На крыльях мужества

Первым подошел сухопарый обер-лейтенант с молниями в петлицах. Он ткнул в мою сторону рукой и спросил:

- Ты есть штурмофик?

Глотнув соленую, с кровью слюну, испытывая ноющую боль во всем теле, я поднялся на четвереньки, распрямился, отрицательно покачал головой.

Рука гитлеровца недвусмысленно легла на кобуру парабеллума. "Только бы, гад, скорее кончал!" - было единственным моим желанием в ту минуту. С трудом сделал шаг и упал.

Горели губы. Язык пересох, распух и занемел. Пошевелился. Понял, что лежу на земле. Прикоснулся к ней щекой, покрытой чешуйками запекшейся крови. Но от этого не стало легче. Мучительно хотелось пить: хоть один глоток, одну капельку...

Несколько рук грубо сгребли меня и затолкали в коляску мотоцикла. В дороге так трясло, что казалось, мотоциклист специально выбирает рытвины и выбоины...

Так я оказался в Полтаве, в лагере для военнопленных.

...Это была длинная конура с грубо сколоченными нарами. В барачном нутре плавал едкий запах креозота, из всех углов тянуло смрадом.

Простонали двери. Я нащупал брезентовую подушку, набитую соломенной трухой, прислушался. Рядом кто-то разговаривал, но почему я ничего не вижу?

- Люди! Есть кто тут?

Протянутая рука наткнулась на заплесневевшую стену. На мой голос откликнулся скрип нар, отозвался кто-то рядом:

- Повернись сюда. Давай сниму бинты. Вон сколько грязищи...

- Бинты. Не надо - я сам...

Рванул задубелую на голове повязку. Сначала ничего не мог разглядеть перед глазами плавал какой-то серый дым. Провел ладонью по лицу: сплошное месиво...

В барак прошмыгнул тип в мундире жабьего цвета. Физиономия лоснится, рябой, как вафля. Молча положил на табуретку возле койки ломоть хлеба.

Хлеб был еще теплый, от него шел такой знакомый, приправленный хмелем запах, что мне сразу стало плохо от внезапного приступа голода. Только сейчас вспомнил, что двое суток не держал во рту маковой росинки. Отломав кусочек хлеба, хотел положить в рот, но неимоверная боль связала зубы. Десятки товарищей по беде наблюдали за тщетными моими попытками проглотить хлеб, не в силах чем-либо помочь. Но вот один из пленных подполз на коленях к моей "койке", взял ломоть хлеба и стал жевать, передавая мне еду.

- Бери, ешь, летчик.

От такой заботы стало не по себе. Какой же я беспомощный!

Из глаз покатились тяжелые слезы, и, чтобы никто их не видел, отвернулся к стене, до боли сжал кулаки и отчаянно забарабанил по голым кирпичам стены.

На завтрак мне снова принесли хлеб с заметной прибавкой: на сто граммов больше, чем всем остальным, Заметив мой недоуменный взгляд, надзиратель промычал:

- Тебе, украинцу, будут давать хлеба больше, чем русским. - Он кивнул на соседей по несчастью: - И не вздумай ни с кем делиться. Прибью...

Упитанный мордоворот показал мне кулак величиной с лошадиное копыто. Затем, довольный, заржал:

- Так приказал начальник лагеря. Фюрер не может прокормить всех азиатов.

- А ты кто - фриц?

- Поговори мне, сучий сын. Потрохи бы выпустил, да жаль, отвечать еще за тебя придется.

Так я пролежал несколько дней в душном бараке, сквозь стены которого проникали крики конвоиров, рычание овчарок, стоны избиваемых, выстрелы...

Сознание временами тускнело. Острой болью свербила правая половина головы, жгло руку, в которой остались мелкие осколки.

Потом начали гонять на работу - рыли котлован. Одни рыли, другие сразу же его забрасывали. И так с утра до темноты.

Из-за малокровия и истощения началась "куриная слепота".

Иду, спотыкаюсь, не вижу ничего. Стоит сделать неосторожный шаг в сторону, и получишь от конвоира пулю. Товарищи старались следить за мной, водили, заталкивая в середину колонны.

Однажды под вечер в барак вошел голенастый офицер в фуражке с высоко вздернутой тульей, с эмблемой - череп и перекрещенные кости. Лицо холеное, самодовольное.

Сверкнув золотым зубом, заулыбался. Да только глаза холоднющие.

- Иван, идем в регистратуру. Хватит тебе грязной работой заниматься. Есть дело...

Я даже вздрогнул: откуда он меня знает? Но тот хлопнул по спине и резко повернулся к дверям барака.

"Регистратурой" оказался кабинет с наглухо закрытыми окнами. От черных штор тянуло чем-то могильным. Там было прохладно и полутемно, как во время сумерек.

Сидевший за столом лысый полковник с Железным крестом показал на стул. Остальным приказал выйти. Остались только сопровождающий меня офицер, в тесном мундире со шрамом на асимметричном лице, и часовой - в покатой каске с ремешком на квадратном сизом подбородке. В его ручищах "шмайсер" походил на детскую игрушку.

Полковник снял очки в золотой оправе, с наигранной усталостью глубже откинулся к спинке кресла.

- Пока ты находился у нас, - безо всяких вступлений полковник покрутил дужку очков, - мы узнали все. Ты летчик-штурмовик. А штурмовики, насколько я знаю, - народ смелый. В рот им палец не клади. Да и машины у вас - сущие дьяволы. Шварце тод. Однако наши зенитчики тоже хороши... Пиф-паф - и ты у нас в гостях...

Все засмеялись. Даже у конвоира на лице появилась дурацкая ухмылка.

- От тебя требуется немного, - продолжал полковник, - кое-какие уточнения - кто тобой командует? Сколько и какие самолеты действуют против нас? Где аэродромы? Может, знаешь, откуда и как подвозят технику, живую силу, боеприпасы?

Я молчал.

- И все же - кто твои командиры? - спросил полковник, вытянув пачку сигарет. - Куришь?

- Нет!

- Удивительно. Может, ты и шнапс не пьешь, и девочек не любишь?.. полковник засмеялся, раскачиваясь на стуле.

После этих слов "регистратура" наполнилась хохотом.

- Ну, ладно, юноша. Если так быстро забыл своих командиров, мы поможем тебе вспомнить.

Полковник наклонился к офицеру со шрамом, что-то шепнул ему. Тот щелкнул каблуками и удалился.

- Ваш соотечественник освежит сейчас вашу память.

"Будут сейчас бить", - подумал я и крепко сжал кулаки. Через минуту возвратился "соотечественник", держа в руке что-то наподобие альбома.

.... Полковник раскрыл его, разложил десятки снимков. Среди них были фотографии многих незнакомых офицеров и... фотокарточка командира полка. Чуть не выдал себя, но сдержался, сделал безразличный вид.

- Нет, знакомых не вижу. Это какие-то большие начальники, а я личность маленькая. Да и воюю всего лишь несколько дней. Сбили на втором вылете...

- Не рассказывай мне, миленький человек, сказки про белого бычка!

Отто - как его называл полковник - аккуратно собрал фотографии и взял альбом под мышку. Его тонкие губы нервно побелели, под кожей вздулась синяя вена. Он что-то прошипел полковнику на ухо.

"Вот и все, Иван, - подумал, - готовься в расход".

Бочкоподобный фриц вытолкнул меня из "регистратуры" на большой двор, где взад и вперед ходили часовые, громко топая сапогами, покрикивали надзиратели на военнопленных, бредущих с лопатами, с тачками, носилками.

Где-то в северной стороне услышал гул самолетов, и сердце сжали какие-то невидимые щипцы. Остановился, посмотрел в небо. Четверка краснозвездных "пешек" держала курс на запад. Немец, двинув меня автоматом в спину, рявкнул:

- Шнель!

На допрос водили по нескольку раз в день. И каждый раз за столом я видел полковника, золотозубого Отто, "соотечественника", а рядом - дебелого часового, застывшего как пень, бессмысленно таращившего глаза на офицеров.

И снова начиналось. "Где? Сколько? Когда? Как?.." Поняв, что разговор бесполезен, полковник долго тер свой голый череп белоснежным платком, а потом льстиво спросил:

- И как тебя содержат мои люди? Может, есть какие-то просьбы?

- Разве они люди? - не выдержал я, поправляя на голове грязную повязку, которая уже несколько дней не менялась.

- Ну, ладно. Об этом разговор еще впереди. Как вижу, в лагере тебе не сладко.

Полковник бросил взгляд на Отто, затем загадочно объяснил:

- На войне как на войне, а она не бывает без жестокости. О тебе подумаем...

Мое частое отсутствие показалось кое-кому в камере подозрительным, и однажды в темноте свалилось обидное до боли:

- Что-то с ним долго беседуют. Наверное, уже продался с потрохами.

Весь налившись злостью, я закричал на весь барак:

- Еще не сделали таких денег, чтобы меня купить!..

- Тише, ребята, - кто-то спокойно перевел разговор на другую тему. Отсюда нам надо вырываться любой ценой... Любой - иначе сыграем в ящик.

Неожиданно меня перевели в отдельную палату.

Пружинная кровать с чистыми простынями и мягким одеялом.

У окна - стол с клеенкой в клеточку. Стопка журналов и газет на тумбочке.

Цветы. Вокруг - чистота и уют. Пальцы нащупывают заботливо сделанную на голове повязку. Молча появляются врачи, дают лекарство и исчезают, словно белые призраки. Тело приятно согрето, но на душе - лед. Уж слишком пугала необычная обстановка.

Зачастил ко мне и сосед из другой палаты. Прыгает воробьем на костылях - нога в гипсе. Отрекомендовался офицером-танкистом. Сам молодой, только плешинка на голове просматривается. Весь какой-то невыразительный, тусклый, говорит полунамеками. Он-де понял: возврата к нашим нет. Пленных там ставят сразу к стенке или, как великодушие, - штрафная. Так что, мол, надо менять стаю, если хочешь жить. А залетел в нее, то и пой по-другому. Всякий там долг - ерунда, а совесть - не дым, очи не выест.

- Так вот куда ты, "танкист", клонишь, зараза плешивая?! Ты мне, гад, туман не напускай. Говори прямо, чего хочешь?

Как ни изворачивался сосед, от него все-таки узнал: немцы начали испытывать нехватку летных кадров и согласно приказу Гитлера пытаются собрать в специальные лагеря пленных летчиков с целью использовать их на своей стороне под флагом "русской авиации". Да, видно, туго приходится люфтваффе, трещат они по всем швам. Вот теперь понятно, почему меня так внимательно обхаживают врачи, дают всякие лекарства чуть ли не с ложечки, а на столе вместо лагерной баланды и черствого хлеба с опилками появляются ресторанные блюда с неизменной порцией вина. А сосед все напевал:

- Согласишься - жить будешь с шиком, вот так... И он показал мне журнальчик, где были снимки, как предатели-власовцы вкушали "прелести земные".

- Ну, а если,откажусь?

- Не понравится, сам знаешь, что можно сделать, когда в руках самолет. Махнешь к своим, а тебя там встретят: "Здравствуй, голубчик! Явился - не запылился". И как бабочку на булавочку - р-а-аз - и в коллекцию.

Плешивый самодовольно хихикнул.

- Ах ты погань! - Схватил "танкиста" за грудки, хотел двинуть его в птичье лицо, но тот, изловчившись, выскочил из палаты, забыв о костылях.

Несколько дней меня не трогали. Разные мысли рождались в голове, наталкивались друг на друга, затем сплетались в один клубок, из которого без конца выползал вопрос: что же со мной будет дальше?

И так прошла еще одна ночь...

- Проснулся, - сказал кто-то рядом по-русски.

Открыл глаза и увидел тощего, как жердь, человека в очках, гладко выбритого, одетого в белый халат. За ним стоял полковник, к которому меня водили на "рандеву".

- Поразительно крепкий организм, господин полковник.

Тощий снял очки, протер их и посмотрел в стекла на расстоянии.

- Вам повезло, доктор, - полковник скрестил руки на груди. - Мне же придется оперировать его упрямство, несговорчивость.

- Да, у вас задача посложнее.

Врач наклонился надо мной, и костяшки его пальцев дробно застучали по крышке тумбочки. Полковник сел рядом на стул.

- Самочувствие, я вижу, у тебя отменное. Ты просил подлечить, мы великодушно сделали это. А теперь, как говорят русские, ближе к делу. Вот документ, подпиши - и в твоей жизни все сразу изменится. Получишь свободу и вместо твоего самолета - новую прекрасную машину. Будешь летать с нашими лучшими асами и так же, как они, получать рейхсмарки. Много, много марок.

Полковник закинул ногу на ногу, с минуту помолчал, потом как-то интимно подмигнул и прошептал:

- Летчики, как правило, с первой же атаки сокрушают женские сердца. А женщины будут красивые, ласковые...

"Что, что ему ответить? - лихорадочно размышлял про себя. - Если откажусь, посадят в какую-нибудь крысиную дыру, будут истязать, сечь шомполами, загонять под ногти иголки. Страшно и мучительно. А если оттянуть все это, получить самолет - и к своим?"

И тут передо мной неожиданно появился образ матери. Ее родное лицо было строгим, глубокие карие глаза, еще не потерявшие своего блеска, смотрели проницательно, испытующе. Мне показалось, что в том взгляде и был весь ответ. Согнутая материнская рука поднималась... для благословения или для проклятия.

А потом мысленно пронесся перед строем однополчан. Обветренные, суровые лица, глаза, преисполненные глубоких раздумий о судьбе живых и погибших...

- Никаких бумаг подписывать не буду! И катитесь вы...

С минуту полковник оставался неподвижным, устремив на меня свои ставшие стеклянными глаза.

Затем заорал, словно ему подсунули под ягодицы раскаленную жаровню.

- Так ты, может, коммунист?! - брызнул слюною.

- Да, коммунист, и служить всякой погани не буду! Не дождетесь! Если суждено умереть, то умру на своей родной земле, а ваши могилы затопчут, разровняют, и даже волки на них выть не будут.

Полковник отшвырнул от себя стул:

- Не надо патетических изречений, молодой человек. Должно быть больше здоровых, трезвых инстинктов. Брось корчить из себя героя, ибо, как говорят русские, ни сказок о вас не расскажут, ни песен о вас не споют. Сейчас мы посмотрим, как ты будешь дрожать, ползать на коленях, просить пощады, но, увы, будет уже поздно. Заруби себе на носу, слышишь, поздно!.. Вы фанатичное племя, жалкие рабы! - И, тяжело дыша, добавил: - Унтерменш! Взять его!

В палату тут же вбежали два дюжих "санитара", выкинули меня из койки и грубо поволокли во двор. Полковник следовал за нами.

- Мы теперь тебе покажем небольшой спектакль.

Итак, действие первое. - Ядовитая улыбка расползалась по пористому лицу полковника. - Для профилактики.

Спустились в подвал. Там увидел изможденного человека в лохмотьях, с глубоко провалившимися глазами. Он стоял, опершись о скользкую каменную стену.

- Вот посмотри, как горят твои комиссары, - резанул взглядом лысый.

Сначала никак не мог догадаться, какой смысл таится в этой фразе полковника. А человек, видимо, понял. Но он не попятился, не закричал, а только выпрямился и гордо поднял поседевшую голову, словно желая увидеть, что там находится выше, за толщиной подвального перекрытия.

Полковник взмахнул неведомо откуда появившейся у него бутылкой с горючей смесью.

У бросавшего был наметанный глаз. Бутылка звякнула о решетку и разлетелась на куски. Вспыхнуло пламя, которое мгновенно переметнулось на пленного. А человек стоял. Он так и остался черным, обуглившимся остовом у каменной стены, не проронив ни слова, не издав ни стона.

- Может, ты теперь припомнишь знакомых и примешь наше предложение? полковник заложил руки за спину, самодовольно улыбаясь.

- Не дождетесь вы этого никогда!

- Дело хозяйское. Но подумай до утра, наш несостоявшийся друг. Завтра тебе тоже может быть жарко. Приятных сновидений.

- Когда мне будет жарко, из вас вытрясут душу! - крикнул гитлеровцам вслед. - Может, чуть позднее, но обязательно это будет.

Полицай закрыл мне рот своей потной ладонью, а два солдата набросились с кулаками. Удар! Еще и еще. В голову, в плечо, в бок... Потолок пошел кругом и потонул в багровой тьме.

Утром в камеру, где накануне сгорел комиссар, швырнули и меня. Вокруг плавал еще не выветрившийся едкий запах гари. Вот здесь я точно понял: это конец. Отсюда никто не выходит. Отсюда даже не выносят. Просто выметают пепел.

Ночью снова зашел полковник. Сняв мягкую кожаную перчатку, вытер платком желтую лысую макушку:

- Поговорим, летчик.

- А зачем? Нам говорить не о чем...

- Майн гот! Какое дикое упрямство. Отто! - каким-то веселым голосом прошипел полковник. - А ведь мы его не долечили. Ай-ай, какое упущение. Этот пробел надо обязательно восполнить.

Взмах перчаткой. Солдаты, прижав меня к цементной стене, ударили головой о твердое покрытие.

Вдруг в лицо плеснуло огненным паром. Пронзительная боль - и сознание провалилось во тьму.

Затем начались галлюцинации. Опять мать. Как она сюда попала? Я ведь хорошо знал, что она живет рядом с блокадным Ленинградом. Но как пробралась через фронт, как вошла сюда, в глухой смертельный застенок? Ладонь ее прохладная, маленькая, шершавая. Гладит изрубцованную щеку, лоб. "Больно?" - спрашивает. "Очень больно, мама". Ее ладонь снова прикоснулась ко лбу. "Да у тебя температура". Так было в детстве - набегаешься по морозу, снега наглотаешься - вот и жар, озноб. Уложит тогда в постель, ноги закутает, даст какое-то снадобье, и на следующий день уже ожил, готов снова выбежать на волю. Вот какая легкая рука матери, как живительно ее нехитрое лекарство. А пока плохо, очень плохо...

Скрип дверей возвратил в действительность, наполненную мраком черным, осенним. Прелая солома буквально шевелится от насекомых. До подбородка натягиваю какие-то лохмотья. От нестерпимой боли, пригвоздившей к нарам, начал ковырять ногтями кирпичную стену.

Не будь ее, боли, пронизывающей каждую клетку, выскочил бы из этого смрадного колодца на вольный простор и бил бы в набат до смертного часа: "Люди! Уничтожайте фашистских гадов, травите бешеных собак, носящих человеческий облик! Нет им никакого прощения, нет пощады".

Отвернувшись к коричневой с плесенью стене, отчаянно напрягал память, вспоминал детали последнего "визита" к полковнику. Уговаривали. Подсовывали что-то подписать. Потом били... Кричали. Стращали. Что тогда завизжал полковник? "Это опасный враг!" Враг - это я. А потом? Слово какое-то употребил: "ум... умля-ген". Что оно значит?

Выгонят на работу - обязательно спрошу конвоира: "Вас ист умляген?".

Когда в бараке стало затихать и прутья решеток на окнах слились с темнотой, подсел рядом Виктор - мой знакомый летчик с Ли-2, сбитый в районе Полтавы.

- Ох и разукрасили тебя подлюки. Вылечили!

Виктор наклонился ниже.

- Что-то зашевелились немцы со своими холуями, словно им под хвост скипидару плеснули. Слышал я, наши прижучили гансов. Вчера какие-то ящики с барахлом грузили - должно быть, пятки смазывают.

- Ты в немецком силен? - спросил я Виктора.

- В объеме школьной программы: "Анна унд Марта баден". А что?

- Полковник, который меня обхаживал, несколько раз повторил "умляген".

- Поди разбери! Как индюки балабонят...

Позже я узнал, что "умляген" - жаргонное слово, означающее уничтожить.

...А мне с каждым днем становилось все хуже и хуже. Страшные боли разламывали голову с правой стороны. Тело деревенело от холода, гулявшего по бараку. За стеной завывал ветер, по стенам скользили лучи лагерных прожекторов. Ненавистный вой и лай собак перемешивались с автоматными очередями.

В бараке кто-то сонный всхлипывал, метался в бреду, стонал, скрипел зубами. И так каждую ночь. Дальше - больше. Перемешалось все: день и ночь. Меня брали под руки и выводили долбить каменную землю. Ну, думал, - конец. Тут, в одной из ям, которые мы рыли, и засыпят, катком придавят... Кончена песня, отжил, пропал.

Стояли пасмурные, дождливые дни.

Сырой туман разъедал землю. В лужах стыла вода, деревья стояли помертвевшие, и казалось, никогда они не оденутся в свой зеленый наряд.

Как-то задолго до рассвета всех буквально выбросили на лагерный двор. По нашим спинам и головам прошлись приклады, палки, плетки, крученные из телефонного провода...

За воротами лагеря под опавшими акациями ждали автомашины, покрытые брезентом, с грязными колесами. У грузовиков стояли солдаты с широко расставленными ногами и опущенными "шмайсерами", застывшие смутными привидениями. Запах табачного дыма мешался с вонью синтетического бензина.

После барака, зловония, пропитавшего одежду и тело, свежий утренний воздух, набегавший из-за стены, опутанной колючей проволокой, бодрил, казался целебным.

Конвоиры, сбившись в кучу, переругивались, затем нас начали загонять в машины. Человек по двадцать. Сзади в кузове уселись двое полицаев: один молодой, с бледным и тонким, как у покойника, носом, другой - сутулый, здоровенный, словно шкаф. Молодой сразу же втянул голову в поднятый воротник, второй после того, как защелкнули борта грузовика, сразу пустился разглагольствовать:

- Довоевались, большевички, - слюнявил он слова. - Хозяином скоро буду. Гитлеру за это нижайший поклон - порядок в Европе навел и нас не забыл. А ваше дело - каюк! В Кременчуге уже баньку растопили. Помоетесь, гы-гы...

"Так вот куда везут! В Кременчуг".

Этот лагерь был давно известен: в прошлом году зимой там замерзли и стали калеками тысячи военнопленных. Там же в казарме, до предела набитой людьми, обвалились многоярусные нары и погибло более трехсот человек.

Наш грузовик попятился, хлестнул светом фар по кирпичной стене, медленно пополз к воротам за другими машинами.

В проеме за полуопущенным брезентом мелькали нахохлившиеся домишки, темные палисадники, мертвые переулки. Ни людей, ни огонька, ни звука... Выехали в степь.

- Вот я и говорю: ваше дело швах, - продолжал дальше полицай. - Печи вами не натопят - очень сырые, да мы дровишек прихватили. Так вот, может, у кого грошики или золотишко припрятано: валюта, в бумажках, то давай их сюда.

- У нас есть не гроши, а воши... германские, - не выдержал Виктор.

Полицай засопел, выругался:

- Тебя-то первого и помою в баньке, раз ты этакий умник. В крематории...

- Не мешай спать, холуй, - расслабленным голосом решил я прервать разговор, а сам, крепко сжав руку Виктора, шепнул: - Бери молодого... Он хлипкий.

Осторожно подполз к дремлющему полицаю, чуть приподнял голову, тяжелую, как чугунное ядро, и ребром ладони, собрав все свои силы, нанес ему резкий удар по горлу.

Рядом корчился другой полицай, царапая пол машины подковами. Можно бежать.

А вокруг темень, хоть глаз выколи. Дождь, грязища...

Впереди и сзади мутные прыгающие фары эшелона смерти. Пора! Валимся на борт. Пять человек.

Машины прорычали возле наших голов. Редкая жижица брызнула в лицо. Отползаем все дальше и дальше от шоссе и, как перекати-поле, скатываемся под откос. Переждали, пока затих шум автоколонны, поднялась, вытерли руки о слежавшуюся траву. Здесь же, разделившись на две группы, и распрощались. Я оказался с Виктором и Сашей. Ныряем в туманную мглу - и что есть мочи бежим. Скорее, скорее от страшного места!

Сзади ковыляет Саша, рвет на себе ворот куртки, приседает, крепко обхватывает деревья и тяжело стонет: "Не могу...".

Свалились и мы от давящей усталости. В голове, кажется, колотят сто молотков. Лежу лицом на мягкой, мокрой земле, устланной осенней листвой. И словно сквозь сон, сквозь горячий звон услышал с неподдельной явью близкий, знакомый голос: "Держись, Иван, ты нам очень нужен".

Я тотчас узнал его: это был голос командира эскадрильи...

Голодные, изможденные, с воспаленными ранами, брели мы ночами на восток, ориентируясь по туманной россыпи звезд. А дороге нет ни конца, ни края...

Мне очень плохо. Прикладываю холодную землю к правой височной области головы, чтобы хоть как-то снять боль. А Саше стало еще хуже: у него началась гангрена.

- Хватит, хлопцы, со мной мучиться. Идите сами, а меня оставьте.

- Потерпи, Сашок, потерпи, друже...

Мы несли его по очереди. Так на наших плечах он и умер. Вырыли заостренными палками неглубокую могилу в ложбине между двух берез, похоронили товарища, постояли в горестном молчании и снова побрели дальше.

С рассветом спрятались в глубокой балке. Одна за другой гасли бледные звезды, а над верхушками деревьев гомонило воронье. Издали доносилась стрельба, с гулким треском взрывались снаряды.

Отощали с Виктором порядком, еле волокли ноги. Жевали на ходу траву, от нее во рту оставалась только горечь.

Подошли к какому-то селу, остановились у крайней хаты с новым плетнем. Вдоль него тянулись увядшие смородиновые кусты, дальше, на взрыхленной земле, зеленели кучи ботвы. И вдруг остервенело залаяла собака, бряцнула цепь. Спину сразу охватил озноб: думалось, что дворнягу слышит вся округа.

Скрипнула дверь, и здоровый усатый дядько, в синих подтяжках, грубо цыкнул на дворнягу, и та заскулила, смолкла, лениво потянула цепь к будке. Виктор прилег у дерева, а я окликнул дядьку на крыльце:

- Не найдется ли у вас хлеба, землячок?

Он долго рассматривал меня, приложив руку козырьком к глазам, потом засуетился и ответил:

- Как же не найдется! Сейчас вынесу. Подожди...

Хозяин нырнул в хату, долго не появлялся и вышел... с двумя полицаями. Те на ходу застегивали мундиры.

- Бежим! - крикнул Виктору, и мы, не чувствуя ног, бросились в сторону леса. Сзади раздался топот, выстрелы, пули взвизгивали, ударяя по стволам сосняка. Отдышавшись, прислушались. Погоня прекратилась.

- Вот гадюка! - погрозил в сторону "хлебосольного" хозяина забинтованной рукой Виктор, и мы пошли вдоль дороги. Затем свернули на тропинку, петляющую между вмятинами от мин и снарядов. Лишь на рассвете замертво повалились на кучу хвороста с одной мыслью: только бы подняться и идти к своим...

Здесь нас и подобрали разведчики. У меня хватило сил только сорвать матерчатую грязную бирку с номером 3706.

В стрелковой части пробыли недолго, оттуда переправили в Рогань.

...Штурмовики! Ребята! Обнимаю незнакомых мне летчиков, уткнувшись забинтованной головой в их широкие груди. В горле стоит колючий комок. Не ведут, прямо несут нас в столовую, шумно садятся, торопливо зовут официанток. Окружили, расспрашивают. Разве это расскажешь?..

Лица у ребят мрачные от суровости, на скулах перекатываются желваки, сжимаются каменные кулаки. Кто-то запальчиво крикнул:

- Так мы еще, наверно, плохо бьем фашистов! Разве так их надо бить!

Николая Петрова, своего однокашника по училищу, приметил за столом сразу. Узнает ли? Слышу: "Неужели Иван?..".

Сделал вид, что его не знаю, нагнулся, заправил холстяную портянку в ботинок без шнурков.

- Так это же Ваня Драченко! - сорвался с места Коля, схватил меня в объятия.

- Ты живой? А мне писали, что сбили. Фу ты, чертушка!

Летчики дружно встали, с любопытством обступили нас.

- А твои синеносые (коки "ильюшиных" в нашем полку были синего цвета) сейчас базируются не здесь. Небось, соскучился...

- О чем ты говоришь? Да я и пешком согласен идти к ним, по-пластунски ползти. Теперь вдвойне хочу воевать, бить врага!

Идти к своим пешком мне, естественно, не пришлось.

- Куда тебе такому на фронт? Тебя ж от ветра шатает. Ну, вот что. Утром приедем на аэродром, полетим вместе к вам, в полк. Я туда штурмовик должен перегнать. Кабина стрелка свободна. Отдышись немного, чтобы на человека был похож. А потом отправляйся-ка в госпиталь, пусть тебе глаз посмотрят, что там фашист наковырял. Если все нормально, вот тогда можешь на фронт. Ну как, лады?

- Пожалуй, ты прав, Коля.

Николай Петров на рассвете поднял свой "ил" и взял курс на Красноград. Получил разрешение от своего командира прихватить и меня.

Вместо стрелка летел я. От высоты кружилась голова, укачивало. Все пережитое недавно казалось страшным кошмарным сном, если бы... если бы я не помнил каждую минуту горьких дней плена. Как встретят меня в полку, пропадавшего без вести столько времени? Все это колючей вьюгой кружилось в голове, не давало покоя.

Чем ближе подходили к аэродрому, тем сильнее охватывало волнение: сердце гулко билось в груди, и казалось, его удары передаются на весь корпус самолета. Вылез из задней кабины, а ноги не несут, словно их набили опилками. Огляделся.

"Илы" нашего полка стояли в ровном строю, отдыхая после боя. Хотелось расцеловать мою родную землю, моих товарищей.

Вот они! Первым бежит Николай Кирток. Обступили со всех сторон, смотрят настороженно. Колю Полукарова толкает Анвар Фаткулин.

- Смотри, да ведь это Драченко вернулся!

Меня сжимали в объятиях, слегка колотили по бокам от избытка чувств. Встреча с боевыми друзьями была радостная и вместе с тем грустная. Зашли в землянку. Припомнили тот злополучный августовский день, когда потеряли четырнадцать машин, и тех, кому уже не суждено сидеть рядом в тесной боевой семье.

Сурово и задумчиво лицо Саши Кострыкина. Ему прямо-таки "везло" на истребителей фашистов: за время боев на Курской дуге он дважды был сбит. На лбу багровый шрам в виде креста - след ранения в бою под Белгородом.

Тут же сидел скромный парень. Николай Пушкин. Плотный, похожий на дубок блондин, которому, казалось бы, нипочем любые невзгоды. А он их хлебнул с лихвой.

...К командному пункту полка, пошатываясь, шел человек в лаптях. Телогрейка изодрана, вместо пояса - веревка. Шел и, казалось, вот-вот упадет. Да, это был он, Николай Пушкин. Целый месяц скрывался от немцев подбили в бою.

- "Мессеров" тогда слетелось с полсотни, - рассказывал командир эскадрильи Николай Евсюков. - И тут не помог бы даже организованный ответный огонь. Слишком неравные были силы. "Худые", взяли количеством, да и вражеские зенитки били на редкость прицельно. В таких случаях следовало сомкнуться, прижаться к земле, чтобы исключить атаки истребителей снизу. Тогда так сделать не смогли. Бой проходил в очень быстром темпе, да еще в сумерках...

На следующий день я собирался в госпиталь. Товарищи молча складывали нехитрые пожитки. Но все это происходило как будто вдали от меня: в душу въедалась такая тоска! Очень уж не хотелось расставаться с родным полком.

- Ты, Иван, поправляйся, да побыстрее. Незачем штурмовику залеживаться на больничных койках, - прощаясь, сказал Евгений Алехнович. - Мы с тобой фашистам еще хвост покрутим, вот увидишь.

...Есть люди, с которыми никакие напасти не страшны. С таким, как Алехнович, в буквальном смысле слова, можно было идти в огонь и в воду. Женя самозабвенно любил свое дело, и полеты для него составляли часть его жизни.

Простой, скромный парнишка с Донбасса, он не мог не стать летчиком. Работал токарем на Зуевской ГРЭС, записался в планерный кружок. А весной 1940 года по путевке комсомола был принят на учебу в Харцызский филиал Макеевского аэроклуба. Он в группе лучше всех успевал по теории, первым начал летать, первым прыгнул с парашютом. Затем Луганская авиационная школа, фронт... Как похожи были тогда наши биографии.

Я смотрел на Женю, внешне бодрящихся товарищей, но на их лицах читал: на возвращение у меня нет никакой надежды. Ну что ж, посмотрим...

Транспортный самолет взял курс на Москву. Убаюканный ровным гулом двигателей, на этот раз заснул крепким сном. Приземлились на аэродроме Внуково. Оттуда увезли в Сокольники, в Институт травматологии и ортопедии.

Потянулись госпитальные дни, длинные, однообразные, как бесконечная пряжа. Ни конца, ни краю.

В палате голые светлые стены, устоявшийся запах лекарств, гнетущая тишина. Одна операция следовала за другой. Спокойно принимал все процедуры, а ночью, когда все засыпали, думал, напряженно думал.

Как жить дальше? Кто я теперь? Инвалид. Белобилетчик. Даже в пехоту с одним глазом не берут. Как говорится, и в обоз путь заказан. Лишь одна дорога - в тыл. Но неужели нет выхода? Первый заслон поставят врачи: люди они педантичные и неумолимые. Я знал, сколько и каких усилий пришлось приложить Алексею Маресьеву, чтобы все-таки добиться разрешения летать без ног. У меня сложнее. Стоит только сомкнуть веки - и сразу узнаешь о глубине зрения. Даже идти, взять в руки какой-нибудь предмет становится трудно. А летать, выполнять действия, где главным моим контрольным "прибором" служит глазомер... Эти мысли не давали покоя. И вот все операции закончены: нос "отремонтировал" профессор Рауль, а глаз - профессор Свердлов. Он вычистил глазное дно, вырезал слезоточивые мешки, подобрал протез.

- Оба глаза - как две капли воды, - похлопал меня по плечу профессор.

Подошел к зеркалу, посмотрел: действительно, разницы между глазами никакой, только над правым чуть опущено веко. Сойдет...

После двух месяцев лечения собрался в дорогу. Уже и комиссию прошел, и не одну. Перед отъездом пошел на прием к профессору, золотые руки которого вернули мне человеческий облик.

- Дорогой мой исцелитель, - обратился я к профессору. - Вот и закончились ваши мучения с моей персоной. Чувствую себя превосходно. Здоров, извините за сравнение, как бык.

И так стукнул себя в грудь, что даже в голове загудело.

- Да, здоровьем вас матушка-природа не обидела. - Свердлов медленно поднялся из-за стола, заложив руки за спину. - Но...

Это "но" меня сразу насторожило, хотя старался не подавать виду.

- Сейчас бы к ребятам, в полк, - подавив волнение, выдавил я из себя слова, которых сам боялся. - Там хлопцы при деле, летают, бьют фашистов.

Свердлов опять опустился в кресло: - Я все понимаю. Но вы, молодой человек, летать уже не сможете.

Меня словно окунули в ледяную купель:

- Как не смогу? Я же здоров. Вижу вас во всех ракурсах, читаю таблицу от верхней до самой нижней строки. Вы просто ошибаетесь, профессор, делая такой вывод!

Моя речь стала сбивчивой, слова буквально натыкались друг на друга, почувствовал, что дальше говорить не смогу.

- Возможно, я не прав, но вот послушайте научное заключение профессора Александра Васильевича Вишневского применительно к нашей ситуации: "Едва ли с одним глазом летчик сможет при посадке правильно определить расстояние до земли. Он теряет так называемое глубинное зрение. От этого не уйти: закон физики".

Профессор назидательно поднял вверх указательный палец, развел руками.

- Это также и закон медицины.

- Теоретически это так, - не сдавался я, - но ведь летали же с одним глазом летчики. И как еще летали!

- Это исключительные случаи, но никак не основание дать вам "добро". Сделать это я не имею права.

Лицо профессора сделалось непроницаемым, неумолимым. Я подошел к окну, прислонился к холодному стеклу лбом. Где выход? Что мне делать?

- Тогда... тогда, пожалуйста, напишите справку, в которой бы значилось, что такой-то летчик направляется в свою часть для прохождения дальнейшей службы. Обещаю вам, что кем угодно буду: механиком, укладчиком парашютов, вооруженцем. Даже воду и дрова на кухню возить согласен, только пустите в часть.

Но Свердлов был неумолим! Он, как гвозди, заколачивал слова в мою зыбкую надежду:

- Все, юноша. Ваша летная карьера закончилась, и с этим надо смириться...

Смириться! Неподатливый ком подкатился к горлу, было такое состояние хоть в прорубь. Смотрел в окно на широкий госпитальный двор, где медсестры провожали нескольких офицеров с вещмешками и шинелями в руках, старался успокоиться.

- Не буду вам говорить высокопарных слов, профессор, вы их немало наслушались, - начал быстро и горячо, боялся, что он прервет и любезно покажет на дверь.

Но я рассказал ему, что пережил и передумал в плену, где гнил в крысиной норе, где фашисты пытали, травили, выкорчевывали все человеческое, пытаясь превратить нас в бесчувственных тварей, сделать своими пособниками. Но мы боролись до конца, используя любую возможность, чтобы вырваться из этого кошмара.

- В тылу, - заключил я, - конечно, найдется работа, будущие трудности не пугают меня. Но ваш суровый приговор утверждает мою человеческую неполноценность, начисто перечеркивает то, с чем сроднилось сердце, мое существо. В плену меня посещала мысль о том, что сыграю в ящик, не видел порой никакого выхода. Но сейчас, как никогда, верю в то, что я сильнее обстоятельств, увечья... Доктор, прошу...

В кабинет зашел полноватый человек с серебристым бобриком на крупной голове.

- Что у вас там, профессор?

- Да вот, видите, - и Свердлов протянул ему историю болезни. - На фронт просится.

Вошедший мельком взглянул на нее, потом поднял глаза:

- Здоровье безупречное. А где глаз потеряли, младший лейтенант?

Услышав ответ, помрачнел и положил на край стола мое "дело".

- Ах, мерзавцы, что с людьми делают. Ну-ка, выйди на минутку. Нам тут поговорить надо...

Словно на ватных ногах вышел в коридор, осторожно прикрыл дверь, оставив узенькую щелочку.

Сердце колотилось, как у загнанной лошади. Понимал - сейчас там решается моя судьба. Из-за двери доносились отрывки слов:

- Инвалид в такие-то годы...

- Да нельзя ему летать...

- Не о полетах тут разговор, о человеке...

- Ведь в любом полку есть и нелетные должности...

- О них он говорил. Хоть на кухню просится, водовозом - только к своим...

Затем пригласили в кабинет. Седовласый еще раз смерил меня взглядом с ног до головы, кивнул в сторону профессора:

- Последнее слово за ним... - И вышел стремительным шагом, только халат развевался за плечами, как бурка на лихом всаднике.

Свердлов нашел какой-то бланк, посмотрел его даже на свет, на минуту задумался. Потом взял ручку.

Затаив дыхание, наблюдал за пером, на острие которого в данный момент находилась вся моя будущая судьба. И вот профессор размашисто расписался. Я чуть не вырвал из его рук документ, засунул глубоко в карман.

- Спасибо, дорогой профессор!..

Свердлов погрозил мне пальцем, как нашалившему школьнику, и бросил на прощание:

- И учтите - к самолетам не подходить. Ни-ни..

- Понял.

А сам подумал: "Что ж, теперь осталось мужиками обозными командовать? Не выйдет!.."

Только меня в госпитале и видели.

...Поезд застрял среди развалин. Рельсы, разбросанные шпалы, воронки, полуразрушенные станционные постройки - все это следы недавних бомбардировок и пожаров. Безлюдно. Лишь через несколько минут из покосившейся будки, на скорую руку пристроенной к капитальному зданию, выбежала девушка в фуражке с красным околышем - наверное, дежурная по станции.

- Полтава! Кому в Полтаву? - крикнула она бригадиру поезда, и ее слова стали передавать из уст в уста.

Из уголка теплушки сразу вскочил на ноги, услышав название города.

- Так это ж моя станция!

Засуетившись, набросил шинель и мигом выскочил из вагона. Девушка взмахнула флажком - и поезд вновь застучал колесами. Заскрипели ржавые рельсы, закачались разболтанные вагоны. Оглянулся - все вокруг заросло бурьяном, дымят развалины... Кое-где сохранились жалкие остатки деревьев.

- Девушка! - обратился к дежурной. - Вы не подскажете, где здесь аэродром?

Она покачала головой:

- Не знаю, и вообще говорить мне о таком не положено. Зайдите в сторожку, там у отца сидят какие-то военные.

Двери сторожки полуоткрыты. И вдруг вижу, что там наш инженер из дивизии майор Косарев чай распивает. Он меня сразу же узнал. Разговорились. Оказывается, в полк из подвижной авиаремонтной мастерской он не может перегнать машину.

- Хорошо, что ты подвернулся. Застрял я здесь капитально. День и ночь льет, словно продырявилось небо. Только со вчерашнего вечера малость подморозило. Так что, полетим сегодня?

- Покатим, - ответил, еще боясь этого слова - полетим.

- А теперь давай к столу. Знаю я эти госпитальные харчи - с голодухи не умрешь, но и на подвиги не потянет...

Аэродромное поле затянуло легким туманом. Бомбардировщики стояли на приколе, уныло нахохлившись, словно огромные птицы. То там, то здесь стояли группами летчики, курили, чихвостили вдоль и поперек "небесную канцелярию", отпускали откровенные шпильки в адрес метеослужбы.

Подошел к крайней группе, представился, но стоящие и ухом не повели. Даже смерили подозрительным взглядом: я был в шапке-ушанке, длиннополой шинели, старых кирзовых сапогах, через плечо болтался тощий вещмешок. А когда попросил у них посмотреть карту, летчики чуть не отвели куда положено. Объясняться пришлось долго. Наконец-то молодой пилот расстегнул планшет, достал карту и помог снять кроки, наметить ориентиры, определить маршрут.

Чуть распогодилось. Подошел к стоящему на линейке штурмовику, неторопливо обошел его, любуясь широкими крыльями, пулеметами, высунувшими свои стальные стволы. Внезапно кто-то окликнул:

- Ты что здесь делаешь?

Голос был знакомый. Внимательно вглядевшись в подходившего человека, узнал механика Свиридова.

- Не узнаешь? Ведь это я, Драченко!

Но тот уже улыбался.

- Сразу-то и не узнал. Не иначе, богатым быть. Гляжу, какая-то подозрительная фигура у самолета крутится, ну и окликнул. А ты зачем сюда?

- Да вот возвращаюсь из госпиталя. Встретился с инженером, попросил штурмовик в часть отогнать.

- Что, старую специальность решил вспомнить?

- Помнить-то помню. Только вот давно в самолет не садился. Боюсь, не разучился ли летать?

- Да нет, этого не может быть. Рожденный летать ползать не будет. А впрочем, если не веришь, садись, машина заправлена полностью. Попробуй сам, убедись...

С душевным трепетом залез в кабину, несколько минут сидел неподвижно, обдумывал до последнего штриха полет. Волнуясь, положил руку на кран запуска двигателя, еще раз посмотрел на затвердевший грунт с мелкими осколками лужиц, подумал о предстоящей посадке. Ровный гул двигателя, берущего высокую ноту, начал перечеркивать мои опасения. Вызвал по рации руководителя полетов.

- Старт! Старт! Это перегонщик с тридцать девятого. Прошу разрешения на три "коробочки" по кругу над аэродромом.

- Какой еще перегонщик?

- С тридцать девятого... Нужно проверить высотомер и счетчик оборотов... Прошу разрешить взлет. Небольшая пауза. Потом послышалось недовольное:

- Взлет разрешаю. Три полета по кругу - не больше.

На старте машина на мгновение затихла, затем рванулась с места, и все аэродромные постройки, тяжелые бомбардировщики по косой линии уплыли назад. Все это я видел только с левой стороны. Справа стояла непроницаемая темнота.

Сделав круг, зашел на посадку. Заранее решил щитки не выпускать, дабы глиссада планирования была положе. Так мягче приземление, хотя посадочная скорость больше. Сел вполне нормально. Попробовал еще. Рука вновь толкает вперед ручку газа. Короткий разбег, и снова прекрасное ощущение полета. Но напряжение огромное. Почувствовал, как прилипла к спине гимнастерка.

Все три посадки прошли благополучно. После третьей зарулил на стоянку, заглушил мотор и открыл фонарь кабины.

- Ну что? - в кабину заглянула улыбающаяся физиономия механика. - Все в порядке? Я же говорил, а ты не верил.

Ободренный успехом, голосом эдакого лихача-извозчика зычно крикнул:

- Летим! И-эх, и прокачу вас, аллюр три креста!..

Инженер Косарев и механик Свиридов, кряхтя, втиснулись в заднюю кабину, повозились и затихли, смирившись с крайними неудобствами.

Аэродром остался позади. Каждая секунда отбрасывала назад сто метров, каждая минута - шесть километров. Пошел мелкий дождь. Его капли ползли по козырьку самолета, ухудшая и без того очень плохую видимость. Тучи низко нависли над машиной. Земля неясно маячила внизу, деревни сливались с полями, бурое шоссе исчезло в путанице дорог. Чувствую, как в глазу покалывает от напряжения, но маршрут я выдержал правильно. Стрелка компаса стояла строго на юго-запад.

На подходе к аэродрому появилась какая-то дрожь в руках. Погода окончательно испортилась. Туман загустел. Но надо садиться. Зашел один раз, другой... Никак не удавалось выйти в створ посадочной полосы.

Наконец, приземлился - на душе отлегло. Закончив пробег, остановил машину. На обочине ВПП стоял "студебеккер", а рядом с ним майор Спащанский, наш начштаба, с ракетницей в руках.

- Чего мажешь, Драченко?

- Думал - встретят или нет? - решил отшутиться.

- Как видишь, встречаем, только без оркестра...

Для своих я свалился как снег на голову. Меня от души обнимали, теребили волосы. После первых приветствий, рукопожатий спросил:

- А где же Наумыч? Киртока не вижу.

В это время мой друг Коля возвращался из разведки, заходил на посадку. Мне не терпелось побыстрее показаться ему, обняться.

- Сейчас подрулит, - указал на свободное место Анвар Фаткулин. - Вот его стоянка.

Николай, приземлившись, что-то бросил на ходу подбежавшему механику, а увидев меня, оторопел.

- Ну что, не ожидал?

- Если откровенно - нет, конечно.

- А я-то, ошалелый, мчался сюда продолжать наш с тобой бой. Прилетел, а противника не вижу - фрицев летает фотографировать.

С Николаем мы устраивали жестокие "бои", чтобы доказать превосходство в пилотировании самолетов, пытаясь зайти друг другу в хвост. И это было не простое удовлетворение каких-то наших чудачеств. Польза здесь налицо: мгновенное действие, реакция не раз помогали нам в критические минуты реального боя.

- Туговато тебе будет одержать победу, - рассмеялся Кирток.

- Хвастайся, сколько хочешь, а хвост приготовь, - ответил я.

Так, перебрасываясь шутками-прибаутками, встретили командира полка Макаренко. Я, подтянувшись, доложил:

- Товарищ майор, младший лейтенант Драченко прибыл для прохождения дальнейшей службы.

Подал документы. Тот внимательно прочитал предписание:

- Ну что ж, поздравляю с возвращением в строй.

Пускай Иван Голчин принимает "молодое" пополнение.

Командир улыбнулся и крепко пожал руку, желая удачи в боевой работе. И никто не догадывался, что у меня только один глаз.

И лишь одному Николаю Киртоку поведал о своей беде. Тот сначала не поверил, но когда увидел протез, убедился:

- Но как же ты?..

- А вот так, Николай. Обязательно я должен воевать. У меня счет к врагу ой какой огромный! И не только за погибшего отца или свое увечье. Мне за тех раненых и комиссара, что в лагере были и убежать не смогли, отомстить надо. Наверняка расстреляли их фашисты. Они знали об этом. И никто, слышишь, Коля, никто не упрекнул нас, бежавших...

- Я понимаю тебя...

- А если понимаешь, выполни просьбу мою...

- Какую?

- Возьми к себе на время ведомым. Не подкачаю. Николай молча кивнул головой.

- Ну вот и хорошо. А об увечье моем ребятам пока знать ни к чему. Потом сам как-нибудь скажу...

...На аэродроме Пальмировка мы жили в небольших домиках, довольно потрепанных. Большинство окошек в них были заколочены фанерой. У самых стен - нары, на гвоздях - шлемофоны, планшеты, куртки...

Поселился по возвращении в этом муравейнике, который ни за что в жизни не променял бы ни на какие апартаменты. Все тут свое, знакомое - люди, обстановка, запахи, звуки. Проговорили тогда допоздна. И тут я по их настроению, отдельным фразам стал понимать, что некоторые из них догадываются насчет моего протеза.

Лежат ребята на нарах, не спят, а за окнами порывистый ветер раскачивает деревья. Кружит озябший часовой, постукивает сапогом о сапог. Не спится и мне. Накинул куртку, вышел на крыльцо. Прохладный ветер колючей моросью прошелся по щекам. Прислушался - к домику кто-то подходил.

- "Стоял он дум великих полн", - продекламировал идущий, и я по голосу узнал Николая Пушкина. Несколько минут стояли молча. Потом Коля достал папиросу, чиркнул спичкой.

- Я, Ваня, вот что тебе хотел сказать. - Глубоко затянувшись, он поднял меховой воротник. - Только ты не обижайся и пойми меня правильно: летать тебе будет очень трудно. И знаешь, почему?.. Немцы прямо взбесились, любой ценой стараются расправиться со штурмовиками.

- Не понял, почему так говоришь? - Жесткий ком обиды подкатил к горлу.

- Езжай-ка ты в училище. Там интересная работа, тоже полеты. И если кто-то из стрелков узнает... Ну сам понимаешь, он будет вправе отказаться выполнять с тобой боевые задания. А стрелков у нас тоже сейчас не густо.

- Знаю, что будет очень трудно, но слишком большой должок у тех, кто меня изуродовал. Вот почему я буду драться с фашистами не на жизнь, а на смерть. Сколько сил моих хватит...

Я почувствовал, как у меня горит лицо, уперся лбом в холодные доски двери.

На следующий день ко мне подошел воздушный стрелок Аркадий Кирилец сухощавый парень, с резкими чертами лица. Он мялся, как-то не решаясь начать разговор. Но потом произнес:

- Товарищ младший лейтенант, возьмите меня в свой экипаж. Хочу с вами летать.

Мне так хотелось от души обнять этого славного парня, но сдержался и только сказал:

- Хорошо, поговорю с командиром полка.

С тех пор наши судьбы накрепко переплелись. Значительно позже узнал, что Кирилец случайно услышал наш разговор с Николаем Пушкиным.

У Аркадия тоже была тайна: перед призывом в армию у него обнаружили туберкулез. Он лечился, но началась война, и парень тут же ушел на фронт. Закончил курсы воздушных стрелков. В июне 1943 года получил одно ранение, затем второе. Предлагали перейти в техсостав - решительно отказался, продолжал сражаться...

Снова в строю

Вынужденное длительное отсутствие сразу же сказалось на технике пилотирования. Смогу ли я, хватит ли сил опровергнуть закон физики, о котором напомнил профессор в госпитале? Должен, во что бы то ни стало должен! Потому что живет еще фашизм с двумя глазами, который передо мной в неоплатном долгу за свои злодеяния. Но разве только передо мной? Разве не взывают к возмездию ребятишки, потерявшие родных и близких, расстрелянные старики, никому не причинившие зла, поруганные женщины, удушенные газом, тот комиссар и те офицеры, сгоревшие в застенке?

Закались, сердце, неземной ненавистью для грядущих боев! С мыслью о ней веди меня в бой!

Завтра начинаю летать самостоятельно. О моей трагедии пока знают лишь начальник штаба полка майор Спащанский, Кирток, Пушкин.

Кое-кто догадывается. Ну и пусть! Уже сделал несколько полетов.

С каждым днем машина становится все послушней. Сначала, когда выходил к посадочной полосе, обозначенной буквой "Т", Кирток "дирижировал" посадкой - указывал с земли флажком, куда подворачивать. Одни недоумевали, другие понимающе сочувствовали: "Человек вернулся из госпиталя. Кое-что подзабыл, вот, мол, и наверстывает..."

Позже с Николаем освоили такой сложный маневр, как "ножницы". Суть его заключалась вот в чем: пара штурмовиков, идущая чуть уступом по отношению друг к другу - ведущий немного выше ведомого, начинали меняться местами. Скажем, если ведомый идет справа сзади, то он переходил низом влево, а ведущий сверху вниз направо. Потом снова, но уже в обратном порядке. А поскольку маневр осуществлялся с креном, оба штурмовика все время видели хвосты друг друга и надежно прикрывали их. И все это на малой высоте.

В короткие минуты отдыха подсаживался к ребятам и расспрашивал их о боевых действиях под Харьковом, Красноградом, Полтавой, Кременчугом. Как губка, впитывал все новое, что появилось за время моего отсутствия в практике штурмовиков. И это было не просто любопытство.

Сразу к себе расположил командир второй эскадрильи Девятьяров Александр Андреевич, признанный мастер групповых атак. У него было чему поучиться. Его боевой хватке завидовали многие. Такие, как он, составляли становой хребет полка. Прежде чем стать летчиком, тот немало повидал в жизни: работал лесорубом, грузчиком угля, служил срочную, учился в механико-металлургическом вечернем техникуме. Как лучшего рабочего и члена партии завод рекомендовал Александра Девятьярова в летное училище.

Затем служба в Новочеркасске, в Ростове, совместная служба с Николаем Гастелло в тяжелом бомбардировочном полку, где тот был командиром корабля, а Александр старшим летчиком.

На фронт он попал лишь в августе 1942 года после окончания высших тактических курсов усовершенствования командиров авиационных эскадрилий.

По своему возрасту Девятьяров годился некоторым из нас в отцы и его авторитетно не только в полку, но и в дивизии называли Батей.

Много мы тогда переговорили и с младшим лейтенантом Смирновым.

Последний раз я участвовал с Алексеем в воздушном бою над Мерефой. Он тогда дотянул до своих, а меня сбили зенитчики. Но судьба круто обошлась с ним. Октябрьским утром 1943 года Алексей вылетел в составе третьей эскадрильи на штурм колонны бронетранспортеров и минометных позиций противника восточнее села Попелястое. Девятку "илов" вел Николай

Горобинский. "Ильюшины" набрали высоту и легли на боевой курс.

Над Днепром, плыли сплошные серые облака. В район цели добрались в точно назначенное время. Где-то рядом заухали зенитки, то выше, то ниже "илов" возникали хлопья разрывов. Зенитная артиллерия наращивала огонь, создавая перед самолетами сплошной заслон. Но Горобинский смело повел группу в атаку. Прорвав стену огня, "илы" ринулись вниз.

Во втором заходе Смирнов вновь бросил машину в пикирование, пошел на малой высоте и стал выбирать ручку на себя. В этот момент шальная трасса "эрликона" прошила насквозь самолет Алексея. Управление отказало. Пилот приказал стрелку прыгать. Ответа не последовало. Смирнов понял, что стрелок убит или тяжело ранен. Алексей стиснул до окаменелости зубы, на короткое мгновение закрыл глаза. Единственное спасение - парашют. Выпрыгнул, но запутался ногою в стропах. А до земли оставались десятки метров. Плашмя ударился о пахоту и потерял сознание. Опомнившись, увидел рядом гитлеровцев-зенитчиков. Потянулся за оружием. Кобура была пуста. Верзила в расстегнутой куртке сорвал с Алексея шлемофон, ударил летчика по голове, затем по лицу. Немцы обыскали Смирнова и повели в сторону зенитной батареи. Обшаривая Алексея, солдаты недосмотрели под комбинезоном комсомольский билет и орден Отечественной войны II степени. Смирнову с язвительной улыбкой помахивал рукой пожилой рыжий солдат, щурясь в большие кружки очков. Это он, вероятно, наводчик зениткой установки, сбил нашего "ильюшина", а за это уж наверняка полагался Железный крест. Рядом огромным костром горел самолет, в котором остался стрелок сержант Нурмиев.

Немцы кого-то ждали. И вот к позиции подкатила легковая машина. Солдаты, столпившиеся возле советского летчика, встали по стойке "смирно". Из машины вылез сутуловатый офицер, на мундире которого пестрели кресты и нашивки. По тому, как встретили прибывшего солдаты, как подобострастно ему докладывали, Алексей понял: прибыло большое начальство. Советского летчика сразу же начали допрашивать: где находится аэродром русских, сколько на нем самолетов, сколько машин приходит на пополнение и когда. Смирнов молчал. Потом-его повезли по расквашенной дороге в неизвестном направлении. Надвигались густые осенние сумерки. Остановились в селе. Алексея поместили в шалаше. Здесь же четверо конвоиров завалились спать. Когда те захрапели, Смирнов отвинтил с гимнастерки орден, вынул из кармана комсомольский билет, закопал все это в землю и притрусил сверху соломой. Прислушивался, присматривался, как ходит часовой. Выбрав момент, хотел проскользнуть мимо него, но тот загнал его в шалаш. Побег не удался.

На следующий день Смирнова привезли в Пятихатки и сдали лагерному начальству. Там военнопленных подготовили к эвакуации и затолкали в железнодорожные вагоны-"телятники". Уж слишком отчетливо слышался гул советской артиллерии, и фашисты торопились вывезти живой груз.

В криворожском лагере Алексей познакомился с Сергеем Степаренко, летчиком из соседней дивизии. Оказалось, Степаренко часто ходил на прикрытие штурмовиков и был сбит там же, над Днепровским плацдармом. "Будем держаться вместе и любой ценой попытаемся бежать", - решили товарищи. И такой случай вскоре представился...

И вот он в родной части. Для меня встреча с боевым побратимом была вдвойне радостной: ведь он, как и я, попав, казалось бы, в безвыходное положение, делал все возможное и невозможное для того, чтобы вырваться из лап фашистов и снова взять в руки оружие.

Вскоре командир полка вручил Алексею Смирнову орден Красного Знамени за обеспечение форсирования Днепра и предоставил ему отпуск. Но Смирнов от него отказался и попросил разрешения поискать закопанные в землю орден и комсомольский билет. Получив "добро", Алексей отправился в дорогу.

Ориентируясь по карте, он обошел десяток населенных пунктов. Безрезультатно. Отчаявшись, хотел было возвратиться в часть, но потом снова начал поиск. Шутка ли: орден и комсомольский билет! Вышел к селу Михайловка. Огляделся внимательно. В памяти всплыло что-то знакомое: вот эти строения, деревья, заборы, улочка. Возле одного дома увидел женщину, коротко рассказал, что его привело сюда. Оказалось, она помнит тот вечер, когда фашисты привезли с собой пленного летчика. А вот шалаш сожгли...

Алексей начал перелопачивать землю, перемешанную с пеплом. Он старательно разминал каждый ком, и вдруг палец что-то укололо. Орден. Да, на его ладони лежал закопченный орден. Билета не нашел: очевидно, документ сгорел.

Прибыл в полк, показал находку майору Ф. В. Круглову. Тот попросил назвать номер награды. Смирнов доложил - 29734. Сомнения никакого - орден Отечественной войны II степени принадлежал ему.

Алексей снова начал поднимать в небо свой грозный штурмовик и совершил на нем семьдесят боевых вылетов. Он был награжден пятью орденами и шестью медалями. В памятном 1945 году Алексей Смирнов стал коммунистом.

Текли боевые дни. Фашисты откатывались на запад. Куда девалась их первоначальная воинствующая спесь. Однако противник представлял внушительную силу, подбрасывал все новые и новые соединения, цепляясь за все, за что только можно было уцепиться.

Экипажи изучали предстоящие районы боевых действий, более опытные ходили на разведку. Доверяли такие ответственные задания и мне.

Разведка - глаза и уши армии. Однако разведчик, пробирающийся в стан врага по лесам, оврагам, ущельям, не может все увидеть, обо всем разузнать. От его глаз остаются скрытыми большие районы, где могут притаиться танки, колонны пехоты, сосредоточиться резервы.

И тогда с аэродрома взлетает самолет, который видит с высоты несоизмеримо больше, а так как в памяти все не удержишь, приходит на помощь фотоаппарат.

Штурмовик, находясь над полем боя в горячем деле, может погибнуть. Разведчик не имеет такого права. Он обязан в любую погоду, любой ценой доставить аэрофотоснимки, пробиться, обойти заслоны зенитного огня, уйти от истребителей противника. Ибо в его руках нить к разгадке замыслов врага: где он собирается нанести главный удар, куда думает направить острие наступления? Низкие тучи, густая облачность - самая надежная маскировка для разведчика, позволяющая в мгновение ока вынырнуть над оборонительной линией противника, засечь аэродром, скопление техники, переправу, склады... Рискованное и трудное это занятие.

Случилось, что в осенние дни целыми неделями над землей висела "мура". Машины стояли на приколе. Нервозность. Летчики в сердцах клянут ни в чем не повинных синоптиков.

Хмурое небо, хмурые лица. А где-то рядом война. В капониры заползают вражеские танки, кротами зарываются в землю гитлеровцы, все более усиливая свою оборону.

Нет сил сидеть сложа руки, если ты настоящий летчик. Идем к командиру, уговариваем: ну, группе, положим, вылететь трудно, а вот парочку экипажей выпустить можно. Тот раздумывает, многозначительно смотрит на серую крышу неба. После долгих колебаний - выпускает!

Поеживаясь, вскакиваем с Женей Алехновичем в кабины штурмовиков. Воздушные стрелки на месте.

- Куда? - Техник звена Зимовнов недоуменно разводит руками.

- Пойдем, Филиппович, уток постреляем, - Алехнович закрывает фонарь и вот лопасти винтов уже метелят воздух.

Рулим на.старт. Короткий разбег - и мы в воздухе. Высота минимальная. Облачность настолько плотная, что, кажется, летим в молоке. Горизонтальная видимость - три-четыре телеграфных столба. Земля под крылом также однообразная, серая. Сонные хуторки. В низинах разлились широкие лужи.

Обшариваем каждую рощицу, каждую проселочную дорогу, каждую ложбинку. От Цветкова бреющим идем вдоль железной дороги на Умань. Подвалило бы счастье встретить какой-нибудь эшелон, так в пух и прах разнесли бы! Но что это? На железнодорожном полотне замечаем две платформы. Забаррикадированные мешками, в небо тянутся стволы зенитных установок "эрликонов". Внимательно присматриваюсь.

- Что они делают? - не могу разобраться в ситуации.

Алехнович молчит. Затем:

- Смотри, ведь они режут шпалы. Специальным плугом. И название-то ему мерзкое выдумали - "скорпион".

Чуть снизились - захлопали зенитки. Пикируем.на путеразрушитель. Тот остановился, затем дернулся вперед. Огненные струи от двух "илов" уперлись в платформы, в разные стороны полетели обломки, отскочили черные кругляшки колес. Цель расстреливаем спокойно.

Дуэль между двумя зенитками и "эрликонами" продолжалась секунды.

Для верности делаем еще один заход...

Продолжаем вести разведку. На карту ложатся условные знаки. Набираем высоту, прижимаемся к облакам. Теперь бы не столкнуться с истребителями противника. И все-таки на подлете к станции Шевченково не миновали этой встречи.

Первым заметил "сто девятых" воздушный стрелок Алехновича Дмитрий Агарков. Заметил их и Аркадий Кирилец, произнес как-то спокойно: "Многовато..."

Смотрю вверх. Действительно, густо. Засекут - ноги не унесешь. Развернувшись, пошел на сближение с Евгением. В это время от группы "мессеров" отделилась шестерка машин.

- Засекли, - процедил сквозь зубы Алехнович, - теперь держись.

- Аркадий, спокойно. Самое главное, не пускай их к хвосту.

Берем курс на свой аэродром.

Гитлеровцы решили расправиться с нами сразу, используя большое преимущество. Разделившись, шестерка создала что-то наподобие обратного клина, вернее, бредень, куда попытались нас затянуть.

- Крой, Аркаша! - крикнул Кирильцу, и стрелок рванул турель вправо. "Мессер", не ожидавший такого огня с задней полусферы, прекратил атаку, взмыл вверх. Только теперь на его борту отчетливо заметил нарисованный бубновый туз. Этот так просто не отстанет! Маневрируем между наседающими "мессерами", огрызаемся как можем;

Звенящая трасса пронеслась над головой. Инстинктивно втянул голову в плечи, словно это могло защитить.

- Закрой фонарь, Иван, не храбрись. Слышишь? - крикнул Алехнович.

- Слышу, слышу...

Но фонарь не закрыл.

Друзья и раньше предупреждали. Но какая здесь храбрость, если с правой стороны потемки, а остекление нередко дает блики. И снова, уже по плоскости, прошлась гулкая пулеметная очередь...

Первая атака не принесла успеха гитлеровским асам. Они потянули вверх, перестроились и рванулись на очередной заход. Опять сзади к нашему хвосту пристроился "бубновый туз". Оба стрелка одновременно ударили из пулеметов, и "мессер" по дуге пошел вниз, охваченный пламенем.

- Молодцы, стрелки! Из "бубнового туза" сделали "шестерку". Но не зевать, - приказал .Алехнович.

И все-таки силы слишком неравные. Задымил и "ильюшин" Евгения.

- Женя! - отчаянно кричу, высунув голову из кабины, а встречный поток воздуха раздирает рот.

Среди "мессершмиттов" заметил замешательство. Третью атаку не предпринимают. Внизу вижу два грибка парашютов. Все-таки Алехнович и Агарков выскочили из горящего штурмовика. Молодцы! Фашистам явно не до них. Краснозвездные истребители, подоспевшие на помощь, разгоняют "мессеров" от моего "ила", гвоздят их меткими очередями.

Я кружил над товарищами, и если бы можно было со стороны посмотреть на эту картину, то она, возможно, напоминала бы огромную птицу, кружащую над разоренным гнездом.

- Женя, иду на посадку, - передал по радио, забыв, что он же не в воздухе и вряд ли меня услышит.

Самолет плавно шел на снижение. Пятьдесят метров, тридцать, десять... "Ил" коснулся земли и, увязая колесами в мягком грунте, едва не скапотировал.

Алехнович со стрелком бросились к самолету.

- Быстрее, быстрее, - подгонял бегущих.

Прыгнув с разных сторон на плоскости, Женя и Агарков влезли в заднюю кабину. Посмотрел вперед и увидел: с дальнего конца луга бегут фашисты с овчарками на длинных поводках. Впереди офицер. Полы его шинели подогнуты под ремень, длинные ноги семенили по раскисшей земле.

Вокруг, словно крупные дождевые капли, зашлепали пули.

Машине дал форсаж, отпустив тормоза, но самолет еле полз. Тогда подал до отказа сектор газа. Мотор взревел, и нехотя сдвинувшись с места, "ил" медленно покатил вперед. Какая-то неимоверная тяжесть упала с плеч, когда почувствовал - летим. Наши истребители, поняв, что мы попали в беду, обрушили град пуль и снарядов на головы вражеских солдат...

Добрались на свой аэродром удачно. Алехнович обнял меня, стрелков и, кинув на ходу: "И как вы, черти, летаете задом наперед", пошел к полковому врачу. У Жени из руки сочилась кровь.

Оставив машину механикам, побежали в штаб на доклад.

...На карте снова пролег маршрут: Шпола - Умань - Христиановка. Прошел без всяких осложнений контрольные пункты, за исключением того, что в Умани чуть не врезался в кирпичную трубу - стояла довольно низкая облачность. Возвращаясь назад, не преминул заглянуть в село Севастьяновку, где родился, провел свое детство.

Самая высокая точка, с которой еще мальчишкой пришлось однажды увидеть бездонное небо, была церковная колокольня. Теперь я смотрел на нее из кабины боевого штурмовика, и сердце отдавало щемящей болью.

Сквозь пелену сизого тумана вырисовывались обугленные остовы хат, безлюдные улицы, срубленные рощи.

К тому времени достаточно насмотрелся на варварство фашистов. Но тогда меня потрясло другое, что родная хата цела! А рядом на мотоциклах прокатывались носители "нового порядка". В нашем огороде, как кроты, что-то рыли гитлеровцы. И вот из сада меня обстреляли "эрликоны". Вражеские зенитчики вели огонь из-под деревьев, что сажали мой отец и дед. Ну как здесь удержаться от соблазна и не передать незваным гостям пламенный привет в буквальном смысле слова!

Под крутым углом погнал машину вниз, направил пулеметные очереди в гущу "землекопов". Затем угостил двумя-тремя снарядами зенитчиков. Серые фигуры бросились врассыпную, прокатились по овражному откосу, когда ударил из эрэсов. Затем увел "ильюшина" на восток.

* * *

Новый, 1944 год мы встретили на аэродроме Желтое. Ждали голос Москвы. И вот он:

- С Новым годом, товарищи, с новыми победами!

Шумно сдвинули фронтовые кружки, обняли друг друга. Затаив дыхание, слушали сердечную, взволнованную речь Михаила Ивановича Калинина.

Уходил в историю неимоверно трудный сорок третий год и, озаренный светом победных салютов, вставал новый. Успехи не кружили головы: впереди жестокие бои, грозные сражения, великие битвы, потери близких людей, товарищей...

Новый год пожаловал не с крепкими, как обычно, морозцами, а принес довольно сумбурную затяжную погоду.

Длительные дожди сменялись вьюгами. Оттепели развезли дороги, а также аэродромы, с которых не всегда можно подняться в воздух.

Полеты проходили в крайне тяжелых метеоусловиях. Штурмовикам не часто удавалось добраться до целей. Снежные бури, низкая облачность, плохая видимость усложняли ориентирование, фонари покрывались ледяной коркой и грязью, машины становились плохо управляемыми.

Нас перебрасывали в новый район. Как правило, первыми к новому месту перебазирования отправили передовую команду. Возглавил ее капитан Николенко, команда сразу включилась в подготовку аэродрома.

В окрестностях города не так давно шли жестокие бои - даже обильные снегопады не в силах скрыть здесь глубокие раны земли - все было побито минами, снарядами, авиационными бомбами... Куда ни кинь взгляд - везде нагромождение покореженной немецкой и нашей техники.

Отступая, фашисты буквально нашпиговали землю минами. Как позже рассказывали Александр Бродский и Павел Золотов, они зашли в одну из хат, где их встретила испуганная женщина с заплаканными глазами. Сбивчиво рассказывая, повела их в сарай. Там лежали мертвые техники Малахов и Бардабанов. Оказывается, наскочили на фашистскую мину...

Такие случаи, когда наши люди подрывались на минах, были не единичны. Даже на одном из аэродромов, с которого уже вели боевую работу, исходили и изъездили его вдоль и поперек, произошел несчастный случай. С плоскости прыгал техник по вооружению старшина Иван Белов и попал прямо на мину. Она взорвалась, Белов остался без ноги. Так что потери мы несли не только в воздухе.

* * *

Корсунская земля...

Сколько она видела-перевидела! Здесь в кровавых сечах мужало войско Богдана Хмельницкого, на этих полях в пух и прах была разбита королевская армия спесивого шляхтича гетмана Потоцкого, из этих вот сел шли люди на свою раду в Переяславль, чтобы торжественно провозгласить союз Украины с Россией.

Здесь, на Правобережье, неустрашимо боролись за волю гайдамаки, "табором стояли, копья заострили". На сотни и сотни верст вокруг горели панские гнезда, и восставшие крестьяне расправлялись с ненавистными угнетателями, ксендзами и местными богачами, продавшими злой силе душу и тело.

Тут водили свои летучие отряды запорожский казак Максим Зализняк и сотник Иван Гонта. Да, судьба не поскупилась на беды и испытания для этой земли. Были здесь и белополяки, и войска кайзера, и деникинцы с петлюровцами, и Махно, "зеленые". Всех разгромила Красная Армия!

И вот теперь фашисты...

Туго сжимается кольцо окружения вокруг корсунь-шевченковской группировки. Гитлеровское командование пытается любыми путями спасти свои войска, попавшие в огромную ловушку, подбрасывает к нашему внешнему фронту окружения свежие танковые дивизий, направляет "пострадавшим" транспорты.

В штаб фронта поступило указание Верховного Главнокомандующего: основной угрозой считать не те войска, которые окружены, а те, что стремятся прорвать внешний фронт. Приказ есть приказ, и выполнять его следовало, невзирая на погоду.

* * *

В день, когда в районе Звенигородка - Шпола части 1-го и 2-го Украинских фронтов соединились и образовался "котел", наши две шестерки "ильюшиных", ведомые командиром эскадрильи Девятьяровым, ушли в район села Капустино, на юго-запад от Шполы, с заданием: найти танковые части из дивизии "Мертвая голова" и наносить по ним удары до тех пор, пока не подойдет очередная смена "илов". Ни в коем случае нельзя было пропустить танки, которые спешили на помощь гитлеровским воякам, угодившим в "котел".

Мы шли на малой высоте. Куда ни кинь взор - угнетающее однообразие. Над землей ползли космы сырого тумана.

- Проклятый туман, - прохрипел в наушниках голос Девятьярова, - тут дивизия пройдет и то не увидишь.

И все-таки наметанный глаз ведущего различил отпечатки гусениц танков. А где же такая нужная нам "голова", которую надо сделать по-настоящему мертвой? Примерно в трех-четырех километрах от Капустина в воздух потянулись трассы зениток. Наугад, бесприцельно. Теперь уже более отчетливо видим притаившуюся колонну бронированных коробок.

Ведущий, сообщив командованию о "находке", построил атаки так, чтобы заходы на цель были неожиданными. Меняли высоту атак, то набрасывались на танки "звездой" - с трех сторон, то поочередно, через определенные интервалы с разным углом пикирования.

С нарастающим ревом "ильюшины" стремительно носились над целью. Нажимаются кнопки электросбрасывателей бомб. Градом летят на танки из кассет ПТАБы.

- Еще заходик! - В голосе командира слышатся нотки удовлетворения.

Целей предостаточно, выбирай любую, какая приглянется. В перекрестие прицела ловлю самого подходящего, на мой взгляд, "тигра" и вонзаю в его кормовой отсек пушечную очередь. Вражеская машина словно, вспухает, и ее башня-шишак отскакивает от туловища. Наверно, сдетонировали внутри боеприпасы. Как обезглавленный петух, танк продолжает ползти вперед. Из многих горящих машин, словно крысы, выскакивают фашисты; кругом огонь, дым, суматоха и паника.

Я много раз вылетал на боевые задания, жег машины, эрэсами разворачивал башни и гусеницы танков, гвоздил самолеты на аэродромах, но никогда еще не испытывал ничего похожего на то чувство, которое испытывал сейчас.

Вчера эта черная свора вела себя нагло, арийский дух буквально распирал их: сидели в машинах, засучив рукава, смеялись, позировали перед фотоаппаратами на фоне обугленных березок, а сегодня лезут на четвереньках, ужами вползают в любую щель...

Многие из нас уже израсходовали боеприпасы, но "илы" с облегченными винтами носятся над гитлеровцами, холодя их звериные души ревом моторов.

Девятьяров выводит нас из боя. На подходе следующая группа штурмовиков Николая Пушкина.

В этот день три группы "ильюшиных" полка "засвидетельствовали" свое почтение вражеской колонне, а артиллерийские противотанковые части, подброшенные в угрожаемый район, добили "тигров" и "пантер".

Противник, зафлажкованный, как волк, стремился вырваться из "котла", но окружение было прочным. Дух обреченности витал над фашистскими войсками. Наше командование предложило врагу прекратить бессмысленное сопротивление.

Первым это понял генерал артиллерии Вальтер фон Зейдлиц, друг генерала артиллерии Вильгельма Штеммермана, командующего окруженной группировкой. Зейдлиц написал личное письмо Штеммерману, в котором просил его сдаться на милость победителя. Письмо и его автор Зейдлиц попали в плен. Штурмовики нашего корпуса помогли доставить письмо по адресу. Охотников выполнить столь деликатную миссию нашлось немало, но отобрали самых опытных летчиков. Они сбросили пакет на площадь перед двухэтажным домом, где располагался штаб Штеммермана.

Кроме того, окруженным был предъявлен ультиматум, в котором говорилось: "Всем немецким офицерам и солдатам, прекратившим сопротивление, гарантируется жизнь и безопасность, а после окончания войны возвращение в Германию или в любую другую страну по личному желанию военнопленного.

Если вы отклоните наше предложение сложить оружие, - гласил ультиматум, - то войска Красной Армии и воздушного флота начнут действия по уничтожению ваших войск, и ответственность за их уничтожение понесете вы".

Ответа не было. Упрямство генерала, не внявшего голосу разума, стоило немецким солдатам очень дорого.

Новые бои разгорались с необыкновенной яростью. Германское командование пыталось непременно деблокировать свои войска.

Командующий 1-й танковой армией генерал-полковник Хубе подвел свои дивизии к внешней стороне кольца, сосредоточив сотни танков на двух узких участках, и теперь этими стальными бивнями пытался протаранить кольцо окружения. Наши рации все время перехватывали его короткие радиограммы, адресованные Штеммерману и передающиеся открытым текстом:

"Выполняя приказ фюрера, иду на помощь, Хубе".

"Держитесь, я близко. Вы слышите меня? Хубе". "Еще сутки, и путь вам будет открыт. Хубе"...

"Можете положиться на меня, как на каменную стену, - самоуверенно заявлял Гитлер в радиограмме, направленной командующему окруженными войсками генералу Штеммерману. - Вы будете освобождены из "котла". А пока держитесь до последнего патрона".

И мы им помогали "держаться". Группа штурмовиков, ведомая командиром эскадрильи Иваном Голчиным, решила взлететь в любых условиях и пробиться к Городищу, чтобы помочь нашим наземным войскам, отбивавшим бешеные контратаки "викингов". А строптивый февраль шумел метелями, густой снегопад смазывал взлетные ориентиры. Идущим на задание помогали все: техники, оружейники, мотористы, специалисты из батальона аэродромного обслуживания. Они растягивались живой цепочкой вдоль взлетной полосы, и штурмовики, ориентируясь по этой цепочке, даже не делая круга, ложились на боевой курс. О том, как происходил полет, рассказывал позже ведущий группы..

...Фонари самолетов постепенно затягивало льдом. Началась тряска двигателя - обледенялись винты. На одной из машин вышел из строя мотор, и летчику пришлось возвратиться на свой аэродром.

Гитлеровцы даже не предполагали, что в такую погоду их могут потревожить с воздуха - танковая колонна шла, как на параде, в плотном, нерассредоточенном строю.

Цель великолепная!

Штурмовики, разделившись на две группы, одновременно ударили в голову колонны и в хвост. Белое поле сразу стало грязно-серым, по земле медленно стлался густой дым. Танкисты противника попытались вывести машины из зоны огня. Тщетно! Штурмовики сделали еще четыре захода.

Пролетая над районом от Корсуня на юго-восток, где роковое кольцо окружения сжималось особенно туго, мы видели сверху внушительную картину заднепровского сражения.

Городище, Стеблев. Здесь было последнее пристанище Штеммермана. Тут ему вручили ультиматум. Шендеровка. Здесь агония обреченных достигла своего апогея. Вот оно, знаменитое Байковое поле - финал Корсунь-Шевченковского сражения.

А под крылом - поля и дороги, загроможденные битой и брошенной немецкой техникой. Танки с сорванными башнями, покореженные пушки, перевернутые вверх колесами грузовики, автобусы и повозки, скелеты транспортных "юнкерсов", туши битюгов вперемешку с человеческими телами. И машины всех видов: от малолитражек до семитонок - образовали прямо-таки выставку трофейной техники.

В черноземье - густом, тягучем, вязком - перестали крутиться колеса машин, транспортеров с зерном, с боеприпасами, с топливом. Все это засыпалось снегом, покрывалось огромным белым саваном. Когда смотрели на горы металла и замороженные трупы, невольно вспоминали строки: "О поле, поле, кто тебя усеял мертвыми костями?".

17 февраля корсунь-шевченковская группировка была окончательно разгромлена. "Котел" выкипел до дна.

В селе Джурженцы вскоре нашли труп фашистского генерала. В кармане его мундира обнаружили воинское удостоверение на имя Штеммермана.

И что только ни делал он, чтобы спасти обреченные войска! Взывал к чести и брал с каждого "подписку о стойкости", молил о преданности фюреру, обещал вознаграждения и бросал безжалостно в контратаки уже надломленных своих солдат, подогревая их шнапсом. И проиграл! Он так и не дождался обещанной помощи от Гитлера, прихватив с собой на тот свет десятки тысяч вояк "тысячелетней империи".

Многие летчики полка были представлены тогда к орденам и медалям, в том числе и я, а командир эскадрильи Александр Андреевич Девятьяров - к званию Героя Советского Союза.

Отступали гитлеровцы, отступала и зима - долгая, затяжная. Но погода капризничала: то ясно, то вдруг метель, дождь, туман, обледенение... Накануне перебазирования на новую точку за Днестром всю ночь валил густой влажный снег. Приходилось ждать погоды. И вот утро. Выкатилось солнце, и сквозь кисею снега, как на фотобумаге, проявлялись черные пятна проталин. Ожил аэродром. Техники и механики захлопотали у самолетов. Еще раз осматривали вооружение, радиоаппаратуру, электроспецоборудование. Опробовали моторы. Весь полк поднялся и длинным пеленгом взял курс на Молдавию.

Под крылом широко расходятся поля, черные шляхи, усеянные поверженной техникой немцев. А вот и Днестр, стиснутый высокими, крутыми берегами, заросшими хвойными деревьями. Река искрилась от лучей солнца, а в местах, затененных облачностью, хмурилась, теряла свои краски. Так, подергиваясь синевой, медленно застывает сталь в изложнице.

Экипажи "ильюшиных" приземлились недалеко от города Бельцы в селе Лунга, Сюда перебазировался и штаб дивизии. Самолеты тут же окружили вездесущие мальчишки в овчинных шапках, в домотканых свитках, босые и в постолах. Они смотрели на наши краснозвездные машины, как на величайшее чудо.

Молдавия, как писал когда-то летописец Григорий Уреке, "страна на пути всех бед". И действительно, немало горя видела эта многострадальная земля. Ее обширные степи - извечное поле битв с иноземными захватчиками. Здесь триста лет зверствовали турки. Свыше тридцати лет терзали Молдавию румынские бояре, державшие трудолюбивый, умный народ в жестокой кабале. Из Молдавии выдавливали соки двойным прессом - с одной стороны жали бояре, с другой - фашисты. Бывшие хозяева сбежали, забыв все, не успев уничтожить даже свои бухгалтерские книги, списки должников, по которым можно было судить, как несладко жилось крестьянину.

С нового аэродрома начали совершать разведывательные полеты, бомбили ближние тылы противника, ходили на свободную "охоту", фотографировали с воздуха цели.

Особый интерес для нас представляла связка железных дорог Кишинев Яссы. Какое значение имела эта линия для противника, видно из захваченного позже в архивах немецкого генштаба письма Антонеску, который в марте 1944 года писал Гитлеру, что если наступающим в направлении Ясс удастся захватить линию Кишинев - Яссы - Роман, отступление армий группы "А" и 8-й армии будет совершенно невозможно.

На разведку ходили обычно хорошо подготовленные экипажи, летающие в любых метеоусловиях, и они, как правило, выполняли задания успешно. В непогоду летали без сопровождения, прикрываясь туманом или облачностью.

Стартуем вдвоем с Анатолием Кобзевым. Прикрытие - шестерка "яков", ведущий - Александр Шокуров.

Анатолий - парень бывалый, не раз и не два крылом к крылу мы устраивали с ним "баню" гитлеровцам. Потомственный туляк, он прекрасно владел оружием, пилотировал штурмовик безукоризненно - до того, как пересел на Ил-2, окончил школу истребителей, - умел выжимать из машины все, даже сверх ее возможностей.

На бреющем подошли к Унгенам. Впереди отчетливо виднелись поросшие кустарником заболоченные участки, а за ними справа тянулась холмистая гряда с отдельными высотками. По лугу, извиваясь змейкой, протекала небольшая речка Жижия.

Проскочив над станицей, еще ближе притерлись к земле. Кое-где лениво заговорили зенитки.

Два железнодорожных состава заметили сразу. Они стояли под парами на станции Унгены: у вагонов, окрашенных в кирпичный цвет, виднелись фашисты, замыкали составы четыре цистерны с горючим. На крышах вагонов стояли покрытые жидкими ветками зенитные установки. Сразу же вспомнился промах Девятьярова: нет, так просто мы с вами, голубчики-бандиты с большой дороги, на перекрестке не разойдемся.

Я представил лицо Анатолия: прищуренные глаза, сжатые зубы, на скулах выступили бугры желваков.

Скомандовал:

- Атакуем с ходу. Бомбы на сброс с малой высоты.

Неудачно! Бомбы упали рядом с железкой, не причинив особого вреда составу.

"Ах ты, черт, - подумал про себя, - нужно придавить зенитчиков".

Наши машины смерчем пронеслись над крышами вагонов, потом развернулись, ведя огонь из пушек и пулеметов, и промчались в обратном направлении.

- Еще заход, Анатолий. Давай под углом. Бьем по паровозам.

Сделав круг, мы подошли к головам составов под разными ракурсами и реактивными снарядами ударили по локомотивам. Эрэсы прошили паровозы: взрывы - из котлов повалило густое облако пара. Горят цистерны.

Уцелевшие фашисты в панике скатывались с насыпи к кустарникам. Набрав высоту, мы еще раз глянули вниз: два состава чем-то напоминали змей, разрубленных на части.

Истребители прикрытия Александра Шокурова работали над целью вместе с нами: спускались до бреющего полета, расстреливали из пушек и пулеметов убегающих фашистов, следя за воздухом.

* * *

Нас вызвал командир дивизии полковник Шундриков. На полу - громадная карта. На ней он красным карандашом чертил курсы. На Кишинев, на Яссы... Здесь же с комдивом был незнакомый офицер. Оказывается, писатель - Валентин Катаев.

- За пехотой-матушкой не угонишься, - говорил Владимир Павлович. Скоро карты не хватит, придется подклеивать новые листы... Темпы... Скорости... Приятно. Извините, заговорился. Докладывайте. Где были, что видели?

- Пересекли Прут, Жижию. На подходе к Унгенам выпустили пары из двух фрицевских эшелонов. Живая сила, техника, горючее. Маленький фейерверк...

- Молодцы! Зенитная артиллерия бьет?

- Бьет, но неточно.

- А что делается на дороге? Интенсивность движения?

- Движение слабое. Обозы. Отдельные машины...

- Складки местности хорошо просмотрели? Балочки обшарили?

Утвердительно киваем.

Глаза полковника весело и грозно сияли. Мы смотрели на Владимира Павловича и гордились своим командиром: человек железного мужества, стремительных решений, безгранично храбр, беспощаден к врагам, строг и доброжелателен, даже нежен к своим товарищам.

Отец Владимира Павловича в русско-японскую командовал ротой, дослужился до капитана. В то время это было редкостью - представитель низшего сословия и вдруг стал офицером. После участвовал в первой империалистической, а в годы гражданской войны занимал должность командира полка.

Сын тоже избрал профессию военного, только предпочтение отдал авиации. Прошел многие служебные ступеньки, войну начал под Киевом в истребительном полку. После его пополнения самолетами И-15 часть стала именоваться 66-м штурмовым полком.

Владимир Павлович участвовал в освобождении Великих Лук и ликвидации демянского "котла", громил гитлеровцев на Курской дуге, освобождал Харьков, Полтаву, Кировоград, сражался за Днепр, водил краснозвездные эскадрильи над Уманью, под Корсунь-Шевченковским.

Как я уже сказал раньше, комдив был штурмовиком до мозга костей. Когда надо, шел сам на горячее, рискованное дело.

... Немцы без передышки бомбили одну из наших переправ на Днестре. Над рекой стоял густой туман, видимость была минимальная. Но комдив сел в свой "ильюшин" и с группой штурмовиков вылетел на помощь пехотинцам. Он обрушился на "юнкерсов", висящих над переправой, разогнал их и барражировал до тех пор, пока пехотинцы не достигли западного берега реки.

Тем временем гитлеровцы вызвали истребителей, и только на одного Шундрикова насело четыре "мессершмитта". Он обманул преследователей, ушел от них на бреющем полете по балкам, по лощине, в конце концов замел следы и скрылся. Истребители противника остались ни с чем.

Жизнь на аэродроме, где находились сразу три полка, не затихала ни на миг. Одни группы штурмовиков отправлялись на боевое задание, другие возвращались. Зачастую взлетно-посадочная полоса была занята и приходилось висеть в воздухе, пока не взлетят соседи.

На таком "зависании" оказались однажды машины Евгения Буракова и Георгия Мушникова. Посадку им запретили. Вопреки элементарным правилам безопасности Бураков и Мушников начали ходить над аэродромом на бреющем полете. Молоды мы были, иногда безрассудны, энергия кипела через край. Так вот, "художества" летчиков попали в поле зрения командира дивизии Шундрикова. Поинтересовался, чьи это орлы, и узнав, что Бати, незамедлительно вызвал к себе Девятьярова, учинив комэску разнос.

Александр Андреевич, естественно, взвинтился. Бросив в сердцах на землю шлемофон и планшет, он насел на лихачей: "Да думать же вам надо!" Обращение на "вы" означало последний градус гнева. Даже комдиву показалось, что Александр Андреевич перегнул палку.

- Тише, Девятьяров, - успокоил Батю Шундриков. - Грохот такой стоит, что и быки от нас убегут. (На них молдаване возили воду.)

Инцидент, казалось, уже был исчерпан, но тут полковник приказал:

- Девятьяров, строй группу.

Построились. Комдив, слегка улыбнувшись, сказал:

- За работой штурмовиков наблюдал сам командующий фронтом маршал Конев. Оценил ее отлично. Всем и лично товарищу Девятьярову объявил благодарность.

Легкий вздох радости прошелестел над строем.

* * *

...Мы жили в молдаванской мазанке. На полу - домотканые полосатые дорожки. Хозяин - крупный пожилой человек с узловатыми руками - не раз после полетов потчевал мамалыгой с брынзой, розовым кисленьким вином. С каждой беседой нам открывалась безрадостная судьба этого трудяги. Что имели? Надел земли - треть, в лучшем случае половина гектара на душу. Налогами давили. Соли, спичек - днем с огнем не сыщешь. Грамоту искоренили, как заразу.

Он с жадностью слушал рассказы летчиков о жестоких кровопролитных боях на Курской дуге, под Корсунь-Шевченковским, о бегстве фашистов с Украины.

- Братья, разрешите мне еще налить по кружке доброго бессарабского вина, - предложил растроганный хозяин, - и выпить за вас, за всю Красную Армию. И чтобы этих гитлеровских бандитов мы больше в глаза вовеки не видели.

Потом мы долго бродили по селу. Тишина падала на камышовые крыши, зеленоватая луна отчетливо отпечатывала двух неподвижных аистов над большим гнездом. А где-то с шоссе доносился ровный шум идущих на запад танков. Они гудели всю ночь, как бы перекликаясь с ночными бомбардировщиками, идущими на Яссы, на Констанцу, с дикими гусями, аистами. Птицы возвращались домой. Нам же предстоял путь обратный.

Праздник Первого мая мы встречали с молдаванами. Хлебосольные труженики щедро нас угощали. Подняли тост за братство, за победу, за мир.

Более чем через тридцать лет, в октябре 1978 года, по приглашению Флорештского райкома партии я посетил Молдавию - землю, которую мы освобождали от фашистских захватчиков. Богатые, красивые села, прекрасные люди, встречавшие нас хлебом-солью.

На волнующих встречах присутствовали тысячи рабочих, колхозников, учащихся школ и ПТУ, воины.

Я поделился своими воспоминаниями, был участником торжественного пленума райкома комсомола, посвященного 60-летию ВЛКСМ.

Меня приняли в почетные пионеры ряда пионерских дружин, в почетные колхозники богатых колхозов "Путь Ильича", "Путь к коммунизму". "Октябрь", присвоили звание "Почетный гражданин города Флорешты" Молдавской ССР.

Но это было в октябре 1978-го, а пока...

Под гвардейским знаменем

У нас большой праздник. Застывший строй полка, словно высеченный из малахита. Яркие лучи солнца играют на боевых наградах летчиков, воздушных стрелков, техников. Перед строем командир корпуса генерал-лейтенант В. Г. Рязанов проносит гвардейское Знамя. Пламенеет горячий шелк стяга, на котором золотом вышит портрет В. И. Ленина и сияют слова "За нашу Советскую Родину!".

Вручить высокую награду - гвардейское Знамя - приехал командующий фронтом Маршал Советского Союза Иван Степанович Конев. Некоторые из нас впервые увидели маршала: он высок, хорошо сложен и подтянут. На лице, открытом, простом, отражено спокойствие. И лишь резкие волевые складки свидетельствовали о твердом характере.

Командир полка опускается на одно колено, целует уголок Знамени. Вдоль строя катится мощное "ура!". Мы - гвардейцы! Гордое, высокое звание. Теперь наша часть стала именоваться так: 140-й Киевский гвардейский штурмовой авиационный полк, алое знамя которого в будущем украсят ордена Красного Знамени и Богдана Хмельницкого.

После официальной церемонии командующий начал беседовать с летчиками, стрелками, инженерами. Оказывается, он знал многих штурмовиков полка, не раз наблюдал за их действиями над полем боя.

Позже маршал И. С. Конев так напишет о нас в своих воспоминаниях: "Летчики корпуса Рязанова были лучшими штурмовиками, каких я только знал за весь период войны. Сам Рязанов являлся командиром высокой культуры, высокой организованности, добросовестного отношения к выполнению своего воинского долга".

Да, мы всегда гордились своим командиром корпуса. Василий Георгиевич Рязанов прошел за время своей службы как бы два этапа: сначала он был политработником, потом авиационным командиром. Большой опыт помогал ему изучать людей, прислушиваться к их мнению, вселять в подчиненных боевой дух, вызывать на откровенность. Мы живо и охотно делились с Василием Георгиевичем своими мыслями. Его всегда радовали тактическая зрелость, умение трезво оценивать обстановку, широта кругозора летчика. Генерал Рязанов, как правило, сам наводил штурмовики на цель, командуя по радио, отдельными группами или экипажами.

В боях за освобождение Украины все три дивизии, находившиеся в составе штурмового авиакорпуса генерала Рязанова, получили почетное наименование Красноградская, Полтавская, Знаменская. Корпус стал называться Кировоградским.

Вставало светлое, ласковое утро. И казалось, что нет на свете войны, крови, слез. Только утренний свет и.спокойная тишина. Но ничего этого не замечаешь, когда мысли заняты предстоящим полетом.

Обхожу несколько раз "ильюшин", кулаком постукиваю по обшивке плоскости: "Куда сегодня понесет нас конь-огонь?". Стрелок Аркадий Кирилец облокотился на парашют, лежит, покусывая и сплевывая сочную травку.

Рядом - с набором инструментов - техник Павел Золотов. Внимательно осматривает каждую деталь, каждый болтик, смотрит на нас, тихо напевая: "Жил на свете старый "ил", на разведку он ходил".

- Лейтенант Круглов и младший лейтенант Драченко, к командиру, передал приказ дежурный.

Заходим в домик к майору Круглову. Все по-походному и просто: на столе телефон, карты, россыпь разноцветных карандашей. Федор Васильевич подводит нас к развернутой карте, делает пометки.

- Нужно пройти до Ясс, затем опуститься к Хуши, сфотографировать дороги, правый берег Серета. Ведущий - младший лейтенант Драченко. Прикрытие - шестерка "яков". Сопровождать будет капитан Луганский. Сведения нужны вот как, - провел рукой по шее майор. - Из дивизии снова звонили: сведения, сведения, сведения...

С Костей Кругловым мне не часто приходилось выполнять подобные задания, хотя и знал, что летчик он смелый, дерзкий в бою, а вот с Сергеем Луганским каши фронтовой пришлось поесть изрядно. Прикрывал он нас еще под Харьковом, Сергей слыл квалифицированным мастером воздушного боя, легко "читал" и знал повадки врага, его манеру драться. Он "опробовал" своим огнем почти все типы вражеских машин. Я хорошо знал и его товарищей по оружию: Ивана Корниенко, Николая Дунаева, Гарри Мерквиладзе, Евгения Меншутина, Василия Шевчука, Николая Шутта.

С Николаем у нас завязалась какая-то особая дружба, да и в наших характерах было много общего...

Попадешь, бывало, в горячую ситуацию, а Шутт тут как тут: словно добрый работник гвоздит гитлеровских асов. Затем: "Горбатые", работайте спокойно. Небо чистое, как слеза ангела. Привет. Риголетто". И поет: "Сердце красавицы склонно к измене" или "Да, я шут, я циркач, так что же?" В общем, с Шуттом для врага были шутки плохи.

Любимым приемом Шутта был вертикальный маневр ведения боя с резкими эволюциями машины. Этот прием всегда ставил немецких летчиков в невыгодное положение. Атаки Николай производил преимущественно сзади, с последующим выходом вверх, что давало ему превосходство в высоте на протяжении всего воздушного боя. А это в известной степени обеспечивало победу.

В ясную погоду Шутт выходил из атаки на солнце, при горизонтальном маневре делал правый вираж, так как вражеским летчикам для правого виража требуется больше времени, да и к тому же правые фигуры они делали хуже, неповоротливее. Тут и открывал прицельный огонь.

Здесь следует сказать, что у штурмовиков, прикрываемых Николаем, никогда не было потерь.

Смелостью он обладал безграничной, шел на самое рискованное дело. Нет, Николай не был сорвиголовой: точный тактический расчет, какая-то, сверхинтуиция помогали Шутту найти самое уязвимое место в строю гитлеровцев и нанести разящий, внезапный удар. Этого симпатичного крепыша знали буквально все в корпусе: от командира до водителя БАО.

Однажды, когда мы освобождали Харьков, части инспектировал заместитель командующего 2-й воздушной армией по политчасти генерал-майор авиации Сергей Николаевич Ромазанов. В то время, когда он был на аэродроме, приземлялась группа истребителей. А один самолет остался в воздухе и проделал такой каскад фигур высшего пилотажа на низкой высоте, что у некоторых гостей, как говорится, дух захватило.

- У него что - задание пилотировать над аэродромом? - со строгими нотками в голосе спросил Ромазанов комдива.

- Наши истребители сегодня сбили много фашистских самолетов, стушевался комдив, - вот он и дает знать о победе. Да и сам он, наверное, угрохал пару-тройку гитлеровцев. Шутт с пустыми руками никогда не возвращается.

- Ну раз так, пусть салютует, - увидев, с какой гордостью наблюдают за своим товарищем летчики, сказал генерал. - Хотелось бы с вашим Шуттом познакомиться поближе. Вижу, что он пилот высшего класса.

Генерал Ромазанов сам тоже когда-то летал, был летчиком-наблюдателем.

Частые встречи у нас были и с генералом Степаном Акимовичем Красовским. Несмотря на постоянную занятость - не каждый может представить, что такое командование такой сложной махиной, как воздушная армия, - он находил время, чтобы поговорить с рядовыми летчиками, знал многих в лицо, шутил, подбадривал. В разговоре использовал народные поговорки и пословицы - речь его отличалась убедительностью, сочностью, доступностью. Прост и внимателен к людям, к сердцу воспринимающий их радости и беды, он всегда осуждал верхоглядство, показную лихость и бездумный риск. По заслугам кое-кому давал и нагоняй "за беспорадок". Степан Акимович говорил с явно белорусским акцентом и "беспорадок" произносил именно так.

...Идем во вражеский тыл. Внизу проплыли Бельцы. Камышовые и кирпичные крыши. Вокзал. Составы. Платформы с танками, орудиями. Цистерны. Садик с маленькой раковиной открытой сцены. Сверкнула ракета, точно пояс, вышитый стеклярусом. Под нами зеленеют виноградники, тянутся холмы, плывут тонкие извилистые черточки дорог. И дальше вполне мирная картина. Но рядом с этой идиллией замечаем и колонны машин, многочисленные огневые точки, отсечные позиции, плотные проволочные заграждения - "спирали Бруно", "пакеты Фельдта". Все надо положить на пленку, запомнить визуально.

Сфотографировав мощные оборонительные рубежи и дороги в районе Яссы Хуши - Роман, берем курс на север вдоль западного берега реки Серет с выходом на Тергул-Фрумос. А тишина такая, что просто оглушает. Правильно говорят - затишье перед бурей. Вот тут-то и попали мы в огненный водоворот. Как шальные снизу откуда-то выскочили четыре "фоккера". На хвостах метки свастики, словно пауки. Их я заметил сразу.

- Командир! - истошно кричит в переговорное устройство Кирилец. Сверху двенадцать "мессеров"!

- Не ошибся? - переспросил Аркадия.

- Если бы, - тяжело выдохнул стрелок.

Да, обстановка складывается тяжелейшая.

"Мессеры" резко вышли на второй "этаж", связали боем Луганского. Ясно: решили отсечь нас от прикрытия. Для дюжины фашистских "мессершмиттов" мы оказались прямо-таки летящими мишенями. "Почему нас Сергей не выручает?" стиснув зубы, я подавил в себе чувство гнева. Посмотрел вверх: там "мессеры" и "яки" сплелись в один клубок.

"Фоккеры" набросились на нас.

- Переходим в "ножницы"! - приказал Косте Круглову.

Возвращаться назад, не выполнив задания?.. Нет это не в наших правилах. Когда перешли на "ножницы", преследование прекратилось: истребители противника забрались метров на 600 выше, стали наблюдать. Но как только поставил самолет горизонтально к земле и начал фотографировать, они молниеносно навалились на нас, норовя зайти в хвост или под ракурсом три четверти атаковать. В глубь вражеской территории шли с боем, применяя "ножницы", назад, после выполнения задания, будем возвращаться, перейдя на бреющий полет.

Посмотрел на высотомер - 600 метров. Надо уходить, любой ценой. На пленке и в голове данные разведки, по сравнению с которыми "фоккер" стоит грош-копейку. Но "мессершмитты", растянув строй истребителей Луганского, сломя голову бросились нас преследовать. Пулеметная очередь прошлась по левой плоскости.

Кирилец, произнося длинную тираду, волчком крутится в задней кабине, бьет из турельной установки короткими очередями по стервятникам, норовящим подстроиться в хвост. По СПУ слышу радостный голос Аркадия:

- Командир! "Мессу" приделали хвост!

Затем он долго кашляет. У меня в кабине тоже дым - едкий, противный. Да, хвост мы "мессу" приделали отличный: он сначала свалился на крыло и, охваченный пламенем, по отвесной траектории заштопорил вниз.

Мимолетная радость за успех тут же сменилась, щемящей болью: Костю Круглова настигла ядовито-оранжевая трасса "эрликона", когда переходили линию фронта на бреющем. "Ильюшина" лизнули языки пламени, и он, минуту назад сильный и, казалось бы, неприступный, беспомощно начал отсчитывать последние метры падения...

Потрясенный случившимся, сдавил пальцами виски, провел рукой по онемевшей коже лица. Двинул сектор газа до отказа, еще ниже притерся к земле.

...Проплыли над крылом Фалешты, дальше - село Егоровка.

Жизнь машины, да и наша собственная, висела на волоске. Несколько раз поперхнулся мотор, на плоскостях густо кучерявилась разодранная фанера.

Слегка вздохнули: преследовавшие "мессершмитты" отстали. Однако наша радость оказалась преждевременной. Откуда-то взявшиеся "фоккеры", стремительно пикируя, стали заходить в хвост.

Мы прижались к макушкам деревьев - отчетливо были видны крыши домов, стожки сена, белые пятна кур... Брызнувшая с "фокке-вульфа" очередь подняла

пыль на земле, самолеты просвистели над нами и ушли с набором высоты.

Эти так запросто не отстанут, если у них есть боеприпасы!

На возвышенности села я приметил церквушку с колокольней, на куполе которой давно почернела зеленая краска. Туда и направил самолет. Едва успел встать под защиту колокольни, как знакомые ФВ-190 вновь полоснули очередью и метнулись вверх.

Что делать? Положил машину в левый вираж и стал наматывать концентрические круги, держа колокольню в центре. Гитлеровцы значительно сократили время разворота и ринулись в атаку. Чувствовалось, что они теряли терпение. Хитрили, бросая машины в неожиданный переворот, стремительно опускались и взмывали вверх. Но выйти на прямую атаку не могли.

У меня от этой карусели закружилась голова, как спицы в колесе, мелькали переплеты стрельчатых окон, нога, лежащая на левой педали, затекла.

"Когда же вы уйдете, проклятые?"

Очереди "фоккеров" стали жидковаты, экономны. Они чуть сами не напоролись на колокольню и стали уходить на запад.

Может, ловчат? Нет, боеприпасы расстреляны, больше делать нечего.

К Бельцам ползли, словно тяжесть машины повисла на плечах. Ее то мотало из стороны в сторону, то, наоборот, - она задирала нос. Стрелка бензиномера подбиралась к красной черте. Штурвал выскальзывал из рук.

Машина неслась сама по себе, чихая и раскачиваясь с крыла на крыло. Потянулся к рукоятке триммера - вроде бы послушалась.

Не помню, сколько времени летел в разбитом, почти неуправляемом самолете. Казалось, очень и очень долго. И еще удивлялся, как это работает мотор, бензонасосы качают из баков горючее, тянет простреленный винт...

Похожий на ощетинившегося ерша, садился на аэродром, не выпуская шасси. Только перекрыл бак и выключил зажигание - "ильюшин" облегченно ухнул вниз, пропахал землю на животе, чуть развернулся и остановился.

В кабине сидел весь оцепенелый. Мозг работал медленно, находился в каком-то состоянии заторможенности. Еле стащил с педали онемевшие ноги, обжигаемые горячим воздухом мотора. Со всех сторон отдавало смесью масла, глицерина, бензина, эмалита. Посмотрел на "ил" со стороны, ни дать ни взять - дуршлаг, но фотокамеры оказались целыми.

Механик Лыхварь только головой покачал:

- Боже мий, як машину покаличыли.

А по аэродрому уже носился капитан Рыбальченко - начальник оперативного отделения штаба авиаполка. Мы с ним всегда находились в тесном контакте, потому что сведения из первых рук получал он. Педантичный, как и все штабники, Афанасий Дмитриевич буквально выжимал из летчиков все: что видели, где были, каковы результаты фотографирования? Кое-кто даже обижался на Рыбальченко за такую дотошность, чертыхаясь в душе: возьми, мол, сам слетай и увидишь, что "там" делается. Афанасий Дмитриевич понимал, из каких перипетий иногда возвращались экипажи, но продолжал делать свое дело: расспрашивал, дешифровал ленты пленок, снимки клеил на карты и делал фотопланшеты, сравнивал данные, составлял боевые донесения.

- Ваня, одна ты у меня надежда. Если не привез пленки - не знаю, что сделают. Из дивизии беспрерывно звонят - телефон горячий. - Афанасий Дмитриевич стал в позу обреченного человека.

- Фотокамеры целые. Правда, самолет немного поцарапали: Лыхварь никак не может найти четырехсотую пробоину.

Механик из аэрофотослужбы Леонид Задумов даже присвистнул:

- Как же ты в таком решете сидел и не вывалился?

- Дырки маловаты...

Идем с Леонидом по аэродрому, разговариваем. Он интересуется тем, что произошло в воздухе, как выскочил из этой передряги. Любопытство его вполне закономерно: он летал воздушным стрелком, сделал с Виктором Кудрявцевым более пятидесяти вылетов. Но один из них оказался роковым. Произошло это в сентябре 1943 года. В районе Александрии фашистские танки прорвались в тыл к нам, а наши - к ним. Обоюдные "визиты" запутали обстановку, и Анвару Фаткулину вместе с Михаилом Хохлачевым было приказано срочно произвести разведку. На штурмовике Фаткулина находился офицер-танкист, с Хохлачевым стрелком полетел старшина Леонид Задумов.

Небо было затянуто облаками. Истребители прикрытия улетели.

Летчики надеялись, что противник в такую погоду не осмелится поднять в воздух самолеты-перехватчики. Но облака стали постепенно рассеиваться, и внезапно навстречу двум "илам" устремились сразу одиннадцать вражеских машин.

* * *

Разведку провели успешно, и теперь пытались оторваться от "мессеров". А те, поняв свое преимущество, все больше наглели. Майор-танкист не мог сделать из пулемета ни одного выстрела, так как от маневров Фаткулина его укачало. Видя это, Хохлачев пристроился в хвост ведущему, приняв огонь на себя. Один "мессер" все-таки ударил по заднему штурмовику, два осколка попали по ногам Задумова, третий впился около глаза. Ко всему прочему у стрелка заел УБТ. Тот крикнул: "Миша, тряхни машину", пробуя сделать перезарядку пулемета. Длинная очередь - и "сто девятый" отвалил, оставляя дымный след. К земле несло и машину Хохлачена. Прыгать не было никакой возможности, рядом земля. Удар! - и штурмовик пополз "животом". Задумов, несмотря на сильную боль в ногах, выскочил на плоскость, открыл фонарь летчика. Хохлачев сидел в кабине, опустив голову, весь в масле, залило и всю приборную доску. А огонь уже подбирался к моторной части. Леонид вытащил Хохлачена из машины, отстегнул парашют и начал толкать впереди себя товарища. Тот еле шел - видимо, сильно угорел. Через несколько минут штурмовик взорвался. За этот вылет старшина Л. Задумов получил орден Красной Звезды. Но, к сожалению, был отстранен от полетов по зрению.

* * *

...Доложил командиру полка о выполнении задания. Майор Круглов, довольный результатами разведки, по-отечески обнял меня и пожал руку Аркадию Кирильцу. Сзади ребята не удержались: сегодня, мол, тебе положена двойная чарка. По пути к расположению рассказал о том, как сбили Костю Круглова. Если попал к гитлеровцам - пропал, замордуют. Нет, уж лучше похоронить себя вместе с машиной в огненном смерче, зарыться в землю, раствориться.

Не могу не вспомнить курьезный случай, который произошел за несколько дней до этого.

Девятка "илов" на рассвете вышла на задание подавить огневые позиции противника на высотах, прикрывающих подступы к Яссам. К цели дошли нормально, правда, кое-где тявкали зенитки.

Начали работу. Возле района действий на наблюдательном пункте с общевойсковиками находился генерал Василий Георгиевич Рязанов. Он сразу поставил нам двойки: неуклюже обработали высотки, которые фашисты буквально нашпиговали пулеметными гнездами, дзотами, орудиями.

- Лапотники вы, а не штурмовики. Пройдитесь по пулеметам, пушкам как следует, а землю без нас перепашут.

Как на грех, и второй, и третий заходы оказались малоэффективными. Бомбы поднимали столбы дыма, а когда наша пехота поднялась в атаку, ее встретил плотный огонь.

* * *

Приземлившись, мы с трепетом ждали телефонного звонка. Разноса не миновать. Но генерал не звонил. Уже в сумерках на аэродроме сел По-2, и В. Г. Рязанов, хмурый, в запыленном реглане, даже не приняв рапорта, приказал построить весь личный состав.

- Сколько воюете, и такая работа. Птенцы - и те лучше вас летают. А еще гвардейцы. Бе-зо-бра-зие...

Генерал Рязанов, широко вышагивая перед строем, так, что полы реглана разлетались в стороны, строго спросил:

- На кого вы только надеетесь? А-а?

И, повернувшись к майору Круглову, продолжал;

- Вы думаете, что Пушкин будет за вас работать?

Такая уж привычка у Василия Георгиевича - если не ладится что-либо, обязательно предупреждает: "На Пушкина не рассчитывайте".

Дав нам капитальную взбучку, командир корпуса улетел. Все тяжело переживали эту встречу с генералом: на другой день майор Круглов произвел перестановку в эскадрильях, провел несколько тренировочных полетов.

Задание было первоначальным - опять обработать злополучные высоты.

- От цели не уходить, пока не раздолбаете в щепки все, до последнего пулемета. Пехота должна взять высоты без потерь. Понятно?

И на этот раз генерал Рязанов был на командном пункте. "Только бы не опростоволоситься", - думали все в группе штурмовиков, начиная от ведущего и кончая замыкающим пилотом.

С первого захода краснозвездные "ильюшины" накрыли вражеские точки огненным грузом. Туча пыли вперемешку с гарью и дымом стояла над гитлеровскими позициями.

- Молодцы! - передал по микрофону генерал Рязанов. - А ну, еще раз пройдите над высотками. Винтами прижмите фрицев к земле, чтобы и голов паршивых не смогли поднять. Ку-ро-еды!..

Со страшным ревом ринулись штурмовики на врага: внизу все кипело, клокотало, гудело, сверкало...

Василий Георгиевич, провожая две шестерки "ильюшиных" домой, запросил:

- Кто возглавляет группу?

- Пушкин, товарищ генерал.

- Прекратите шутить! - Голос Рязанова стал сухой и грозный. Немедленно отвечайте, кто ведет группу?

- Пушкин, товарищ генерал.

- Придется разобраться, - оборвал разговор командир корпуса. И Николай, наверное, решил: над его головой сгущаются тучи. Но что же случилось? Ума не мог приложить. Неужели попали в своих? Тут пощады не жди.

Примерно через час на аэродроме приземлился генерал Рязанов. Опять построили личный состав полка. Генерал заговорил сразу:

- С заданием справились отлично, молодцы! Но зачем же давать неуместные ответы на мои вопросы? Кто вел две шестерки? Выйти из строя!..

Николай сделал три шага и доложил. Голос у Николая был совсем одеревеневший. Генерал еще раз переспросил фамилию. Тот повторил.

- М-да, - протянул Василий Георгиевич, улыбнулся и сбил фуражку на макушку. - А я-то думал, что меня решили разыграть! Уже приготовился дать перцу новоявленному остряку. Так вот, товарищ Пушкин. Сегодня вы фашистов били по-гвардейски, со знанием дела. Действуйте так и впредь, орлы. От лица службы вам, лейтенант Пушкин, и всей группе объявляю благодарность,

Николай воспрянул духом, подтянулся и звонко отчеканил:

- Служу Советскому Союзу!

Обстановка с каждым днем накалялась. Это было и понятно: до вражеского логова теперь куда ближе, чем год или два назад. Вот и остервенели гитлеровцы, а их поражения заставляли кое о чем задумываться их ненадежных союзников - румын.

Фашисты предпринимали массированные контратаки, однако линия фронта оставалась без изменений. Здесь особенно требовалась помощь авиации наземным войскам, перешедшим к обороне. А надо идти вперед. Только вперед...

* * *

Штаб срочно формирует группы, которые должны вводиться в бой последовательно.

Первую ведет комэск майор А. Девятьяров. Воздушный стрелок у него начальник связи полка Н. Макеев. В группе Бати - летчики А. Кобзев, П. Харченко, А. Сатарев, Н. Стерликов, П. Баранов, В. Жигунов...

У каждого из них за плечами был уже большой опыт наземных штурмовок, воздушных боев.

Когда мы стояли в Канатово под Кировоградом, в полк пришли два закадычных друга Саша Сатарев и Коля Стерликов. Как говорят, они сразу пришлись ко двору. Обаятельные, с юношеским задором, эти парни готовы были идти к самому черту на рога. Саша - воспитанник челябинского комсомола - в армию пришел добровольцем. Мечтал стать истребителем, однако посадили на По-2. Со временем разочарование прошло. Машина полюбилась - этот труженик войны - простая, нетребовательная к аэродромам, заправлявшаяся несколькими ведрами горючего. А какой ущерб она наносила врагу! Называя ее с презрительной иронией "рус-фанер", гитлеровцы вскоре поняли, что шутки с По-2 плохи, а командование за каждый сбитый самолет представляло своих летчиков или зенитчиков к Железному кресту.