным. Икрам взял его руку, пожал.

— Спасибо, — сказал он просто, — ты честный человек. Садись в машину, — он кивнул на «газик», — мы довезём тебя куда скажешь.

Но тот отрицательно покачал головой. Икрам, вглядываясь в его лицо, увидел в глазах отчаяние. Он понимал, что этот человек потерял самое дорогое — веру в то дело, которому он всю жизнь служил.

— Садись, — повторил Икрам.

Повар прошептал еле слышно:

— Мне некуда идти. У меня нет дома. А к ним я больше не вернусь… Никогда…

Он опустил голову и, покачиваясь, забормотал что-то.

Икрам тихонько тронул его за плечо.

— Ты поживёшь сколько захочешь у меня, — сказал он. — Мы не оставим тебя одного в горах. В колхозе нужны люди. Ты можешь там работать…

Служитель торопливо поднял голову. На лице у него было изумление.

— А ты можешь мне поверить, начальник? — спросил он и, покачивая головой, остановился. Потом добавил совсем тихо: — Ты можешь поверить мне, бездомному, который был вот с этими? — И он кивнул в сторону Шакала, стоявшего с опущенной головой.

— Мы знаем, что ты однажды ошибся, — спокойно ответил Икрам. — А сейчас мы увидели, что ты честный и хороший человек. Так почему бы нам не поверить тебе?

Он помог ему встать, и повар пошёл за ним следом, потрясённый и недоумевающий.

Хамид тихонько шепнул Гуляму:

— Ты слышал, отец Пулата уговаривал его идти работать в колхоз. Ну зачем нам ишаны?

Гулям, правда, и сам немного сомневался, правильно ли поступает Икрам. Но он не мог даже предположить, что отец Пулата, друг учителя, секретарь кишлачного Совета, делает что-то не так. Поэтому он сказал уверенно:

— Раз он побежал нам навстречу, значит, он уже наш человек. Вот этот небось не побежал, — кивнул он в сторону второго ишана.

Хамид неожиданно улыбнулся:

— Теперь дедушка опять работает сторожем, но всё время жалуется, что он один не управляется. Вот Икрам и привезёт ему помощника. Интересно, о чём они будут по ночам разговаривать…

Когда ехали обратно к больнице, Джабар осторожно спросил доктора:

— А скоро поправится учитель?

Иван Иванович ответил серьёзно:

— Я надеюсь, ребята, что мы поднимем его на ноги.

Конец чёрного мазара

Дед Манон остановился возле маленького домика и крикнул:

— Адил!

— Иду, — донеслось из-за полуоткрытой двери.

К калитке выбежал человек в ярком новом халате и в тюбетейке. Он поклонился деду Манону, и они вместе двинулись по дороге к бахче.

Навстречу попалась бабушка Дилинор. Поздоровалась. Глаза её, опушённые чёрными густыми ресницами, остановились на человеке в ярком халате. Хорошо зарабатывают чабаны на отгонных пастбищах. Не так уж долго и пробыл там Адил, а вернулся и всё купил новое. Не узнать теперь в нём грязного, забитого служителя — повара у мазара. Хороший человек Икрам, послал сначала Адила подальше от людей в горы, чтобы пришёл в себя, подумал о своей жизни. А теперь вот назначил помощником к главному колхозному сторожу — деду Манону. И домик ему колхоз дал. Маленький домик, но для одного как раз.

Бабушка Дилинор сказала негромко:

— На гору сегодня подниметесь ли? Внуки приглашали.

— А что там будет? — недоверчиво спросил дед Манон.

— Моления уже не будет, наверное, — тихонько засмеялась бабушка Дилинор. Потом добавила: — Зовут, значит, должны мы пойти. И ты приходи, — обратилась она к Адилу. — Гулям звал.

— Приду, — пообещал Адил.

Старики только что хотели идти дальше, как дорогу преградила им последняя отара овец. Толстые овцы, тесно прижавшись друг к другу спинами, боками, текли по дороге. Остановившись на пригорке, Адил не различал каждое животное в отдельности. Ему на миг показалось, что это катится живой ковёр из серой шерсти. То и дело какие-то волны пробегали по ковру и показывались поднятые вверх смешные мордочки молодых ягнят. Они родились там, на пастбищах, и впервые очутились на дороге, где всё занимало и удивляло их. Вот выбежал серый барашек и остановился, озираясь, такой ловкий, на тоненьких ножках.

За ним прыгнули ещё двое и начали бодаться, скакать и снова скрылись в общем потоке.

Когда овцы прошли, можно было снова продолжать путь.

Дед Манон спросил Адила:

— А ты не был вчера на собрании?

— Нет, — торопливо отозвался Адил. — Меня вызвали в город. А что там было?

— Начальник милиции приезжал, — медленно говорил дед Манон. — Ходжи Карим вовсе не мулла. Он убийца, преступник. Был басмач, а стал шпионом. Его будут судить здесь, в кишлаке.

Адил кивнул головой:

— Знаю. Вот меня вчера и вызывали как свидетеля. Рассказал всё. Если бы приехали тогда наши на час позже, не было бы, наверное, в живых муаллима — Бобо.

— Ещё начальник сказал — машину нашли ту, — продолжал дед. — Без номера. На ней работал брат Рыжего Шакала. Ходжа Карим велел шофёру поскорее уехать, чтобы машину не заметили. А сам решил ждать, пока учитель в себя придёт. Убежал в ту минуту, когда услышал, что люди поднимаются в гору.

— А где же его поймали? — спросил Адил.

— Возле мечети арестовали. Переоделся в платье нищего. А мы-то ему верили… — Помолчав, дед Манон добавил: — Пройдём вдоль бахчи, а потом можно и на гору Четырёх Драконов подняться. Раз зовут…

На знакомой полянке возле мазара было шумно. Школьники бегали, суетились. Большими мётлами разметали дорожку, посыпанную жёлтым песком, принесённым снизу. Мазар преобразился. Его двери, разделённые на две половинки, были покрашены и блестели. Помолодели и камни. На них уже не было серого липкого мха, и они казались такими чистыми, точно их вымыли. Впрочем, так оно и было: каждый камешек был вымыт нагретой на костре водой из хауза и вытерт тряпками, которые дала ребятам бабушка Дилинор.

В стенах мазара было пробито три окошка. А внутри висело старинное оружие. На рогах архаров, прибитых когда-то к крыше, красовалась одежда, которую носили ещё прадеды. На гвоздях висели удивительные ожерелья из горного камня и древних монет. На полках старинные вазы, какие-то необыкновенные кувшины.

Всё это ребята выпросили дома, тщательно скрывая, для чего это нужно.

Вот и огромный замок с двери. Его не стали чистить, чтобы сразу видно было, какой он древний. Замок еле уместился на бывшем жертвенном камне.

На самой середине мазара, там, где было надгробие, стоял огромный кувшин для воды. Его ребята слепили сами.

Колыхалось от ветра, который проникал через окошки и открытую дверь, знамя, необыкновенное знамя, под ним учитель Бобо Расулов боролся с басмачами вместе с Иваном Ивановичем и Юлдаш-командиром.

Это знамя подарил ребятам дед Сафар, которому Гулям рассказал новую тайну горы Четырёх Драконов.

Гулям внезапно щёлкнул выключателем, и яркий свет озарил мазар. Правда, свет сейчас был совсем не нужен — ведь солнце било во все окошки. Но скоро сюда поднимутся гости, и надо, чтобы они заметили, что ребята сами провели электричество снизу, из кишлака.

На тропинку вступил крепкими, стройными ногами Вали.

Вёл его под уздцы Пулат. На спине у коня громоздилось что-то большое, длинное, обёрнутое брезентом.

Хамид и Сабир сняли со спины Вали брезент и положили его у стены мазара.

— А мы боялись, что ты опоздаешь, Пулат, — сказал Гулям. — Скоро все придут на гору.

— Ну как я могу опоздать! — рассердился Пулат. — Разве можно опоздать в такой день?!

Все вместе развернули брезент. Под ним оказалась доска. Её подтащили к двери и начали прилаживать почти к самой крыше. На ней было написано чётким, красивым почерком Пулата: «Колхозный исторический музей».

— Вот здорово! — сказал Гулям.

На тропинке показались Шоды и Хамид. Они несли большое кресло и ковёр. Кресло поставили под ореховое дерево.

Сегодня учитель впервые поднимется на гору вместе с доктором и сядет в это кресло. Он уже почти совсем поправился.

Пулат вошёл в мазар, огляделся.

— Хорошо, — похвалил он и осторожно поправил знамя. — Скоро все соберутся.

— И что ты им скажешь? — спросил Хамид.

— А что тут говорить? — пожал плечами Пулат. — Они всё и так увидят. Это ведь верующие решили закрыть мазар. И их поддержало колхозное собрание. Только пока никто не знает, конечно, что теперь мазар стал музеем. Так захотели пионеры.

Внезапно все рассмеялись: любопытный Вали просунул свою морду в дверь. Довольный, что его расседлали, он только что жадно тянул холодную воду из хауза, покачивая головой. И сейчас его ноздри влажно блестели при электрическом свете.

Пулат ласково коснулся светлой гривы, и Вали тихонько заржал, словно одобряя всё то, что происходит сейчас на горе Четырёх Драконов.