На краю мерзлоты

Академик-3

Вода стояла по-предвечернему, подзимно сизая, в цвет перьев мокрого петроградского голубя, попавшего под негаданный беспощадный летний ливень, какой набежал совершенно неожиданно, когда на небе, казалось, ни единого обрывка облака, и с какими смиряешься безропотно, как с чем-то непредсказуемым и жесткосердным, будто со стихийным бедствием; и вода стояла смирная, ничуть не колыхаясь: ветер уснул, и только лёгкая качка напоминала о том, что мы ещё не сошли на берег. “Академик-3”, судно, в самом деле, скромное, особенно если сравнивать с ледяными гигантами в девять этажей на атомном сердце, приписанными к арктическому научному флоту, водоизмещением малость менее шестисот тонн, вышел из Санкт-Петербурга в Невскую губу, сделав остановку только на станции Ломоносов и пойдя дальше, во внутренний эстуарий, в направлении, минуя Репино, мыса Флотского, где предполагалась последняя крупная стоянка до выхода во внешний эстуарий и, наконец, в Финский залив. В последнее время в нём было неспокойно по многим причинам, но в планах и не значилось заглядывать инструментами в синие глубины Балтийского моря, а задача перед “Академиком-3” стояла до обыденности тривиальная, в меньшей степени научная и в большей со всех сторон стандартизированная, строго протокольная, а именно – мониторинг водных ресурсов.

Предполагалось, что команда научно-исследовательского судна оценит техногенное воздействие на прибрежную зону и изучит детальнее прогрессирующее влияние антропогенных факторов на активность микробиоты донных отложений – в первую очередь, разумеется, загрязнение тяжёлыми металлами и нефтепродуктами; а для этого – соберёт пробы верхнего слоя донных отложений и образцы макроводорослей, например, Cladophora glomerata, Ulva intestinalis и прочих представителей богатого на виды рода Ulva, и образцы донных отложений. На восточном побережье раскинулись города, атомные электростанции (в последние годы возвели ещё две), сельскохозяйственные угодья; громоздились нефтеналивные терминалы на севере и на юге, шумно дышащие серым дымом и гудящие многоголосьем кораблей – было, откуда взяться загрязнению, иными словами.

Агния Одегова, лаборантка новообразованного Санкт-Петербургского океанологического научно-исследовательского института на треть ставки, специализировалась (пыталась, вернее) на морской микрофлоре, и эта экспедиция – первая в её жизни; поступив в магистратуру сентябрём (но фактически начав работать чуть раньше, ещё в бакалавриате, ради развития научной карьеры), в ноябре она уже попала на “Академика-3” вместе с маститыми аспирантами, дожидавшимися вскорости защит диссертаций. Бесконечно уставшие, похожие на блеклые тени людей, аспиранты вызывали нечто среднее между благоговением и глубинным ужасом; и, в отличие от Агнии, их допустили до должностей научных сотрудников и до зарплат в тридцать с небольшим тысяч рублей. Ей же, как лаборантке, полагались семь тысяч (плюс-минус, на самом деле, но для ровного счёта пусть будет так) ежемесячно, капля от недавно выигранного гранты и судосутки за текущий рейс – по триста рублей в день, какие выплатить ей должны, едва “Академик-3” причалит вновь в Санкте-Петербурге. Планировалось, что на воде они пробудут четырнадцать дней и что вернутся к концу месяца, тридцатого числа.

На палубу падал мелкой рассыпчатой крошкой редкий снег, и море утопало в багрянце заката, переходившего из наливистого ало-оранжевого, пламенного, в прохладную фиолетовую дымку, готовую вот-вот налиться чернотой и усыпаться бриллиантами звёзд, прихотливо разбросанными по бархату небосклона; Агния зябко поёжилась, но не уходила в каюту, напоминавшую одновременно каморку в общежитии (и как в столь крохотном пространстве умещались койки на двоих человек и письменные столы с большим шкафом, навсегда останется загадкой) и монашескую келью – ту самую каменную клетку, без окна, но с дверью, через которую передавали еду и огарок свечи, чтобы продолжать читать Библию. В их случае, правда, более актуальными стали бы справочники по морской биологии, экологии и бактериологии.

Собравшись было уходить к скромному ужину, представленному гречкой и варёной сосиской с крепким чёрным чаем без сахара, Агния остановилась: что-то привлекло её внимание. Что-то, чего быть не должно – уж точно не здесь: до берега добраться капитан планировал только утром, но впереди настойчиво маячила тёмная громада земли с покошенным маяком.

– Земля! – крикнула она первое, что пришло на ум. – Осторожно, земля! Остров! Маяк!

И пусть мораль двадцать первого века изменилась, нравы стали много свободнее, а на книгах появилась пометка “18+” за нецензурную брань, но Агния не стала бы записывать в дневнике те слова, которыми отозвались товарищи по несчастью.

“Академик-3” резко сбросил скорость, дал разворот – и Агния, держась до боли и судороги в пальцах за планширь, ударившись коленом о металлический фланец, уперевшись ногами в палубу, смотрела, распахнув глаза, на остров, взявшийся, будто ниоткуда. Она смотрела карты перед экспедицией, до дотошности всматривалась в маршрут и мелкие островки, какие они непременно должны были пройти, но ничего такого здесь не помнила. Маяк Сескар – где-то там, в километрах по воде отсюда; а этот маяк, разрушенный и ветхий, выкрашенный в красный и с выбитым слепым глазом фонаря, совершенно точно не он.

– Какого чёрта… – донеслось откуда-то слева.

– Вот-те на, – вторило первому голову.

Почти на расстоянии вытянутой руки проскользили гнилые, покрытые охристо-жёлтой в дрожащей ручье света ржавчиной (а бывает ли она совсем такого странного, будто нездешнего, жёлто-металлического, почти как золото, оттенка?) борта корабля, и Агния сквозь налёт разглядела его название, включив фонарик на телефоне.

“Академик-4”, значилось на нем.

Всё бы ничего, но “Академик-3” – новейший из НИСов, последний в своей серии, и четвёртого брата-близнеца ещё не построили.

***

“Академик-3” совершил внеплановую остановку (из-за подозрения на повреждения) у безымянного острова, не отмеченного на картах; и пускай экипажу, особенно всевозможным лаборантам и МНСам, в число которых входила Агния, настоятельно рекомендовали не приближаться к сомнительным объектам и по возможности не сходить с палубы, надо понимать, что строгость законом всегда компенсировалась их неисполнением, а потому, утомлённые качкой, люди высыпали на берег. Дело не в каком-то здравом смысле: тяжело, знаете ли, ожидать подвоха от пусть и не отмеченного на картах, но ничем не примечательного островка, пусть и с выброшенным на берег кораблём; Агния сообщила незамедлительно, что называется, о только главе экспедиции и капитану корабля, но те отмахнулись от неё, не поверив: фотография получилась размытой, да и не до того им оказалось, чтобы бегать вокруг ржавой посудины.

Сойдя на берег, Агния потянулась. Ей по-прежнему чудилось, что земля под ногами ходила, гудела, дышала в такт волнам, но это как с поездом – надо немного потерпеть, и ощущения вернутся в норму. Под неровными шагами перекатывалась с шорохом галька, сменяющаяся по-осеннему чёрной, промозглой и пошедшей комьями голой землёй; и постепенно вдали смолкали голоса человеческие голоса коллег по экспедиции и несчастью; и тьма навалилась со всех сторон; и стало прохладно настолько, что Агния, шмыгнув носом, пожалела, что не надела сверху ещё одну ветровку; и над головой зажигались одна за другой звёзды – Агния остановилась, чуть-чуть не дойдя до выброшенного на берег, точно мёртвого кита, корабля, и задрала голову вверх. Великолепное полотно подлинного мастера, пожелавшего остаться безымянным, вдали от искусственного света огромных городов, никогда не смыкавших глаз, представилось её глазам; стоя под небосводом, богато расшитом сверкучими драгоценными камнями, Агния ощутила себя незначительной в той же мере, в какой, должно быть, первый человек с первым проблеском разума задрал голову ночью наверх и ужаснулся, и убоялся того, что предстало перед ним. Льющееся серебро, лиловые тени, синие отблески – она стояла и смотрела, не в силах оторваться, как если бы что-то принуждало её; и такой страх разлился в её душе, что только судорожный скрип-вздох мёртвого корабля привёл в чувство, принудив убояться пуще прежнего. Агния моргнула, отгоняя негу наваждения, обернулась – в отдалении грел огнями “Академик-3”, никуда не исчез.

Фонарик (на этот раз не на телефоне) лезвием, будто сказочный меч, рассёк ночь, и даже дышать стало проще. Ступая аккуратно, по обломкам корабельной обшивки, боясь оступиться и пораниться, Агния подобралась к телу левиафана ближе, не борясь с любопытством и подчинившись ему. “Академик-4” – или как бы его ни звали – не подавал признаков жизни, невзирая на мельтешения вокруг себя; Агния подошла ближе к обшивке – и всмотрелась. То, что показалось ей поначалу ржавчиной, при внимательном рассмотрении выглядело странноватой субстанцией нездорового желтовато-металлического оттенка, и первая мысль, про золото, вновь возникла в голове сама собой; жижа, напоминающая по консистенции феррожидкость, в белесом свете фонарика отсвечивала серебром, и Агния на миг порадовалась, что, работая бактериологом, имела привычкой таскать с собой базовый инструментарий. В детстве ей безумно нравилось собирать шишки многовековых кедров (не в Ленинградской области, разумеется: Агния в Санкт-Петербурге была приезжей), подбирать особо красивые осенние листья, прихотливо расписанные, как акварелью, ксантофилом и антоцианом, коллекционировать раковины, сброшенные предыдущими владельцами-улитками, искала косточки (и однажды летом отыскала практически целый скелет змеи), так что в рюкзаке и в карманах у неё всегда нашлись бы как минимум пинцет и сколько-то пластиковых пробирок, а как максимум – целая биологическая станция.

Агния прихватила жижу пинцетом, потянула на себя и с трудом оторвала кусочек, а едва оторвала, то чуть не задохнулась: разорванная, она источала запах настолько мерзкий и дурной, что лаборатории, где обитали органические химики и где вечно летали тухлояичные миазмы сероводорода, почудились ей сейчас летним садом, где заботливая хозяйка посадила розовые кусты. Она закашлялась, отшатнулась, едва закупорила пробирку, и слёзы градом потекли из глаз. Тошнота подступила к горлу моментально, стянув мучительным спазмом, но Агния удержалась: запах постепенно выветривался, заменяясь морским духом, и она тяжело отдышалась.

Жижа в пробирке намертво, как будто клеем намазано, пристала к стенкам и, кажется, увеличилась немного в размере – Агнии, по крайней мере, помнилось, что захватила и оторвала она кусочек поменьше; а на месте, где она поковырялась пинцетом, появилась морщинистая корочка, напоминающая накипной лишайник… или, если сравнивать с человеческой кожей, коллагеновый рубец-шрам.

Никто пока не хватился Агнии, никто не выследил её, так что она, как вор, терзаемый подозрениями, что кто-то вот-вот непременно застанет его за непригляднейшими занятиями, не подобающими достойному человеку, поискала фонариком хоть какой-то намёк на проход. Забраться у неё бы не получилось: корабль встал на мель без крена, и для неё такая высота (без лестницы особенно, какую никто снаружи не приделал, разумеется) оказалась большевата, чтобы без подготовки и легко так залезть; возвращаться обратно за помощью ей как-то не захотелось, иначе бы точно привлекла лишнее внимание, и её исследовательское уединение бы нарушили; разве что искать пробоину – Агния обошла корабль справа, вновь выхватив имя “Академик-4” (и на этот раз сделала качественный снимок со вспышкой), но справа – ничего.

Зато по левому борту, стоило ей зайти на шаг в воду, внутренне обрадовавшись, что надела перед сходом с палубы резиновые сапоги, виднелся пролом, почти по центру.

“Академик-4” изнутри затхло и прело пах сыростью, и Агния, стряхнув жёлто-серую пыль с ботинок, вошла на нижнюю палубу.

***

10 апреля 2032 года, вечер. Это немного странно, если честно – писать на бумаге, как будто мы снова в десятых годах, но я не доверяю теперь электронным устройствам: боюсь, что потеряю всё написанное снова, как это случилось только что. Так… Наверное, надо обрисовать ситуацию, да? Я видел старые фильмы, в которых люди пишут в дневниках и общаются с ними, как с друзьями или вроде того. И во всевозможных эпистолярных произведениях такое тоже случалось регулярно, и в них (в эпистолярных памятниках литературы, вот) всегда было что-то такое, что на каждом занятии неизменно будоражило (слово-то какое!) моё сознание – ощущение всякий раз такое, точно бы разговаривают со мной, мне открывают страждущую душу. В общем, теперь я тоже буду вести заметки: компьютеры сильно барахлят, и мой судовой журнал (если это можно так назвать: я всё-таки фиксировал не скорость ветра и направление хода “Академика-4”, а рабочие будни, чтобы потом, когда снова появится связь, выложить на канале) снесло из-за ошибки, так что придётся начинать всё заново. Интернет и вовсе пропал утром, хотя по идее эта часть залива богато покрыта интернет-спутниками. Одегова говорит, что такое случается: в водах Финского залива бывает неспокойно.

11 апреля 2032 года, утро. Посреди ночи я проснулся от натужного, оглушительного, стального скрипа. Звук так, словно “Академик-4” решил издать мучительный стон, как если бы его бок кто-то протаранил, но техническая команда не нашла никаких проблем. А вдруг плохо искали? На завтрак давали йогурт, кабачковую икру, кусок хлеба и чёрный чай (без сахара) – набор откровенно нестандартный, но причалить и пополнить запасы мы должны были ещё вчера вечером, однако берега не оказалось там, где он должен быть. Одегова предположила, что приборы дают неверные показания. Я не понимаю, что происходит. Жутко хочется домой.

11 апреля 2032 года, день. Собрали образцы. Анализировал воду. Сфотографировать микроскопическую фауну сложно из-за качки, но, похоже, мне попался некий новый вид – я пока никому не сообщил о находке, хочу вечером на собрании показать фотографии и видео. Что касается внешнего вида, то на соседней странице дневника я сделал рисунок, раз распечатать фотографию пока нет возможности.

11 апреля 2032 года, вечер. Одегова ожидаемо в восторге, как и все прочие. Надеюсь, после экспедиции она повысит меня с младшего научного сотрудника до научного сотрудника. Было бы славно.

12 апреля 2032 года, утро. Пробирки заросли чем-то жёлто-оранжевым, с золотистым отливом, похожим на накипной лишайник, но по свойствам – некое подобие неоньютоновской жидкости, так что вводить пинцеты и иные посторонние предметы приходится плавно и осторожно, почти деликатно. В лаборатории у нас есть ИК-спектрометр (прибор размером с большой принтер: всё-таки на корабль, который по шкале от “Титаника до байдарки” ближе к байдарке, никакой ЯМР не протащишь, но для скрининга должно хватить), так что решил поставить образцы на него – получить бы хоть какие-то первичные результаты до того, как причалим и сможем полноценно изучить уже в стационарной лаборатории. Поскорее бы уже вернуться.

12 апреля 2032 года, день. Похоже, оранжевая жижа – это какая-то кремнийорганика (верно, с некоторым количеством макроциклов), точнее сказать не смогу: ИК-спектрометр, увы, не выдаёт конкретных формул, особенно когда вовсе не знаешь, что ищешь, а слепо тыкаешься котёнком в тёмной комнате, надеясь, что хоть что-то заподозришь. Одегова несколько раз уточнила, уверен ли я, но я уверен. “Антон, будь внимательнее и аккуратнее”, – попросила она, на что я ответил, что и так достаточно внимателен и аккуратен. И что с ней не так? И что с её глазами? У неё какая-то болезнь печени? Надо будет спросить, но потом.

12 апреля 2032 года, вечер. Пробирки с образцами жижи оказались открыты: заметил случайно, когда зашёл перед сном в лабораторию. Или это я их не закрыл? Закупорил обратно.

13 апреля 2032 года, утро. Как обычно, после завтрака (он стал совсем уж скудным) побежал в лабораторию, по пути столкнулся с Одеговой. Она спросила, как продвигается работа, и я изложил ей вкратце результаты ИК-спектрометрии; сказал, что планирую поработать ещё и, возможно, просчитать какие-то спектры квантовохимическими методами, раз уж компьютеры (пусть и не навигационные приборы) снова работают (но отказываться от рукописных заметок я не стану – и все результаты ИК-спектрометрии, как ретроград, переносил на бумагу от греха подальше), пришедших мне в голову вариантов, а потом сравнить с имеющимися экспериментальными результатами, на что она отстранённо покивала и попросила держать в курсе. А ещё – снова сказала быть аккуратнее.

13 апреля 2032 года, день. Пока я работал, кто-то настойчиво стучался, но, открыв, я никого не увидел. И что это было? Пожертвовал обедом (Одегова зашла спросить, куда я делся; обычно она днём занималась другими делами и не приходила к простым МНСам – и что это на неё нашло?), чтобы поработать, теперь болит живот от голода. Из интересного (и, чего уж скрывать, слегка тревожного): оранжевая жижа увеличилась в размерах. Я могу бы списать это на разбухание от влажности, конечно, или то, что мне “кажется”, но образцы в самом деле увеличились в массе, судя по показаниям аналитических весов.

13 апреля 2032 года, вечер. Сходил на ужин, давали пюре из пакета. Невкусно. Почистил зубы и лёг спать, много думал о спектрах. Кремниевые макроциклы? Откуда бы им взяться?

14 апреля 2032 года, утро. На завтрак дали яблочное пюре из тюбика (много), крекеры (пачку на сутки) и воду. Ушёл в лабораторию. Обнаружил, что ИК-спектрометр зарос оранжевой жижей.

14 апреля 2032 года, день. Заходила Одегова, только смотрела, как я работаю. Под её взглядом было странно. Спросила, почему я не на обеде – сказал, что поем крекеров, сэкономлю порцию. Кажется, она недовольна.

14 апреля 2032 года, вечер. Мы так и не вышли к берегу, хотя по всем расчётам уже должны были если не врезаться, то по крайней мере заметить землю. Приборы и правда сбоят, так что пришлось воспользоваться старым методом – навигацией на звёздам; и всё бы ничего, вот только на небе не оказалось ни одной знакомой звезды. Команда в ужасе и панике, я тайком пригубил настойки на травах. Не знаю, что делать: заперся в лаборатории подальше ото всех и не открываю дверь.

14 апреля 2032 года, ночь. Я проснулся от того, что упал со стула. На полу густо росла оранжевая жижа. Сообщил о ЧП Одеговой по внутренней связи, но она не пришла. Убежал в свою каюту и заперся. Не нравится мне такая тишина. Дверь не открываю, подпёр тумбой (пришлось открутить её от пола подручной скрепкой). Не открываю никому, экономлю крекеры и воду.

15 апреля 2032 года, утро. Звуки снаружи мне тоже не нравятся. Не открываю дверь. Вода кончается. Не пойду сегодня в лабораторию. Одегова не появлялась.

15 апреля 2032 года, вечер. Стало тихо, стуки и стоны прекратились. Уснул, проснулся от удара: “Академик-4” сел на мель. Звонил по внутренней связи: тишина на линии. Открывать дверь не стал, пытался выбить иллюминатор – не получилось. Воды не осталось. Попробую выйти при свете дня завтра.

***

Агния закрыла маленькую записную книжку с оранжевыми разводами на страницах, не то принадлежавшую, не то принадлежащую, не то… какую? как в будущем времени? некому Антону из тридцать второго года. По спине пробежал холодок; Агния обернулась, нервически вглядываясь в темноту, но никого не увидела; ни шороха, ни вздоха, ни скрипа – молчал корабль, молчало и всё то, что могло скрываться в его недрах, затаившись в ожидании. На глазах сами собой выступили слёзы, и сердце забилось в груди, норовя пробить кости, и руки стали липкими от пота, и ноги подкосились, но Агния устояла – и вместо всего на свете побежала прочь, не разбирая дороги, спотыкаясь, ударяясь о вывернутые двери, запинаясь о хлам и мусор, как если бы за ней гнались твари, монстры, чудовища, инопланетяне, маньяки, но она не оборачивалась и не кричала, только дышала, хрипло и тяжело, разрывая лёгкие. Надо уплывать отсюда, любой ценой. Будь проклято дрянное любопытство. Агния поскользнулась на гальке и упала, разорвав джинсы и колени; встала и снова побежала, спотыкаясь.

– Надо уплывать! – крикнула она. – Надо уплывать!

– Одегова? Одегова, что случилось? – остановил её истерический бег капитан Коваль, схватив за плечи так крепко, что Агния пискнула от боли. – Ты где была?

– Там корабль… – пробормотала она. – Корабль с плесенью.

Да, плесень. Другого объяснения быть не могло.

– Корабль с плесенью, – повторил за ней Коваль. – Какой?

Агния достала телефон, готовый вот-вот разрядиться, и открыла галерею, но вместо надписи “Академик-4” обнаружила смазанный чёрный фрагмент.

– Был там, – жалобно проговорила Агния. – Академик. Четвёртый. Он был там, на мель сел. И там оранжевая плесень.

Вокруг собирался экипаж “Академика-3”, и посматривали на Агнию со смесью жалости, усталости и тревоги – за её психическое здоровье, не иначе.

Коваль нарушил тишину:

– Астрова, Афанасенко – можете сходить посмотреть, что там за корабль?

– Не надо! – взвизгнула Агния. – Только не туда! Там…

Но договорить она не успела: Коваль плеснул ей в лицо холодной водой.

– Вернись в каюту, пожалуйста. Немедленно. Это приказ.

Коллега по цеху, Евгения, прихватила свою соседку за плечо и увела на борт.

Оставшись в одиночестве, Агния, вдруг пошарила руками по куртке и извлекла из внутреннего кармана пухлую книжицу, записки Антона. Она ведь не дочитала: там что-то было на следующих страницах, пропитанных сыростью.

***

тишина была обманом я так и знал господи боже мой я так и знал что это обман не надо было выходить надо было выбить любой ценой окно

его можно было как-то выжать давлением я не знаю хоть чем-то только не выходить туда а воду можно было взять из пожарной системы это было лучше чем выйти а там бы я что-нибудь да придумал

я не знаю смогу ли выбраться но сейчас стало тихо так что я решил спрятавшись на кухне она вся в какой-то жёлто-серой пыли от бесконечных пищевых порошков что ли и заперевшись кое-что дописать вдруг кто-то станет нас искать или найдёт и поймёт что сюда нельзя надо бы найти какую-то чёрную тряпку так люди отмечали что корабль заразен чтобы никто не подплывал и не разносил заразу как же я хочу к маме и домой пожалуйста я разве много прошу

может показаться что они люди

но они не

серогубчатой кожи не бывает у людей

имрояр имрояр имрояр имрояр заунывно шепчут они как будто молятся может так зовут их бога который должен забрать их страдающие души из этого мира с не нашими звёздами

я выглядывал из иллюминатора и это не нормально когда звёзды составляют ровные квадраты как на контурной карте так не бывает у нас

надо что-то решить что-то сделать

они скребутся и нудят имрояр имрояр

одегова если ты это прочтёшь

да даже если нет

умри

П̷̵̲͍͎̘͍̟̭̹̎ͤͮͤ̄̊ͫ͒͟͜͟͡͠͠о̏͒̆̏̄̉ͥ̃̀́͜͟͏̶̶̼̪̥̦̮̯̞̤͟м̷̵̸̧̭̺̩̯̻̪͖̽ͬ̅̓̿ͮ̒̍̕͘͞͠ͅо̵̶̧̢̨̘̺̱̤͔͍͖̥̔ͯ́̈̊̆͛ͬ́̕͞г̸̨̛͂ͬ̌ͯͤ̓̓͆͟͡͠͏̱̪̬̘͓̺̙̝̀и̾ͪ̂̌ͭͬͩͤ̕͟͢͠͡҉̨͉͖̦̫̱̳͈̫͝т̷̴̶ͣ̾͐͂ͧ͑̔͋̀͠҉̭̦̻͇͉̖͖̞̕͡е̵̨̢̡̢̦͔̘̦̱̣̺͎̓̔̌ͮͦ͆̅͐͢͢͡,̧̛̪̩̬̖̱̭̝͓̆́ͧ͊ͦ̉ͣ̀̀̀͘̕͠͡ ̵̵̵̧̡͎̤̬͔̟̲̥̰̑ͪͪ̌́̓ͫ̚̕͜͟п̴̨̛͙̤̭͈̭̯͚̂ͮ̀́ͮ̾ͤ̅̕͘͢͟͠ͅо̔̊ͧ͗̒̑̎ͣ͠͏̴̷́͠͡͏̮͍͚̹̼̟͈̦ж̸̴̧͙̥̰͔̰̘̣̟͛ͦ̍̈͒̈̓ͥ́͘͢͜͝а̴̵̨̢̛̤͉͓̜̣̯͇̪ͪ̃̊͌ͯ͐̾̀̚̕͠л̴̸̡̧̛̠̬̱͍͉̥͔̔ͧͥ̊̓͗̒ͤ̀͡͡ͅу̷̨̃̔̀͛ͫ̅ͩ͗͘͏̴̘͎̭̲̼͓̩͎͘͘͜й̸̧̽ͣ̀ͩ͑͑ͨ̉̕͟͠͡҉̷͈͇͙̤̦̯̘͖с̴̵̷̸̴͈͇͔̪͇̺̱͕̍ͫ̔͌̓ͮ̔̽̀͢͠т̧ͣͬ̃͊ͯͯ̌̈̀͢͜͟͞҉͔͖̦̫͎͉̹͚̀а̸̢̨̛̛͎̞͍̙̻̘̼̽ͯ̆̆̈̽͗̚͜͡͠ͅ

***

– Значит, Ситаев у вас – лучший студент?

– Всё верно, – кивнул Сергей Васильевич. – Очень достойный молодой человек, всегда желавший войти в состав морской экспедиции, и я думаю, что он в Вашей команде достойно себя проявит, Агния Владимировна.

Одегова кивнула:

– Я сегодня же пришлю ему приглашение в таком случае.

– Почта у Вас есть?

– Да, она была указана в резюме. Спасибо, Сергей Васильевич!

– Всегда пожалуйста, Агния Владимировна… Вы, кажется, выглядите немного больной. Давно были у окулиста?

– Кое-что с печенью, Сергей Васильевич, – улыбнулась она. – Я пью лекарства, не волнуйтесь так за меня.

– За здоровьем следить надо, – закивал он. – Ну, выздоравливайте!

Она моргнула и вежливо улыбнулась. Утром белки её глаз окрасились в бледно-жёлтый, а кожа на спине и ступнях мучительно посерела, став похожей на старую губку; а значит, отправляться в плаванье надо незамедлительно. Шёпот во снах становился настойчивее, а звёзды в её снах вставали на небе ровными квадратами.

Имрояр не любит ждать.