На неисследованном Мадагаскаре

— Где находятся эти деревни и как они называются?

— Если вы снова приедете в Андакану, я сам поведу вас в деревни вазимба. Эти деревни расположены в труднодоступных районах, и только посвященный знает туда дорогу, В одиночку вы никогда не доберетесь до них, и, кроме того, вазимба просто не пустят вас к себе.

Мне как-то не верилось, что я так близка к цели.

— Я обязательно вернусь, обязательно вернусь!

— Тогда мы вместе отправимся к вазимба, — пообещал Махатао.

— Почему жители плато так боятся вазимба? И почему столь живучи слухи, будто вазимба злые духи?

Махатао рассмеялся:

— Я расскажу вам одну историю. Во времена правления Андрианампоймерина, сильного и энергичного короля племени мерина, память которого чтится до сих пор, племя амбаниандро потребовало у вазимба, чтобы те платили им дань рисом и кукурузой. Вазимба не могли открыто восстать против амбаниандро и поэтому решили пойти на хитрость. Они положили кукурузные початки в горячую воду, отчего початки раздулись, но потеряли всхожесть. То же самое они проделали с рисом. Затем они отнесли посевное зерно в хранилища. Когда посланцы короля явились за данью, они получили ее без всякого сопротивления. Через некоторое время амбаниандро посеяли зерна, но посевы не взошли. «Вазимба заколдовали наши посевы, они злые духи!» — воскликнули амбаниандро. С тех пор они стали ненавидеть и бояться вазимба.

— Кем были вазимба раньше: пастухами или рисоводами? — спросила я.

— Вазимба возделывали рис, кукурузу и маниок. И только позже стали скотоводами.

— Им было известно железо?

— У них имелись орудия и оружие из железа. Среди вазимба было много искусных кузнецов.

— Я видела вчера на плантации сахарного тростника несколько человек, у которых кожа была очень тёмной, а волосы не гладкие, а курчавые. Эти люди — вазимба?

— Нет, не вазимба, а бара. Вазимба ниже бара и сака-лава, и, кроме того, у них более светлая кожа.

— Какого они роста?

— Вот такого, — и Махатао показал мне рукой метра на полтора от земли.

Все это было очень интересно и взволновало меня. Неужели я действительно напала на след таинственных вазимба?

Мы могли трогаться в путь, но у нас был всего один носильщик, остальных добровольцев староста забраковал. Однако Жерар не желал больше ждать. Примитивная жизнь в деревне окончательно доконала его.

— Я совсем не так представлял себе работу этнографа, — откровенно признался он мне.

— А как?

— Интереснее и опаснее. Во всяком случае теперь я знаю, что никогда не стану этнографом. Это слишком тяжелая и утомительная работа. Когда же мы наконец уйдем отсюда?

— У нас всего один носильщик.

— Мы можем взять этого старика. Он же дал согласие.

— По-моему, старик слишком стар и слаб. Он не выдержит утомительного перехода.

— Здешнее население привычно к большим переходам и тяжелой ноше, — возразил Жерар.

Старик, прислушивавшийся к нашему разговору, закивал головой и подтвердил, что он еще достаточно силен и может целую неделю, не уставая, идти по горам.

Делать было нечего, и я согласилась. На следующее утро мы вышли в поход. Было пять часов утра, чуть брезжил рассвет, день только начинался.

Мы шли гуськом по узкой тропке, проложенной в степной траве высотой с человеческий рост; впереди — Мартина, старшая жена Махатао, с поклажей на голове, весившей добрых сорок килограммов, за ней — Сомила, сильный мужчина из племени бецимизарака с восточного побережья. Он давно жил в горах, привык к трудным переходам и тяжелым ношам и передвигался по крутым склонам с легкостью серны. Старик тяжело дышал и все время отставал. После одного из подъемов по крутому склону у него случился сердечный приступ; лицо стало землистым, он задыхался. Лишь после того как я дала ему таблетку, он немного отошел.

— Что с ним делать? — обратилась я к Мартине. — Отослать назад?

— Пусть идет с нами. Он может нам пригодиться, — решила она, — надо только забрать у него ношу.

Мы подождали, пока он окончательно придет в себя, и перераспределили груз. Жерару пришлось-таки нести самому свой тяжелый рюкзак, килограммов тридцать весом, который он бездумно набил лишними вещами, уверенный, что к его услугам всегда найдется носильщик. В моем рюкзаке общим весом килограммов двадцать кроме кинокамеры с двумя штативами поместились магнитофон и два фотоаппарата. Около девяти часов — к тому времени воздух стал уже горячим, как раскаленные угли, — мы спустились в долину. Сомила, который, несмотря на тяжелую ношу, далеко опередил нас, успел уже развести костер и повесить на деревянную перекладину посуду с водой для варки риса.

Мы позавтракали вареным рисом с остатками свиного жаркого, освежились в чистой воде небольшого ручья и пошли дальше. Солнце поднималось все выше и выше и припекало все немилосерднее. Мой термометр показывал пятьдесят градусов в тени. Лямки натерли мне плечи, и ко всему прочему я получила солнечные ожоги.

Жерар настолько ослаб, что едва волочил ноги.

— Эта жара уморит меня! — стонал он.

Я поменялась с ним рюкзаками, но вскоре и двадцать килограммов оказались ему не под силу. Пришлось остановиться на кратковременный отдых. Пока мы отдыхали, Сомила и Мартина поймали двух угрей. Мы решили приберечь их на ужин.

К пяти часам жара заметно спала. Тени стали длиннее. Мы карабкались по голым скалам, помогая себе руками; тропа давно кончилась; взобравшись на очередную вершину, мы видели позади и впереди себя только голые скалы и крутые склоны.

От бесконечных спусков и подъемов я почти совсем потеряла ориентацию. Тем не менее я пыталась запомнить дорогу с помощью карты и объяснений Мартины.

— Вон там, на востоке, находится Белобака, а западнее и немного севернее от нее — Андакана, — и Мартина показала пальцем на далекий горизонт. Но, несмотря на прозрачный сухой воздух и хорошую видимость, я так и не увидела обеих деревень.

— Видите вон ту гору, плоскую, как стол?

— Вижу, — ответила я.

— Протяните вперед руку и подведите указательный палец к ее северной оконечности.

Я протянула руку.

— К северу от пальца находится Белобака.

Только теперь я заметила серебристую полоску — гофрированную жесть крыш.

— К северо-западу от нее, в низине, расположена Андакана.

Но я видела только темное пятнышко — окружающий деревню лес. Мартина же различала даже Цируанумандиди и еще более отдаленные населенные пункты. Просто удивительно, какая поразительная зоркость и какое великолепное чувство ориентации у жителей гор.

— Пора останавливаться на ночлег, — сказала Мартина, — скоро стемнеет.

Время от времени нам попадались кучи камней — доказательство того, что многие до нас пользовались этим путем. Камни служат дорожными указателями: всякий проходящий мимо бросает в кучу камешек в знак благодарности за успешное окончание перехода; это фато-мазина, святые камни.

Когда мы спустились в небольшую долину, солнце уже скрылось за хребтом.

— Переночуем вон там внизу, за рощей, — предложила Мартина.

Мужчины срезали всю траву на месте ночлега, прикрепили к фиговым деревьям москитные сетки и надули матрацы.

Вскоре над одним костром на трех камнях уже стоял горшок, в котором варился рис, а на другом чуть поодаль поджаривались на вертеле два угря. В небе ярко светили звезды, потрескивал костер, и в воздухе стоял чудесный запах от сгорающих сучьев кустарника катрафая. После ужина оба мужчины и Мартина спели для меня несколько пастушьих песен. Я была им чрезвычайно благодарна.

Посидев у костра, мы стали укладываться спать. Неожиданно загремел гром, и почти мгновенно небо заволокло тучами.

— Горы Бунгулава сердятся на вазаху, — пошутила Мартина.

— Ави орана, надвигается гроза, — сказала я.

— Нет, грозы не будет. Дожди не начинаются раньше середины октября, а сейчас только сентябрь.

Но не прошло и минуты, как на нас обрушился ливень. Мужчины со всей поспешностью собрали вещи и сняли москитную сетку. Где-то совсем рядом вонзились в землю молнии. Я страшно перепугалась, как бы молния не ударила в наш лагерь.

— Нам нельзя быть вместе, да еще так близко от воды. У нас слишком много металлических предметов, — испуганно сказала я и откинула оба штатива в поле.

— Молнии не ударяют в дерево адабо, — пробормотала Мартина и, закутавшись в свою ламбу, заснула.

Почти всю ночь бушевала гроза; лишь около четырех утра стало тихо, и только где-то в стороне все еще погромыхивал гром. Я промокла до костей и дрожала от холода. За всю ночь я ни на минуту не сомкнула глаз, удивляясь, как чуду, тому, что мои спутники спали крепким сном, лежа в мокрой одежде на сырой земле.

Мы поднялись на рассвете, упаковали багаж и тронулись в путь. И снова подъемы и спуски, одна цепь гор за другой, и так много часов подряд.

К обеду мы вышли на альпийский луг с тремя пастушьими хижинами; в них жили пастухи из племени бара, стада которых паслись неподалеку.

— Сегодняшнюю ночь мы проведем здесь, — решила Мартина.

Я не соглашалась, предлагая идти дальше, но Жерар поддержал Мартину.

— Я больше не могу, — сказал он, — эта жара сведет меня с ума.

Пришлось остановиться. Жерар и старик обессиленно свалились в тени хижины, Сомила ушел в лес за дровами, а мы с Мартиной отправились к ручью, находившемуся в часе ходьбы от стоянки. Возле ручья росли несколько бананов с недозревшими плодами и дикие лимоны.

Вернувшись, мы увидели двух пастухов, которые принесли для обмена кислое молоко, налитое в большие сосуды из тыквы, оплетенные ремнями из воловьей кожи. Мартина дала им за это рису, соли, сахару и немного табаку. Здесь, в горах, денег не берут, а обменивают товар на товар, так как ближайший магазин находится на расстоянии нескольких дней нелегкого пути. Зная об этом, я основательно запаслась продуктами и некоторыми необходимыми в горах предметами, которые дарила в благодарность за гостеприимство или обменивала на другие необходимые мне изделия.

Мартина и Сомила снова попытали счастья в ловле угрей, но в обмелевших ручьях совсем не было рыбы. Мы поужинали рисом с дикорастущими овощами и улеглись спать в одной из хижин, которая защищала только от ветра, но не от непогоды.

Восход солнца мы, как обычно, встретили в пути. Идти становилось все тяжелее и тяжелее; по-прежнему немилосердно пекло солнце, воздух, казалось, окаменел от жары, но мы с опасностью для жизни продолжали карабкаться по осыпающимся склонам. Ужасно хотелось пить, язык разбух и прилип к нёбу, но у нас оставался всего литр воды. Мартина раздала вареные бататы, но жажда не проходила. Термометр показывал пятьдесят восемь градусов. Деревья и кусты не спасали от жары. Жерар и старик все время отставали: приходилось останавливаться и поджидать их.

Наконец Мартина не выдержала:

— Если мы не прибавим шагу, то погибнем: здесь нет воды, и мы все умрем от жажды раньше, чем кто-нибудь придет нам на помощь! Мы должны не останавливаясь идти вперед, пусть мужчины поспевают за нами как хотят!

Я облегченно вздохнула, когда наконец начался спуск в долину реки Манамбулу. Горы Бунгулава остались позади. Мы осматривали каждый желоб в скале, разгребали песок в пересохших руслах в надежде добыть хоть каплю воды, но все было напрасно: земля пересохла и сама томилась от жажды, и мы снова плелись, шатаясь от усталости, вперед, сквозь колеблющийся от жары воздух. Около трех часов пополудни мы, утомленные до последней степени, добрались до Анкарабо. Вода! Мы долго и жадно пили драгоценную влагу из пузатой калебасы.

Утолив жажду, мы свалились в тени какой-то хижины и заснули как убитые.

Анкарабо — небольшое селение племени бара, связанное проселочной дорогой с Анкавандрой.

Издалека послышался шум мотора. Он становился все сильнее, и вскоре на дороге показался переполненный людьми джип с прицепом, на котором под брезентовой накидкой громоздился багаж. Поравнявшись с нами, машина остановилась, и из-за руля поднялся мужчина в ковбойке и шортах цвета хаки, должно быть руководитель экспедиции.

— Как вы сюда попали? — обратился он к нам по-французски.

— Мы пересекли Бунгулава, — ответила я.

— Не может быть! — изумился он. — Еще ни один европеец не переходил горы в этом месте. Шапо, — представился он и поклонился. — Куда же вы направляетесь теперь?

— В Анкавандру.

— Без машины вы не доберетесь до Анкавандры. Я бы с удовольствием подвез вас до Миандривазу, но сами видите: джип переполнен. С другой стороны, кроме нашей, здесь нет ни одной машины, да и мы-то очутились здесь случайно.

— Не беспокойтесь о нас, — равнодушно ответила я, все еще слишком утомленная для того, чтобы думать о будущем. — Как-нибудь доберемся.

Джип развернулся и вскоре исчез в пыли, но минут через пятнадцать снова послышался характерный шум мотора.

— Все-таки я должен захватить вас, — сказал мужчина, — иначе вы проторчите тут несколько недель в ожидании попутной машины.

Учитывая состояние Жерара, я приняла приглашение, торопливо распрощалась с Мартиной и рассчиталась с обоими носильщиками. Я испытывала угрызения совести оттого, что так вдруг приходится бросать своих добрых и верных спутников, но иного выхода не было.

Из девяти человек, сидевших в задней половине джипа, одному пришлось устроиться на штанге, соединяющей прицеп с джипом, освободив место мне и Жерару. Я кое-как примостилась на перевернутом ведре, не выпуская из рук кинокамеру и магнитофон.

В Миандривазу мы остановились в небольшой гостинице. Вскоре все уже знали, что я пересекла горы Бунгулава, и засыпали меня вопросами: как это я, женщина, решилась на столь изнурительный переход и зачем я вообще ходила в горы? Я ограничивалась односложными, уклончивыми ответами.

На другой день мы отправились на рынок на поиски такси, которое бы отвезло нас в Анцирабе. Вскоре такси было найдено, но, как обычно, нам пришлось прождать еще несколько часов, пока не набралось достаточно пассажиров. Позади меня сидел мужчина, везший на крыше гроб с телом своей бабушки. К гробу, обернутому полотном, был прикреплен небольшой флажок. Время от времени мужчина поднимался на крышу и поливал гроб водкой, приготовленной из сахарного тростника. И поскольку мой багаж находился рядом, то и он хлебнул порядком клейкой жидкости. Кроме того, водка протекала через крышу и капала мне на плечи, что побудило пассажира к шутливому замечанию.

— Разако, моя бабушка, благословляет вас и вашу экспедицию.

Все засмеялись, и в автобусе воцарилась дружеская атмосфера.

Кстати, подобные транспортировки на крышах междугородних автобусов довольно обычное явление. В прохладный сезон, с июля по сентябрь, на дорогах Мадагаскара, особенно на плато, можно увидеть на крышах многих автобусов гробы или ящики, к которым прикреплены маленькие флажки. Это родственники перевозят останки членов своих семей, умерших вдали от родины, в места родовых захоронений. Поскольку, однако, такая перевозка стоит дорого, случается, что проходят годы, прежде чем удается скопить необходимые для этого средства.

Подобное переселение останков не свойственно племенам на юге острова. Если член племени умирает на чужбине, семья устанавливает каменный или деревянный столб, чтобы душа умершего обрела покой на родине. Возведение таких каменных столбов в память об усопшем весьма распространено на Мадагаскаре. Мы также видели много больших и маленьких фатолахи, как называются эти камни, вдоль дороги, поднимавшейся из Миандривазу на плато.

Наконец удушающая жара низменности, на которой расположено Миандривазу (даже ночью температура не опускалась ниже тридцати пяти градусов по Цельсию), стала спадать, и навстречу нам повеял прохладный горный ветерок. Когда мы приехали ночью в Анцирабе, температура упала до минус двух градусов.

На другое утро мы выехали поездом в Тананариве, разумеется в вагоне первого класса, так как второй класс был слишком грязен для Жерара.

— Наконец-то я снова человек, — вздохнул он, когда поезд остановился на вокзале в Тананариве.

Жерар, кстати говоря, не исключение. Многие молодые люди в Тананариве видят главную цель своей жизни в том, чтобы «жить по-европейски». Они тратят все свои деньги на то, чтобы одеваться по европейской моде. Старшее поколение, особенно те, кто недавно переселился из деревни в город, осуждают подобные устремления, но это мало помогает. Западные фильмы и иллюстрированные журналы, часто далеко не лучшего качества, вызывают у части столичной молодежи желание вести роскошную жизнь, причем под этим подразумеваются собственная машина с шофером, дом, полный прислуги, высокий доход, такой, какой имели некоторые служащие колониальной администрации, — то есть вести такую жизнь, которая им известна по фильмам и журналам и которую, как им кажется, ведут все европейцы. О том, что и в Европе нужно много трудиться, что и там еще немало людей живет в бедности и нужде, знают лишь немногие.

После печального опыта с Жераром я отказалась от всяких дружеских предложений подыскать мне нового помощника. Семья Жерара, одна из наиболее известных в Тананариве, пыталась отговорить меня от новой экспедиции.

— Это путешествие не под силу даже мужчине, откажитесь от него! Если вы снова отправитесь туда, вы уже не вернетесь!

И так думали многие.

Мое упорство объяснялось не жаждой приключений и не погоней за сенсациями. Мне доверили важное поручение, и я считала себя обязанной успешно выполнить его.

На сей раз я выехала в Цируанумандиди одна. В Миаринариву я сделала остановку, чтобы нанести визит префекту Лак Итаси, другу господина Ракотомизы.

Он принял меня с большим радушием и пригласил на аперитив и ужин, в котором кроме меня принимал участие правительственный чиновник, статс-секретарь, совершавший инспекционную поездку. Благодаря господину Ракотомизе они уже знали о цели моего путешествия, и во время ужина завязалась оживленная беседа о возможных коренных жителях Мадагаскара, вазимба.

Неожиданно статс-секретарь вскочил как ужаленный.

— Но ведь год тому назад в горы Бемараха направлялись три экспедиции, во время которых в скальных пещерах были обнаружены хорошо сохранившиеся скелеты людей, рост которых не превышал полутора метров! — воскликнул он. — Перед каждой пещерой стоял глиняный сосуд. Кажется, тогда же были найдены деревни вазимба.

— До сих пор я ничего не слыхала об этом, — растерянно призналась я, ошеломленная новостью. — Даже господин Ракотомиза не обмолвился ни словом. Если это правда, мои поиски теряют всякий смысл.

— Я знаю человека, руководившего этими экспедициями, он живет в Тананариве. Я могу отвезти вас к нему, Я сегодня возвращаюсь в Тананариве.

Итак, в блестяще-черном правительственном лимузине с шофером в униформе за рулем я снова выехала в Тананариве, третий раз за последние недели. Неподалеку от Аривонимамо мы увидели на поле толпу, собравшуюся вокруг одного из типичных погребальных сооружений племени мерина.

Уже издалека до нас донеслась характерная музыка: играли трубы, барабаны и дудки. Машина остановилась, и мы полем направились к собравшимся.

Своим внешним видом гробница напоминала дом без окон. Один-единственный вход, прикрытый тяжелым камнем, ведет внутрь склепа, где на каменных скамьях лежат останки, укутанные подобно мумиям. Через определенные промежутки времени, обычно каждые четыре-пять лет, особенно когда семья добивается определенного материального благосостояния, останки выносят из склепа, перепеленывают в новые саваны, так называемые ламба мена, и торжественно проносят по деревне.

Данный обычай встречается только на плато. Объясняется он по-разному. Одни ученые считают, что праздник отмечают тогда, когда семья добивается известного благосостояния и хочет показать предкам рисовые поля; другие же полагают, что первые поселенцы Мадагаскара взяли со своих детей слово, что после их смерти дети доставят тела родителей на родину. И вот, чтобы показать предкам, что обещание не забыто, хотя возвращение на родину и невозможно, потомки время от времени выносят их останки из склепов и проносят по деревне.

На высокой глиняной стене вокруг гробницы сидело много людей в праздничном одеянии, с перекинутыми через плечо белыми ламба. Статс-секретарь попросил главу семьи разрешить мне присутствовать на празднестве.

— Эта женщина, — сказал он, — приехала из Андафи, чтобы изучить обычаи малагасийского народа. Она уже много слышала об обряде фамадихана, но ни разу не видела его.

Глава семьи важно кивнул головой, и снова заиграла музыка. Увлеченная зрелищем, я переходила с места на место и даже сделала несколько снимков.

Тело вынесли из склепа и завернули в свежую ламба мена, что значит «красное полотно» (в прежние времена для этой цели использовался тяжелый шелк красного цвета). Шелковые полотна грубого прядения выделывают из нити мадагаскарского шелкопряда. Вероятно, благодаря краске с высоким содержанием дубильной кислоты трупы хорошо мумифицируются. Рассказывают, что труп одного члена бывшего королевского дома племени хова, «перепеленатый» в тридцать смен ламба мена, отлично сохранялся в течение целого столетия.

Помимо жителей плато, всем остальным племенам Мадагаскара этот обычай незнаком. Более того, у племен на юге острова вскрытие могил запрещено, к ним никогда не приближаются, а если нужно пройти мимо, то обходят их стороной, чтобы не потревожить покой предков. Поэтому захоронения, лишенные ухода, разрушаются.

Постепенно стемнело, пора было ехать дальше.

По прибытии в Тананариве мы немедленно отправились к руководителю экспедиции, и от него я узнала следующее.

Еще несколько лет тому назад он побывал в малоизученной западной части острова. Однажды, плывя на лодке по реке Манамбулу, он заметил, что в одном определенном месте, в ущелье реки, люди замолкали и переставали грести. В тот раз тайна так и осталась нераскрытой, но в нем пробудилось любопытство, и на следующий год они с другом предприняли экспедицию из Белобаки в горы Бемараха. Спустившись на канате в ущелье Манамбулу, исследователи обнаружили пещеры, в одной из которых в полумраке белел человеческий череп. Тогда они решили исследовать другую большую пещеру, уходившую в глубь горы. Там-то они и нашли несколько скелетов вместе с различными предметами, включая золотые монеты XVII века. Скелеты были сложены в мешок и доставлены в Тананариве. Антропологическое исследование показало, что скелеты принадлежали людям ростом около ста пятидесяти сантиметров, занимавшимся выращиванием риса. Однако в Белобаку, где, по некоторым предположениям, живут вазимба, ученые не заходили.

Все, что я узнала, было очень интересно, но не могло служить причиной для моего отказа от продолжения экспедиции. Поэтому на другой день я снова выехала в Цируанумандиди, твердо решив больше нигде не останавливаться.

В Цируанумандиди меня ожидал приятный сюрприз — встреча с Махатао. Он пришел в город, чтобы узнать цены на скот и дождаться моего возвращения.

— Я знал, что вы вернетесь, — сказал он и обратился к сопровождавшим его мужчинам:

— Эту вазаху я люблю, как свою старшую дочь, и буду охранять ее, как отец.

С быстротой молнии в Цируанумандиди распространилась весть о том, что на другой день в Белобаку отправляется машина.

Придя утром на стоянку, я увидела, что кузов маленького грузовика полон народа.

Малагасийцы любят путешествовать. Им ничего не стоит вернуться назад пешком, если есть возможность прокатиться на автомобиле. Ходьба не утомляет их, и они охотно путешествуют. Если необходимо, они много и добросовестно работают, но не любят, когда их к этому принуждают: они привыкли вести свободную и независимую жизнь. Если у них появляется желание посетить родных в деревне, находящейся на расстоянии трехдневного перехода, они без долгих раздумий отправляются в путь. Точно также пассажиры, заполнившие грузовик, ехали в Белобаку лишь затем, чтобы повидать родственников, поболтать с ними о семейных делах, о ценах на быков и предстоящей уборке риса; их ничуть не смущал тот факт, что возвращаться домой придется пешком, то есть провести на ногах ни много ни мало целый день.

Примерно в восьми километрах от Белобаки мы нагнали троих мужчин.

— Остановитесь! — попросила я шофера. — Подвезем их до деревни!

Неожиданно все трое словно сквозь землю провалились.

Шофер нажал на клаксон, а мужчины в кузове стали звать их громкими криками. Наконец все трое выползли из ямы, поросшей густой травой, и забрались в кузов. Придя в себя, они рассказали о причине своего страха.

— На прошлой неделе, — сообщил один из них, — трое разбойников в одежде жандармов разграбили целую деревню. Они приехали на такой же, как ваша, машине и, угрожая пистолетами, вызвали старосту и потребовали у него отчета о делах деревни, а затем велели собрать всех жителей на сходку. Вначале их приняли за настоящих жандармов, и лишь после того, как они потребовали заплатить немедленно, да еще в небывало высоких размерах, налоги и, кроме того, у одного мужчины, продавшего недавно большую партию волов, отобрали всю выручку, люди поняли, что перед ними не жандармы, а разбойники.

Далее он рассказал, что жителям ничего не оставалось делать, как отдать все наличные деньги. Пассажиры оживленно принялись обсуждать происшествие.

— Вам нельзя идти без оружия через Бунгулава, — озабоченно сказал мне мэр, с которым я встретилась по приезде в Белобаку. — Разбойники давно уже узнали о вашей экспедиции и о том, что вы несете с собой много ценных вещей.

— Не думаю, что они осмелятся убить меня.

— Они не убьют вас, но заберут все, что у вас есть, даже одежду, а затем перережут вам сухожилия так, что вы не сможете передвигаться и умрете от голода и жажды.

Сразу же по приезде в Белобаку Махатао подобрал хороших носильщиков, и вскоре мы уже бодро шагали по направлению к Андакане.

Я знала, что отправилась в поход в опасное время: наступал дождливый сезон, на реках начались паводки, и крокодилы, по словам Махатао, были особенно кровожадны, изголодавшись за время сухого сезона.

В Андакане меня встретили как старую знакомую. Даже деревенские собаки, обычно с лаем бросающиеся на всякого пришельца, приветливо завиляли хвостами. Как и в первый раз, Махатао предложил мне поселиться в его доме.

Мартина, старшая жена, еще не вернулась, ее комната была на замке, и меня поселили на другой половине, в которой жила младшая жена — Пела. Едва я успела разобрать багаж, как ко мне явилась целая делегация.

— Это правда, — торжественным тоном спросили меня, — что вы хотите жить с нами так же, как живем мы? Это правда, что вы хотите изучить наши обычаи? Это правда, что вы будете соблюдать наши фади (запреты)?

Я была несколько обескуражена столь неожиданным визитом, однако сказала: «Да, правда», решив, что они хотят убедиться в моих добрых намерениях. Кроме того, я знала, с какими трудностями сопряжено вступление в деревенскую общину. Многие исследователи пытались вступить в нее, но удавалось это лишь единицам.

— Я же говорил, что она ответит именно так, — улыбнулся Махатао, обращаясь к делегации.

Лишь теперь я узнала истинные причины их визита. Махатао, которому, по моим предположениям, шел седьмой десяток, был знаменитым знахарем, но, к сожалению, без преемника. Во время моего первого пребывания в деревне он проверил мои знания и остановил свой выбор на мне. Я должна была по его замыслам поселиться здесь, в Андакане, в собственной хижине как жена вождя племени бара. Пела, младшая жена Махатао, должна была готовить мне пищу и стирать белье. Носить воду, собирать дрова, подметать хижину, мыть мне спину и причесывать волосы должна была служанка. В мои же обязанности входило медицинское обслуживание всех деревень, находившихся в ведении Махатао, а также забота о чистоте и порядке в Андакане, контроль за воспитанием детей и даже замещение старосты на время его отсутствия. В связи с этим я должна была как можно скорее познакомиться со всеми видами табу этого племени, выучить местный язык, которым владела лишь частично, и досконально изучить их обычаи.

Члены делегации выразили надежду, что моя кожа со временем потемнеет и приобретет такой же коричневый оттенок, как у светлокожей женщины племени бара — слишком темная кожа была бы нежелательна, — а мои светлые волосы предполагалось покрасить в черный цвет с помощью местной краски для волос.

Первое время откровенность и привязанность жителей меня забавляла и трогала; кроме того, это очень помогало мне в моей научной работе. Но уже несколько дней спустя я поняла, что живу как в плену. Я не могла ступить и шагу без своих «телохранителей», двух молодых, здоровых парней, сопровождавших меня во всех моих походах. Вскоре к ним присоединилась еще и Пела, младшая жена старосты. Даже ночью меня не оставляли в покое: одна из дочерей Махатао, примерно того же возраста, что и Пела, спала в одной комнате со мной. Я не имела права заниматься физическим трудом (хотя мне очень хотелось поработать): толочь рис, стирать белье; я даже не имела права носить воду и тем более трудиться в поле. Мне только разрешалось снимать киноаппаратом, делать записи в блокноте и фотографировать.

Махатао редко бывал в деревне. Несмотря на преклонный возраст и повторяющиеся время от времени сердечные приступы, он все время был на ногах, поддерживая порядок на своей обширной территории. Впоследствии я узнала, что раньше Махатао жил в низовьях реки Манамбулу, где он был не только влиятельным вождем одного тамошнего племени, но и руководил бандами похитителей скота. Администрация боялась его знахарских чар и не трогала его, тем более что Махатао невозможно было в чем-либо уличить. Поэтому по некотором размышлении начальство пришло к выводу, что наиболее разумный способ отделаться от Махатао — это официально назначить его управителем какого-нибудь труднодоступного района в горах Бунгулава, который все равно оставался неподконтрольным правительственной администрации. С того времени, как по волшебству, на всей большой территории, подчиненной Махатао, воцарился порядок. Авторитет этого человека оказался настолько велик, что даже самые богатые скотовладельцы подчинились его власти.

Махатао был мудр как змий. О его доброте свидетельствует история с Пелой. Пела родилась в семье бедного вазимба из деревни Итонди. Махатао, знавший все семьи племени сакалава-вазимба в окрестностях Анкавандры и Итонди, видел, что тринадцатилетняя девочка обладает пытливым умом, но воспитывается в дурной среде. Он не мог ее удочерить, так как она не принадлежала к его племени. Поэтому он взял ее к себе в качестве младшей жены, но обращался с нею как со своей дочерью. Родители были рады избавиться от лишнего рта и отдали ее в обмен на несколько быков. Однако подобная «купля невесты» является здесь редким исключением. Махатао порвал всякие отношения с родителями Пелы, да она и сама не вспоминала о них.

Пела была совсем ребенком и очень привязалась ко мне, так как, кроме Махатао, у нее до сих пор не было никого, кто бы действительно любил ее. Наоборот, женщины и мужчины, даже молодые парни, говорили о ней:

— Она не умеет вести домашнее хозяйство, не умеет варить, не может сплести корзину или мат. Она не хочет ничему учиться и работать. Устав, она тут же ложится спать, даже днем. К тому же она неряха. Одним словом, настоящая вазимба.

— А вы видели других женщин-вазимба? — спрашивала я.

— Нет, но говорят, что в Итонди и Анкавандре их очень много. Мужчины племени бара охотно берут в жены девушек-вазимба, потому что они красивы. Но красота преходяща, — продолжали мои собеседники. — Главное, чтобы жена была аккуратной, умела хорошо варить и держала дом в чистоте. Она также не должна быть ворчливой: возвращаясь с поля, мы хотим спокойно поесть рис и мирно побеседовать, а не выслушивать до полночи, как и почему сегодня днем бранились в деревне женщины.

— Пела еще совсем ребенок. Она всему научится, — защищала я бедную девочку.

— Она женщина не нашего племени и никогда ею не будет.

Я очень сожалела, что молодые люди так относятся к Пеле, ибо знала, что Махатао подобно многим зажиточным старикам брал себе в младшие жены девочку из бедной семьи для того, чтобы впоследствии выдать ее замуж за трудолюбивого юношу, дав за ней хорошее приданое. Но где могла Пела найти себе мужа, если все отвернулись от нее?

Я занялась немного воспитанием Пелы. Прежде всего я отучила ее от непрерывных плевков. Я заметила, что уже маленькие дети то и дело далеко и сильно плюют, копируя взрослых, которые постоянно жуют табак и отплевываются.

Кроме того, я дала Пеле мыло. Она им экономно пользовалась, стараясь, чтобы его хватило надолго. И нужно было видеть, как она была счастлива, когда я одолжила ей свой гребень.

Впрочем, я сделала это не бескорыстно. Для антропологических исследований мне требовались образцы волос вазимба. Однако, несмотря на нашу дружбу, Пела наотрез отказалась дать мне прядь своих волос. Древний обычай запрещает отрезать волосы, а также передавать их другим людям. Я причесала Пелу и быстро спрятала вычесанные волосы. Почти в то же время Пела схватила гребень, чтобы зарыть оставшиеся на нем волосы, и чрезвычайно удивилась, не обнаружив ни одного волоска.

Пребывание в деревне становилось для меня все более тягостным. Все что-то делали, только я была обречена на безделье. Поэтому я, к радости старосты, пользовалась всякой возможностью посетить окрестные деревни, находившиеся примерно в полудне ходьбы друг от друга. Кроме Пелы и обоих «телохранителей», постоянно сопровождавших меня с копьями в руках, с некоторых пор в наших вылазках стал принимать участие маленький внук Махатао. Он часто скучал, так как, кроме трехлетней сестры, у него не было товарищей для игр — детская смертность здесь очень высока. Поэтому чаще всего ребенок играл сам с собой. У него был большой «выгон», на котором он пас целое стадо деревянных быков, телят и коров, часами изображая из себя пастуха.

Каждое животное имело у него свою кличку. Пастухи, пасшие вблизи стада, часто приносили ему новые игрушки. Он очень обрадовался, когда однажды один из его лучших друзей принес деревянную тележку. Он впряг в нее самого большого деревянного быка и поехал на нем от хижины к хижине, развозя «дрова» и высушенные стебли трав. Все охотно приняли участие в игре. (Игры, имитирующие деятельность взрослых, являются здесь средством воспитания.)

Иногда малыш передвигался на ходулях, как это делают пастухи, наблюдая в высокой, полутораметровой траве за пасущимся стадом.

Всюду, где бы мы ни появлялись, нас принимали с большим радушием. Все знали, что Махатао собирался оставить меня в деревне. Я же, разумеется, вела себя так, словно считала все это не более чем шуткой, и всякий раз, когда заходил разговор на эту тему, грустно отвечала:

— К сожалению, это невозможно: в Андафи у меня осталась семья.

— Это неважно, — убеждали меня, — семья обойдется и без вас, а мы — нет, теперь мы — ваша семья.

— Я останусь здесь лишь до тех пор, пока Махатао не проводит меня в деревни вазимба-талона.

Вазимба-талона называются вазимба, живущие обособленно от других племен и сохранившие в чистоте обычаи предков. Все, в том числе и Махатао, знали, какова цель моего путешествия, и охотно рассказывали мне все, что им было известно о вазимба. От нескольких стариков, переселившихся сюда из деревень, расположенных где-то в окрестностях Амбаловао и Ихоси, я узнала много интересных подробностей об истории загадочного племени.

В далекие времена вазимба жили вместе с бецилео на территории, расположенной к югу от Амбуситры. Вазимба возделывали рис в болотистых долинах, а бецилео — на склонах гор, так же как они это делают по сей день. У вазимба были такие же дома, как у бецилео: из плетеных прутьев, обмазанные глиной снаружи и изнутри. Ни бецилео, ни вазимба не пользовались рабами для полевых работ. Во главе каждого племени стоял вождь. Оба вождя заключили союз кровного братства, и, когда однажды между ними вспыхнула вражда, вазимба, чтобы избежать братоубийственной войны, снялись с насиженных мест и двинулись на север. Одна группа, которую также называют кимоси, поселилась в массиве Андрингитра и заимствовала обычаи бара, другая осталась с бецилео и усвоила обычаи последних; третья группа осела в горном массиве Анкаратра. Эти вазимба называют себя ан-танкаратра и ведут такой же образ жизни, как племя мерина. Остальные ушли еще дальше на север и поселились на территории нынешней столицы острова — Тананариве. Они снова занялись возделыванием риса и жили тихо и мирно, пока на их земле не появились «желтые», как зовут светлокожих жителей племени хова. Первое время вазимба и хова жили в мире и согласии, и даже первые две королевы объединенного королевства были из племени вазимба. Но в XVI веке чрезвычайно усилившиеся хова отказались подчиняться вазимба.

Под их нажимом часть вазимба снова снялась с места и переселилась еще дальше на север, к озеру Алаотра.

Когда стало ясно, что вот-вот разразится открытая война между хова и вазимба, последние отправились на запад через горы Бунгулава.

Согласно преданиям хова, вазимба были потому побеждены королем хова Андрианьяком, что его воины пользовались копьями с железными наконечниками, в то время как наконечники копий вазимба были из обожженной глины. Когда я пересказала эту легенду деревенским старикам, они скептически покачали головами:

— Хова утверждают, будто вазимба из страха перед ними оставили свою землю. Это неверно. Вазимба тоже знали железо, у них были кузнецы и изделия из металла. Просто они не хотели кровопролития, не хотели, как рабы, трудиться на полях хова. Поэтому они переселились на запад в поисках новой родины.

— Хова утверждают, будто вазимба очень маленького роста и могут превращаться в невидимок, что они якобы злые духи.

— Это тоже неправда. Вазимба, живущие на западе, похожи на нас. Только они несколько ниже ростом, чем бара и сакалава, и их кожа немного светлее. Они очень чтут своих предков. Тот, кто оскорбит память предков или войдет в склеп, заболеет и умрет.

Где находятся их деревни?

— В окрестностях Анкавандры и Итонди живут много вазимба. Однако только Махатао знает, где находятся деревни вазимба, сохранивших свои древние обычаи.

Я уже давно поняла, что должна терпеливо ждать того времени, когда Махатао сочтет возможным повести меня в деревни вазимба. Но прошло еще немало дней, прежде чем моя мечта воплотилась в действительность.

В самой Андакане жили только ближайшие члены семьи Махатао: его дочери и оба сына. Из них лишь младшая дочь была еще не замужем. Каждая семья в деревне имела свой дом, разделенный на две половины. В деревне всегда бывали гости: пастухи, пасшие в окрестностях свои стада, путники, остановившиеся в нем на краткий отдых, и т. д.

Жители деревни, особенно Пела, старательно обучали меня своему языку. Они терпеливо объясняли мне значение новых слов при помощи слов, которые мне уже были известны. Хотя я и захватила с собой грамматику и словарь, пользы от них было немного, поскольку к тому времени только язык жителей плато, хова, имел свою письменность. Во время царствования Радомы I, довольно прогрессивного короля, малагасийский язык, на котором тогда говорили жители плато, был записан при содействии лондонского миссионерского общества и затем объявлен государственным письменным языком. Постепенно он пополнялся иностранными словами и техническими терминами. Этот письменный язык является в настоящее время наряду с французским государственным языком.

Параллельно с ним, однако, существует много диалектов. Почти каждая деревня говорит на своем диалекте. К счастью, едва ли не в каждой деревне встречаются талантливые самородки, умеющие буквально на лету схватить суть того, что беспомощно пытается выразить гость, и мгновенно перевести его мысль на понятный местным жителям язык; таким образом они выступают в роли переводчиков, не зная других языков, кроме родного.

Благодаря им я довольно успешно объяснялась с населением. Кроме того, меня обучили нескольким фразам вроде «Я хочу пить, дайте мне воды» и другим на случай, если я ненароком потеряю сопровождающих, заблужусь или попаду в чужую деревню.

Среди жителей Андаканы нашлось много добровольцев, которые изъявили желание стать моими учителями. Мы очень привязались друг к другу. Мои новые друзья старались подбодрить и развлечь меня. Они боялись, что меня начнет одолевать тоска по родине, и всячески стремились отвлечь меня от «черных» мыслей. Им очень хотелось, чтобы я навсегда осталась в деревне. Я была им чрезвычайно благодарна, однако в разговорах не упускала случая, хотя и в шутливой форме, упомянуть, что я всего лишь вахани, то есть гость, и должна буду вернуться домой. Но они не хотели даже слышать об этом.

— Не уходите! Небо, горы Бунгулава и их жители будут плакать, если вы покинете их. Мы любим вас, и вы должны навсегда остаться с нами.

Я слушала этих людей, и у меня сжималось сердце.

Вечерами, когда становилось темно, мужчины доставали свои музыкальные луки и начинали играть. Пела изготовила и подарила мне один такой лук. Эти луки (церцилава) изготовлены из изогнутой палки примерно двухметровой длины, концы которой туго стянуты тонкой струной. Пользуются ими следующим образом: палочкой, с толстую соломину, ударяют по струне; возникающие колебания регулируют ногтем среднего пальца левой руки. Нижний конец лука ставят на половину полой тыквы, которую кладут срезом на живот игрока для усиления резонанса. При этом колебания диафрагмы придают инструменту исключительно оригинальное звучание. Под аккомпанемент церцилавы исполняются песни, сочиненные пастухами в поле. В них поется о борьбе между крокодилами и людьми, о воинах-героях и удачливых скотокрадах прошлого. Многие песни посвящены душевным переживаниям. «Когда-то мое сердце было легкое, как птица, — поется в одной из них, — и уносилось в небо. А теперь оно лежит камнем в душе, потому что я поссорился с братом…»

Очень популярны также песни, в которых высмеиваются знакомые. Вот содержание одной из них: «Вараца похож на женщину. Он любит большие шляпы, потому что боится, что у него потемнеет лицо. Он всегда утомлен и плетется, как женщина, у которой за спиной ребенок, а на голове тяжелая ноша. Отправляясь в путь, он, как беременная женщина, быстро устает, ложится спать в тени хижины и ждет, когда другие мужчины приготовят ему поесть. Однако пальмовое вино он пьет, как мужчина, а живот у него болит после этого, как у ребенка». Подобные сатирические песни очень распространены и являются отличным лекарством для нерадивых членов общины. Однако физические недостатки и уродства никогда не служат темой для насмешек. Насмешки над физическими недостатками строго запрещены. Даже дети знают об этом.

Недавно в соседней деревне произошел следующий эпизод. Одна женщина упала и, ударившись ртом о камень, лишилась двух верхних зубов. Некоторое время спустя между ней и мужем вспыхнула ссора. Женщина обрушила на голову супруга поток брани, но только выставила самое себя в смешном свете, так как, ругаясь, то и дело просовывала в отверстие, образовавшееся на месте двух верхних зубов, кончик языка.

Обруганный муж воспользовался этим и стал высмеивать ее физический недостаток. Если муж в общественном месте высмеивает жену, то, согласно древним строгим законам о бракосочетании, это является поводом для развода, причем виновным признается мужчина. Он должен отдать жене треть своего стада и своих полей и публично перед ней извиниться.

Так случилось и на этот раз. Хотя женщину в деревне не любили, все жители приняли ее сторону. Муж вынужден был публично принести извинения и заплатить за оскорбление определенную часть своего скота.

Шли дни. Приближалось 14 октября — День независимости Малагасийской Республики. В Белобаке готовились к большому празднеству, в котором могли принять участие жители всего кантона. Накануне праздника во всех деревнях пекли рисовые пирожки. Их изготавливают следующим образом: в большом плоском камне проделывают от десяти до двенадцати больших круглых отверстий, камень накаляют и заливают отверстия жидким тестом из рисовой муки, воды и сахара. Дети очень любят лакомиться этими пирожками. В праздничные дни ими торгуют на всех рынках по цене один далла (так называют здесь пятифранковую монету) за штуку. Эта монета является минимальной денежной единицей в сельских районах страны. И хотя существуют также монеты достоинством в один и два франка, их не возьмет даже нищий. Все, что продается и покупается, стоит как минимум пять франков.

Мне разрешили вместе с Пелой и маленьким внуком Махатао отправиться на празднество в Белобаку. Само собой разумеется, что вместе с нами в Белобаку отправилась целая группа сопровождающих. Во всех деревнях, через которые мы проходили, царило праздничное оживление. Воздух был напоен запахом риса и жареного мяса, небольшие оркестры разучивали на барабанах и струнных инструментах мелодии. Слышались шутки и смех. Я захватила с собой киноаппарат и магнитофон, надеясь записать на пленку и снять наиболее интересные моменты гулянья.

В какую бы деревню мы ни заходили, нас везде угощали водой и жареным арахисом и приглашали отдохнуть. Со всех сторон через холмы и горы стекались к месту празднества музыканты и группы певцов.

В Белобаке меня сердечно приветствовал мэр.

Согласно древней традиции, народное гулянье открывается обрядом жертвоприношения: у цангамбато, заменяющего жертвенный камень или столб, закалывают вола. По случаю Дня независимости цангамбато — в дословном переводе «вертикально стоящий камень» — устанавливается в каждом крупном населенном пункте.

Наконец настал праздничный день. Первыми на деревенскую площадь вступили школьники с национальными флажками в руках; за ними прошли ветераны освободительной борьбы, делегации отдельных деревень; далее следовали певцы, музыканты, танцевальные группы и в заключение остальные участники торжеств.

Мэр, украшенный широкой, расписанной национальными цветами лентой, открыл праздник вступительной речью. Это была великолепная речь, произнесенная звучным, красивым голосом. После мэра выступил префект, который в своем приветствии, обращаясь к почетным гостям, упомянул и мое имя. От имени населения кантона он поблагодарил меня за то, что я почтила праздник своим присутствием, за мою готовность запечатлеть для потомков — заснять на пленку и записать на магнитофон — этот праздник, в том числе народные песни и танцы. Его теплые слова взволновали и тронули меня. Парад и торжественные речи продолжались три часа. Все это время я усердно строчила кинокамерой и записывала, что могла, на магнитофон. Солнце поднималось все выше и выше и припекало все сильнее, но люди стояли и ждали главного события праздника — жертвоприношения.

— Начинайте! — разрешил наконец префект.

Я торопливо поменяла кассету и нацелилась на быка, и, когда жрец воззвал к богу на небесах и усопшим предкам: «Андриаманитра си тани мази си рацана малагази со тендро бохитра роамбифоло…» — я снова нажала на кнопку. Через несколько секунд один из мужчин приблизился к быку и перерезал ему горло.

Брызнула кровь. От рева и хрипов умирающего животного, потока крови и ужасной жары я едва не упала в обморок, однако взяла себя в руки и, с трудом держась от слабости на ногах, продолжала снимать. Скорей, скорей, пока не кончился обряд! Мясо жертвенного быка было разделено на части и роздано почетным гостям. Префекту — должностному лицу, как некогда королю, поднесли печень. Ее зажарили и разделили на кусочки. Один кусочек достался мне.

Торжественная часть закончилась, и началась развлекательная часть программы. Певцы и танцоры приняли участие в конкурсе на лучший танцевально-музыкальный коллектив. Через несколько часов первыми были признаны две группы, которые и продолжили соревнование между собой. Весь день они демонстрировали свое искусство публике: танцевали, пели, стучали на барабанах. Победители выявились лишь к вечеру.

Довольные победой, они явились к дому префекта, чтобы исполнить ему свои песни. Тот угостил взрослых вином, а детей конфетами.

Уже стемнело, когда я тоже удостоилась серенады. «Благодарим вас, мадам, — пропели певцы, — что вы пришли в горы Бунгулава. Вначале мы боялись вас, но вскоре поняли, что нам нечего бояться. Мы все хотим, чтобы вы остались с нами навсегда. Да благословит вас бог и дарует вам здоровье и богатства!»

Неожиданно на веранде появился мужчина и сказал:

— Прошу прощения, но только что умерла старая женщина…

Музыканты тотчас оборвали пение и молча удалились.

— Нас посетила смерть, — сказал префект. — Сегодня же вечером мы пойдем в траурный дом и принесем свои соболезнования. Правда, по обычаю, являться с соболезнованиями можно только на другой день, но, поскольку вас завтра уже не будет в Белобаке, я думаю, семья разрешит нам это сделать сегодня.

— Что я должна сказать?

— Положитесь на меня.

Мы приготовили денежные купюры, чтобы передать их близким покойницы. Это также является традицией, ибо обряд погребения связан для семьи с большими расходами, и отправились в траурный дом.

Среди голых стен за невысокой глиняной перегородкой завернутая в белую ламба лежала покойница. Рядом с ней сидели на корточках ее старший сын и две женщины, закутанные с головы до ног в белые платки; виднелись только лоб, глаза и нос. От сильного запаха карболки, наполнявшего комнату, у меня навернулись слезы. Покойница была вымыта в карболовой кислоте, так как хоронить ее собирались не здесь, а на родине, в Амбуситре. Она родилась в племени бецилео, но еще в раннем детстве переселилась вместе с родителями в Белобаку, потому что в Амбуситре для быстро растущего населения не хватало рисовых полей. Ее дети и внуки родились уже в Белобаке. Однако сама она должна была быть похоронена в стране своих предков, ибо в противном случае душа ее не обретет покоя.

— Прошу прощения за то, что я сегодня нарушил глубокий траур вашей семьи, — сказал префект. — Дело в том, что вахини завтра рано утром покидает нас.

Затем он в длинной речи выразил свое соболезнование и передал деньги.

— Мы удивлены, — ответил мужчина, — что вазаха явилась к нам со словами соболезнования. Когда она впервые пришла в Белобаку, наша мать тяжело заболела. Мы думали, что приход вазахи — причина болезни нашей матери, и молили бога, чтобы она как можно скорее ушла. Когда вазахи не стало, матери полегчало, но едва она снова появилась в деревне, как мать опять заболела и вот сегодня умерла. Но теперь мы видим, что вазаха не виновата в смерти нашей матери, потому что она уважает наши обычаи.

Префект произнес несколько утешительных слов и заключил их молитвой к Андриаманитре.

— Я плохо говорю по-малагасийски, — сказала я, — но я хочу сказать, что тоже глубоко скорблю о смерти вашей родственницы. Я тоже вознесу молитву к Андриаманитре и буду просить его успокоить ее душу.

Они поблагодарили нас, и мы вышли.

Вернувшись домой, префект достал петарду, запалил ее и швырнул в темноту.

— Покойница была старой женщиной, — пояснил он. — Надо отпугнуть ее душу, чтобы она не проникла в наш дом.

Мурашки побежали у меня по спине. Мне вдруг почудилось, что вокруг дома невидимыми птицами порхают души. Однако в гостиной в уютном свете керосиновой лампы видение исчезло.

Жена префекта внесла легкий ужин.

— Сегодня ночью вам нельзя отправляться в далекий и опасный путь в Андакану. Если хотите, можете переночевать у нас, — предложила она мне и обратилась к мужу:

— Пусть предупредят Махатао, что мадам вазаха останется у нас.

— Что вас, собственно, интересует в Бунгулава? — спросил меня префект. — Вы здесь совсем одна, без защиты, живете у бара, которые слывут дикими, нецивилизованными людьми. Меня, естественно, очень беспокоит ваша судьба. И, откровенно говоря, я не верю, что вы можете обнаружить там что-нибудь интересное.

Тронутая его искренним участием, я решила сообщить ему о подлинных целях экспедиции.

— Я ищу в горах Бунгулава племя вазимба, — сказала я. — Мне стало известно, что Махатао знает деревни, где живут вазимба, которые не смешались с другими племенами и целиком сохранили обычаи своих предков.

И я рассказала ему о предварительных результатах поисков.

— Теперь я наконец понимаю, почему вы проявляете столь большой интерес к этой деревне. Однако я опасаюсь, что Махатао не захочет отпустить вас домой. Иначе бы он давно выполнил свое обещание. Вам следует поторопиться: вот-вот зарядят дожди, и реки выйдут из берегов. Там, куда вы идете, нет ни лодок, ни мостов; небольшое промедление — и вы застрянете в Андакане по крайней мере еще на полгода.

— Что же мне делать? Я не могу заставить Махатао отвести меня к вазимба. А кроме него, никто, даже его старшая жена Мартина, не знает туда дороги.

— Я поручу Махатао отвести вас в деревни вазимба. Пока Махатао с вами, я могу быть спокоен. Он знает горы и тропки, с ним вам не угрожает никакая опасность. Ему известно, где укрываются разбойники, потому что прежде он сам был главарем таких банд. Вместе с ним я пошлю его зятя. Этот человек ничего не боится, настоящий сорвиголова. Поговаривают даже, будто он тоже занимается разбоем. Кроме того, вас будут охранять двое молодых парней из Белобаки. Каждый из них получит разрешение носить с собой копье. В Анкавандре Махатао должен будет явиться к мэру, чтобы тот отметил в своей книге дату вашего прибытия. Это все, что я могу сделать для вас, если уж невозможно убедить вас отказаться от опасного путешествия.

Мы поговорили еще немного о предстоящей экспедиции. Неожиданно префект оживился:

— Мне, кажется, пришла в голову неплохая мысль, А что, если вам взять с собой несколько петард из лавки местного торговца? Вы будете взрывать их в тех местах, где обитают разбойники. Возможно, вам удастся перехитрить их, и они решат, что вы вооружены винтовками.

Махатао, узнавший на другой день об этой идее, пришел в восторг. Я купила сто петард, и наш отряд, провожаемый добрыми пожеланиями, выступил из Белобаки.

Вскоре, однако, я поняла, что глубоко ошибалась, полагая, будто теперь-то мы немедленно отправимся в горы к вазимба.

Вернувшись в Андакану, Махатао сказал:

— Сегодня мы никуда не пойдем. Вскоре разразится послеобеденная гроза, а по дороге нет ни одной деревни, ни одной рощи, где бы мы могли укрыться. Кроме того, реки разольются, и мы не сможем перейти их вброд.

Мне стало окончательно ясно, что Махатао не хотел вести меня к вазимба. Я не могла приказать ему и поэтому пустилась на хитрость.

— Если я не вернусь и не выполню задания, в Андафи очень рассердятся и пошлют сюда за мной жандарма.

Это подействовало. Прошло еще несколько дней и Махатао окончательно сдался.

— Завтра выступаем в поход, — сказал он.

Во всяком случае он взял с меня слово, что я вместе о ним вернусь в Андакану.

— У меня есть фанафоди, которое заставит вас снова вернуться к нам, — для вящей убедительности пригрозил он.

Постепенно в мою душу закрался страх. Разумеется, я не верила в подобные средства, однако чувствовала, что каждый новый день все сильнее привязывает меня невидимыми нитями к этим людям и что мне необходимо сконцентрировать всю свою силу воли, чтобы разорвать их. Во что бы то ни стало следовало уходить.

Прощание было обильно полито слезами. Обнимая меня, женщины плакали.

— Перестаньте реветь, — убеждал их Махатао. — Она вернется, я твердо знаю, что она вернется.

Еще до восхода солнца мы выступили в поход.

Впереди шел Махатао, за ним следовали Пела, я и трое носильщиков. Рядом с нами бежала деревенская собака, не желавшая отставать, хотя мы и отгоняли ее камнями. Меня всегда поражало, как эти деревенские дворняги привязывались к человеку. Их не холят и не балуют, кормят в лучшем случае полугнилыми отбросами и угощают пинками. И тем не менее своры собак охраняют хижины, и горе пришельцу, который попытается без сопровождающих войти в деревню: псы разорвут его на куски. Лишь через несколько дней, когда собаки привыкнут к нему, они не только перестанут на него рычать, но даже будут его защищать и, как верные оруженосцы, всюду следовать за ним по пятам.

Примерно через два часа мы остановились в небольшой деревне — последнем населенном пункте на нашем пути через горы Бунгулава. Здесь мы приготовили себе завтрак из курицы и риса и в первый и последний раз за день плотно поели. Махатао с гордостью рассказал изумленным жителям, никогда прежде не видевшим европейку, что я пришла из Андафи, чтобы навсегда поселиться в горах Бунгулава.

— Она очень много знает. Она знает наши обычаи, малагасийские и европейские лекарственные травы; она знает также обычаи бара, махафали и бецимизарака. Она много путешествовала по Мадагаскару. Через три месяца она станет коричневая, как Пела, и все будут думать, что она бара.

Будучи и в этой деревне самым почетным гостем, я должна была, как и в Андакане, сидеть вместе со старостой на возвышении и есть с ним из одной миски. Пела сидела, как обычно, на полу и ела из своей миски.

Дорога оказалась не столь крутой и утомительной, как во время моего последнего путешествия с Мартиной. Однако жара стояла ужасная. Особенно невыносимо становилось к полудню.

Когда отряд спускался в небольшие долины, Махатао собирал и варил травы. Мы пили отвар и всякий раз чувствовали, как к нам снова возвращаются бодрость и свежесть, как утоляется жажда и усталость оставляет члены. Я спросила Махатао, как называются эти травы.

— Вернетесь — все узнаете, — уклончиво ответил он.

В одной небольшой долине, пощаженной лесным пожаром, росли дикие апельсиновые деревья, усыпанные сотнями зрелых плодов; на ветках, несмотря на наше появление, продолжали кувыркаться, лопотать и шуметь полуобезьяны. Впечатление было такое, словно мы попали в школу во время перемены. Вокруг благоухали орхидеи.

— Ах, если бы я могла взять несколько цветков для своей мамы. Но при такой жаре они завянут раньше, чем мы дойдем до Анкавандры, — с сожалением сказала я Махатао.

— Не завянут, — уверенно возразил он и, сорвав несколько белых, изумительно благоухающих орхидей, завернул их в травы и кору и перевязал сверток лубом.

— Отошлите все это в Андафи, — сказал он, засовывая его в мой рюкзак.

Я не стала выражать вслух своих сомнений относительно его чудодейственных знаний, однако была уверена, что, придя в Анкавандру, вместо благоухающих цветов обнаружу лишь засохшие лепестки.

В Анкавандре Махатао напомнил мне о цветах. Я достала букет: он был так же свеж и благоухал, как в первый день. По совету Махатао я отправила его вместе с письмом на родину. Орхидеи прекрасно сохранились в дороге, несмотря на середину зимы, и прибыли в Зальцбург в отличном состоянии; и затем еще долгое время они цвели и благоухали.

Во время похода нам не раз попадались дикие коровы и быки; их предки некогда отбились от стада, и через несколько поколений рожденные на воле животные настолько одичали, что их приходилось ловить с помощью лассо и затем долго и упорно приручать. Они не раз проносились мимо нас тяжелым галопом. Я очень боялась диких быков, однако меня успокоили, уверив, что они не нападают на людей.

Ночь мы провели в самодельных шалашах. Эти шалаши, изготовленные в течение получаса из травы, хотя и не спасают от дождя, однако хорошо защищают от ветра.

На другой день, шагая по гребню одной горы, мы увидели на противоположном склоне трех мужчин, которые стояли в лучах заходящего солнца у большой хижины.

— Мы бы могли сегодня переночевать в этой хижине, — предложила я Махатао.

— Ни в коем случае! — ответил он. — Это олона мазиака — злые люди, разбойники. Но вы не беспокойтесь, нам они ничего не сделают.

Мои сопровождающие подняли копья таким образом, что они засверкали в лучах солнца. Четвертый мужчина вскинул на плечо штатив киноаппарата, словно нес ружье. Когда мы спустились на дно долины, Махатао сказал:

— Здесь мы переночуем.

Он отыскал небольшую яму и бросил в нее одну за другой пятнадцать петард; со стороны казалось, что стреляют из пистолета. Затем Махатао послал двух человек, вооруженных копьями, к хижине, возле которой мы видели трех мужчин.

— Спросите, не продадут ли они нам сушеного мяса, — напутствовал он. — Хотя у нас достаточно продуктов, но мясо на ужин не помешает. Если они спросят, куда и зачем мы идем, скажите, что мы сопровождаем вазаху в Анкавандру и что весь багаж уже доставлен туда на самолетах. У нас нет с собой ничего, кроме продуктов питания и ружей.

Через два часа посланные вернулись и подробно рассказали о встрече с разбойниками.

— Сколько у вас ружей? — первым делом спросили те.

— Пять ружей и пять пистолетов. Вазаха очень хорошо стреляет. Она попадает в птицу на лету.

Понятно, что все это было выдумкой. У нас не было другого оружия, кроме копий, и я никогда в жизни не стреляла, даже на ярмарке в тире.

Мы посмеялись над удачной проделкой носильщиков, поужинали и улеглись спать.

Зять Махатао всю ночь продежурил у костра, не выпуская из рук копья.

В три часа утра мы поднялись и в полной тишине снялись с места. Чтобы обмануть разбойников, мы не только не погасили костер, но даже подкинули дров; они не могли заметить издалека, что мы оставляем лагерь, но хорошо видели горящий костер.

После долгого, утомительного пути мы вышли на узкую тропку. Я взглянула на часы: только восемь утра. Справа и Слева круто уходили вниз зеленые склоны. Густой лес подступал к самой тропе.

— Идите тихо и не разговаривайте, — приказал Махатао. — Это второй опасный участок. Здесь мы должны держаться ближе друг к другу, чтобы в любой момент суметь отразить нападение.

Однако все обошлось благополучно. Мы спокойно миновали лес и вышли в долину.

— Возможно, никаких разбойников и не было, — предположила я.

Мои слова рассердили Махатао.

— Разбойники до сих пор нападают на пастухов, которые перегоняют стада через горы в Цируанумандиди, и грабят их. Богатые скотовладельцы платят разбойникам дань скотом. Я знаю, где они скрываются. Вот почему мы так рано отправились в путь.

Около часа дня начался спуск в Анкавандру. Перепад высот составлял примерно тысячу метров. Стояла изнуряющая жара, солнце накалило скалы, по которым мы осторожно спускались вниз. На одном небольшом пятачке мы остановились передохнуть, и Махатао снова сварил свой тонизирующий напиток. Я бы предпочла ему маленькую тень.

Около пяти часов пополудни мы наконец спустились на равнину и расположились на краткий отдых в небольшой хижине. Я испытывала смертельную усталость, однако твердо решила сегодня же вечером достичь Анкавандры.

Когда показались первые дома, Махатао подобно средневековому герольду принялся восклицать:

— Мы спустились с Бунгулава! Вазаха уже дважды пересекла горы, она сильная и мужественная, как мужчина! Она ничего не боится! А теперь мы направляемся к вазимба, томпонтани, которые еще сохранили обычаи и нравы предков!

Со всех сторон сбегались люди. Дети смотрели на меня, разинув рты. Это всеобщее внимание сильно смущало меня, а Махатао, шагая рядом, указывал пальцем на отдельные фигуры и говорил:

— Этот мужчина — вазимба, и эта женщина — вазимба, и тот мужчина тоже.

— По-моему, между ними и остальными жителями нет никакой разницы, — заметила я.

— Вазимба отличаются тем, что втыкают себе в мочку уха небольшую палочку. Раньше они носили тяжелые колышки, сильно оттягивавшие уши. Взгляните направо. Видите вон ту женщину? Это мать господина Вазили, она из племени вазимба. Некогда у нее тоже были большие отверстия в ушах, однако муж настоял, чтобы она сделала себе операцию.

Несмотря на поздний час, мы отправились к мэру, который выслушал рассказ Махатао и прочел письмо префекта. Он никак не мог поверить тому, что я вопреки всем опасностям и тяготам перехода пришла в Анкавандру живая и здоровая.

Он попросил Махатао описать ему подробно внешний вид деревень этого племени, а затем по совету Махатао послал за вазимба, который уже много лет жил в Анкавандре, но неоднократно бывал с поручениями в отдаленных и неизвестных селениях своих соплеменников. Когда мужчина явился, мэр сказал:

— Я поручаю тебе проводить эту женщину в деревни, где живут вазимба. Завтра утром мы отправляемся в путь, — и, взволнованный, с заблестевшими глазами, повернулся ко мне:

— Я сам пойду с вами! Махатао и остальные могут возвращаться домой. Они нам не нужны.

Услышав сей вердикт, мои провожатые раскрыли от удивления рты и как-то сразу сникли: они надеялись, что я, побывав с ними у вазимба, снова вернусь в Бунгулава.

Мне тоже было немного не по себе. Конечно, я уже давно ломала голову над тем, как мне расстаться с ними. Ведь не могла же я в самом деле навсегда поселиться в горах! Однако я хотела это сделать как можно тактичнее, по-дружески. Отставить же их столь бесцеремонно в сторону было в высшей степени несправедливо.

Я отправилась с ними к торговцу-индийцу и купила всем подарки. Кроме того, я попыталась щедро расплатиться с Махатао, Пел ой и носильщиками за их большую помощь, но, увидев деньги, они оскорбились:

— Мы были хорошими друзьями, вместе делили трудности и невзгоды, а за дружбу платят дружбой, а не деньгами.

Тем не менее мне с помощью небольшой хитрости удалось убедить их принять причитающийся им заработок.

Затем наступили минуты прощания. Пела плакала, не таясь, мужчины отворачивались и украдкой вытирали глаза ладонями.

На другое утро мы сели в пирогу и поплыли вниз по реке Манамбулу. Жители прибрежных деревень встречали нас пением и игрой на барабанах.

В этих деревнях живут сакалава, а также племена с восточного побережья острова, переселившиеся некогда на запад для работы на табачных плантациях. Затем, когда плантации были заброшены, они остались на насиженных местах и занялись скотоводством. Из Маролаки, небольшой деревни племени сакалава, нас пришла приветствовать целая танцевальная группа. Я бросилась записывать их песни на магнитофон и так увлеклась, что почти не обращала внимания на толпу зрителей на берегу, и лишь когда мэр спросил: «Вы что же, не узнаете старых знакомых?» — я подняла глаза и увидела Пелу и двух молодых носильщиков. Они попросили подвезти их немного на лодке. Мэр в знак согласия кивнул головой. Оказалось, что мои друзья еще ночью вышли в Маролаку, чтобы вновь повидаться со мной.

— Теперь я действительно верю, что вы обладаете чудодейственной силой привораживать сердца людей, — сказал по-французски мэр.

— Впервые вижу, чтобы туземцы так полюбили европейку.

Мы обменялись несколькими фразами по-французски, и тогда один из молодых людей печально произнес:

— Мадам уже больше не говорит по-малагасийски. Мы больше ничего не значим для нее, она совсем забыла своих друзей.

Им хотелось знать, о чем мы говорим, и, когда мы снова перешли на их родной язык, все радостно заулыбались.

Проплыв порядочное расстояние, мы вдруг увидели на берегу Махатао. Он стоял, прижав к груди французско-малагасийский словарь, который я подарила ему на прощание, хотя он почти не умел читать. В юности он учился чтению, но потом почти все забыл. Он дружески улыбнулся мне и сказал:

— Я не грущу, потому что знаю: вы вернетесь. Я дал вам очень сильное фанафоди, которое приведет вас назад в горы Бунгулава.

Я была далека от веры в подобные чудодейственные средства, но, когда Пела и молодые люди стали прощаться, у меня защемило сердце, и я с трудом скрыла слезы за темными очками и низко надвинутой соломенной шляпой.

— Вы европейка, но вас не боятся, а любят, — с удивлением произнес мэр. — Просто удивительно!

Мы плыли все дальше вниз по Манамбулу. Мэр стрелял с лодки по куропаткам, а мы с поваром вычерпывали со дна воду, прибывавшую через многочисленные отверстия. Хотя мы и затыкали дыры тряпками, но пользы от этого было мало. На песчаных отмелях нежились на солнце крокодилы. При приближении лодки они торопливо соскальзывали в воду. Я не верила, что крокодилы действительно так опасны, как о них говорят, и беззаботно держала руки в прохладной воде. Однако мэр сказал предостерегающе:

— Будьте осторожны! Иначе крокодилы утащат вас в воду.

Я поверила в это лишь после одного эпизода. Обогнув небольшую излучину, мы увидели на берегу мужчину, который бегал вдоль берега и словно что-то искал.

— Что ищешь? — крикнул кто-то с лодки.

— Я ищу брата, которого утащил крокодил, — отвечал тот. — Мы вместе пошли купаться. Когда крокодил схватил его, я находился слишком далеко и не мог ему помочь. От него осталась только одна сандалия да кусочек ламбы. Это все, что я нашел.

Чуть ниже по течению мы увидели лежащего на берегу теленка. Его голова находилась наполовину в воде.

— Это тоже жертва крокодилов. Они подкарауливают животных, спускающихся на водопой, хватают их за морду, как только те наклоняются к воде, и держат голову под водой, пока животное не задохнется. Утащить же мертвое тело в воду не составляет труда. Затем крокодилы прячут его в укромном месте и оставляют лежать до тех пор, пока мясо не становится достаточно мягким для их нёба, — объяснил мэр.

— Неужели крокодилов так много? Я думала, их основательно поистребили охотники в погоне за ценной кожей.

— Сейчас, конечно, крокодилов поубавилось, однако их все еще достаточно много.

— Махатао рассказывал, что на Мадагаскаре есть святые озера, в которых запрещено убивать крокодилов, даже наоборот, им регулярно приносят в жертву быков.

— Первоначально это делалось для того, чтобы собрать в определенное время всех крокодилов в одном месте и дать возможность людям выкупаться в другом. К тому же регулярное кормление делает животных ленивыми и лишает всякой агрессивности.

Однако крокодилы никогда не считались святыми зверями: их убивали и убивают, особенно тогда, когда они нападают на человека.

Наше плавание продолжалось уже несколько дней. Ночевали мы в деревнях, расположенных на возвышенностях по обеим сторонам Манамбулу. Всюду нас встречали музыкой, песнями и танцами. В одной из деревень я встретила Мартину, старшую жену Махатао: все это время она ждала меня в надежде, что я вернусь с нею в горы.

Постепенно путешествие начинало утомлять меня, мне не терпелось наконец увидеть вазимба.

Однажды я заметила на берегу трех чернобородых коренастых мужчин.

— Это вазимба, — сказал проводник.

Мы пристали к берегу. Мужчины холодно приветствовали нас и молча повели сквозь камыши по болотистой почве в деревню.

— Неужели это вазимба? — изумленно спросила я.

Во время своих походов я не раз встречала людей такого типа. Они отличались от остальных малагасийцев лишь густой черной бородой да более упитанной фигурой. Они несколько ниже ростом, чем племена на западе и юге острова, однако их рост колеблется в нормальных (в среднем сто шестьдесят сантиметров) пределах.

Деревня приятно поразила меня. Она стояла на возвышенности, окаймленной многочисленными речными рукавами. Дома и деревенскую площадь осеняла тень тамариндов. Площадки перед домами и переулки, покрытые светло-серой глиной, были чисто подметены. Да и вся деревня выглядела исключительно чистой и опрятной. Дома были обмазаны серой глиной и покрыты рисовой соломой. Каждый дом состоял из двух жилых помещений, кухня была вынесена во двор, чтобы избавить спальные комнаты от крыс.

Нас проводили в «резиденцию» деревенского старосты. В первой комнате находилась большая постель, изготовленная из досок, и грубая москитная сетка, во второй — простой деревянный стол с двумя стульями.

Жена старосты нежным голосом произнесла традиционное: «Добро пожаловать!» — и предложила нам оба стула. У нее было светло-коричневое лицо и черные, очень волнистые волосы, заплетенные в косы. Бросались в глаза азиатские черты ее лица; точно так же выглядели и остальные жители деревни.

Говорили они медленно, мелодично, на богатом гласными звуками диалекте, сильно напоминавшем мне диалект южан и очень похожем на диалект жителей плато.

Мэр отправился на деревенскую площадь, чтобы выступить с традиционной речью перед мужчинами деревни.

— Оставайтесь здесь, пока я не расскажу жителям о вас и не объясню, что они могут вас не бояться, — предупредил он меня перед уходом.

Я молча подчинилась его распоряжению. И в то время как он упражнялся в ораторском искусстве, я сидела одна в доме и скучала. Неожиданно в оконном проеме показалось лицо старой женщины. Она улыбнулась мне и спросила:

— Вы не устали? Хотите искупаться в реке?

— О, с удовольствием! — сказала я и выскользнула через заднюю дверь.

Она проводила меня к реке, и я окунулась в чистую, прохладную воду.

Кроме нас на берегу находилось много женщин и детей. Дети играли, а женщины стирали белье и носили воду.

Дождавшись, когда я выкупаюсь, они сгрудились вокруг меня. Увидев на моих плечах рубцы от солнечных ожогов и следы от ремней фото и киноаппаратов, а также голубые и красные пятна на ногах — следы воспалений и укусов насекомых, они с удивлением спросили:

— Откуда это у вас?

Пришлось рассказать о переходе через Бунгулава и о цели моего путешествия. Однако они никак не могли взять в толк, зачем мне понадобилось бросать родину и отправляться на поиски вазимба, изучать историю их переселения, их обычаи и нравы.

— Да, мы, вазимба, — сказали они, — живем, как наши предки. У нас еще сохранились старинные песни и обряды. Но истории своего народа мы не знаем. Однако в Бебузаке живет много стариков, которые знают историю племени. Там до сих пор празднуют все обряды жертвоприношения. Но вазимба из Бебузаки не любят, когда к ним приходят чужие люди. Даже бара и сакалава не смеют входить в их деревню.

— Как жаль! Ведь я должна обязательно узнать, почему газимба в старину переселились на запад.

— Зачем вам это нужно?

— Возможно, вы тоже слыхали, что почти все малагасийцы убеждены, будто вазимба — это маленькие человечки, духи, которые могут причинить людям зло или сделать добро, будто они живут в пещерах и говорят на непонятном языке.

— Да, мы знаем, что многие боятся вазимба и даже считают нас зверями. Поэтому мы рады, что вы пришли, чтобы увидеть все своими глазами. Что вас интересует? Старые захоронения в пещерах?

Конечно, я бы охотно взглянула на могилы вазимба, но внутренний голос шептал мне, чтобы я не делала этого. Поэтому я сказала:

— Нет, захоронения не интересуют меня. Я не хочу тревожить покой усопших.

— Это правильно, — обрадованно согласились женщины. — А то мы испугались, что вы хотите нарушить их покой. Не так давно здесь побывали вазахи. Они украли останки наших предков вместе с украшениями. Когда мы собрались на ежегодный праздник, посвященный поминанию умерших, то увидели пустые гробы. Это могли сделать только вазахи. Вы ничего не слыхали о них?

— Нет, ничего, — ответила я, хотя точно знала, кто вскрыл могилы.

— Мертвые отомстят им и живые тоже.

Мы возвратились в деревню. Всю дорогу около меня вертелись дети. Они хотели со мной играть и непрерывно совали нос в мои одежды: «Как хорошо ты пахнешь!» — и спрашивали: «Почему у тебя розовые уши и белые пальцы? А под платьем у тебя кожа тоже белая? Почему ты говоришь не так, как мы? Ты мужчина или женщина?»

Я дала каждому по конфете. Дети были счастливы.

Тем временем наступил вечер, стемнело, однако мэр все еще держал свою речь, и мне снова пришлось вернуться в дом старосты. Наконец явился посыльный и сказал, что мэр хочет представить меня жителям деревни.

На следующее утро мы переправились на лодке через Манамбулу и, ведомые проводником из Мареарану, отправились в деревню Бебузаку.

Нас там встретили более чем холодно. Лишь несколько мужчин пришли на сходку. Тем не менее после традиционной речи мэра один старый вазимба согласился рассказать об истории своего племени при условии, что я буду слушать его из соседней комнаты. Однако все, что он рассказал, было мне давно известно.

Перед заходом солнца вазимба принесли жертву предкам. Но прежде чем приступить к обряду, они спросили умерших, могу ли я принять в нем участие. Предки дали свое согласие, и благодаря их разрешению я могла заснять всю церемонию.

Под тамариндом расстелили мат и в стакане с водой размешали немного меду. Затем жрец, окруженный несколькими стариками, вознес к предкам долгую молитву, поднял стакан и отлил одну половину содержимого женщинам, а другую отдал мужчинам. Каждый сделал из стакана по маленькому глотку. После этого все сели лицом на восток и запели старинную поминальную песню, сопровождая ее хлопками в ладоши и игрой на барабанах.

Несмотря на плохое освещение, я смогла снять эту важную сцену от начала до конца.

Мэра ждали дома срочные дела, и он настоял на том, чтобы завтра утром мы тронулись в обратный путь. Он был удовлетворен результатами нашей экспедиции.

— Мы видели вазимба, мы знаем теперь, как они живут, — говорил он. — Мы знаем, что они не пигмеи, хотя, по их собственным словам, раньше они были ниже ростом. Во всяком случае они не духи, а люди, как мы с вами. Их язык всего лишь один из малагасийских диалектов. Если бы вы не отправились в горы Бунгулава, мы бы никогда не узнали о деревнях вазимба.

Я, разумеется, была настроена менее оптимистично. Три месяца беспрерывных утомительных поисков, жара, изнурительные переходы, перенесенные мною во имя достижения одной цели, — все это давало мне право на более достойное научное вознаграждение.

— Я обязательно вернусь, — пообещала я. — У меня сломался магнитофон, его нужно починить. Кроме того, в следующий раз я привезу необходимые лекарства.

С наступлением утра мы тронулись в обратный путь. Как обычно, припекало солнце, но мы шли и шли вперед по горячему песку. Лишь иногда нам попадались небольшие ручейки, в которых едва заметно струилась вода, горячая, как кипяток. Но и ее мы пили с жадностью — настолько у всех пересохло в горле.

К полудню после шестичасового перехода мы вошли в Мареарану.

Почти одновременно туда же приплыли на небольшой лодке три женщины из Бебузаки. Они рассказали мне, Что в деревне умер трех летний ребенок: пятый за последние недели.

— У старосты скоро тоже умрет ребенок, — сказала одна из них, — помогите нам!

Почти одновременно в комнату вошел мужчина с пятилетним малышом на руках.

— Мой сын тоже заболел, — сказал он. — Что с ним?

— Я не врач, — ответила я. — Кроме того, у меня нет медикаментов.

У ребенка был вздутый, упругий живот и с трудом прослушивался пульс. Он метался в жару.

— Его рвет каждые пять дней, — сказал отец.

— Возможно, у него приступ аппендицита, хотя и говорят, что на Мадагаскаре это случается очень редко, — сказала я и обратилась к мэру: — Его нужно отправить для тщательного медицинского освидетельствования к врачу.

— Сейчас уже поздно нести его в Анкавандру, — ответил отец ребенка. — Идти туда ночью тяжело и небезопасно. Кроме того, на руках у жены грудной ребенок. Она не может пойти с нами.

Тогда я осталась с ребенком, сделала ему холодный компресс и дала таблетку, стимулирующую деятельность сердца, — единственное оставшееся у меня лекарство. Вскоре, однако, стало ясно, что у ребенка не аппендицит, а катар кишок — довольно распространенная детская болезнь. Я попросила принести несколько лекарственных растений, целебные свойства которых мне были хорошо известны. Однако никто не знал, что это за растения.

— Быть может, у вас есть кофе? — спросила я.

— У меня есть немного, — ответила одна женщина.

— Принесите его! Мы обжарим зерна до почернения и размелем.

Женщина принесла кофе, и я, приготовив черный порошок, смешала его с размятыми бананами; получилась кашица, которой я покормила с ложечки ребенка.

— Мы знаем, что кофе — фанафоди, и поэтому всегда держим его дома. Но мы никогда не знали, что его можно жарить, пока он не станет черным, как уголь, — удивились женщины.

Я всю ночь просидела с ребенком, кормя его время от времени кашицей из бананов и жареного кофе. Утром ребенок сам поднялся с постели и, ни слова не говоря, выбежал на улицу. Все облегченно вздохнули.

Несколько дней спустя мы были в Анкавандре.

Вскоре к нам пришел туда из Бебузаки посыльный с известием, что ребенок чувствует себя хорошо. От имени соплеменников он пригласил меня на ежегодный праздник, посвященный поминанию умерших. По его словам, праздник, на который соберутся все вазимба, продлится целую неделю.

Вазимба пригласили меня только потому, что я спасла жизнь их ребенку. Я решила возвратиться в Бебузаку. Мэр выделил мне в помощь повара, а также одного мужчину, служившего в Анкавандре помощником полицейского. Правда, они не понимали ни слова по-французски, но зато я знала, что на них можно положиться и что они будут ценными помощниками. Оставалось только найти носильщика. После некоторых усилий наши поиски увенчались успехом. Мы назвали нового носильщика Амбаниандро, потому что я никак не могла понять, как его в действительности зовут.

Один миссионер из Анкавандры довез нас на своем джипе до последней деревни, до которой еще можно было добраться на машине, и, пожелав счастливого пути, развернулся и через минуту скрылся за горизонтом. Очень скоро выяснилось, что мы сделали неудачный выбор, наняв Амбаниандро носильщиком. Едва мы тронулись в путь, как он стал жаловаться, что груз слишком тяжел и что, кроме того, он болен, и вскоре отказался нести поклажу. Я остановилась в растерянности, понимая, что мне не дотащить такой груз на своих плечах. К счастью, на помощь немедленно пришли повар и полицейский, разделившие между собой поклажу нерадивого носильщика.

К вечеру запахло гарью: мы вступили в полосу лесного пожара. Наступила ночь, но небо было красно от огненных всполохов, едкий дым ел глаза.

— Это не опасно, — успокоил меня полицейский.

Поздно ночью мы вошли в деревню племени бара.

Деревенский староста, с которым мы познакомились еще во время первого путешествия в район Манамбулу, очень обрадовался моему приходу. Несмотря на поздний час, он велел приготовить праздничный ужин. После ужина между нами завязалась дружеская беседа. Староста проявил большой интерес к моей работе. Он оказался местным богачом, владельцем стада зебу в пять тысяч голов. Он рассказал, что не так давно купил у одного индийца транзисторный приемник и каждый день слушал передачи малагасийского радио. Однако несколько дней назад приемник замолчал. Тогда он отправил к индийцу человека с просьбой починить сломанный аппарат, но торговец ответил, что приемник умер и больше не заговорит, и предложил посланному приобрести новый транзистор.

— Вы не умеете чинить приемники? — в заключение рассказа спросил он у меня.

Я ответила, что совершенно не разбираюсь в них.

— Вазахи умеют все! — уверенно возразил он. — Они умеют делать самолеты и радио и даже оживлять мертвые приемники. Если мертвый приемник снова заговорит, я заколю завтра молодого быка.

Я подумала, что, возможно, у него всего лишь сели батареи. И действительно, едва я заменила их на новые, как «мертвый» транзистор ожил.

— Что вам дать за это? — спросил меня осчастливленный владелец.

— Ничего. Я дарю вам батарейки в благодарность за гостеприимство.

Хотя уже было довольно поздно, около двух часов ночи, староста, казалось, не чувствовал усталости, обсуждая со мной события в мире. Он, например, интересовался, почему у нас была война. Сложный вопрос!

— Почему вы прежде вели войны? — спросила я. — Почему вы убивали друг друга?

— Потому что люди всегда недовольны тем, что имеют. Наши вожди хотели иметь больше скота, больше власти и больше земли. Наверное, у вас было то же самое. Я слышал по радио, что у вас много людей голодало.

Когда я рассказала о послевоенной нужде, все сокрушенно закачали головами.

— Если бы мы раньше узнали друг друга, — заявил староста, — мы бы могли послать в Андафи большой мешок риса. Если вам снова нечего будет есть, сообщите нам, и мы вышлем рис.

Он произнес это столь обыденно, словно в мире не было более простой вещи.

За ночь гроза и обильные дожди затопили все вокруг. О том, чтобы выступить спозаранку, нечего было и думать. Пришлось выждать, пока солнце подсушит землю. Когда мы наконец вышли из деревни, было жарко и душно. Около шестнадцати часов, как обычно, разразилась пополуденная гроза. Небесные хляби разверзлись, и в четверть часа сухое песчаное русло, по которому мы шли, превратилось в бурный поток. Пришлось спасаться от ливня и наводнения в близлежащей деревне, расположенной на небольшой возвышенности.

Наступила пятница, день открытия праздника, а мы все еще находились в пути. В этот день я подняла своих провожатых рано утром, хотя за ночь дороги, как обычно, основательно развезло. Однако ни слякоть, ни грязь не могли сдержать мой порыв. Около двух часов пополудни мы вошли в небольшую деревню, и тут мои спутники отказались идти дальше.

— Скоро разразится гроза, а впереди ни одной деревни, где бы мы могли укрыться от дождя, — сказали они. — До Бебузаки еще далеко, и сегодня нам все равно придется заночевать в пути.

— Но я обязательно должна сегодня быть в Бебузаке, — с мольбой в голосе обратилась я к Азизаме, полицейскому. — Если я сегодня не попаду к началу праздника, все мои усилия пойдут прахом. Вазимба пригласили меня, оказав мне большую честь.

И я испытала чувство глубокой благодарности к Азизаме, который в этот решительный момент поддержал меня, хотя и сам смертельно устал и с него, как со всех, градом катил пот.

— Мы все здесь товарищи! — воскликнул он. — Если нужно, мы пойдем дальше и сегодня же будем у вазимба.

Угрожая копьем, он заставил трех молодых парней, которых мы наняли в пути носильщиками, взять поклажу, и мы снова тронулись в путь.

На этот раз мы шли значительно быстрее обычного. Я едва поспевала за мужчинами. Гроза застала нас в тот момент, когда мы поднимались на один из холмов. Я быстро завернула в дождевик кинокамеру и фотоаппараты, и мы пошли дальше. Грозно сверкали молнии, и грохотал гром, но мне некогда было бояться разгневанной природы.

В мгновение ока мы промокли насквозь, шагая по щиколотку в воде. Сильный, порывистый ветер, дувший навстречу, хлестал нам в лицо каплями дождя. На дне долин шумели полноводные ручьи, мы перебирались через них по пояс в воде.

Наконец снова засияло солнце и с помощью ветра высушило наши одежды. Я не имела понятия, где мы и как далеко еще было до Бебузаки. Сердце билось учащенно, перед глазами танцевали звезды, но я знала, что сдаваться нельзя. На минуту я опустилась на землю.

— Я так и думал, что вы заболеете! — беспокойно воскликнул полицейский. — Мы должны здесь заночевать, иначе вы умрете!

— Нет, я чувствую себя хорошо, — ответила я, вставая. — Просто поскользнулась.

В наступивших сумерках мы перебрались по осыпавшимся склонам через скалистую гору и в течение часа шли по колено в воде по руслу ручья, усеянного бараратрой — разновидностью камыша. Вскоре мы уже не видели ничего вокруг себя, кроме трехметрового камыша.

— Мы заблудились, — обеспокоенно заявили носильщики.

Полицейский взял одного из троих парней и отправился с ним на поиски дороги. Примерно через час они вернулись и сообщили, что недалеко отсюда находится деревня племени сакалава. Не успели мы выбраться из камыша, как снова пошел проливной дождь. Пока мы добежали до домов, на нас не осталось сухой нитки.

Едва мы чуть-чуть обсушились, как меня огорошили новостью, что идти в Бебузаку не имеет смысла, так как праздник кончился.

— Этого не может быть! — в отчаянии воскликнула я. — Неужели все мои усилия пошли прахом?

— Мы должны заночевать в этой деревне, — сказал полицейский. — Дальше идти сегодня нельзя. Дорога пролегает через горы и ущелья. Идти по ней ночью слишком рискованно.

Я была настолько разбита и разочарована, что мне захотелось остаться одной. Я вышла на улицу. Дождь давно прекратился, и я пошла куда глаза глядят. Я не сразу заметила, что на некотором расстоянии за мной следовал Азизаме.

— Я вижу, вы огорчены, — сказал он. — Вы очень хотите попасть сегодня же в Бебузаку?

— Да, очень!

— Хорошо.

Мы вернулись в деревню, и полицейский разбудил парней, которые тем временем улеглись спать. Несмотря на их сопротивление, мы все-таки пошли дальше, уговорив одного местного жителя стать нашим проводником.

Было далеко за полночь, когда мы наконец вошли в деревню вазимба.

— Мы ждали вас целую неделю, — сказал деревенский староста, разбуженный нашим приходом. — На праздник собрались все вазимба. Они ждали вашего прихода. Но вчера вечером праздник закончился.

— Я не знала, что праздник начался неделю назад. Выходит, что мы ушли от вас за день до его открытия?

— А мы-то спешили к вам через горы, долины и болота! — огорченно добавил полицейский.

Меня проводили в чистую, просторную хижину. Жена старосты тоже поднялась, чтобы приготовить ужин, но мне хотелось только одного: спать.

Трое парней-носильщиков потребовали немедленного расчета, не собираясь ни минуты задерживаться в деревне, хотя староста и приглашал их остаться. Я щедро расплатилась с ними за все, что им пришлось вынести в последние дни.

В шесть утра меня разбудили:

— Староста хочет показать вам площадь торжеств.

Мы пересекли рисовые поля и стали спускаться вниз по течению Манамбулу. Часа через три нам встретилась группа женщин-вазимба с матами за спинами и горшками на головах.

— Площадь опустела, — сообщили они. — Все вазимба разошлись по своим деревням.

Делать было нечего. Пришлось возвращаться в Бебузаку.

— Эта женщина не гостья. Она для нас больше чем друг, она — наша родственница. Она спасла жизнь нашему ребенку и перенесла много разных трудностей, чтобы прийти к нам. Для нас она тоже вазимба, — сказал староста.

Жители Бебузаки решили разослать по всем деревням, спрятанным в густых лесах, гонцов и собрать в Бебузаке стариков и старух, которые хоть что-то могли рассказать об истории племени.

Так и поступили, объявив, что вечером будет совершен обряд жертвоприношения предкам. Мне позволили снять обряд на кинопленку и записать песни на магнитофон.

Наступил вечер. Собравшиеся на площади запели «Песнь на песке».

«Майнти копи ро мандроха хееееее эхей ееее. — Черна пещера, в которой погребены мертвые», — пели они, сопровождая пение игрой на барабанах и фамепеке — палочках, которыми ударяют друг о друга.

Песня заканчивалась словами о том, что от печали у живых разрываются сердца и живот, и тоскливыми восклицаниями: «Уа, уа, уа!»

Когда умирает соплеменник, у вазимба принято приносить в жертву речную черепаху. Умерших хоронят в пещерах в ущелье Манамбулу.

После жертвоприношения один из самых старых и уважаемых вазимба, Винахаци, рассказал мне во всех подробностях историю своего племени. Время от времени я задавала наводящие вопросы и таким образом узнала много подробностей, подтверждавших рассказы бара о вазимба.

В старину вазимба жили вместе с бецилео на одной территории. В то время как рисовые поля бецилео располагались террасами на горных склонах, вазимба выращивали рис в болотистых долинах. Кроме того, вазимба ловили с лодок рыбу в реках и озерах. Поэтому их питание состояло из риса и рыбы. Скотоводство развилось значительно позже. Как бецилео, так и вазимба строили свои дома на сваях. Стены сплетались из прутьев и обмазывались для защиты от холода снаружи и изнутри глиной. Спали вазимба на дощатых постелях. Одежда изготовлялась из нитей мадагаскарского шелка. Золото и серебро издавна использовались для изготовления браслетов, серег и бус. Вазимба мог иметь только одну жену. После свадьбы жених переезжал в деревню родителей жены. Главой семьи считался отец, но сыновья и дочери обладали равными правами. Умерших хоронили в выдолбленных стволах деревьев и возводили над гробом пирамидальное каменное строение. На гроб устанавливали вертикально-продолговатый камень. Вазимба заключили с бецилео союз кровного братства. Но однажды, после того как между вождем вазимба и вождем бецилео произошла ссора, вазимба во избежание кровопролития покинули землю отцов.

Однако часть племени никуда не ушла. Их потомки, известные под названием химоси, живут в труднодоступных районах массива Андрингитра. Та же часть, которая двинулась на север, осела на большой равнине (где сейчас находится Тананариве), изобилующей болотами и озерами, — идеальном месте жительства для вазимба. От этой части впоследствии откололась небольшая группа, которая отправилась еще дальше на север и поселилась у озера Алаотра. Третья же группа двинулась на юг. Потомки этих вазимба называются антанкаратра или вакинанкаратра и живут в массиве Анкаратра. Вазимба, поселившиеся в окрестностях теперешнего Тананариве, мирно выращивали рис, пока не появились хова. Первое время хова признавали над собой власть королей вазимба. Между королевскими семьями хова и вазимба не раз заключались браки. Когда же хова вывели новый способ выращивания риса — рис больше не высевался непосредственно в болота, а предварительно выращивался на грядках, и лишь затем рассаду переносили на поля, — рабочих рук стало не хватать, и хова решили заставить вазимба работать на себя. Вазимба в отличие от хова не знали рабовладения. Они всегда делились на королей и свободных крестьян. Хова же, обращавшие в рабство военнопленных других племен, должников, преступников, негров племени банту, захотели превратить в своих рабов также и вазимба. Поэтому вазимба решили тайком покинуть страну. Они углубились в горы Бунгулава и шли безостановочно до тех пор, пока не вышли к Манамбулу; там, в окрестностях деревни Маролака, они и основали свои поселения. Но не все добрались живыми до Манамбулу: многие умерли в пути, не выдержав тяжелого, изнурительного перехода. В поисках мест захоронения вазимба случайно набрели на пещеры, где и погребли умерших. Когда же удары молнии еще более сократили численность группы, они решили перебраться в пещеры. Почти ничего не захватив с собой во время бегства в Бунгулава, вазимба на новом месте испытывали крайнюю нужду. Сбор дикорастущих трав, рыбная ловля и охота на мелких зверей с помощью примитивного воздушного ружья и пращи являлись их единственными источниками пропитания. Мед диких пчел они использовали только для поминальных обрядов жертвоприношения.

Живя в пещерах слишком скученно, вазимба разослали разведчиков на поиски новых жилищ. Через некоторое время разведчики вернулись и сообщили, что нашли в ущелье Манамбулу много новых пещер.

Вазимба построили несколько больших и маленьких лодок и спустились на них вниз по Манамбулу к новым пещерам. Одну часть этих пещер они использовали под жилье, а другую — для захоронения умерших. Жили они по-прежнему бедно, как и раньше промышляя охотой на мелких животных, ловлей рыбы и сбором дикорастущих плодов. Один из потомков первых переселенцев по имени Ндренаво занялся разведением коз. Но поскольку козы являются для вазимба табу, ему неоднократно предлагали бросить это занятие. Он отказался, однако был вынужден покинуть общину и поселиться в горах Бемараха. Его потомки живут там по сей день. Соплеменники называют их беози (бе — много, ози — козы). Вазимба с Манамбулу, то есть из деревень Бебузаки и Мареарану, до сих пор избегают беози и не желают иметь с ними ничего общего. Беози остались такого же низкого роста, как их предки.

Примерно сто лет назад вазимба оставили ущелье Манамбулу и перебрались в затопляемый район реки. Там на возвышенностях они построили свои деревни. Попасть в эти деревни чрезвычайно трудно, только посвященные знают туда дорогу. В сезон дождей сообщение с ними вообще невозможно.

В настоящее время вазимба занимаются выращиванием риса и ловлей рыбы в Манамбулу. Кроме того, они занялись скотоводством. Однако крупный рогатый скот используется не столько для личного потребления, сколько для обмена и продажи на рынке, а также в качестве страхового резерва на случай неурожая. Пастухами являются бара, они же продают скот на рынках и покупают для вазимба необходимые продукты и товары: замки, топоры, лопаты, ножи, предметы домашнего обихода, одежду, чай, сахар, соль и так далее. Обычно они доставляют товары не на дом, а складывают в условленном месте, откуда их забирают вазимба. Но так как вазимба и сами иногда появляются инкогнито на рынках, они хорошо знают цены и не дают себя обмануть. По этой причине в Бебузаке и Мареарану довольно высокий уровень жизни. Вазимба никого не пускают в свои деревни из опасения, что пришельцы могут дурно повлиять на их обычаи.

В Бебузаке есть даже свой «бизнесмен». Это сравнительно молодой человек. Он регулярно спускается на лодке вниз по Манамбулу и делает закупки у оптового торговца. В Бебузаке он оборудовал небольшую лавочку, помещение с бамбуковыми перекладинами вдоль стен, на которых аккуратно развешаны товары. Благодаря умеренным ценам торговля идет хорошо. Однако в деревне очень мало наличных денег. Каждый может купить товары в кредит, который он погашает после очередной продажи скота. Я хотела приобрести в лавке кое-какие товары, однако торговец не смог разменять мне купюру. На помощь ему пришла вся деревня. С большим трудом они общими усилиями наскребли сдачу.

Так я узнала много важных подробностей об истории, жизни и обычаях вазимба.

На другой день, в воскресенье, с утра зарядил дождь.

— Теперь вы уже не сможете вернуться назад, — сказал староста.

— Вода затопила все вокруг. Наша деревня тоже окружена водой.

Мы прошли к вздувшейся реке, которая чуть больше недели назад текла маленьким ручейком по большому руслу, а теперь с ревом мчалась вперед, унося в океан вырванные с корнем деревья, пчелиные улья и даже мертвых быков. Черно-коричневая, сметающая все на своем пути, она представляла грозное зрелище. А дождь шел и шел. После обеда вазимба пропели мне все песни, какие знали, и в заключение, уже совсем неожиданно для меня, один молодой человек обратился ко мне с благодарственной речью, слова которой ему тихо подсказывал староста.

— Мы благодарны вам, мадам, за то, что вы посетили нас. Ваш приход доставил нам много радости. Мы все благодарим вас: и мужчины, и женщины, и дети Бебузаки. Но особенно вас благодарит Вараци Пела.

Все засмеялись, так как Вараци Пела это и был сам оратор. Последние слова он произнес по собственной инициативе.

В понедельник дождь по-прежнему лил как из ведра.

— Если в течение ближайших дней погода не улучшится, — озабоченно сказал староста, — вам действительно придется надолго задержаться в деревне.

К счастью, после обеда дождь перестал.

— Как вы думаете, мы можем завтра утром пуститься в обратный путь? — спросила я.

— Трудно сказать: все затоплено, в том числе и дороги. А если снова пойдет дождь, вы погибнете.

— И все-таки мы должны попытаться, — сказала я.

— Я дам вам надежного проводника. Он хорошо знает местность и проведет вас прямо по воде. А из Анкавандры он сможет вернуться назад на лодке.

Путь назад оказался очень тяжелым. Чтобы уберечь киноаппарат от воды, я. несла его на голове. Мы брели по руслам вновь обмелевших ручьев, так как идти по плотному песку было намного легче и приятнее, чем по предательским болотистым берегам; кроме того, уменьшалась опасность порезать ноги об острый камыш.

Но и в руслах приходилось осторожно выбирать дорогу, так как уровень воды был все еще довольно высок. Я шла последней, вода доходила мне до колен и выше, и мне приходилось высоко поднимать юбку; но так как видеть ноги женщины выше колен считается у малагасийцев табу, мужчины шли впереди меня. Один раз я провалилась в яму и едва не утонула, не в силах вытащить ногу, все глубже увязавшую в песке. Вода подступала уже к горлу. Наконец провожатые услышали мои крики, торопливо вернулись и, подхватив меня под мышки, вытащили из ямы.

Три дня продолжался переход, во время которого нам не раз приходилось идти кружным путем, вплавь переправляться через реки. К счастью, все это время не было дождей. Лишь когда мы достигли деревни бара, откуда дорога поднималась в горы, небо снова нахмурилось, загремела гроза, и масса воды обрушилась на землю. Несколько хижин были защищены скалой, отводившей в сторону бурные ручьи. Другая же группа домов оказалась в менее выгодном положении. Мы видели, как вода поднималась все выше и выше, угрожая затопить дома. Куры и люди от страха забрались на крыши. Вдали, на маленьком островке, теснилось стадо крупного рогатого скота, но и животные стояли уже по брюхо в воде.

— Предки вазимба спасли вас от смерти, — сказал староста деревни. — Если бы гроза разразилась на несколько часов раньше, вам бы не сдобровать.

На следующий день, когда вода немного спала, мы продолжили поход. По дороге повстречали группу мужчин, несших рис в Анкавандру. Один из них оказался гармонистом. Он все время шел впереди нас, танцуя и аккомпанируя себе на гармонике. Так, веселые и довольные, мы вошли в Анкавандру. Нас встречали толпы народа. Все поздравляли нас с благополучным возвращением, удивляясь тому, что мы все-таки выбрались из Бебузаки. Господин Вазили написал министру внутренних дел письмо, в котором с восторгом сообщал о моей экспедиции. Мы должны были снова и снова пересказывать, как приняли нас вазимба, что говорили, что они знают о своих предках и как в действительности живут.

Удовлетворив свое любопытство, слушатели вспомнили, что мне предстоял еще далекий путь сначала в Тананариве, а затем в Европу.

— Даже не знаем, как вы выберетесь из Анкавандры! — качали они головами. — Вода снесла все мосты, дороги затоплены.

Однако мне повезло: в Анкавандре приземлился один частный самолет местного аэроклуба. Его владелец согласился доставить меня в Миандривазу. Оттуда я на рейсовом самолете вылетела в Тананариве.

Прощание в Анкавандре было очень теплым и дружеским. Пожимая мне руку, мэр сказал:

— Мы надеемся увидеть вас в будущем году снова у себя в гостях!