На острове нелетная погода

НЕБО ХМУРИТСЯ

Уж на что быстро растет скорость наших перехватчиков — перевалила за скорость звука, — а время… оно, кажется, бежит еще быстрее. Вот и еще промелькнуло пять лет. Я уже капитан, заместитель командира эскадрильи. Сегодня, едва мы с Инной появились в гарнизоне после отпуска, меня вызвали на службу, хотя отдыхать мне еще положено полмесяца. Полковник Синицын (он теперь у нас командир полка) приказал готовиться принимать эскадрилью. Мой комэск майор Вологуров представлен к повышению по службе на должность инспектора по технике пилотирования. Как только приказ будет подписан, он уедет, а я стану командиром первой. А пока… пока я стою на командно-диспетчерском пункте и наблюдаю за полетами. Погода весенняя, май, и начались так называемые выноса́: с океана из-за сопок ползут тяжелые облака, окутывая вершину Вулкана.

Сложные метеоусловия для нашего командира прямо-таки дар небесный — он решил и молодых летчиков вывести в первоклассные — и вот теперь все силы бросил на полеты. Три года назад наш полк стал отличным, и Синицын делает все, чтобы удержать это звание. Служба наша если и раньше не казалась медом, то теперь и вовсе не сладкая — от темна до темна либо в классах, либо на аэродроме, и прозвище «академия» автоматически перешло с эскадрильи на полк вместе с назначением Синицына. Зато у начальства мы на хорошем счету. Осенью прошлого года нас проверяла комиссия из Москвы. Проверяла, как говорится, по всем статьям, на боевую зрелость и на моральную выдержку. Нам пришлось перехватывать воздушные цели днем и ночью при сильных радиолокационных помехах, вести бои с истребителями «противника», прикрывающими бомбардировщиков. Нам и раньше доводилось осуществлять подобные перехваты, но тогда оценку мы, можно сказать, давали себе сами, а тут — такая высокопоставленная комиссия!

Мы изрядно поволновались: допусти промашку, и ославишься на все Вооруженные Силы! Один Синицын, кажется, не сомневался в нашей выучке и оставался спокойным, ровным, твердым. Правда, трудился он в те дни как вол, не зная отдыха, и поразил не только членов комиссии, но и нас: против истребителей сопровождения он разработал новый тактический маневр, благодаря которому мы не пропустили ни одной воздушной цели и в «боях» вышли победителями. Многих летчиков за эти учения наградили ценными подарками, а полковника Синицына представили к ордену. Сегодня утром пришел Указ о награждении.

Синицын сидит у пульта руководителя полетов с микрофоном в руке. По его лицу никак не скажешь, что он рад этой награде — у переносицы залегли глубокие складки, глаза задумчивы, наверное, мысленно занят расчетами своего нового маневра, который, по его мнению, должен внести существенное изменение в тактику боя с малоскоростными воздушными целями. А может быть, всецело отдался руководству полетами: облака опускаются все ниже, самолетов в небе много, и надо глядеть в оба.

Полковник заметно изменился, постарел; рыжие волосы стали почти сивыми, из уголков глаз и губ разбегаются тонкие морщинки, а на лбу, у переносицы, залегли две глубокие складки. Зеленые глаза внимательно следят за взлетающими и заходящими на посадку истребителями, и как только самолеты исчезают из поля зрения, я замечаю в глазах командира печаль. А возможно, мне просто кажется, потому что каждый раз, когда я вижу полковника, невольно вспоминается его черноглазый сынишка Вова, который мечтал учиться на шестерки и стать вначале солдатом, а потом летчиком. Год спустя после нашей с ним беседы Вова попал под машину. Изуродованный и искалеченный, он жил более суток. Представляю, что творилось на душе у Синицына. Но горе не сломило его. Он не позволил себе расслабиться; как всегда, приходил на службу, а распоряжения его были ясными и четкими. А вот жену его едва спасли от инфаркта. С того дня и стала она вянуть, как разбитое грозой дерево: похудела, почернела, и часто у нее бывают сердечные приступы. Каждый год Синицын возит ее в санатории, но лечение плохо ей помогает.

И еще одно: в гарнизон вернулась Дуся. Ее привез Синицын. Полтора года назад, возвращаясь из отпуска, он встретил ее в Нижнереченске. Гибель Геннадия сильно встряхнула Дусю, заставила о многом передумать и начать жить по-новому: она работала на рыбоконсервном заводе и одновременно училась в вечерней школе. Однако из-за постоянной сырости у нее снова разболелись руки и ноги, и когда ее увидел Синицын, она была в отчаянии: другую работу подыскать не удавалось, а тут еще не набрала проходного балла для поступления в институт.

Синицын привез Дусю в городок и устроил работать в нашей гарнизонной библиотеке. Теперь она училась в институте на заочном отделении. А три месяца назад вышла замуж за старшего лейтенанта Октавина, летчика из нашей эскадрильи.

Ветер крепчает. Он налетает порывами, и с такой силой налегает на окна командно-диспетчерского пункта, что кажется, они не выдержат. Шторм приближается. Утром по радио передавали, что над Японией пронесся тайфун. До нас докатилась его волна. Облака тяжелеют и косматятся еще больше. Синицын все чаще поглядывает на часы и на небо. Шестой час вечера. Скоро полеты закончатся, и начальство, к которому отношусь теперь и я, пойдет на квартиру к командиру отмечать его награду. Меня Синицын пригласил не потому, что я без пяти минут комэск — из командиров эскадрилий у него будет лишь майор Вологуров, — а из-за Инны. Ей часто приходится оказывать помощь Наталье Гордеевне, и они подружились. Авторитет Инны как врача в городке растет, где бы что ни случилось, зовут ее, и мне иногда становится досадно: мы почти не видимся — то я на службе, то она у больных. Вот только в отпуске и были неразлучны.

На КДП поднялся Дятлов. Теперь он подполковник, заместитель Синицына по политической части. Растут люди! Тоже «академик», занимается психологией, над чем постоянно подтрунивает командир.

Дятлов остановился позади командира и стал смотреть в сторону дальней приводной радиостанции, куда был направлен взгляд Синицына. На посадку заходил самолет.

— Какие кренделя выписывает, чертова ворона! — недовольно проворчал Синицын.

— Кто это? — спросил Дятлов.

— Октавин, — отозвался Синицын и тут же забасил в микрофон: — Тридцать третий, держите постоянный угол снижения и не рыскайте по курсу.

Я подошел ближе к окну и увидел снижающийся самолет. Да, глиссада его была далеко не безупречна.

— Увеличь угол снижения! — властно прикрикнул Синицын. — Так, хорошо. — Самолет пролетел над ближней приводной. — Теперь выводи… Выводи! Ручку на себя, черт побери!

Самолет опустил хвост и пошел над взлетно-посадочной полосой, медленно снижаясь. Приземлился он далеко от посадочного знака. Синицын проводил его взглядом до самой заправочной.

— Сел, Тридцать третий?

— Так точно, сел, — ответил Октавин.

— А теперь вылетай из кабины к едреной бабушке! — рявкнул Синицын.

— Есть, вылетать из кабины к едреной бабушке, — грустно повторил Октавин.

— Правильно понял. Передай командиру эскадрильи, пусть на КДП явится. — Синицын отдал микрофон подполковнику Макеляну, руководившему полетами, и встал с вращающегося кресла.

— Отстранил? — спросил Дятлов. В голосе его звучало явное неодобрение.

— На тренажер перевел, — усмехнулся Синицын. — Безопаснее.

— Под горячую руку?

— Послушай, адвокат, а не боишься сам под горячую руку попасть? Не посмотрю, что мой заместитель, быстро в строй поставлю.

— Не боюсь, Александр Иванович, — спокойно ответил Дятлов. — Держать равнение на грудь четвертого человека легче, чем равнять весь строй.

— Так ты помогай равнять, а не мешай, — мягче и примирительнее сказал Синицын.

Несмотря на разницу в возрасте и в служебном положении, они разговаривают на «ты». Дятлов перед командиром не заискивает и свою точку зрения отстаивает без уступок. Оба крепкие орешки.

— По-моему, в этом вопросе ты без помощников отлично справляешься, — сказал Дятлов. — Но нынче мало научить держать равнение в строю, снайперски стрелять и бомбить. Грош цена асу, если он не явится по тревоге на аэродром или бросит в бою товарища.

— У тебя есть основания жаловаться, что у кого-то из нас низка сознательность?

— Нет, хотя благородства явно кое-кому не хватает.

— Благородства? — Брови Синицына взметнулись вверх.

— Да, благородства, я не оговорился, — подтвердил Дятлов. — Очень жаль, что это слово у нас не в почете. Без высокой нравственности не бывает и высокой сознательности.

— И что ты предлагаешь? Создать при гарнизоне университет нравственного воспитания?

— Они давно созданы где надо. Что же касается нас, то нынешнюю молодежь — пилотов в том числе — интересуют не только самолеты, а и искусство.

— Тогда давай закроем полеты и поедем в Нижнереченск прелюд Рахманинова слушать или выставку смотреть.

— На твоем месте я так бы и поступил, — серьезно сказал Дятлов и взглядом показал на Вулкан. — Облака вон за сопки цепляются.

— Вот когда будешь на моем месте, тогда с подчиненными хоть балет разучивай. А мне позволь командовать как умею и как совесть подсказывает. Почему ты Симоняна в город отпустил?

— Ты же знаешь обстоятельства. Человек сам не свой ходил.

— Скажи, трагедия какая! Да на кой черт мне такой летчик, если он из-за женской юбки нюни распустил!

— Надо психику человека учитывать.

— Брось, Иван Кузьмич. Слишком много нынче психологов развелось. — Синицын помолчал. — Психику в полете надо проверять, там лучше всего характер виден.

Спор командира и замполита прервало сообщение Вологурова: на большой высоте он обнаружил шар. Снова беспилотный шпион шарит в нашем небе. Синицын взял микрофон и стал командовать. Теперь у нас есть опыт борьбы с этими тихоходными, невидимыми с земли целями. И все же дело оставалось по-прежнему сложным и трудным. На самолете Вологурова ракет не было, зато имелся полный боекомплект к пушке, снаряд которой делает довольно внушительное отверстие, однако и шары-шпионы усовершенствуются и становятся более живучими.

Не успел Вологуров доложить о первой атаке, как наши операторы обнаружили и неизвестный самолет. Он шел далеко от нас над нейтральными водами параллельно границе. Вскоре выяснилась и цель его галсирования: наши радисты засекли радиосигналы, которые подавались с шара-шпиона. По всему, он фотографировал, засекал наши радары и передавал сигналы в эфир, а самолет ретранслировал их дальше хозяевам — слишком далеко они находились от шара-шпиона, чтобы принимать такие слабые сигналы.

Синицын доложил об этом, и ему приказали во что бы то ни стало уничтожить шар.

Вологуров сделал несколько безуспешных атак, топлива на перехватчике оставалось в обрез.

— Ну как там? — спросил наконец Синицын.

— Вроде бы сбил, — отозвался неуверенно Вологуров.

— «Вроде» не устраивает. Посмотри внимательнее.

— Смотрю… Нигде не видно. Наверняка срубил.

— Ну-ну. — Синицын повременил, раздумывая, и приказал: — Возвращайся на точку.

Через несколько минут Вологуров приземлился. Синицын кивнул в сторону катившегося самолета и обратился к Дятлову:

— Видал, как притер? Нет, брат, Вологуров, и никто другой, должен быть инспектором. И не спорь со мной.

— А я и не спорю. Он мне не нравится как человек.

— Тебе не на крестины с ним идти.

— Вот именно. Талант летчика, как говорят, от бога, талант быть Человеком — от самого себя. А это важнее.

— А мне важнее, чтобы меня прикрывал летчик, на которого я мог бы положиться. Мы учимся не цветочки выращивать.

— Тем более…

Командир и замполит снова скрестили клинки, и теперь их не остановить. Я люблю слушать их перепалки: доводы обоих всегда такие убедительные, что разобраться поначалу, кто из них прав, не всегда удается. Сегодня каждый из них тоже по-своему прав.

— Надо не только учить хорошо летать, надо воспитывать. А мы три месяца вечер молодых офицеров не можем провести.

Тут я полностью был на стороне замполита. Наш полк почти наполовину укомплектован молодыми летчиками, а кроме занятий да полетов с ними, можно сказать, пока никакой другой работы не ведется, хотя людей еще надо воспитывать да воспитывать.

— Вечер не уйдет. А погоду такую не всегда поймаешь.

Синицын тоже говорил правду. Весенние выноса длятся всего несколько дней, а это наилучшая погода для отработки техники пилотирования в облаках — ни грозы, ни туманы не мешают.

— Мы любую погоду ловим — и облака, и вёдро. — Дятлов помолчал. — Женщины сегодня приходили. Возмущаются: забыли, когда с мужьями в кино ходили.

Тоже верно.

— А ты поменьше баб слушай, а то и не заметишь, как они тебя подомнут.

Вошел майор Вологуров и доложил о выполнении задания. Командует эскадрильей он третий год, прибыл к нам из академии. Работать под его началом мне было легко. Летает он отменно, дело знает, людьми руководит твердо и с подчиненными обходителен. Однако близко мы с ним не сошлись. Причиной тому, пожалуй, его жена, Эмма Семеновна, слишком властолюбивая женщина. Вологуровы ни с кем, кроме Синицына, не дружат. Удивляюсь, как Эмме Семеновне удалось подобрать ключик к Наталье Гордеевне. Видимо, немало тому способствовала болезнь: Наталья Гордеевна вынуждена находиться дома, одиночество угнетает ее, вот этим и воспользовалась Эмма Семеновна — стала навещать ее, коротать с ней время. Однако дружба Вологуровых с Синицыными ни в коей мере не отражается на службе: полковник спрашивает с майора за малейшие упущения сполна. Вот и теперь доклад Вологурова о выполнении задания и о сбитом шаре не смягчил сурового выражения на лице командира.

— Думаешь, поздравлять вызвал? — спросил он строго.

— Никак нет. — Вологуров вытянулся, догадываясь, о чем пойдет разговор. Худощавый и стройный, с волнистыми смоляными волосами и тонкими, дугами, бровями, он был красив, мой комэск. И жена его — Эмма Семеновна — тоже красива: голубоглазая, белолицая, крашеная блондинка. Но что-то в их красоте было холодное, неприятное…

— Ты проверял, как твои подчиненные подготовились к полетам? — Тон был явно недружелюбным.

— Так точно, проверял.

— А почему тогда они на посадочном кренделя выписывают? Тебе доложил Октавин?

— Так точно, доложил.

Оба замолчали. Наконец лицо Синицына смягчилось, и Вологуров сразу оживился.

— Жаль Октавина, — вздохнул он. — Так старался… Еще один полет в облаках, и на первый класс сдавать…

— Вот это и есть ему экзамен на класс — пусть сидит в классе, занимается.

— Так-то оно так… Да жди потом погоду.

— Ничего, подождет. Потом семь потов из него выжмем.

Вологуров чему-то улыбнулся.

— Уж очень вы строги, Александр Иванович, — сказал он скорее одобрительно, чем осуждающе. — А еще хотим всех мастерами боевого применения сделать. — Он помолчал. — Один Октавин со вторым классом остался. Весь полк тянуть назад будет.

Синицын не отозвался.

— Провозные потом ему давай, топливо жги без толку, — активнее наступал Вологуров. — И ошибка-то — зашел на полосу неточно. В такую погоду и опытные летчики почище номера откалывают.

Синицын нахмурился, но головы не повернул.

— Будет без толку по аэродрому шляться. А в плане — дырка.

На этот раз Вологуров рассчитал точно. Синицын повернул голову, глянул на командира эскадрильи, потом на меня. Он терпеть не мог бездельников.

— А завтрашний комэск почему молчит? Помогай адвокату. Теперь это твои подчиненные, ты за них в ответе.

— Думаю, майор Вологуров прав, — сказал я. — Перестарался Октавин, вы же знаете его.

Синицын помолчал.

— Перестарался, говоришь? — переспросил он.

— С кем не случается, — нарочито беспечно ответил я. — И на старуху бывает проруха.

— Ну-ну, — сдался Синицын, — посмотрим. Но если и на этот раз он фортель выкинет, месяц к самолету не подпущу. И не просите потом. — Он круто повернулся к Макеляну: — Тридцать третьего по плану.

Вологуров подмигнул мне. Это не ускользнуло от взгляда Синицына.

— Что подмигиваешь? Думаешь, уговорили? План уговорил. Пусть благодарит бога, что погоду такую послал, а то бы походил он у меня вокруг самолета.

Октавин был наготове: видно, Вологуров предупредил, что пошел хлопотать за него, — самолет с хвостовым номером «33» тут же порулил на старт. Макелян дал команду на взлет, и истребитель помчался по бетонке. Оторвался он, пожалуй, рановато, и Синицын сверкнул на Вологурова сердитыми глазами.

— То слишком старается твой протеже, то торопится.

— Ничего. Нормально, — весело ответил Вологуров.

Он был доволен, а я чувствовал себя так, словно пошел на сделку с совестью. Конечно, мне хотелось, чтобы все летчики в эскадрилье были первоклассные, но Октавин за посадку только что получил двойку, и я сожалел: рановато вступился за него. Синицын был прав, отстранив старшего лейтенанта от полетов: в авиации есть неписаный закон — не уяснив ошибку первого полета, не делай второго. Октавин посадил самолет очень плохо. Может быть, и в самом деле он перестарался. Но ему от этого не легче: ошибку-то не разобрали, и он не уяснил, как ее исправить. С другой стороны, когда Синицын спрашивал меня, выпустить Октавина в полет или нет, вопрос этот был им уже решен — я хорошо знал полковника, — и если бы я высказался против, командир просто не понял бы меня, а Вологуров мог истолковать мои слова превратно. Теперь же меня мучили угрызения совести.

На командно-диспетчерский пункт вошел подполковник Ганжа, инспектор. Он прибыл к нам из вышестоящего штаба вместе с полковником Мельниковым, нашим бывшим командиром, ныне старшим инспектором. Не зря говорят, гора с горой не сходится… Тесен мир человеческий. Вот и сошлись снова наши пути-дорожки. И с Мельниковым, и с Ганжой.

После отъезда Мельникова я почти не вспоминал о наших с ним стычках — не люблю вспоминать плохое прошлое. Тем более не вспоминал о Ганже и не думал, что когда-либо встречусь с ним.

С Ганжой я познакомился шесть лет назад, когда отдыхал вместе с Геннадием в Сочи. Тогда он был для меня просто Петром и наше знакомство я считал мимолетным эпизодом, не заслуживающим внимания, теперь же у меня мелькнула мысль, что та встреча непременно сыграет какую-то роль в моей жизни, и мне невольно вспомнился мой первый офицерский отпуск, проведенный на Черноморском побережье.

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Мы прилетели в Адлер рано утром. Небо было чистое и праздничное, кругом зеленели кипарисы, каштаны, самшит, и не верилось, что всего десять часов назад мы в зимней одежде дрогли от холода, ожидая посадки в самолет. А здесь была теплынь. И на душе сразу стало тепло и празднично. Я уложил пальто в чемодан (я был в штатском), Геннадий перекинул шинель через руку, и мы пошли на остановку такси. Там стояло всего два человека — мужчина и женщина.

— В Сочи? — обратился к Геннадию мужчина, когда мы подошли.

— Туда, — кивнул Геннадий.

— В санаторий Министерства обороны?

Геннадий снова кивнул.

— Значит, вместе. Будем знакомы, — мужчина протянул Геннадию руку, — Петр. А это моя жена.

Женщина приветливо улыбнулась и назвала себя:

— Варя.

Худенькая, одетая в белую гипюровую кофточку и песочного цвета чесучовую юбку с широким поясом, она выглядела изящной и молоденькой, хотя по лицу ей можно было дать за тридцать. Мужу ее было за сорок, одет элегантно. На нем модный светлый костюм, белая нейлоновая рубашка с широким галстуком. Сам он полный, лицо широкоскулое, с двойным подбородком, руки большие, крепкие. Во всей его плотной фигуре, во взгляде темно-карих навыкате глаз, которыми он, казалось, просматривал человека насквозь, чувствовалась внутренняя сила и твердая воля. Такие люди мне нравились, и я охотно назвал себя.

Подошло такси. Варя села впереди, а мы втроем еле втиснулись на заднее сиденье — Петр занял добрую половину. Судя по его солидности и седым вискам, я предположил, что он уже не менее чем полковник, но, когда мы разговорились, выяснилось, что он всего-навсего майор, тоже летчик, командир эскадрильи, служит в Группе войск в Германии.

Оформляли нас долго, заставили читать правила поведения в санатории, распорядок дня, заполнять какие-то бланки, принять душ. У Петра (отчества своего он не захотел называть) была только одна путевка, жене он рассчитывал купить путевку на месте, и пока дежурная занималась с нами, он сбегал к начальнику санатория, но вернулся с пустыми руками.

— Даже курсовок здесь не продают, — недовольно сказал он.

— Я к этому была готова, — усмехнулась Варя. — Хорошо, что мы гостиницу заказали. — Она взяла свой чемодан. — Вы тут до вечера, наверное, будете оформляться, а я пошла.

— Давай, — одобрительно кивнул Петр. — Устроишься, приезжай.

Варя ничего не ответила, крутнулась на своих каблучках-шпильках и пошла к выходу.

Мы попросили дежурную поселить нас троих вместе.

После завтрака мы сразу же направились к морю. Петр оказался свойским человеком, и мы чувствовали себя о ним на равных.

— Поклонимся Посейдону и посмотрим, каких русалочек он вам приготовил, — пошутил Петр.

Мы спустились на пляж. Море было синее и спокойное, как чистое небо, и, казалось, дремало, дыша глубоко и ровно: волны лениво вздымались и так же лениво катились к берегу, шурша по гальке. Вдали маячили лодки, у самого горизонта дымил пароход.

— Н-да, русалочки того, с пенсионным стажем, — продолжал острить Петр. — Скучно вам тут покажется.

Я окинул пляж взглядом. Народу было немало, но в основном мужчины. Женщины объединились двумя небольшими группками, человек по пять, одни лежали, другие сидели на деревянных лежаках, подставив просоленное морской водой тело солнечным лучам. Ни одной среди них не было молодой.

— А мы сюды приихалы не амурничать, — вполне серьезно ответил Геннадий, не поняв шутки. — У нас дома жинки остались.

— Правда? — усмехнулся Петр. — И как же вы не побоялись их одних оставить?

— А они не дуже грамотни, не сбегут, — перешел и Геннадий на шутливый лад. Но Петр почему-то замолчал, и мне показалось, что по его лицу пробежало облачко. Однако он быстро согнал его.

— Этой грамоте долго учиться не надо, — сказал он и снова помолчал. — А вообще-то правильно поступаете, что с первых дней не балуете их. Женщин надо держать в руках.

— А свою отпустили, — не утерпел, чтобы не подпустить шпильку, Геннадий.

— Моя никуда не денется. Мы с ней десятый год живем. К обеду будет в санатории…

Мы разделись и пошли купаться. Вода была не очень холодная, и когда тело немного попривыкло, вылезать не хотелось, и я испытывал настоящее блаженство. Петр нырнул и долго был под водой. Показался он шумно, держа в поднятой руке небольшого краба.

— Вот подарок Варюхе своей приготовил, — сказал он и поплыл к берегу.

А мы с Геннадием еще с полчаса барахтались в воде: то гонялись друг за другом, то состязались, кто дальше нырнет, то просто лежали, отдавшись ласковым волнам.

Когда мы вышли из воды, Петр уже приготовил карты. К нам четвертым партнером подсела женщина лет сорока пяти, полнотелая, с ярко накрашенными губами и подведенными глазами. Играла она азартно и безошибочно, чувствовалось, что за таким занятием провела не один день. Петр пересыпал игру анекдотами и выспрашивал у женщины, кто она и откуда. Она назвалась Капой, женой капитана первого ранга, полгода находившегося в плавании. На нас она смотрела, как на мальчишек, а Петра бесцеремонно склоняла к «экскурсии» в ресторан. Петр хитро посмеивался, не отвергая предложения и не давая согласия.

Время до обеда пролетело незаметно. Петр поднялся первым.

— До встречи, старушка, — помахал он своей знакомой. — Дас фатум.

— Чего? — не поняла Капа.

— Рок, — пояснил Петр. — Молодая жена ждет.

— Эх, Петя-петушок, — разочарованно вздохнула Капа. — Врешь, поди. Молодая… В твои-то года пора понимать толк в женщинах.

Мы оделись и поднялись на фуникулере к корпусу. Петр рассчитывал, что жена уже ждет его, но ее не оказалось.

— Вечером придет, — сказал Петр беспечно, однако по глазам его я заметил, что он расстроен.

Варя не пришла ни вечером, ни на следующее утро.

— И вы не знаете, где жинка? — удивился Геннадий.

— Не затеряется. — Петр по-прежнему старался казаться веселым, но это ему уже не удавалось. На пляже он рассказывал анекдоты без прежнего огонька и в карты играл рассеянно. По глазам было видно, что он обеспокоен, но попыток разыскать жену или что-то узнать о ней не предпринимал.

Варя появилась на пляже около двенадцати часов. Мы о Геннадием плавали, она отыскала нас взглядом и весело поприветствовала своей изящной ручкой. Потом подсела к Петру на лежак, достала из сумки полиэтиленовый мешочек с виноградом и позвала нас. Она выглядела много симпатичнее, чем в день знакомства. А когда разделась и осталась в одном купальнике, с соседних лежаков на нее уставилась не одна пара мужских глаз.

Петр сразу оживился и, уплетая виноград, снова начал сыпать анекдотами. Теперь он перемежал их остротами в адрес жены, из которых мы узнали, что Варя устроилась в гостинице «Сочи» и успела побывать в ресторане, где познакомилась с моряком. Варя лишь посмеивалась и обещала мужу еще не так расплатиться за его «заботу».

Мы снова купались, плавали, загорали и болтали о всякой чепухе.

Так побежали наши отпускные денечки. После обеда мы строго соблюдали мертвый час, а вечером шли либо в кино, либо на танцы. Карты и анекдоты нам скоро наскучили, и я взял в библиотеке «Бремя страстей человеческих», а Геннадий решил все-таки одолеть «Капитал». Петру врач предписал радоновые ванны, и он стал раньше уходить с пляжа, оставляя на наше попечение свою Варюху. Варя была компанейская женщина, откровенничала с нами на любые темы и подшучивала над нашим целомудрием. Но чаще всего она подшучивала над мужем, намокая на какие-то давние его грехи и грозясь расплатиться за них. Из их, казалось бы, безобидных перепалок я понял, что Варя мужа не любит, а Петр, делая вид, что не особенно привязан к ней, все же всячески старался удержать ее. Каждый раз, возвращаясь с радоновых ванн, он привозил жене разные безделушки — сувениры из ракушек, разрисованные камешки, медальоны, — и Варя радовалась им, как ребенок новой игрушке, но так же, как ребенок, забывала о них на другой день.

Однажды Петр купил жене миниатюрные, словно с ноги Золушки, белые босоножки. Варя была от них в восторге.

— Сегодня мы идем на танцы! — торжественно объявила она.

Вечером, когда мы вышли из столовой, она уже поджидала нас на лавочке, наряженная и сияющая, словно перед свиданием с принцем. Мы направились к танцплощадке, откуда доносилась музыка.

Вдруг Варя споткнулась, глянула себе под ноги, ахнула: «Золушкины» туфельки расползались, каблук осел и поморщился, тесемки-паутинки отклеились и вылезли из-под стелек.

— Где ты купил это?! — воскликнула Варя, придя в себя и чуть не плача от досады.

— У одного парня… симпатичного, — виновато ответил Петр.

— Симпатичного, — передразнила Варя и сняла босоножку. — Посмотри, они на клею и подошва из картона.

— Ну, подожди, он у меня заплатит за это, — негромко, но убедительно пригрозил Петр.

Настроение было испорчено, и мы вернулись. Петр повез Варю в гостиницу, а мы с Геннадием отправились в кино. Через неделю это маленькое происшествие забылось, и никто о нем не вспоминал.

В воскресенье Петр пригласил меня прогуляться. Варя обещала прийти к нам только вечером, Геннадий читал, и мы отправились вдвоем.

Петр вел меня по незнакомым узеньким улочкам и переулкам с низкими, совсем не городского типа домами, стоявшими в окружении садов и виноградников, пока мы не вышли к рынку. Через широкие, раскрытые настежь ворота бесконечным потоком вливались люди. Только теперь я обратил внимание на портфель в руках Петра и догадался, куда и зачем он меня привел. Он решил разыскать того, что всучил ему эти туфельки.

— Сейчас ты увидишь возмездие, — заговорщицки подмигнул Петр.

Мы влились в людской поток, и Петр стал внимательно всматриваться в лица мужчин.

Чем здесь только не торговали: платьями и блузками, плащами и шубами, сапогами и туфлями и многим другим. «В такой толчее отыскать человека, которого видел один раз в жизни, напрасные труды», — подумал я. Но у Петра, кажется, и сомнения не возникало относительно своего плана. Он пробирался сквозь толпу, выставив вперед плечо, и я шел за ним, как суденышко за ледоколом.

Мы пересекли базарную площадь один раз, второй, третий, осматривая стоявших за прилавком торговцев, но того, кого искал Петр, не было. Поиски мне надоели, и я высказал пожелание уйти.

— Подожди еще немного, — попросил Петр.

— Вы хоть помните, за каким прилавком он торговал?

— Какой там прилавок! Я купил у него на улице, недалеко отсюда. А сегодня он обязательно должен быть здесь: где еще можно сбыть свой негодный товар, как не на толкучке?

— Махните вы рукой на эти босоножки. Что с воза упало, то пропало.

— Ну нет, — усмехнулся Петр. — И дело тут не в деньгах, а в принципе. Не могу простить себе, что меня надул какой-то молокосос. Это ему даром не пройдет.

В том, что Петр не жаден, я убедился раньше, по тем же самым безделушкам, покупаемым ежедневно, и по тому, как он сорил деньгами налево и направо, когда мы посещали магазины. А теперь мне открылась еще одна черта его характера — злопамятность, и это было для меня откровением.

— Вот он, — тихо сказал Петр, указывая взглядом на высокого парня, стоявшего в группе таких же длинноволосых верзил. Этому «молокососу» было не менее двадцати: загорелый, смуглолицый, с симпатичными голубыми глазами. А среди его дружков были такие, которые годились ему в отцы.

— В разговор не встревай, — предупредил меня Петр и протиснулся к компании. Остановился он около низкорослого небритого мужчины, державшего в руках дамские лакированные туфли.

— Какой размер? — поинтересовался Петр.

— Какой нужен? — на вопрос вопросом ответил небритый.

Петр бесцеремонно взял туфлю, повертел в руках и вернул обратно.

— А белые босоножки есть?

— Какой размер? — снова спросил низкорослый.

— Тридцать пятый.

— Отойдем немного.

Они стали пробиваться к деревянному домику, где народу было поменьше. Низкорослый нес большую разбухшую хозяйственную сумку. От компании отделился еще один мужчина и пошел следом за ними. Он остановился возле угла дома, за которым скрылись Петр с низкорослым. Я прошел мимо него, давая понять, что мой приятель тоже не один. Компания мне не нравилась, и я был настороже.

Небритый показал Петру белые босоножки, тот бегло взглянул на них и сказал, что ему нужны не такие, а с тонкой сеткой-паутинкой. Мужчина достал вторую пару, третью, но все они были другого фасона.

— Не то, — с сожалением сказал Петр.

— Других нет.

И небритый зашагал обратно, а к Петру подошел тот, что стоял возле угла, и достал из-за пазухи белые босоножки. Но и эти оказались не «Золушкины». Мы вернулись к компании. Петр остановился рядом с голубоглазым.

— Не то, — огорченно повторил он, глядя на своего знакомого, который то ли не узнавал его, то ли не хотел в этом признаться.

— А какие вы хотите? — поинтересовался голубоглазый.

— Белую паутинку.

— Сейчас сделаем, — пообещал парень и юркнул в толпу.

«И поминай как звали, — подумал я. — Он, конечно, узнал Петра и решил улизнуть подобру-поздорову».

Однако Петр оставался спокойным. И не напрасно. Минуты через три голубоглазый привел к нам еще одного обладателя белых босоножек, фасон которых походил на те, которые так неудачно приобрел Петр. Но и эти босоножки не отличались тем изяществом, с каким были сработаны прежние, и Петр долго вертел их в руках.

— Нет, и это не то. Грубая работа, — обращаясь к голубоглазому, сказал он. — Мне нужны такие же, какие я купил у вас. Помните, неделю назад? Отослал их жене, а у нее подруги… Вот и сделал услугу на свою голову. Просят точно такие же. Завтра я уезжаю и хотел бы приобрести пары четыре.

— Я знаю, какие вам нужны, — оживился парень. — Шота! — позвал он своего дружка. — Пойдем к дядюшке Сатико.

К нам присоединился коренастый, с короткой боксерской шеей парень лет двадцати трех, флегматичный и угрюмый.

Голубоглазый повел нас по той же улочке, по которой мы только что шли с Петром, затем свернул в еще более глухой переулок. Минут через десять мы остановились у высокого забора из металлических прутьев, оплетенных густыми колючими стеблями неизвестного растения, и Шота постучал в массивную железную калитку. Залаяла собака, и немного спустя послышались чьи-то шаркающие шаги. Калитку открыла худая морщинистая старуха с натруженными узловатыми руками. Шота сказал несколько обрывистых фраз на своем языке, и она впустила нас во двор. Цыкнула на рвавшуюся к нам собаку, и та неохотно полезла в свою будку.

Старуха повела нас по выложенной кирпичом дорожке к большому дому, проглядывающему сквозь зелень.

На веранде нас встретил усатый великан, бритоголовый, широкобровый — настоящий Ибрагим-оглы, нарисованный моим воображением после прочтения «Угрюм-реки», — жестом хозяина пригласил сесть.

— Покажи им босоножки, белую паутинку, — сказал ему голубоглазый.

— Какой размер? — спросил Сатико.

— Две пары тридцать пятый и две — тридцать шестой, — ответил за парня Петр.

Сатико ушел в комнату и вскоре вернулся о точно такими же, какие купил Петр, босоножками. Петр внимательно осмотрел их.

— Да, это то, что нам нужно. Ваша работа? — глянул он в глаза могучему дядьке.

— Конечно, — гордо выпятил грудь Сатико.

Петр усмехнулся и, открыв портфель, вытащил оттуда расползшиеся «Золушкины» туфельки. Вызывающим жестом протянул их великану:

— Возьмите. За такую работу морду бьют. — И повернулся к голубоглазому: — Особенно вот таким соплякам, которые в восемнадцать лет продают свою совесть.

Я был ошарашен дерзостью Петра: затевать скандал в чужом доме с этим верзилой! И он не один: Шота с боксерской шеей и толстыми волосатыми руками; голубоглазый, длинный и гибкий. Глухой переулок, высокий забор… Все это молнией промелькнуло у меня в голове. Я смотрел на Сатико, который даже рот приоткрыл от удивления. Но постепенно он приходил в себя, и на лице его выступили красные пятна, глаза налились кровью.

— Эй, ты! — угрожающе зарычал он. — Кто ты такой, что ругаешься в моем доме?

Шота, как по сигналу, отступил к двери, преграждая нам путь к выходу. Петр словно не заметил этого.

— Ругаюсь? — переспросил он. — Нет, ругаться не в моих правилах. Таких, как вы, словом не проймешь. А проучить вас надо бы. Очень надо…

— Уходи! — рявкнул Сатико и бросил ему под ноги босоножки. — Забирай свое барахло и вылетай отсюдова, пока я тебя не вышвырнул!

— Оставьте себе на память, — пнул Петр носком туфли босоножки и, повернувшись к голубоглазому, властно, как выстрелил, потребовал: — Деньги!

Парень растерянно уставился на Сатико.

— Послушай, — после небольшой паузы заговорил великан, чуть не скрежеща зубами, — ты забываешь, где находишься.

— А ты — где можешь оказаться со своими подручными. — И он снова повернулся к голубоглазому: — Так что ты ответишь насчет денег?

— Но у меня сейчас нет, — виновато промямлил парень.

— Вечером принесешь. К санаторию. Ровно в двадцать ноль-ноль. Понял?

— Понял.

Напористость Петра обескураживала противников, и они терялись перед ним, пасовали. Даже Сатико обмяк, и гнев на лице его сменился озабоченностью. Петр победоносно глянул на него, обвел взглядом веранду и повернулся к двери, где стоял Шота.

Широкие брови «боксера» сошлись у переносицы, голова втянулась, как у черепахи, в могучие плечи, кулаки сжаты.

— Разреши, дядя Сатико, поговорить с ними мало-мало? — Он занял стойку для нападения.

Мускулы мои мгновенно напряглись, я приготовился к схватке. Трудно будет, но другого выхода нет. Надо защищать себя.

— Ты хочешь испытать крепость своего лба? — спросил Петр и с ухмылочкой опустил руку в карман брюк.

И странное дело: Шота, словно ягненок под гипнотическим взглядом удава, обмяк и отступил от двери.

— Так-то благоразумнее, — сказал Петр и неторопливо направился к выходу.

— Подожди. — Голос Сатико стал заискивающим. — Возьми вот эти босоножки, они сделаны на совесть. — Он протянул Петру другую пару.

— Нет, — не согласился Петр, — доверие, как и жизнь, теряют единожды.

— Хорошо. Забери деньги. — Сатико достал из кармана две двадцатипятирублевки. — Стоит из-за такой чепухи портить отношения.

— Найдется ли сдача? — Петр забрал деньги и полез в карман.

— Э-э, пятнадцать рублей, какие это деньги, — повеселел Сатико. — В другой раз отдашь.

— Не люблю быть должником. — Петр отсчитал три пятерки, и мы пошли.

Сатико провожал нас до калитки, крутя головой и причмокивая губами:

— Вай, вай, смелый ты человек. И умный: «Твоя работа?» — «Конечно!» Так обвести Сатико… Ты в разведке работаешь?

— Не важно где, но если еще попадешься…

— Что ты, что ты! Это чертенок Мишка. Хотят все побыстрее да полегче. — Он открыл нам калитку.

— Ну и ну! — только и сказал я, когда мы отошли за угол.

Петр засмеялся:

— Учись жить, дружище. Спуску наглецам давать нельзя, затопчут…

Этот эпизод еще выше поднял его в моих глазах, и я чуть не привязался к нему, если бы не одно обстоятельство…

НА КДП

Ганжа увидел меня и протянул руку. Мы поздоровались. О том, что к нам прибыли инспекторы полковник Мельников и подполковник Ганжа, я слышал, когда шел на аэродром. Но что это тот самый Петр, с которым мы отдыхали в Сочи, я и предположить не мог. И вот мы стоим друг против друга. За шесть лет Ганжа стал еще солиднее и держался теперь совсем по-другому — строго и официально, как и подобает начальству.

— Вот где мы обитаем, — сказал он, тоже немного удивленный неожиданной встречей. — И меня, как видишь, к вам прислали. На укрепление дальневосточных рубежей. Ну, мы еще поговорим об этом. Встретимся после полетов. — И он отошел к полковнику Синицыну. — Погодка — сам черт шею сломает. Какая-нибудь «Лора» или «Флора» рядом бродит.

Синицын не ответил, отвернулся к взлетно-посадочной полосе, словно не к нему обращались. Чем-то не пришелся ему по душе инспектор. Ганжа, однако, не смутился, тоже стал смотреть в сторону посадочной полосы. Выручить из неловкого положения его взялся майор Вологуров, завтрашний его коллега.

— Интересно, почему тайфунам дают такие красивые имена? — спросил он, обращаясь ко всем присутствующим.

— И обратите внимание, только женские, — вставил Дятлов.

— Да, и только женские, — повторил Вологуров.

— Потому что они так же коварны, как и красивые женщины, — ответил Ганжа.

Синицын повернулся и, чуть прищурив глаза, спросил с иронией:

— Неужели, Петр Фролыч, на горьком опыте эту истину познал?

Синицын как в воду глядел. А может быть, он знает сочинскую историю? Не подумает ли Ганжа, что это я посвятил командира в его интимную жизнь? Мне стало неловко. Но Ганжа умел держать себя, он и на этот раз не подал виду, что командир угодил в самом больное место.

— Кто из нас не грешен? — пошутил Дятлов, не догадываясь, как близок к истине.

— Вот уж никогда не думал, что встречу грешного комиссара, — парировал Ганжа.

— Это он ради психологического эксперимента согрешил, — перенес Синицын огонь острот на Дятлова.

— Не полк у вас, а прямо-таки академия, — перешел в наступление инспектор. — Командир новые тактические приемы разрабатывает, замполит — психологию.

— А за инструкторов приходится инспекторам летать, — съязвил снова Синицын. — Кстати, как слеталось?

— Неплохо. Шадрина проверил, Кочеткова. Толковые летчики.

— Само собой — из первой эскадрильи, — отозвался Вологуров.

— Не хвастайтесь, Борис Борисович, — повернулся к нему Ганжа. — Есть у меня претензии и к первой.

— Не может быть, — возразил все тем же шутливо-ироническим тоном Вологуров.

— Может. — Улыбка исчезла с лица Ганжи. — Ваши командиры звеньев при оценке полетов подчиненных не учитывают данные приборов объективного контроля.

— Откуда такие сведения? — Глаза Синицына стали строгими.

— Я нашел в каптерке несколько фотопленок. Почему они не подшиты к полетным листам?

— Наматывай на ус, Борис Борисович, как надо работать летчику-инспектору. — Синицын отошел к пульту управления. — Каптерку, мусорный ящик не пропустить. Глядишь, там не только прошлогодняя фотопленка попадется, а и какая-нибудь разглашающая военную тайну бумажка.

— Кому-то надо и этим заниматься, если люди истины не хотят понять. Сколько директив спущено…

Нет, это был совсем не тот Петр, любитель острых ощущений, с которым я познакомился в Сочи, это был подполковник Ганжа, требовательный, серьезный и педантичный инспектор, суровый страж летных законов.

— Только один вы и боретесь за безопасность, — перебил инспектора Синицын. — Что бы мы делали без вас? Пойдем-ка лучше покурим, чтобы не мешать тут.

Они вышли. Да, Ганжа явно чем-то не нравился нашему командиру, и было похоже, что полковник осведомлен о его личной жизни.

— А к замечаниям стоило бы прислушаться, — сказал Дятлов, когда Синицын и Ганжа вышли на балкон. — Придется на парткоме об этом разговаривать.

— Сразу на парткоме? — встал на защиту командира Вологуров. — Странную привычку вы взяли, Иван Кузьмич. Разве не прав Александр Иванович? Полк такую работу проделал, за четыре месяца полугодовую программу выполнил, а Петра Фролыча, видите ли, какие-то фотопленки волнуют. Все недостатки выискивает.

— Успехи не дают права нарушать указания, — стоял на своем Дятлов.

— Бросьте, Иван Кузьмич, мы и так свободной минуты не видим. А если дешифровать каждую фотопленку, летать некогда будет.

Раньше Вологуров не вступал в спор с замполитом, зная, что Дятлова в полку уважают и что подполковник не особенно благоволит к майору. Теперь же, когда вопрос о переводе решен, комэск не побоялся встать в оппозицию. Вообще-то в нашем полку между офицерами стычек особых не наблюдается, хотя подшучивания, подначки любят многие. Синицын умеет держать людей в руках и, если видит, что кто-то пускает в ход недозволенные приемы, быстро охлаждает его пыл, не останавливаясь даже перед такой мерой, как изгнание из коллектива. Перевод в другую часть считается у нас самым суровым наказанием. Но, несмотря на это, подводные течения все же существуют, вот и сейчас одно из них стало пробиваться наружу. Не знаю, чем бы закончился спор командира эскадрильи с замполитом, если бы в это время оператор не доложил, что внезапно исчезла засветка от самолета Октавина. Дятлов вышел на балкон и позвал Синицына. За ними вошел и Ганжа. Полковник взял микрофон в руки.

— Тридцать третий, вызываю на связь, — потребовал он властно. Но ответа не последовало. — Тридцать третий, наберите высоту… Высоту наберите.

Минуты две мы ждали в мертвой тишине. Лишь в динамике изредка слабо потрескивало, будто где-то далеко догорал костер.

— Когда и как это произошло? — спросил Синицын.

— Только что, — ответил Макелян. — Октавин вышел к побережью, стал снижаться, и засветка исчезла.

«Неужели что-то случилось?» — мелькнула у меня тревожная мысль, но я тут же стал успокаивать себя: когда истребитель выходит к побережью, других засветок на экране не просматривалось, так что сбить Октавина не могли. С того времени, как я сбил «дельфина», в нашем воздушном пространстве больше не появлялся ни один иностранный самолет-нарушитель. А тот, что ретранслировал передачи с шара, находился слишком далеко. Об отказе двигателя Октавин непременно сообщил бы. Скорее всего, он снизился за грядой сопок над океаном — там безоблачно — и локатор его не видит, а радиостанция не слышит. Такое случалось не раз.

Синицын дал команду летчикам, находящимся в воздухе, идти на посадку. Как назло, ветер завыл еще громче, еще ниже опустились облака, окутав Вулкан почти до подножия. Но все сели благополучно. А Октавин молчал. Теперь я не сомневался, что с ним что-то произошло: запас горючего на самолете исчерпан.

Зазвонил телефон дальней связи. Синицын снял трубку. Все, кто находился на КДП, затаили дыхание, вслушиваясь в разговор.

— Какой самолет? — спросил Синицын. — Я имею в виду тип… Да, похоже, что мой.- — Он с минуту слушал, потом глухо сказал «до свидания» и положил трубку. Глаза его сразу как-то потускнели. — Дай команду на взлет вертолету и Ил-четырнадцатому, — приказал он Макеляну. — В квадрате 25—40.

Взгляды всех метнулись к карте. Квадрат 25—40 — у самого берега. Приводнил Октавин самолет или… Но никто не задал этого вопроса.

— Разрешите и мне? — обратился к Синицыну майор Вологуров. Лицо моего комэска было спокойно, но полно решимости. — Если удастся найти, я передам координаты на вертолет.

— Погода резко ухудшается. — Синицын думал. — И сумерки уже.

— Тем более, — настаивал Вологуров. — На истребителе я быстрее облечу район.

— Только повнимательнее, — согласился Синицын. — И особенно не снижайся.

Вологуров приложил руку к фуражке и быстро вышел. По лестнице застучали его торопливые шаги. Синицын снял трубку телефона, чтоб доложить о происшествии начальству.

— Докладывает полковник Синицын. В квадрате 25—40, в море, в километре от берега, упал самолет… Пограничники позвонили. Есть предположение, что это мой, старший лейтенант Октавин… Выслал… Трудно сказать… Полковника Мельникова нет, а подполковник Ганжа здесь. — Полковник кивком головы подозвал Ганжу и передал ему трубку.

— Слушаю. Так точно… Есть. — Ганжа положил трубку и окинул всех таким взглядом, словно перед ним находились виновники происшествия. — Прошу с этой минуты к полетной документации не прикасаться, — сказал он повелительно. — Все передать мне. — И он тут же забрал у Макеляна плановую таблицу полетов, хронометраж, журнал, где записывались ошибки и замечания.

ДУСЯ

Мы шли на квартиру к Синицыну молча. Впереди командир с замполитом, позади я с Вологуровым. Горе сближает людей, и мы думали, наверное, об одном и том же, одинаково тяжело переживая утрату. Вологуров вернулся ни с чем. Он бороздил пространство над океаном, вдоль побережья, пока не кончилось топливо. Но ни лодки, ни человека не обнаружил. Правда, увидеть средь вздымавшихся волн красную точку спасательной надувной лодки — дело нелегкое. Но он надеялся. Надеялись и летчики с Ил-14 и вертолета, искали, пока непроглядная ночь не окутала землю.

Ветер ревел, будто взлетали одновременно на форсаже все самолеты нашего полка, и мы с трудом преодолевали порывы, которых не сдерживали и стоявшие по обочине дороги деревья. Молоденькие, еще клейкие листья срывало с тополей и больно стегало ими по лицу. Кругом все выло и стонало, и от этого на душе было еще тяжелее. Как сообщить о гибели Октавина Дусе? Переживет ли она вторую трагедию? К Геннадию она была равнодушна, а Октавина, по-моему, любила. Они все свободное время проводили вместе и, когда бы я их ни видел, ворковали, как голубки. Меня порой это даже раздражало: Октавин так был упоен своим семейным счастьем, что ко всему остальному начал относиться с прохладцей. Правда, ни я, ни Вологуров не могли предъявить к нему каких-либо определенных претензий. Все, что от него требовалось, он исполнял: летал ровно, но, как говорил Синицын, без божьей искры, которая так необходима настоящему перехватчику. Он был пунктуален, инструкцию знал назубок, и это никак не вязалось с тем, что он ничего не сообщил на КДП. По предварительному анализу, который мы сделали после полетов, выходило, что Октавин снижался около пяти минут, и если бы отказал двигатель, времени сообщить об этом было предостаточно. Но Октавин не обмолвился ни словом. Выходило, что двигатель не отказывал. Тогда почему он снижался? Команды на это ему никто не давал. По заданию он должен был отработать пилотаж в зоне и пройти по маршруту за цель. Из зоны пилотирования со средней высоты он начал снижение. Штурман наведения, занятый другими перехватчиками, которых следовало вывести на цель, не заметил поначалу этого, а потом было уже поздно. Пограничники видели, как падал самолет, и засекли место падения. Однако выслать туда катер не могли, не позволял шторм.

Да, дважды чудеса не повторяются. Это Юрка спасся каким-то чудом, у Октавина же на это шансов, видно, было меньше. И Юрка — не Октавин. Тот из воды выходил сухим, а скромный и тихий Октавин за себя не умел постоять. Всегда над ним подтрунивали товарищи, а он лишь молчал и посмеивался, не реагируя ни на какие подначки. Неужели он не среагировал и на приближающуюся опасность?..

Эти мысли не давали мне покоя всю дорогу, пока шли мы на квартиру к Синицыну. Дуся, наверное, уже там — Октавины тоже приглашены на торжество, — и я позвонил Инне, чтобы она прихватила свой докторский чемоданчик. Инна даже не спросила зачем, посчитала, что может потребоваться для Натальи Гордеевны.

Первое, что бросилось нам в глаза, когда мы вошли в квартиру, так это накрытый стол.

— Наконец-то, — недовольно встретила нас Эмма Семеновна. — Заждались вас тут.

Мы топтались в прихожей, не решаясь идти в комнату, где стояла Дуся, устремив на нас тревожный, вопросительный взгляд.

— Ну, чего не проходите? — прикрикнула на нас Муся, телефонистка штабного коммутатора, жена летчика, уехавшего учиться в академию и не пожелавшего взять с собой свою благоверную за сварливый характер. Непонятно было, что у Натальи Гордеевны с ней общего, просто, наверное, пригласила помочь готовить ужин. Инны еще не было, и мы тянули время, поджидая ее.

Дзинькнул звонок. Я открыл дверь и пропустил вперед Инну. Мы пошли за ней.

— А Леша где? — несмело и чуть слышно спросила Дуся, бегая по нашим лицам пристальным взглядом. Мы молчали. Дуся подошла к Синицыну и умоляюще протянула руки. — Что с Лешей? Он жив? Не молчите же!

— Наберись мужества, — глухо ответил Синицын и опустил голову.

Дуся слабо вскрикнула, прижала руки к груди и покачнулась. Я и Синицын подхватили ее и усадили на диван. Инна быстро достала нашатырный спирт и стала приводить ее в чувство. Синицын вызвал санитарную машину, и Дусю отвезли домой.

Зазвонил телефон. Синицын неохотно подошел к нему и снял трубку.

— Слушаю… Что ж, берите, если приказали… Дайте трубку начальнику штаба… Василий Иванович, выдайте подполковнику Ганже летную документацию, которая его интересует. — И положил трубку.

— Ганжа? — сочувственно спросил Вологуров.

— Он.

— Некстати вы сегодня так резко с ним…

«Это уж точно, — подумал я. — Ганжа обид не прощает».

КТО ВИНОВАТ?

Инна уехала с Дусей и осталась у нее до утра. Я долго лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть, и думал о Дусе, о ее нескладно сложившейся жизни и гадал о причине падения самолета, но ни к какому выводу так и не пришел.

Утром в штабе дежурный передал мне, что меня спрашивал Ганжа. Желания видеть своего сочинского знакомого я не испытывал, однако то, что я мог потребоваться ему в связи с происшествием, заставило меня пойти к нему.

Подполковник находился в кабинете замполита, который инспекторы заняли временно для работы, и рылся в большой кипе бумаг. Увидев меня, он бросил свое занятие и крепко пожал мне руку.

— Вчера нам не удалось поговорить. — Он жестом хозяина пригласил сесть. — Я рад, что встретил тебя здесь. Ну, как ты тут?

— Ничего, служу помаленьку.

— Слыхал, слыхал, как ты разведчика иностранного срезал. Вологуров доволен тобой. Вот покомандуешь эскадрильей с годик, и тебя к себе заберем. Засиделись у нас старички. Мельников в этом году уходит. — Он помолчал. — Вот приказали разобраться в происшествии, а дело, сам понимаешь…

Он снова замолчал, обдумывая, видно, как деликатнее задать вопрос. Потому так доверительно и говорил со мной, чтобы вызвать на откровенность. Но чем я могу помочь ему, когда ничего не знаю и предположить даже не могу, что там стряслось в небе? Хочет знать мнение об Октавине как о летчике? Это ему исчерпывающе изложит Вологуров. Тем более что месяц я отсутствовал. Скорее всего, будет интересоваться методикой обучения, тут он рассчитывает найти корень зла — ведь обнаружил он неиспользованные фотопленки.

Но Ганжа не спешил переводить разговор на главную тему. Он стал рассказывать о службе в Германии, о том, какой идеальный порядок был в полку, в котором он служил. Но я его почти не слушал, думал о том, с чего он начнет свой допрос и что ему отвечать.

Выручил меня полковник Мельников. Старший инспектор поздоровался со мной за руку и пошел к креслу, приволакивая ногу и держась рукой за поясницу. Его еще накануне скрутил радикулит, но неотложные дела по расследованию происшествия заставили встать с постели.

— Ну и погодка! — посетовал Мельников. — Ветер с ног валит. Представляю себе, что в океане творится. Вот и попробуй найти его, когда корабли из бухты носу не высовывают. И это по крайней мере дня на три. Самолеты тоже на приколе сидят, так что подкрепления нам ждать пока неоткуда.

— Обойдемся как-нибудь, — сказал Ганжа, и в голосе его прозвучала уверенность.

— Тебе что-нибудь удалось выяснить?

— А тут особым провидцем быть не надо. Спешка никогда к добру не приводила.

— Ты так думаешь?

Ганжа протянул полковнику тетрадь в зеленом картонном переплете.

— Вот посмотрите.

Это была рабочая тетрадь техника самолета. Каждый раз перед полетами мы расписывались в ней, если не обнаруживали неполадок.

Мельников изучал тетрадь с минуту.

— А теперь взгляните сюда. — И Ганжа, раскрыв толстый журнал, указал ему на какую-то запись: я отдал бы многое, чтобы узнать, что там написано. И хотя лицо Мельникова было непроницаемо, по тому, как долго он не отрывал глаз от записей, не трудно было понять — Ганжа вскрыл что-то важное.

— Не разговаривали с техником? — спросил Мельников.

— Нет еще. Приказал дежурному вызвать, а его найти нигде не могут. — Ганжа нажал на кнопку динамика: — Разыскали Парамонова?

— Так точно, — ответил голос в динамике. — Вот в дежурке сидит.

— Давайте его сюда.

Мельников встал и, взявшись за поясницу, прошелся по кабинету.

— Отлетал я свое, отбегал, — сказал он с сожалением. — Быстрее бы разобраться с этим происшествием, и списываться буду. Так что входи в курс дела. Многое будет зависеть от того, как мы тут справимся.

— Ваш портфель меня меньше всего волнует. — Ганжа вздохнул: — Человек погиб. По чьей-то вине…

В дверь несмело постучали.

— Разрешите? — чуть приоткрыв дверь и заглянув, спросил старший лейтенант Парамонов.

— Заходи, заходи. — Мельников остановился посреди кабинета и протянул руку технику.

Полковник был верен своей привычке. Мне невольно припомнилась первая встреча с ним, его подкупающее гостеприимство и речь на суде офицерской чести. Но, странное дело, я не испытывал обиды: наоборот, мне было почему-то жаль полковника, то ли из-за его поясницы, то ли из-за того, что не летать ему больше. А может быть, просто из-за его внешнего вида. С того дня, как Мельников уехал из Вулканска, мы не виделись с ним. Он здорово изменился, радикулит нарушил его былую стройность и состарил; лицо пополнело и несколько обрюзгло, глаза утратили блеск; прежними остались его спокойная уверенность в себе да аккуратность — костюм на нем был все так же отутюжен, без складочки, и все это вызывало к нему уважение.

— Поговори вот с подполковником, — кивнул Мельников на Ганжу и заковылял к креслу. Он, казалось, не собирался принимать участия в расследовании: тяжело опустился в кресло и, откинувшись на спинку, прикрыл глаза рукой.

Ганжа усадил Парамонова у стола напротив себя и задал первый вопрос:

— Куда это вы исчезли? Все утро вас не могли разыскать.

— Да вот… Туда надо, сюда, — замялся техник.

— Постойте. — Ганжа вдруг резко встал и подошел к Парамонову: — Да от вас, никак, водочкой попахивает?

— Ну и что? — вызывающе ответил техник и нахохлился, как петух перед дракой. — У меня отгул, имею право кружку пива выпить.

— Это какой еще отгул?

— Обыкновенный. Командир дал выходной за досрочный ввод в строй самолета с консервации.

— Вот как? И за сколько вы ввели его?

— За два дня… если не считать ночей.

— Значит, вы и ночью работали?

— Так надо ж.

— Н-да. — Ганжа глянул на Мельникова, но полковник не отнимал руки от глаз, и было не понять, слушает он или дремлет. — И это вы по своей инициативе?

Парамонов скользнул по мне взглядом, и я понял, что мое присутствие мешает ему откровенничать. Я встал.

— Сиди, сиди, — махнул рукой Ганжа. — Тебе полезно послушать своего подчиненного. Не стесняйтесь, говорите все как было и что думаете, — сказал он Парамонову.

— Очень мне надо. Командир полка приказал. — Техник опустил глаза.

— Та-ак. — Ганжа сел за стол и что-то записал. — Вы давно работаете техником?

— Пятнадцатый год.

— Солидный стаж. Скажите, пожалуйста, после консервации обязательно надо менять топливный фильтр низкого давления?

— А как же! — Парамонов приходил в себя, и ответы его зазвучали увереннее. — Самолет долго стоит, ржавчина там всякая может образоваться, мелкие частицы, — добросовестно пояснил он.

— Понятно. — Ганжа оживился: — А засорится фильтр, не будет поступать в двигатель топливо…

— Конечно, — подтвердил Парамонов. — Может, и не совсем, но обороты упадут.

— Так. — Большие выпуклые глаза Ганжи сфокусировались на технике, словно он хотел прожечь его насквозь. — А вы успели заменить фильтр? — вдруг строго и резко спросил он.

— А как же! — удивился Парамонов.

— Когда вы это сделали? — поспешил задать очередной вопрос Ганжа, не давая опомниться технику. Парамонов снова растерялся и ответил без прежней твердости:

— Двадцатого. Об этом в рабочей тетради записано, — для чего-то пояснил он.

— Вот в этой? — Ганжа достал из бумаг тетрадь и показал ее Парамонову. Техник утвердительно кивнул. Ганжа полистал тетрадь и стал читать: — «Замена топливного фильтра низкого давления. Двадцатого мая». Верно. Ошибки здесь не могло быть?

— Никак нет.

— Да, ошибиться трудно, — согласился Ганжа. — Двадцатого, то есть позавчера. — И он взял журнал, который показывал Мельникову. — А вот здесь записано, что на складе фильтр вы взяли двадцать первого, то есть вчера. И роспись ваша стоит. Вчера, как известно, были полеты и вы не успели заменить фильтр.

— Никак нет! — вскочил Парамонов. — Я успел. Вчера получил со склада и сразу заменил. Ведь летали во вторую смену. И я успел. А записал еще позавчера.

— А почему сразу не сказали?

— Так… Простите, я подумал… посчитал — такая мелочь.

Ганжа снова напомнил мне сочинскую историю. Какой железной хваткой держал он тогда дядюшку Сатико с его компанией и как ловко поймал в свои сети техника теперь! Не зря, видно, увлекался он Сименоном, и не зря поручили расследование происшествия именно ему.

Я наблюдал за Парамоновым и видел, как менялся он в лице — то бледнел, то краснел, и на лбу у него выступили бисеринки пота; он беззвучно шевелил губами, словно ему не хватало воздуха. Я невольно восторгался Ганжой, как и тогда, когда он заставил трепетать компанию жуликов, и досадовал на себя. Дятлов, мой уважаемый командир и наставник, не раз повторял, что в нашей командирской работе на первом месте стоит проблема изучения людей. Мне казалось, я достаточно хорошо знал своих подчиненных. Увы, я глубоко ошибался. С Парамоновым ни много ни мало я служу седьмой год и до сегодняшнего дня считал его честным человеком и отменным специалистом, пунктуальным и исполнительным, несмотря на то что в личном деле у него имелось «черное пятно» — выписка из протокола суда офицерской чести. Меня тоже в свое время судили. Бывает всякое стечение обстоятельств, и, судя по протоколу и дошедшим до меня слухам, повод напиться у Парамонова тогда был. После окончания училища он пять лет служил безупречно, мечтал поступить в академию, и ему обещали. Но пришла разнарядка на одного человека, и предпочтение отдали другому претенденту. Вот Парамонов и напился. На суде чести за него вступился Синицын, непосредственный в то время его командир. А уж он-то зря не вступится. С тех пор прошло почти десять лет, и за всю службу в Вулканске я ни разу не слышал нареканий на Парамонова. Неоднократно вставал вопрос о выдвижении его на должность техника звена, но кадровики не соглашались — старый проступок и плюс к этому не имеет высшего образования. Однако в прошлом году, когда Парамонов попал под мое начало, я уломал кадровиков. Тут заупрямился сам Парамонов. «Зачем мне это? — заявил он. — Категория та же — старший лейтенант, а забот втрое больше. Притом не гожусь я в начальники — ростом не вышел».

Действительно, он был маленький, щуплый, с тонким мальчишеским голоском. Однако я не сказал бы, что он из робкого десятка: когда кто-то из товарищей пытался острить в его адрес, он умел дать отпор. Не пасовал он и перед начальством. Как-то, года три назад, на его самолете должен был лететь в зону на тренировку придирчивый и привередливый полковник. Когда он садился в кабину, колпак вдруг упал ему на голову. Полковник выскочил из самолета зеленый от негодования и стал распекать техника. Парамонов и глазом не моргнул, спокойно выслушал его, а потом назидательно сказал: «Надо, товарищ полковник, знать технику, на которой вы летаете. Перед самолетом все равны — и начальники, и подчиненные. Вы задели рычаг закрытия колпака, вот и погладил он вас».

Полковник приказал найти Синицына. Однако наш командир не только не поддержал инспектора, но и посоветовал ему извиниться перед старшим лейтенантом.

Парамонов был тогда героем дня. А теперь… теперь он выглядел далеко не героем. Лицо испуганное, растерянное. Неужели он действительно не заменил фильтр? Мне почему-то не верилось в это, хотя факты были налицо… Может быть, он чувствует вину за выпивку?

Ганжа по-прежнему не отрывал от техника взгляда. В эту минуту он был похож на инспектора уголовного розыска из одного кинофильма, который довелось мне видеть, этакого сверхчеловека, взглядом своим заставлявшего трепетать преступников и сознаваться во всем. Да, пожалуй, из Ганжи вышел бы неплохой инспектор уголовного розыска.

— Значит, мелочью посчитали? — спросил после небольшой паузы Ганжа и тут же сам ответил: — Вот за такие мелочи, товарищ Парамонов, и расплачиваются кровью.

— Так это ж в журнале! — воскликнул старший лейтенант с дрожью в голосе.

— Оно всегда так — вначале в журнале, а потом на самолете, — вздохнул Ганжа.

— Я заменил фильтр! Честное слово, — умоляюще произнес Ганжа.

— Честное пионерское? — с издевочкой спросил Ганжа. — А чем докажете?

Парамонов беспомощно пожал плечами.

— Вот видите. Надеюсь, теперь правду будете говорить?

— Я не вру. — У Парамонова, казалось, иссякли силы, и мне стало его жаль. На какой-то миг я поверил в его невиновность и глянул на Мельникова. Что думает он? Ведь Парамонова он знал не хуже меня. Полковник сидел, не поднимая головы, и хотя теперь рука его была опушена, глаз видно не было.

— Хорошо, — наконец смягчился Ганжа. — Допустим, вы сейчас сказали правду: вначале сделали запись, а на другой день произвели замену фильтра. А куда вы дели старый?!

— На склад отнес.

— Вот вы и снова попались, — пристукнул рукой по папке Ганжа, словно желая разбудить Мельникова. Но старший инспектор не пошевелился и на этот раз. — Посмотрите, вот журнал кладовщика, тут все записано. А о вашем фильтре — ни слова.

— Но я лично из рук в руки передал фильтр кладовщику. И видел даже, где он положил его. Хотите, я принесу?

— А как вы докажете, что это с вашего самолета? Ведь на нем номера нет. Хотите всучить нам первый попавшийся? Не выйдет. Здесь простачков, товарищ Парамонов, нет. На вашем месте я бы во всем честно признался. У вас есть смягчающие обстоятельства: самолет не ваш, вам приказали подготовить его в ограниченное время.

— Но я все сделал как положено. — Парамонов умоляюще повернулся к Мельникову: — Товарищ полковник, вы же меня знаете. Поверьте, я ни в чем не виноват.

Мельников распрямился, посмотрел вопросительно на Ганжу и, болезненно поморщившись, махнул технику:

— Ступай, мы тут разберемся. — Тон его был дружелюбным.

В глазах у техника блеснула надежда, он встал и переминался с ноги на ногу, не решаясь выйти.

— Иди, иди, — подтвердил Мельников, и Парамонов, неуклюже повернувшись, торопливо засеменил к двери.

Мельников поднялся. Придерживая рукой поясницу, он прошел к столу, постоял и поднял на меня глаза.

— А что думает по этому поводу командир? — спросил он как-то иронически.

Я встал.

— Сиди, сиди. Это я от радикулита разминку делаю.

Он выжидающе смотрел на меня, и в его вопросе и взгляде мне вдруг почудился какой-то подвох. И мне снова припомнился суд, обвинение в том, что я бросил в «бою» командира звена. Теперь он хочет узнать, как отнесусь я к подчиненному, оказавшемуся в трудном положении, протяну руку помощи или постараюсь откреститься, предоставив решать его судьбу инспекторам. Теперь, когда в кабинете Парамонова не было, уверенность моя в его невиновности поколебалась; достаточно и того, что вступился вчера за Октавина! Однако высказаться против Парамонова, когда дело еще неясно, тоже непохвальная поспешность.

— Надо бы прежде поискать самолет, — сказал я.

— Мудро, — усмехнулся Мельников. — А мы тут, дураки, голову ломаем.

Нет, полковник Мельников не забыл наших распрей, и мои капитанские погоны не возвысили меня в его глазах. Что ж, так оно и должно быть — хорошее забывается быстро, а плохое занозой сидит в сердце. А кто знает, как бы я разговаривал с ним, если бы меня уволили тогда из армии и мы встретились на гражданке. Меня и сейчас кидает в жар при одном воспоминании, что я чуть не распрощался тогда с небом.

— Вегин был в отпуске, — вступился за меня Ганжа. — Его только вчера отозвали — Вологуров-то должен перейти к нам.

— Поговори тогда с командиром эскадрильи. А я пройдусь немного, — сухо оказал Мельников и заковылял к двери.

Я облегченно вздохнул, словно допрашивали не Парамонова, а меня.

— Скрипит старик, — сочувственно сказал Ганжа, когда полковник вышел, и, нажав кнопку динамика, попросил дежурного прислать к нему Вологурова. Не прошло и минуты, как комэск явился.

— Здравствуйте, Петр Фролыч, — дружески протянул он руку инспектору, словно уже давно работал с ним вместе. Потом поздоровался со мной. — Что-нибудь удалось выяснить?

На его красивом лице не было и следа переживаний, будто не в его эскадрилье произошло происшествие и погиб близкий ему человек. Лишь в глазах временами вспыхивал нервный блеск, выдававший его обеспокоенность за свою судьбу, но не переживание за товарища.

— Кое-что. Скажите, Борис Борисович, какого вы мнения о старшем лейтенанте Парамонове?

— Хороший специалист. — Вологуров насторожился и замолчал. — Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного. — Ганжа помолчал. — Если не считать, что ваш хороший специалист с утра пивом подзарядился. А может, чем и покрепче. Но это еще не самое страшное — ему, видите ли, командир полка отгул дал, а вот то, что он фильтр низкого давления не заменил на самолете, это уже пострашнее.

— Неужели? — удивился комэск. — И есть доказательства.

— Разумеется. Подойдите сюда, — пригласил он нас к столу. Но взял не журнал техника, а скрученную в рулон кальку и расстелил перед нами. — Вот, посмотрите на схему проводки. Это цель, — ткнул он пальцем в петляющую черную линию. — А это Октавин. — Красная линия была более ровная. Ганжа повел рядом с ней синим карандашом. — Истребитель шел с набором высоты. Вот работа в зоне: виражи, развороты. Вот полет к цели. А вот отсюда он стал снижаться. Обратите внимание на глиссаду. Она не так уж крута. Значит, он не падал, а планировал. У земли совсем небольшой угол. Видно, боролся за машину, хотел спасти.

Доводы Ганжи были убедительны, он имел основание подозревать Парамонова. Схема проводки показывала, что самолет из зоны пилотирования после непродолжительного прямолинейного полета вдруг начал снижаться. Команды ему на то никто не давал. Сам Октавин не рискнул бы нарушить заданный режим. Значит, что-то случилось с двигателем.

— Похоже, упали обороты, — подтвердил мои мысли Вологуров.

— Вот именно, — прихлопнул Ганжа рукой схему. — Потому что засорился фильтр.

— А может, и не фильтр, — вмешался в разговор я. — Октавин летал на этом самолете. И облетывал его кто-то. Все было нормально.

— Верно, — согласился со мной Ганжа. — А кто облетывал самолет? — спросил он у Вологурова.

— Я, — ответил майор. — Двигатель работал хорошо.

Ганжа подумал.

— Ничего удивительного. Фильтр такая штука, постепенно засоряется.

И все же мне не верилось, что причиной этого тяжелого происшествия явился фильтр. Если бы двигатель стал давать перебои или упали обороты, Октавин непременно доложил бы на КДП.

Вернулся Мельников. То ли он видел Вологурова, то ли настолько задумался, что не обратил на него внимания и не поздоровался. Прошел в угол к своему креслу и, опустившись в него, поднял голову.

— Побеседовали? И что думает командир эскадрильи?

Вологуров вытянулся.

— Возразить тут трудно. Петр Фролыч, пожалуй, прав.

— Н-да. — Мельников задумался. — А что скажешь об Октавине?

— Хороший был летчик. — Вологуров вздохнул, — Скромный, дисциплинированный. Подготовлен до уровня первого класса.

— Твоя эскадрилья отличная?

— Третий год.

— И все летчики первоклассные?

— Один Октавин не сдал еще экзамен.

— Он летал хуже?

— Никак нет. Просто так обстоятельства сложились. В отпуске он был, когда погода благоприятствовала.

— А как ты думаешь, что могло произойти?

Лицо Вологурова сосредоточилось. Майор не торопился с ответом.

— Судя по схеме проводки самолета, вполне вероятно, что дело в фильтре, — сказал он после длительной паузы.

Мельников ничего не ответил, опустил голову. Похоже было, что он чем-то остался недоволен.

— Об этом говорят документы. — Ганжа взял рабочую тетрадь Парамонова и журнал кладовщика и потряс ими.

— Документы, конечно, вещь серьезная, — согласился Мельников скорее с самим собой, чем с Ганжой. — Кстати, там, — он поднял голову и указал рукой на папку, — есть еще одна любопытная бумажка: полетный лист старшего лейтенанта Октавина за двадцать пятое апреля. Дай-ка его майору.

Ганжа нашел лист и протянул Вологурову. Тот долго изучал его.

— И что вас в нем заинтересовало? — спросил Вологуров.

— Подойди сюда, — подозвал его Мельников и, когда майор приблизился, взял у него полетный лист. — Вот эта закавыка, — показал он пальцем. — По-моему, «сто тринадцать» исправлено на «сто пятнадцать».

Вологуров снова стал изучать полетный лист.

— Может быть, Октавин ошибся и потом исправил запись? — высказал он предположение. — Или так пятерку пишет?

— Может быть, может быть, — задумчиво повторил Мельников. — Сто тринадцатое упражнение — это перехват в простых метеоусловиях, сто пятнадцатое — в облаках. По какому летал Октавин?

— Надо посмотреть в графике.

— Я ходил, смотрел. — Мельников помолчал. — По сто пятнадцатому.

— И что из этого? — Вологуров разговаривал свободно я невозмутимо, хотя, конечно, отлично понимал, куда клонит полковник. Он подозревает, что в эскадрилье занимаются очковтирательством, и Октавин, не выполнив сто тринадцатое упражнение, был допущен к перехватам в облаках, чтобы быстрее получить первый класс. Нарушение методики обучения и явилось одной из причин происшествия. Если это так, Вологурову не поздоровится. Потому, видимо, Мельников и вызвал командира эскадрильи, а не стал вести разговор об этом со мной.

На вопрос Вологурова Мельников не ответил, и стало ясно, что ответить на него должен сам комэск: этого ждет полковник.

— Может быть, на маршруте все же были облака, — высказал предположение Вологуров.

— Нет, — категорично возразил Мельников. — И на маршруте облаков не было, я справлялся на метеостанции.

— Вы полагаете, что старший лейтенант Октавин был недоучен и не справился с пилотированием в облаках? — прямо спросил Вологуров.

— Разве такое исключено? — Мельников глянул на Вологурова чуть прищуренными глазами. Нет, полковник не спал, когда Ганжа допрашивал Парамонова. У него было свое на уме, своя версия. Он уже тогда знал о полетном листе, но молчал. И делает вид, что только предполагает, а я уверен, что он убежден в своей правоте не менее, чем Ганжа в виновности Парамонова. Кто же из них прав?

У меня голова шла крутом. Если Вологуров выпустил Октавина без достаточной подготовки в облаках, тот и в самом деле мог потерять пространственное положение. В тот день Октавин летал плохо, очень плохо, за что Синицын и отстранил его от полетов. А я сунул свой нос куда не следовало. И сердце у меня снова защемило.

— Судя по схеме, почти исключено, товарищ полковник, — решительно возразил Вологуров. — Октавин снижался около пяти минут. Если бы он потерял пространственное положение, времени оценить обстановку было предостаточно, и он катапультировался бы.

Убедительно. Мне нравилась твердость и уверенность Вологурова. Он не спускал настороженных глаз с Мельникова, словно готовясь отразить неожиданный выпад.

— Н-да, — неопределенно промычал Мельников и погрузился в размышления. Потом посмотрел на Вологурова и разрешил ему уйти.

— Что бы там ни было — фильтр или недоученность, — ясно одно: причина — в организации. — Ганжа стал складывать бумаги в папку. — Погоня за классностью, за славой. Вот вам и отличный полк.

Мельников не ответил. Казалось, он снова дремлет.

— Надо доложить о наших выводах начальству, — предложил Ганжа.

Мельников открыл глаза и, опершись руками о подлокотник кресла, встал.

— Торопиться с выводами не будем, — сказал он таким тоном, как будто этот вопрос давно уже решен и не требует обсуждения. — Пройдусь немного. Сидеть еще хуже.

— «Торопиться с выводами не будем», — грустно повторил Ганжа, когда за полковником захлопнулась дверь. — Ему куда торопиться. А с меня спросят… Строит свои догадки на кофейной гуще, когда все ясно. И еще назад оглядывается — как бы чего не вышло! — Ганжа завязал папку и сердито швырнул ее в сейф. — Не рвусь я на его место, но если назначат — все переверну. Пора кончать с этой рутиной. Всех этих стариков разгоню. — Он подошел ко мне вдруг повеселевший и по-приятельски тряхнул за плечи. — Вот таких, как ты, наберу. Горы свернем!

Я усмехнулся и встал.

— Знаете, Петр Фролыч, — я специально назвал его по имени, чтобы напомнить сочинское — то, что, по-моему, заставляло его заискивать передо мной, — один мой приятель, по имени Геннадий, утверждал, что в глаза хвалят только дураков. Я с ним вполне согласен. — И повернулся, чтобы уйти, но Ганжа схватил меня за рукав:

— Ну что ты, что ты! Я с тобой по-дружески. Откровенно. Ты сомневаешься, что заберу тебя? — Я отстранил его руку. — Хорошо, хорошо, не будем об этом. Но ты мне нравишься, в самом деле. Еще там, в Сочи, я первый протянул тебе руку. Помнишь?

Еще бы! Я помнил не только это.

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Однажды Петр вернулся с радоновых ванн и заявил, что покончил с лечением и приступает к развлечениям. Варя, сидевшая с нами на пляже, усмехнулась:

— Кажется, радон на пользу тебе пошел?

— На десять лет помолодел, — согласился Петр, обращая насмешку в шутку. Он умел разряжать обстановку, и за это я тоже уважал его. — Я вам сюрприз приготовил. — Петр открыл томик детектива, который читал в перерывах между картами и анекдотами, и достал четыре билета. — Завтра едем на экскурсию, посмотрим сказочную Рицу. Говорят, там неплохой ресторанчик…

Мне уезжать от моря не хотелось, и я сказал, что не поеду.

— Почему? — удивилась Варя.

— Другие планы.

— Ну, если планы, — Петр развел руками, — ломать, конечно, их нельзя.

Геннадий тоже начал было отказываться, но Петр его уговорил.

Они встали рано утром, и Петр сразу позвонил жене в гостиницу. Однако Варя сказала, что у нее разболелась голова, и просила ехать без нее. Петр не стал менять решения, и они уехали с Геннадием.

Целый день я провалялся на пляже, загорал и читал, а вечером, едва вышел из столовой, меня окликнула Варя.

— Моя мигрень прошла, и я решила развеяться, — сказала она, мило улыбаясь. — Пройдемся немного?

Мы направились по малолюдной и неширокой аллее к морю. Вечер был тихий и прохладный, деревья источали сильный аромат, волнующий и навевающий приятные воспоминания. Мы молчали, думая каждый о своем. Я вспоминал Инну, первые с ней встречи и жалел, что нет ее рядом.

— Зайдем в ресторан, — прервала молчание Варя. — Я еще не ужинала.

Я заколебался: сидеть в ресторане с чужой женой — приятного мало.

— Одной неудобно, и пристают всегда, — пояснила Варя.

Пришлось согласиться. Мы заняли столик в самом дальнем уголке, и Варя, предупредив, что будет за хозяйку, и не спрашивая моего согласия, заказала коньяку и закусок. И пила она как хозяйка, требуя следовать ее примеру. Вскоре она захмелела и разоткровенничалась.

— Замужество мое — большая ошибка, — говорила она, — Петр не тот человек, которого рисовало мое девичье воображение. Я не люблю его. Ко всему, у нас нет детей. Он обвиняет меня, а я уверена в обратном. — Она отхлебнула коньяку. — Вот так и живем. Никаких общих интересов, никаких планов. Собираем деньги от отпуска до отпуска и пускаем их на ветер. Разве это жизнь?..

Я сочувствовал ей, но чем я мог ей помочь?

— Сходите к врачу, — посоветовал я. — Может, он поможет.

— Может, и поможет, — усмехнулась Варя и стала смотреть на меня сквозь стекло рюмки дразняще, чуть прищуренными глазами. Она была пьяна.

— Идемте отсюда, — предложил я.

— Ты все еще со мной на «вы». Давай выпьем на брудершафт, чтобы покончить с этой официальщиной.

Я покачал головой.

— Не надо выставлять напоказ то, что заслуживает осуждения.

— Правильно, — согласилась Варя. — В таком случае идем. — Она открыла сумочку и, достав пачку двадцатипятирублевок, отделила две.

— Это с каких пор в ресторанах расплачиваются дамы? — спросил я.

— С тех самых, когда дамы стали приглашать.

— Вы хотите, чтобы я вернул вам долг по почте?

— Ну, пожалуйста, пожалуйста. — Она сердито спрятала деньги. — Видишь, я повинуюсь тебе во всем. Пусть все будет по-твоему.

Я позвал официанта и расплатился. На улице Варя бесцеремонно взяла меня под руку.

— А вечер какой! Как тут о любви не заговоришь?

Вечер действительно был хорош: прохладный и тихий, но о любви мне говорить не хотелось. Мы прошли к набережной. Море было спокойное, исполосованное сотней огненных дорожек, тянувшихся к нам от кораблей, дремлющих у причалов. Варя увидела свободную лавочку и направилась к ней. Я решил до конца перетерпеть ее капризы, чтобы поглубже понять психологию этой женщины. Что руководит ею — любовь или желание поиграть на нервах у мужа?

Мы сели. Варя прижалась к моему плечу и осторожно шутливым тоном спросила:

— У тебя жена красивая?

— Мне нравится, — так же шутливо ответил я.

— А почему ты уехал отдыхать один?

— Жена не могла, работает.

— Кто она по специальности?

— Врач.

— Я так и думала. У летчиков жены либо врачи, либо педагоги.

— Ничего удивительного — самые распространенные женские профессии.

Варя помолчала, вздохнула и продолжала:

— Счастлив тот, кто любит. Но как трудно полюбить. За Петю я вышла потому, что он летчик: с детства неравнодушна к летчикам. Разве знала я тогда, что вы тоже неодинаковы.

— По-моему, с вашей красотой ошибку не так трудно исправить.

— Это по-твоему. — Она снова помолчала. — Вашего брата крутится около меня немало. И теперь живет в гостинице один морячок. Симпатичный, интеллигентный. Рассказывает, год назад жена умерла. Все в театр меня приглашает. А мне другой нравится. — Она обхватила мою шею руками и потянулась к губам.

— Пойдем отсюда, — сказал я. — Люди кругом.

— Никого здесь нет. А эти, что бродят, такие же, как и мы.

— Все равно. Нам пора.

Она все же чмокнула меня в губы и рассмеялась:

— Для начала. — И встала. — Идем. Я совсем забыла, что мужчины любят более интимную обстановку.

Мы шли к гостинице. Я молчал, а Варя старалась вовсю, сыпала остротами, желая поднять мое настроение. У подъезда, когда остановились, она подняла на меня глаза и промолвила негромко, но в голосе ее мне почудились и мольба, и просьба, и повеление:

— Зайдем ко мне…

— Поздно уже, — твердо возразил я.

Простившись с Варей, я поехал в санаторий.

Весь следующий день я пропадал на пляже соседского санатория, не желая встречаться с Варей, а после ужина, выйдя из столовой, юркнул на тропинку и кружным путем отправился в кино. Вернулся уже в половине одиннадцатого и застал Геннадия в постели. Перед ним на тумбочке горела настольная лампа, а он, прикрыв лицо газетой, храпел на всю палату. Петра не было. Я разделся и на сон грядущий взялся за «Бремя страстей человеческих» — роман как раз соответствовал своим названием обстоятельствам и моему настроению.

Около двенадцати вернулся Петр. Он пошатывался, но глаза его были скорее озабочены, чем пьяны.

— Дрыхнете, сурки, — невесело сказал он и, разувшись, запустил туфлю через всю комнату в угол.

Геннадий проснулся.

— Чего разбушевавсь? Не послухався меня, а жинка тут сидила, ждала.

— Ждала? — недоверчиво уставился на Геннадия Петр. Подошел к его кровати и сел с ним рядом. — И что ты ей сказал?

Геннадий повернулся на другой бок, подставив Петру спину.

— Сказал, что ты пийшов ужинать, — буркнул он после небольшой паузы. — Ложись спать, — И натянул на голову одеяло.

Но Петр не ложился, сидел, опустив голову на грудь, о чем-то задумавшись. Потом тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и повернулся ко мне!

— А ты ее видел?

— Вчера, — ответил я.

— И как ее голова? — Он не скрывал иронии. — Прошла?

Я, чтобы успокоить его, прикинулся простачком.

— Наверное. Я видел ее вечером.

— Не скучала без меня? — В его чуть прищуренных глазах сквозило подозрение.

— Слез, во всяком случае, не лила.

— Верно, — согласился Петр и протопал в одной туфле ко мне. — Не будем мы с ней жить, — с сожалением сказал он, опускаясь на кровать. — Не понимаем друг друга. И детей у нас нет.

— Возьмите в детдоме.

— Она доказывает, что сама родить может. Пока на словах. И на деле грозится. — Он испытующе глянул на меня. — Может, и докажет.

Это было уж слишком.

— Ну, знаете… На эту тему с женой говорите, а мне устраивать допрос постыдитесь.

Петр посидел еще немного молча, потом похлопал меня по плечу.

— Не обижайся. Это я так.

И поплелся к своей кровати.

КТО ВИНОВАТ?

Таким я помнил сочинского Петра. Но там мы были на равных, здесь же передо мной стоял представитель вышестоящего штаба, инспектор, которому поручено расследовать причину гибели моего подчиненного. И он отлично понимал, какую ответственность на него возложили, и держался с подобающим достоинством. Объясниться нам в «симпатии» друг к другу помешал приход Синицына.

— Зачем тебе понадобились мои расчеты? — грозно спросил он у Ганжи.

— Мне приказано забрать все, что имеет отношение к полетам, — подчеркнуто твердо ответил Ганжа.

— Они никакого отношения к полетам не имеют. Это мое, личное.

— Личное хранится дома. А я забрал бумаги в секретной части.

— Я их там оставил, чтобы не таскать с собой. Сейчас они мне нужны.

— Нам тоже.

— Я не успел их закончить. Теперь есть время.

— Скажите, а не мог Октавин ваш этот маневр испытать на практике?

Это уже походило на допрос, и Синицын побагровел.

— Мог. — Полковник выдержал паузу. — Если бы знал о нем.

— Все равно, вернуть я вам ничего не могу, — категоричным тоном заключил Ганжа и скрестил на груди руки, давая понять, что разговор окончен.

Синицын круто повернулся и пошел из кабинета.

— Вот такие пироги, — усмехнулся Ганжа. — Только что орден получил, а тут такое…

Он открыл сейф и стал рыться в бумагах, видимо озаренный какой-то идеей.

Вернулся Мельников. «Что-то он больно часто делает разминки», — подумалось мне. Скорее всего, снова ходил уточнять что-то. Эта старая лиса себе на уме и, видно, идет к цели иным путем.

— Синицын заходил, — сообщил старшему инспектору Ганжа. — Очень расстроен, что чертежи и расчеты его нового маневра к нам попали. Уверяет, что они ему позарез сейчас нужны.

— Надо бы вернуть их.

— Вернуть? Удивляюсь я вам, Николай Андреевич. — Он назвал полковника по имени и отчеству. Такой фамильярности раньше, насколько мне известно, Мельников не терпел. Теперь же он сделал вид, будто не слышал. — На это получен приказ.

Мельников ничего не ответил, опустил голову и прошел к своему излюбленному креслу. В дверь несмело постучали. Заглянул Парамонов.

— Разрешите, товарищ полковник?

Мельников кивнул. Парамонов в руке держал фильтр.

— Вот он. — Он протянул фильтр полковнику. — Кладовщик просто забыл записать.

К технику подошел Ганжа, взял фильтр, тщательно его осмотрел и отдал Мельникову. Подождал, пока осмотрит полковник.

— Чем вы можете доказать, что это с вашего самолета? — Выпуклые глаза Ганжи смотрели на техника гипнотизирующе.

— На нем вон и смазка после консервации, — ответил Парамонов.

— Его можно было при желании и сливочным маслом смазать.

— Спросите тогда у кладовщика.

— Я спрашивал. — Мельников вернул фильтр Ганже. — Оставь пока у себя. — И к Парамонову: — Мы тут разберемся, батенька, ступай.

«Батеньку» Мельников обычно употреблял, когда был расположен к человеку. Значит, Парамонову он верит. Однако техник не уходил.

— Но… — мялся он, не смея спросить еще о чем-то.

— Ступай, ступай, — доброжелательно махнул рукой Мельников. — Я сказал, мы разберемся. Попроси зайти сюда дежурного метеоролога.

Парамонов благодарно закивал головой и вышел из кабинета.

— Кладовщик подтверждает, что он сдал фильтр, — сказал Мельников.

— Ну и порядочки! — возмутился Ганжа. — Один пишет в рабочей тетради совсем не то, что делает, другой вообще не записывает. Отличный полк!

— Похоже, что они не врут, — не слушая Ганжу, продолжал Мельников. — Если бы случилось что-то с двигателем, Октавин сообщил бы на землю. Об этом не молчат. — Мельников скорее рассуждал с самим собой, чем убеждал другого.

— Думаете, не справился с пилотированием?

— Погода уж очень скверная была.

— По схеме проводки не похоже на потерю пространственного положения.

— Схема не фотография, многое не рассмотришь.

Мельников прав. Рассмотреть на схеме, что было с летчиком и с машиной, просто невозможно. Если Октавин потерял пространственное положение, он, разумеется, молчал — позор для иных страшнее смерти, а Октавин относился именно к таким людям. Он мог понадеяться, что выведет самолет из падения. Но тут же мои мысли возвратились к схеме проводки. Пологая и довольно ровная красная линия, подчеркнутая синим карандашом Ганжи. Нет, это не падение. Хотя… так прямо линию мог вывести планшетист. Но так долго не падают… Что же тогда могло случиться?..

Вошел метеоролог и расстелил карту на столе. Он долго и подробно объяснял, откуда и с какой скоростью движется циклон, где его эпицентр, как будет он развиваться дальше. Я слушал его, а мысли были об Октавине. Что произошло в небе, почему упал самолет и кто в том виноват: Парамонов, потому что не подготовил как следует самолет к полетам, или я с Вологуровым, потому что недоучили летчика?

— Долго он тут будет еще кружить? — спросил Мельников метеоролога про циклон.

— Суток двое-трое продержится.

— Вы знали о его приближении? — спросил Ганжа.

— Само собой. Мы следили за ним, как только он образовался.

— И накануне докладывали командиру?

— А как же. Вот прогноз, можете почитать. — Метеоролог открыл журнал и подал Ганже. Подполковник склонился над ним. Мельникова тоже заинтересовала запись в журнале.

— И как командир отнесся к вашему прогнозу? — Ганжа дочитал первым и распрямился.

— Положительно, товарищ подполковник, — ответил весело метеоролог. — Для Александра Ивановича чем хуже погода, тем лучше.

Дочитал и Мельников. Но вопросов не задал. Пошел к своему креслу.

— Вы свободны, — сказал он метеорологу. Тот быстро собрал карты, скрутил их трубкой и вышел. Пора было уходить и мне, но тут снова вошел Синицын. Не глянув на Ганжу, он прошел к Мельникову.

— Ко мне Парамонов заходил. Ты же знаешь его. Не мог он такое допустить.

Мельников не ответил. Стал тереть пальцами свой широкий лоб.

— Разрешите узнать почему? — бесцеремонно вмешался в разговор Ганжа.

— Потому, что Парамонов добросовестный офицер, — не поворачивая головы, ответил Синицын. — И специалист первоклассный.

— Добросовестный, примерный, первоклассный. Ортодокс. И по утрам вместо чая пиво предпочитает.

— Не знаю. Из чужих стаканов не пробую, кто что пьет.

— И пробовать не надо, когда от вашего примерного, как из пивной бочки прет, — сказал Ганжа глухо, не скрывая раздражения.

Синицын недоверчиво стрельнул в инспектора глазами, глянул на меня и понял, что Ганжа пользуется достоверными сведениями.

— Пива, может быть, и выпил, — сказал он. — После полетов. Но за качество подготовки самолета я ручаюсь.

— Видите ли, товарищ полковник, — заговорил Ганжа с сарказмом, — у нас тут не общественное собрание и нам нужны не поручительства, а доказательства. А они пока говорят не в вашу пользу. Парамонов нарушил порядок заполнения документации — это факт, значит, мог нарушить и порядок подготовки самолета к полетам.

Логика Ганжи была железная, и тут возразить Синицыну было нечего. Мельников заерзал в своем кресле, лицо его скривилось, но, пожалуй, не от боли в пояснице; на скулах Синицына буграми вздулись желваки. Он повернулся, чтобы уйти, но Мельников остановил его.

— Подожди, Александр Иванович. Ты извини нас, такое дело, сам понимаешь. — Он помолчал. — Скажи, что это вот за исправление? — Он протянул Синицыну полетный лист Октавина. Командир глянул на него и тут же вернул.

— Надо у Вологурова спросить.

— Вологуров не помнит.

— Разберусь.

— Первая эскадрилья у вас лучшая?

— Да.

— Заслуга командира эскадрильи? — Мельников явно подозревал, что все наши успехи липовые, еще раз убедился я.

— Майор Вологуров — отличный организатор и летчик, — твердо ответил Синицын.

— А человек? — Мельников встретился взглядом с Синицыным.

— По-моему, хороший летчик не может быть плохим человеком.

— По-вашему, у вас все ангелы? — вставил реплику Ганжа.

— Не жалуюсь.

— А человека убили.

— Надеюсь, вы найдете виновного.

— Можете не сомневаться, — ответил Ганжа.

— Желаю успеха.

— Еще один вопрос, Александр Иванович, — снова остановил Синицына Мельников. — Ты частенько бываешь на разборах полетов в первой?

— Я вам уже сказал, я верю командиру эскадрильи.

— Доверие, конечно, дело хорошее, — мягко согласился Мельников, и я понял, что далее последует подвох: таков уж этот человек — вначале размягчит, потом бьет, чтоб чувствительнее было. — Но вот тут есть еще одна любопытная запись. — Он протянул Синицыну журнал руководителя полетов. — Прочитайте на тридцать пятой странице. Синицын раскрыл журнал и прочитал вслух:

— «Капитан Мсхиладзе. Перелет. Выкатился с взлетно-посадочной полосы». — Синицын посмотрел на Мельникова. — Наверное, за свою летную службу и вы не избежали подобной ошибки?

— Разумеется, — согласился Мельников. — Но оценку в летную книжку мне ставили такую, какую я заслуживаю. А посмотрите, какая стоит у Мсхиладзе.

Синицын начал листать летную книжку Мсхиладзе. Мельников наблюдал за ним из-под своих широких, чуть нахмуренных бровей. И я еще раз убедился — нет, не дремлет Мельников и не смотрит сквозь пальцы на случившееся перед уходом на пенсию, в вопросах соблюдения летных законов он не менее педантичен, чем Ганжа, только более хитер и тонок, и превосходно знает свое дело. Не упустить из виду такую, казалось, пустяковину — ошибку летчика. Но в версии Мельникова она имеет немаловажное значение — еще один факт очковтирательства. Да, о Вологурове у Мельникова сложилось определенное мнение, и у него есть все основания подозревать командира эскадрильи в приписках.

— Помню этот случай, — оказал Синицын. — Аэродром внезапно снежным зарядом закрыло. На другой аэродром летчика посылать — топлива не хватит. Рискнул я. Мсхиладзе посадил самолет. Хоть и с перелетом, я похвалил его. Вот он и поставил себе пятерку.

Синицын говорил правду. Я тоже вспомнил этот случай.

— Ну и память у вас, — сыронизировал Ганжа.

— Не жалуюсь, — в тон ему ответил Синицын. — А у кого плохая, надо рыбу есть, говорят, очень помогает.

Синицын вернул летную книжку Мельникову и пошел из кабинета. Я последовал за ним.

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

По небу, чуть ли не касаясь крыш домов, неслись хмурые косматые облака. Окружающая природа и поселок казались от этого угрюмыми, словно придавленными несчастьем. Шквалы ветра обрушивались из-за сопок, ломая деревья, срывая крыши домов, обрывая провода. Вой и стон стояли вокруг, словно на похоронах, терзая и без того растревоженную душу. Такого шторма здесь давненько не видывали.

Я шел домой, с трудом преодолевая ветер, и в памяти всплывал весь разговор, свидетелем которого я оказался: иронические вопросы Ганжи, короткие, как строки телеграмм, с долей яда ответы Синицына, реплики Мельникова. Я пытался осмыслить их, понять истину. Подполковник Дятлов учил нас в любых случаях принимать во внимание настроение человека. Сам я не раз подмечал, что с плохим настроением летчик в полете действует намного хуже, чем с хорошим. И на себе убеждался — иногда настроение задавало всему тон. А если это так, то почему бы не попытаться развязать узелок происшествия, используя не только факты, но и психику людей? Ганжа нашел верные нити, но распутать их до конца, на мой взгляд, ему мешает предвзятость. У него еще до происшествия сложилось мнение, что в полку много нарушений и отступлений от летных законов — найденная в каптерке фотопленка, полеты в сложных метеоусловиях, когда рядом бушевал тайфун. А уж если что засядет ему в голову, не так-то просто потом заставить его изменить мнение. В этом я убедился еще в Сочи.

СОЧИ. ШЕСТЬ ЛЕТ НАЗАД

Утром, пока Петр спал, мы с Геннадием сбегали на физзарядку, поплескались в прохладной водице, и когда пошли на завтрак, Геннадий с усмешкой спросил, с кем это я вчера так допоздна загулял. Видимо, он что-то знал, и я рассказал ему о ночных приключениях с Варей и ее прозрачных намеках.

— А чого, жинка она гарна, — засмеялся Геннадий. — Може, и в самом деле с Петром породничаетесь?

— Вот и займись ты, если такое желание появилось. И на папашу ты больше похож.

— Ни, — захохотал Геннадий, — она к тебе льне. — Он помолчал. — А вообще, Петр — добрый парень. Вчера всю дорогу байками нас веселил, а на душе у него было невесело. Вот и напился потому вечером.

После завтрака мы снова собрались на пляже. На этот раз Варя привезла сочных золотистых груш, угостила нас и, поглядывая с усмешкой на Петра, справилась, как он съездил на Рицу.

— Хорошо, — бодро ответил Петр. — Только дорога очень извилистая. Так укачало, что голова до сих пор трещит.

— Вечером я тебя полечу, — пообещала Варя. — Приглашаю вас всех на мой юбилей: сегодня исполнилось десять лет, как я преподаю музыку.

Несмотря на большую внешнюю несхожесть, у Петра и Вари было что-то общее — в характере, в склонностях, — видно, это и сблизило их, но не сроднило.

— Ты сегодня молодчина, — похвалил Петр жену. — Давно пора вытащить этих целомудренных однолюбов. А то прокисают они в палате. — Петр смотрел на жену испытующе, желая, видно, по выражению лица удостовериться в своих предположениях. Но Варя не клюнула на его крючок, тогда он подбросил новую приманку: — Может, ты им подружек подыщешь?

— Если б они хотели, давно сами нашли б. — То ли она не поняла его намека, то ли не подала виду.

— Это точно, — согласился Петр. — А правда, хорошие мальчики?

Я встал и пошел в воду. Геннадий — за мной. Минут пять спустя ко мне подплыла Варя.

— Одобряешь мое предложение?

— Зачем это тебе? Петр тебя любит.

— Пожалел… От его любви у меня синяки на душе. Вечные подозрения, ревность… Так пусть хоть не напрасно.

— Не напрасно?

Варя не ответила.

— Для этого ты и устраиваешь ужин?

— Нет. У меня в самом деле юбилей. И… я хочу побыть с тобой, потанцевать. Ведь мы скоро разъедемся. — Она помолчала. — Или ты хочешь, чтобы я в любви тебе объяснилась?

Только этого мне не хватало!

— Не пойму, на кого ты больше похожа, — с подчеркнутой насмешкой сказал я, — на ветреную амазонку или на расчетливую куртизанку.

Варя не обиделась.

— Потом поймешь. Разве плохо, когда женщина — загадка? Попытайся разгадать ее.

У меня была Инна, и разгадывать чужие женские души мне было ни к чему. Мы с Геннадием в ресторан не пошли. А на следующее утро встретили Петра, хмурого, с мешками под глазами, словно он не ложился еще спать. Он поздоровался и повернулся ко мне с виноватым видом.

— Прости, — сказал он глухо. — Я на тебя грешил, а она, оказывается, с моряком путалась… Укатили куда-то.

Вечером уехал и Петр. Так закончилось наше сочинское знакомство.

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Инна еще не пришла, и я сидел дома один, погрузившись в размышления. Итак, Ганжа, несмотря на свою прозорливость, путался, по-моему, в своих подозрениях из-за предвзятости точно так же, как шесть лет назад, когда заподозрил жену в связи со мной. Тогда он тоже опирался только на факты: раз я был с ней, значит, не может быть и сомнения относительно нашей близости, хотя знал, как я отношусь ко всякого рода пляжным знакомствам. Вот и в истории с фильтром он не только не брал во внимание характер техника, его старательность и опыт, он не хотел учитывать и показания кладовщика, считая, что тот лжет, выгораживая сослуживца. Я же к этим фактам старался подойти, как учил Дятлов, с психологической точки зрения.

Парамонов в беседе с Ганжой и Мельниковым вел себя очень странно — нервничал, путался и даже сказал неправду относительно срока замены фильтра. Все это говорило не в его пользу. Но нельзя было не учитывать и другое: впервые за службу, можно сказать, у него на глазах погиб человек, тот, с которым он накануне разговаривал, шутил, докладывал ему о готовности самолета; тот, которого он провожал в полет. Не у каждого хватит выдержки и хладнокровия. Парамонов, несомненно, переживал случившееся, искал в этом долю своей вины, ломая голову, где и в чем он мог допустить ошибку. И нервы его не выдержали, вечером он напился так, что не смог утром явиться на построение. И тогда он решил самостоятельно взять обещанный командиром выходной. Вызов Ганжи еще больше встревожил его. Потому и запинался он, как нашкодивший мальчишка.

Но мог ли опытный авиаспециалист не заменить на самолете фильтр? Записать накануне, а на следующий день из-за спешки забыть? Мог. И в этом случае Парамонов конечно же не сдал бы на склад старый фильтр.

Ниточка уводила на склад, к старшине Лиходееву. Ганжа, разумеется, мог заподозрить техника и кладовщика в сговоре. Но не мог заподозрить этого я. И опять-таки подходя к этому вопросу с чисто психологической точки зрения. Я хорошо знал характер Лиходеева: он-то и за родного брата в трудную минуту не вступится. Мне припомнился такой случай. Начальнику технико-эксплуатационной части присвоили очередное воинское звание. Отмечал он это событие в ресторане, пригласив своих коллег — авиаспециалистов, в числе которых оказались старшины Лиходеев и Шаповалов, земляки и однокашники. Земляки изрядно набрались и вместе со всеми обратно не поехали, решив побродить по городу. Вернулись они очень поздно, и ревнивая жена Шаповалова устроила мужу такой скандал, что дело чуть не дошло до развода. Шаповалов вынужден был обратиться к Лиходееву с просьбой подтвердить, где они были. «Нет уж, — категорически отказал Лиходеев. — Выкручивайся сам, а меня в эту историю не впутывай».

Он не захотел помочь своему товарищу, ничем не рискуя. А чтобы он пошел на выручку подозреваемому чуть ли не в убийстве человеку, понимая, чем это грозит ему: ну нет, Лиходеев не из таких!

Вот и выходило — дело вовсе не в фильтре.

Вторая версия принадлежала Мельникову. Он предполагал, что Октавин не справился с техникой пилотирования в облаках. Но свои доводы он строил тоже только на фактах: помарка в полетном листе, завышенная оценка за плохую посадку. А я знал кое-что и другое…

ОКТАВИН

По мнению Дятлова, человек лучше всего раскрывается в непринужденной обстановке, когда на него никто не оказывает давление. Я был единомышленником замполита и любил наблюдать за подчиненными, когда доводилось встречаться с ними в городе или в нашем клубе, на рыбалке или дома за праздничным столом, и столько нового и интересного открывалось мне в каждом из них.

Как-то в наш клуб привезли новую картину «Белорусский вокзал», и посмотреть ее пришли со всех окрестных сел. Я стоял в фойе, поджидая задержавшуюся у больного Инну. Недалеко от меня хороводились молоденькие лейтенанты, летчики-инженеры, недавно прибывшие в полк из училища. Среди них были мои подчиненные, лейтенанты Владимир Тарасов и Алексей Октавин. Вот за ними я и наблюдал. А они — за местными девицами. Верховодил Тарасов. Начитанный и острый на язык, компанейский парень и способный летчик, он пользовался авторитетом у нас, командиров, и у своих товарищей. Он что-то говорил, и лейтенанты, внимательно слушая и следя за его кочующим с одной девицы на другую взглядом, весело хохотали.

Из библиотеки вышла Дуся. Она тоже вернулась в гарнизон недавно и с лейтенантами была незнакома. Тарасов замолчал. Я видел, как загорелись его глаза и с каким интересом рассматривал он Дусю. Вот он что-то спросил у Октавина, тот пожал плечами. Тарасов поправил выбивающийся из-под фуражки пшеничный чуб и подошел к Дусе. Что-то ей сказал, она несмело кивнула. Еще слово, и лицо Дуси озарилось улыбкой. Да, Тарасов умел поговорить, а внешность его располагала к доверию. Через минуту они мило о чем-то беседовали. Лейтенанты подошли к ним. Завязался общий разговор, но не трудно было заметить, что внимание Дуси всецело отдано Владимиру. У меня шевельнулось чувство обиды за Геннадия, но я тут же отогнал его: жизнь есть жизнь, не сидеть же Дусе затворницей до последних дней своих. Она молода, а в молодости раны заживают быстро. И наверное, это хорошо. Иначе большинство людей увядало бы раньше времени — ведь очень многим приходится терять близких, испытывать горе, разочарование.

Для Дуси гибель Геннадия была большим ударом. Но она выдержала, выстояла и словно расцвела во второй раз: черные волосы заплетены в косу и туго уложены сзади под полями темно-бордовой шляпки, глаза блестят весело и радостно, как в первый месяц, когда она приехала в Вулканск; она немного похудела, и черты лица стали более выразительными, что делает ее серьезнее, женственнее. И держится Дуся смелее, увереннее, за словом, как бывало раньше, в карман не лезет. На ней недорогой, но со вкусом сшитый серый костюм — длинный приталенный пиджачок с закругленными отворотами на высокой груди, узенькая юбочка с небольшими разрезами по бокам, как бы заставляющими обратить внимание на ее стройные ножки. Дуся совсем не похожа на украинку, у нее смоляные волосы, агатовые глаза, тонкая талия, и внешне она скорее напоминает черкешенку.

Лейтенанты говорили наперебой, стараясь завоевать внимание Дуси, но она предпочтение отдавала Тарасову, и им ничего не оставалось как удалиться. Не ушел лишь Октавин.

«И этот туда же, — мысленно усмехнулся я. — Нет, брат, не по Сеньке шапка».

Невысокого роста, худощавый и узкоплечий, Октавин рядом с атлетически сложенным Тарасовым выглядел прямо-таки невзрачно. Проигрывал он не только по внешним данным, но и красноречия за ним я не замечал. Что же касается летных способностей, то по сравнению с Тарасовым он был юнцом, хотя и вместе окончили училище. Тарасов смел, дерзок, ловок. Октавин же какой-то чрезмерно осторожный, даже, пожалуй, медлительный. На первых порах, будь моя воля, я бы порекомендовал ему перейти в другой род авиации, где не требуется столь быстрая реакция. Но в дальнейшем, узнав его поближе, я увидел в нем немаловажные качества: упорство и настойчивость. Чем больше я делал Октавину замечаний, чем острее высказывал свое недовольство, тем упорнее он брался за дело. Правда, сдвиги в технике пилотирования отмечались у него весьма незначительные. И не раз я ловил себя на мысли, что тяну его зря, что не каждому дано быть асом, по все откладывал разговор.

Прозвенел звонок, и публика хлынула в открывшиеся двери зрительного зала. К моему удивлению, Октавин прошел в зал вместе с Тарасовым и Дусей. Из клуба они тоже вышли втроем.

На следующий день я полетел с Октавиным на спарке в зону. Истребитель круто лез вверх. Выше и выше, где уже вычерчивал на голубой глади белые петли другой самолет — «противник», с которым Октавин должен был помериться силами. Воздушный бой. Больше всего я любил это упражнение. И когда сам крутил боевые развороты, петли и полупетли, и когда это делали другие, а я сидел в задней кабине за инструктора и внимательно следил за действиями летчика. Воздушный бой — это своеобразный рентген. Если характер человека наиболее ярко проявляется в минуту опасности, то качества летчика — в воздушном бою. Здесь он весь как на духу, и не надо слов, не надо никакой регистрирующей аппаратуры, чтобы зафиксировать, как учащенно забилось его сердце от восторга или замерло от тревоги. Инструктор все видит, все чувствует по поведению истребителя.

Октавин должен атаковать первым. Его противник — Дятлов, мастер стремительных и неожиданных атак. Это в полку знали все. Знал и Октавин. Что он противопоставит замполиту, какую тактическую сметку проявит в поединке? Правда, на предварительной подготовке к полетам они все обговорили и расписали, где, кто и как атакует, но инициативу или пассивность, дерзость или чрезмерную осторожность планом не предусмотришь.

Октавин набрал заданную высоту и положил истребитель в разворот, следом за самолетом-целью. Началось сближение. «Противник» делал отвороты влево, вправо, «закручивал» спираль неторопливо, осторожно. А Октавин будто старался скопировать «почерк» Дятлова, плелся в хвосте, как на поводке, плавно вводя истребитель из одной фигуры в другую.

Мне это действовало на нервы, и я от нетерпения покусывал губы. Мною овладел азарт, так хотелось взять ручку управления в свои руки и рвануться за целью! Но я сдерживал себя и молчал.

Наконец Октавин доложил, что атаку произвел, и сразу же цель круто и энергично пошла влево.

— Берегитесь, теперь атакуют вас, — предупредил я. Но и «берегитесь», сказанное специально для встряски, мало повлияло на летчика: он пилотировал старательно, чисто, но вяло. И я не выдержал. — Смотрите, — оказал я и взял на себя управление, — истребитель должен чувствовать силу вашей воли и повиноваться с намека.

От перегрузки зарябило в глазах. Солнце молнией сверкнуло в кабине, и самолет пошел «закручивать» тугую пружину, уходя от преследования.

Из кабины Октавин вышел мокрый, как из бани, а глаза восторженно горели. Он с благодарностью посмотрел на меня. Подошел Дятлов, тоже вспотевший.

— Вот это да! — похвалил он Октавина. — Все соки из меня выжал.

Октавин смутился, но я подмигнул ему:

— Вот так и надо. Самолет, он что конь резвый, признает сильных…

Спустя месяца два я снова в клубе увидел Дусю и немало удивился: она была с Октавиным. Судя по тому, как мило она ему улыбалась, я понял, что положение лейтенанта намного упрочилось по сравнению с прошлым разом. Дятлов, стоявший рядом, перехватил мой удивленный взгляд.

— Готовь, командир, подарок, подчиненный жениться решил, — усмехнулся замполит.

— Одного его решения для этого мало, — ответил я.

В это время в клубе появился Тарасов. Окинув фойе гордым, чуть насмешливым взглядом, он увидел издали Дусю и поздоровался с ней кивком головы. «Сейчас подойдет к ней, и Октавину придется ретироваться», — подумал я. Но Тарасов остался с товарищами. Да, видно, позиции его на сердечном фронте сильно пошатнулись.

— Вот и пойми этих женщин, — подосадовал я. — На кого такого орла променяла?

— Ты так считаешь? — не согласился Дятлов. — Мало мы, Борис Андреевич, психологией занимаемся.

— За модой не угонишься.

— Дело не в моде… Внешность, эрудиция и даже летный талант — далеко не полные данные, характеризующие человека.

Я тогда не придал значения этим словам. Вспомнил о них почти через год, когда полк наш прибыла проверять московская комиссия.

…Едва смолк вой сирены, а аэродром кишел уже, как муравейник перед ненастьем: авиаспециалисты расчехляли самолеты, подвозили боезапасы, летчики тут же у самолетов прокладывали маршруты на картах. Члены комиссии во главе с немолодым полковником педантично записывали все в свои блокноты.

Вся наша эскадрилья была в сборе, за исключением старшего лейтенанта Тарасова. Я нервно посматривал на часы и на дорогу, ведущую из городка на аэродром. Неужели он мог без разрешения уехать в город? Или проспал?

Я решил было идти звонить в гостиницу, где жил Тарасов, но в это время увидел знакомую высокую фигуру, вынырнувшую из-за поворота. Тарасов шел неторопливо, играючи помахивая «тревожным» чемоданчиком.

А летчики уже докладывали о готовности к вылету. В груди у меня все кипело. Вот тебе и отличный пилотажник, весельчак и эрудит! Ему наплевать на честь коллектива, на авторитет командира.

Тарасов увидел меня и полковника — председателя комиссии — и тогда лишь затрусил к своему самолету.

— Ваш? — спросил председатель комиссии.

— Мой, — ответил я.

— Не хотел бы я иметь такого ведомого, — резюмировал полковник и что-то записал в свою красную книжицу.

Я готов был провалиться от стыда сквозь землю. Полковник посмотрел на часы и широким шагом зашагал к командно-диспетчерскому пункту. Вскоре поступила команда на взлет.

Истребители один за другим уносились ввысь и растворялись в дымчатом мареве. С моря ползли слоистые облака, и небо было пепельно-серого цвета. На душе у меня было муторно. Проводив своих летчиков (из нашей эскадрильи были подняты четыре самолета), я шел на КДП, испытывая такое чувство, будто меня вываляли в грязной луже.

Руководил полетами сам Синицын. Рядом с ним стоял председатель комиссии, наблюдая за взлетом. Казалось, он был доволен: истребители взлетали безукоризненно, парами, крыло к крылу.

Вдруг в динамике тревожно прозвучало:

— Товарищ командир, на взлете у одного истребителя вроде оторвалось колесо.

«Этого еще не хватало!» — пронеслось у меня в голове.

— Всем пройти над стартом с выпущенными шасси, — тут же скомандовал Синицын, и я позавидовал еще раз его спокойствию и мгновенной реакции. Это было единственно правильное решение.

Самолеты сделали круг и, разомкнувшись, пошли над нами. У первого все в порядке, у второго… А у третьего стойка колеса торчала, как костыль инвалида.

— Тридцать третий, — назвал свой позывной летчик.

Октавин! Судьба явно издевалась надо мной в то утро. А недалеко, мозоля глаза, расхаживал Тарасов, отстраненный от полетов. Но было не до него. Как посадить Октавина? Эту машину еще никто не сажал на две точки. Посадочная скорость большая, этот костыль сразу же при касании бетонки создаст вращательный момент, и самолет перевернется.

Сажать с убранными шасси? На взлетно-посадочную полосу нельзя. Бетонка высечет сноп искр, и пожар неизбежен. На грунт? Нужно высокое искусство. А откуда оно у Октавина? Малейшая неточность, и истребитель скапотирует… Внизу подвешены ракеты…

Летчик ждал команду. Самолет выполнял первый разворот.

— Уберите шасси и идите на полигон. — На лице Синицына не дрогнул ни один мускул, и голос его был самым обыденным. — Выполняйте задание по плану.

На КДП тишина. Томительно тянется время.

— Тридцать третий задание выполнил, — наконец доложил Октавин. Голос его тоже был спокоен. Это хорошо. Но одного спокойствия для того, чтобы посадить неисправную машину, недостаточно. Что предпримет Синицын? Прикажет катапультироваться? Самое верное решение: летчик молодой, самолет новый. Новый… Сколько в него вложено труда, средств…

Синицын нажал кнопку микрофона:

— Тридцать третий, будете садиться на грунт с убранными шасси.

— Понял, командир, посажу, — бодро ответил Октавин.

— А я и не сомневаюсь, — весело сказал Синицын.

И мои сомнения тоже развеялись. Октавин, конечно, посадит самолет. И ничего с летчиком не случится. Но в данной ситуации просто посадить — этого мало. Самолет без шасси. Его надо «притереть»: малейший крен при выводе из угла планирования — и поломки не избежать. Нужны искусство ювелира, выдержка и хладнокровие спартанца. Много раз я летал с Октавиным, стараясь выковать в нем эти качества, и кое-чего добился, но обрел ли он то чутье, без которого нет настоящего летчика? Многие пишут стихи, но немногие становятся поэтами. Каждого можно научить летать, но стать асом…

Я неотрывно следил за снижающимся самолетом и мысленно готовил летчику приговор: если он допустит поломку, будет повод перевести его в транспортную авиацию на самолет, где два летчика.

Истребитель заходил на посадку ровно, и не было похоже, что летчик подозревает о неисправности и волнуется. Синицын держал микрофон наготове. Самолет пронесся над границей аэродрома, поднял нос. Видно было, как гаснет его скорость. Хвост опустился, коснулся земли. Истребитель плавно лег на брюхо и, пробороздив немного землю, остановился.

Ситуация тогда была очень сложная, и Октавин вышел из нее победителем. Действовал он исключительно хладнокровно и грамотно: ни одной ошибки, ни малейшего замешательства… Нет, не мог он потерять пространственное положение. Тут что-то произошло другое. Но что?!

НОВАЯ ВЕРСИЯ

Зазвонил телефон, и Ганжа шутливо-приказным тоном потребовал немедленно явиться к нему в номер гостиницы. Я хотел было тем же шутливым тоном послать его ко всем чертям, но мысль о том, что он мог что-либо выяснить, сдержала меня, я оделся и пошел к нему. Но дорогой у меня возникли сомнения: откуда Ганжа мог почерпнуть какие-либо новости, когда лишь два часа назад покинул штаб? Шторм не утих, корабли на поиски не выходили… Что-нибудь хочет выведать у меня? Как-никак он считает меня другом, откровенничает со мной и посвящает во все подробности расследования. Все это он делал, видимо, с определенной целью. Что-то ему нужно и от меня, иначе не стал бы он вызывать к себе.

Ганжа сидел в кресле перед журнальным столиком, на котором стояли чайник, стаканы, тарелочка с тонко нарезанными ломтиками лимона и сыра.

— Пришел? — оторвался подполковник от газет и кивнул на стоявший напротив стул. — Садись.

Я сел. Ганжа заботливо пододвинул ко мне тарелочку.

— Не обессудь, ресторана в вашей гостинице по штату не положено. А в Нижнереченск ехать, машину надо иметь. — Он посмотрел на меня испытующе, и я понял, что в этой фразе скрыт какой-то смысл. Личную машину у нас в гарнизоне имеет только Синицын. Но чтобы командир увлекался ресторанами… Нет, тут что-то другое.

— Да, если бы у нас была своя машина, — мечтательно сказал я, решив подыграть Ганже, — мы нашли бы куда махнуть. Только пришлось бы отказаться от делового разговора.

— Ради интересного дела можно и отказаться, — усмехнулся Ганжа и снова пристально заглянул мне в глаза.

— Можно у командира попросить служебную. Сейчас она ему не потребуется.

Ганжа рассмеялся. Он понял, что я раскусил его я валяю дурака.

— Ладно, — сказал он. — Тем лучше. Поговорим начистоту. — Он налил чай в стаканы. — Ты, говорят, хорошо знаешь жену Октавина.

— Раз говорят, — пожал я плечами, окончательно поняв, почему его заинтересовала личная машина Синицына и какую связь улавливает он между нею и Дусей.

— Смазливая бабенка? — подтвердил мое предположение Ганжа.

— Не родись красивой, родись счастливой, — ответил я. — Ей здорово не повезло в жизни.

— Да, трагическая история, — сочувственно вздохнул Ганжа. — Ты дружил с ее первым мужем?

— Да. Вы тоже его знали. Помните Геннадия, который отдыхал вместе со мной в Сочи?

— Тот самый Геннадий? — удивился Ганжа. — Такой симпатичный… Не установили причину?

— Нет.

— И после этого случая жена его уехала из гарнизона?

— Ее нетрудно понять. Здесь все ей напоминало о муже.

— А чем тогда объяснить ее возвращение?

— Она попала в затруднительное положение, и командир привез ее сюда.

— Как он узнал об этом?

— Случайно увидел ее на автобусной остановке.

— Случайно? Не слишком ли много случайностей?

Я молчал.

— А вчера ты видел жену Октавина? Ты, кажется, заходил к Синицыну после полетов?

Ганжа хорошо обо всем осведомлен. Кто информировал его? К Синицыну заходили Дятлов, Вологуров и я. Правда, там еще были Эмма Семеновна и Муся.

— Эмма Семеновна? — спросил я.

Ганжа понял мой вопрос.

— Не только, — усмехнулся он. — Значит, верно, что жена Октавина, как только вы вошли, бросилась к вам и спросила, что с ее Лешей?

— Иногда человек предчувствует несчастье.

— Давно ты веришь в предчувствия?

— Да как вам сказать, лет шесть назад, когда меня однажды пригласили в ресторан, я почувствовал недоброе и не пошел. И оказалось, правильно сделал, иначе попал бы в нехорошую историю.

— В такое предчувствие и я верю. Кстати, там тоже началось с ресторана. — Ганжа сосал лимон и смотрел мне в глаза, чего-то ожидая. Я молчал. — Что ты знаешь еще кроме поездки в ресторан? — не выдержал он.

— Вы про Синицына с Дусей?

— Да, кажется, ее так зовут.

Я усмехнулся и встал:

— Потрясающие сведения. И они достоверны?

— Абсолютно.

— Чепуха! — И я пошел к двери. Ганжа не стал меня удерживать. Но когда я взялся за ручку, он сказал предостерегающе:

— Не чепуха, товарищ Вегин. Дело пахнет трибуналом.

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Ганжа искал факты, и ему было легче — вон сколько он их наскреб, — меня интересовала истина. Свои версии я строил на психологической основе, исходя из характеров людей. Благодаря этому я сразу отмел подозрения от Парамонова. А вот теперь… Теперь в душе моей росло сомнение. Дуся не из тех женщин, за которых можно поручиться. Изменила же она Геннадию. Правда, Винницкий не чета Синицыну, он красивее, моложе. Но попробуй пойми этих женщин, за что они влюбляются в мужчин: сегодня им нравятся красивые, завтра — мудрые. Синицына есть за что любить, тем более Дусе — сколько он для нее сделал. Но пошел бы на эту связь сам Синицын, этот мудрый, душевный и благородный человек, обладавший завидной силой воли? Говорят, любовь ломает и сильные натуры. Может быть. Но у меня это как-то не укладывалось в голове.

Инна была уже дома и немало удивилась, что я так поздно. Но ничего не спросила. Достала из холодильника бутылку кефира и налила в стакан. Милая, родная Инна, чуткая и заботливая! Когда заезжал к нам Юрка и мы, оставшись вдвоем, заговорили о самом сокровенном, он спросил:

— И как бремя супружества?

— Терпимо, — шуткой ответил я. — Почему ты спрашиваешь?

— Так, на всякий случай, — усмехнулся Юрка. — Вдруг и сам попадусь на крючок. Ведь как говорят: достоинства любимые ищут один в другом лишь до брака, а после брака — только брак…

Мы с Инной живем семь лет, а я открываю в ней все новое, милое и дорогое. Ей уже за тридцать, а как нежна кожа ее рук, которыми любит она теребить мои волосы, как чувствительны припухлые губы маленького рта, как добры ее большие серые глаза! Все мне нравится в ней: и внешность, и одежда, и медицинская аккуратность во всем, и ее увлечение музыкой. Каждый раз, бывая в городе, она покупает пластинки и в свободные вечера, что бы она ни делала — стирает, гладит, стерилизует инструменты или готовит ужин, — включает радиолу. Особенно нравятся ей песни Пахмутовой «Надежда» и «Нежность». Поначалу мелодии казались мне грустными и унылыми, но постепенно я стал улавливать удивительные звуки, трогающие душу, и полюбил эту пластинку.

По воскресеньям мы отправляемся либо на рыбалку, либо на лыжные прогулки, либо просто бродим по лесу. Нам никогда вдвоем не бывает скучно, и мы не испытываем тягости друг от друга.

Внешне Инна выглядит неженкой, очень хрупкой, но ее трудолюбию завидую даже я, а ее сила воли, смелость порой просто поражают меня. Полгода назад, в декабре, она возвращалась из Вулканска от больной. Автобуса ждать не стала — зимой они ходили редко и частенько запаздывали — и пошла пешком, решив, что так будет полезнее и для нее, и для будущего ребенка, которого мы ждали. Километрах в двух от гарнизона ей повстречались два парня, подвыпившие, развязные. Инна, не подозревая ничего плохого, спокойно шла им навстречу — о хулиганстве у нас и слуху до этого не было. И когда парни преградили ей дорогу, она даже не возмутилась.

— Вы что, мальчики, обознались? — спросила с укоризной.

— Ни-ичего подобного, — пьяно ответил один. — Как раз ты нам и нужна. Скажи, сколько времени?

У Инны на руке были золотые часы, но она сразу поняла, к чему этот вопрос.

— У меня нет часов, — ответила она.

— А что в чемоданчике? — поинтересовался парень.

— Медицинский инструмент. Я врач, иду от больного.

— Это хорошо, что врач, — усмехнулся парень.

— Шубка на ней классная, — сказал второй.

— Да, — согласился приятель. — И сама ничего.

Дорога была пустынна, и ждать помощи не от кого. Инна мгновенно приняла решение, отступила на шаг и одним движением открыла чемоданчик. В руке у нее блеснуло лезвие скальпеля.

— Ого! — удивился парень. — Это мне нравится. Но мы тоже не лыком шиты. — И он достал из кармана складной нож, открыл лезвие и двинулся на Инну. — Заходи сзади, — скомандовал он дружку, и тот полез в снег, на обочину.

Инна остановилась.

— Ну что ж, подходи, — сказала угрожающе. — Отметину я такую оставлю, что и под землей вас найдут.

Это подействовало на парней отрезвляюще.

— А ну ее к черту! — сказал тот, что заходил сзади. — Разве не видишь, что она чокнутая, еще и в самом деле пырнет.

— Ладно, — сказал зачинщик, пряча нож и уступая дорогу. — Шуток не понимаешь…

У Инны хватило сил дойти до дому, но потрясение было столь велико, что у нее начались преждевременные роды. Потеря ребенка оставила свой след — она похудела, стала задумчивой, но я ни разу не слышал от нее жалоб, не видел ее в угнетенном состоянии. Просто она еще больше ушла в работу, еще внимательнее и заботливее стала относиться ко мне. Вот и теперь, увидев, что я пришел уставший, достала бутылку кефира, налила стакан и подала мне:

— Пей. Это очень полезно.

Я благодарно улыбнулся ей и взял стакан. Инна смотрела с сочувствием и сожалением. И я понял, о чем она думает. Считает, что нервы мои сдали.

— Я друга встретил, — объяснил я Инне.

— Почему же не пригласил его домой?

— Он не такой друг, которого приглашают. Он — начальство. Инспектор. Расследует происшествие.

— И ты с ним разговаривал о происшествии?

— Как с другом. Мы познакомились в Сочи шесть лет назад. И он не забыл.

— Что его интересовало?

— Мнение о Дусе.

Инна задумалась.

— Всякое о ней говорят, — сказала она после небольшой паузы.

— Что именно?

— Наверное, то же, что сказал тебе твой друг инспектор.

— А как ты думаешь? — спросил я.

Инна налила мне еще кефиру и убрала бутылку.

— Жалко на нее смотреть. То сидит как изваяние, то бредит. Говорит, знала, что такое случится, и просила его не летать в тот день.

— Вот как? А не объяснила почему?

— Мне тоже иногда не хочется пускать тебя в полет.

— О Синицыне она не вспоминала?

— Нет. Он заходил к ней… И ты поверил?..

Я пожал плечами. Если б я не верил! Да и Инна вряд ли поручилась бы за Дусю. Ведь было же у нее с Винницким…

Уже лежа в постели, я думал и думал, пытаясь докопаться до истины, мысленно перебирая и оценивая то, что видел и знал, что прямо или косвенно имело отношение к гибели Октавина.

Утром я вместе с Инной пошел к Дусе. Истину надо искать, сама она не выявится, и я решил выпытать кое-что у Дуси, заглянуть ей в глаза и, быть может, прочитать в них раскаяние, притворство или невиновность.

Дуся сидела на кровати, поджав под себя ноги, и, когда мы вошли, посмотрела на нас пустым, отсутствующим взглядом. Я поздоровался и подошел ближе. Дуся не ответила и не изменила позы. Вид у нее был ужасный: глаза глубоко запали, нос заострился, лицо вытянулось. Наверное, она не спала и вот так просидела всю ночь.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила Инна и взяла ее руку, чтобы послушать пульс.

— Хорошо, — ответила Дуся, пошарила вокруг взглядом и остановилась на мне. — Не нашли самолет? — В глазах ее появилась осмысленность. Сердце у меня дрогнуло и сжалось от жалости.

— Пока нет, — ответил я. — Штормит все еще.

— Этот ветер, — пожаловалась Дуся, — гудит и гудит. — Она помолчала и вдруг, словно вспомнив что-то, оживленно спросила: — Он к берегу дует, да?

Я понял, что ее волнует.

— К берегу, — ответил я.

— Он сел, я знаю, — уверенно сказала Дуся. — Алеша находчивый и смелый. Добрые всегда смелые, ведь правда?

— Правда, — согласился я. Но слово «добрый» застряло у меня в мозгу. Что она подразумевает под ним? Может быть, то, что Октавин узнал о поездке жены в ресторан и не только не устроил сцены, но и не стал упрекать ее? А может, даже и простил. Вернее, сказал, что прощает. Такие люди, как Октавин, умеющие сдерживать свои эмоции, особо чувствительны. Он ничем не выдал своей боли и задумал такую развязку…

— И самолет не мог сразу потонуть, ведь он легкий, правда? — продолжала после небольшой паузы Дуся.

— Правда.

Я лгал. Не знаю, виновата ли она в случившемся, но мне было ее жаль, и я не хотел разрушать ее надежду. Пусть думает, что самолет сел, что он держался на воде, пока ее Алеша выбирался из кабины в лодку. Этой надеждой она живет. А что с ней будет, когда достанут самолет и она узнает правду?

— Может быть, послать телеграмму твоим родным? — спросил я.

— Телеграмму? — переспросила Дуся. — Зачем? А-а, — тут же поняла она. — Нет, нет, ты ошибаешься. Алеша сел. Там, за сопками. А локатор его не увидел. Так и Александр Иванович говорит.

— Он был у тебя?

— Вот только что перед вами.

Пока мы разговаривали, Инна приготовила шприц и сделала ей укол.

— А теперь ложись и поспи, — назидательно, как ребенку, сказала Инна. — Заставь себя уснуть.

Дуся непонимающе посмотрела на Инну, на постель и тут только обнаружила, что сидит в такой неприличной позе. Поправила платье и встала. Сознание ее, кажется, окончательно прояснилось, и я задал заранее обдуманный вопрос:

— Алексей накануне много писал, я нашел его бумаги в шкафу, где он хранил кислородную маску и гермошлем. Что с ними делать? — Я наблюдал за глазами Дуси. Они оставались прежними, угольно-черными, не теряя блеска, и вдруг из них хлынули слезы.

— Он… он, — спазмы мешали ей говорить, — он так хотел помочь Александру Ивановичу… Все грозился опередить его. — Спазмы прорвало, и она, зарыдав, уткнулась лицом в грудь Инны. — Всю жизнь беда ходит за мной, будто я про́клятая… Зачем, зачем я живу?

Она так и не сказала, что делать с бумагами, и спрашивать еще раз было бы жестоко. Но бумаги, под которыми я подразумевал предсмертное письмо, не испугали Дусю. Это главное. Я простился и взялся за ручку двери.

— Подожди, Боря, — остановила меня Дуся. Она подошла к письменному столу и достала из тумбы пачку исписанных, с набросками каких-то схем листов. — Я совсем забыла про них, когда приходил Александр Иванович. Леша все же опередил его… Хотел еще раз проверить, а тогда уж отдавать. — Она протянула мне листы. — Передай Александру Ивановичу.

Мало сказать, что я был удивлен, я был поражен: Алексей Октавин занимался разработкой нового маневра! А я-то считал, что его, кроме Дуси, ничто не волнует.

— Когда он закончил их?

— В ту ночь, перед полетами.

И новые мысли хлынули и голову: Октавин сидел за расчетами в то время, когда Дуся находилась у Синицына. Если бы он подозревал ее, разве в эти минуты пришло бы к нему творческое вдохновение и стал бы он сидеть за бумагами? Чепуха!

Я оставил Инну и поспешил в штаб. В коридоре меня остановил дежурный.

— Тебя инспектор-подполковник искал.

Ганжа стоял над столом, широко расставив руки, прижимавшие края большого ватманского листа, на котором была вычерчена схема атаки истребителем вертолета.

— Привет, — улыбнулся он и протянул мне руку. — Убедился, что я был прав?

— Для этого нужны веские доводы. А где они?

Он глянул на меня насмешливо:

— Темнишь? А ведь твоя жена была вчера у Октавиной. И ничего не узнала?.. Так вот, зато мы кое-что узнали. И то, как ваш командир уговаривал по телефону Октавину приехать по старому адресу, видишь, адресок даже имеют; и то, что мужа ее информировали об этом. А ревность, поверь мне, штука серьезная. Убедительные доводы? Или другие привести?

— Давайте другие.

— Пожалуйста. — И Ганжа ткнул пальцем в схему: — Полюбуйся на эти художества.

Схема была вычерчена аккуратно, без единой помарки, чувствовалось, что над ней трудились с душой. Сбоку строчка за строчкой бежали колонки цифр — расчеты. Я изучал их, сопоставляя с расчетами Октавина, которые я бегло, по пути в штаб, просмотрел. Старший лейтенант использовал другие формулы. Я ничего не сказал о них Ганже: будет новая улика против Синицына — инспектор может заподозрить, что Синицын проверял маневр на практике.

— Здорово! Этот маневр позволяет атаковать повторно, не упуская цель из виду.

— Гениально. — Ганжа не скрывал иронии. — Но об этом потом. А сейчас скажи: кто, ты думаешь, так разрисовал схему?

Вот к чему он клонит! Ну что ж!

— Синицыну помогала жена Октавина.

— И тебе это ни о чем не говорит?

— Нет. Дуся учится в технологическом, неплохо чертит. И почему бы ей не помочь? Тем более что и Синицын немало для нее сделал.

— А для чего ему потребовались эти расчеты, эта схема?

— Вы думаете, так просто сбить вертолет? — Я вспомнил, как мы с Геннадием гонялись за шпионским шаром а скольких трудов стоило нам потом теоретически обосновать и овладеть способом борьбы с ним. А вертолет помимо этого еще и маневренная и маловысотная цель, сбить его посложнее.

— Не просто, — согласился Ганжа. — А из пушки в воробья легко попасть? Тоже трудно. И потому стреляют в него из простого дробовика или из мелкашки. А истребитель разве предназначен для борьбы с вертолетами? Да этих летающих кенгуру из карабинов будут щелкать, как куропаток. Недавно в газете писали, что один пацан в Америке или Канаде сбил вертолет из рогатки. Вот тебе и «здорово». Из пушки по воробьям намеревается учить стрелять вас товарищ Синицын.

Я был обескуражен. Почему мне самому не приходила в голову такая простая мысль? Слова возражения застряли у меня в горле, будто я проглотил сухую корку. Меня удивило и другое: возможно, что я еще неопытен в таких делах, но как другие приверженцы Синицына не додумались до этого раньше? Ведь все так просто: вертолет в бою будет использоваться как вспомогательное средство, то есть второстепенное, и, конечно же, он не будет являться объектом для наших сверхзвуковых перехватчиков. Сверхзвуковые бомбардировщики, ракетоносцы, ракеты — вот наши цели. Но сам Синицын, этот мудрый и дальновидный человек, неужели не знал этого? Я обязательно спрошу у него при первой же возможности.

Ганжа заметил мое смятение и прибавил пылу:

— И ты думаешь, он не понимал этого? Отлично понимал. И эти расчеты, схемы он не для вас делал, а для нее. Такую дуреху можно либо толстым кошельком взять, либо гениальностью.

Меня покоробил цинизм Ганжи, но и теперь я возразить ему не мог. Мне невольно вспомнились Винницкий, его длинная прическа и тонкие, бегающие по клавишам пальцы, Дусины восторженные глаза. Да, Ганжа был хотя и циник, но женщин знал, так сказать, по собственному опыту. Но откуда такие познания женской психологии у Синицына?

— Кстати, — продолжал Ганжа, — в достижении цели он использовал и твои труды. — Он открыл папку и протянул мне листы с моими выкладками и набросками схемы атаки шара. — Видишь, твои формулы ему помогли.

К сообщению, что Синицын использовал и мои расчеты, я отнесся равнодушно.

— Формулы не мои, а Ньютона, — ответил я. Мне захотелось уйти, немедленно, не объясняясь, не спрашивая разрешения. В это время дверь открылась и вошел полковник Мельников. Поздоровался со мной, окинул взглядом стол, но ничего не спросил и пошел к своему креслу.

— Из штаба звонили, — сказал Ганжа, когда полковник уселся.

— И что ты доложил? — спросил Мельников, выжидательно глядя на своего помощника.

— Доложил обо всем, что успели сделать.

— А конкретнее?

— И о фильтре, и о полетном листе. — Ганжа сделал паузу. — И об этой любовной истории.

— Ну зачем же, батенька? — заерзал Мельников в кресле и скривился как от боли. — Еще ничего не ясно, а ты…

— Почему не ясно, Николай Андреевич? — настойчиво возразил Ганжа. — Картина вырисовывается довольно определенная.

— Я лучше тебя знаю Синицына.

— Ах, Николай Андреевич, — сокрушенно вздохнул Ганжа, — всем нам кажется, что мы хорошо знаем знакомых нам людей. До поры до времени. Жизнь есть жизнь…

— Ты слишком торопишься с выводами, — сердито перебил Мельников. — В наших руках человеческая судьба, и ошибиться мы не имеем права.

«Тот ли это Мельников?» — удивился я. С каких это пор он стал рассуждать так вразумительно и проявлять чуткость к людям? Потому что Синицын бывший его подчиненный или прошлый урок пошел впрок? Несмотря на прошлую мою с ним стычку, Мельников был мне сейчас куда больше по душе, чем Ганжа.

— Медлить мы тоже не имеем права. — Голос Ганжи зазвучал твердо. — Пока мы не разберемся, самолеты будут на приколе стоять. — Он одним движением убрал со стола бумаги. — И мне на этот счет даны твердые указания. — «Мне» так резануло слух, что Мельников опустил голову и согнулся, словно на плечи ему бросили мешок песка, придавивший его к креслу. Так он сидел с минуту, потом распрямился, поднял голову.

— Тебе или мне, но без доказательств… — В его голосе зазвучали знакомые мне железные нотки, но тут он, видимо, вспомнил, что в кабинете они не одни, покосился на меня и сбавил тон: — Мы тут не в бирюльки играем.

Я понял, что мешаю им выяснить отношения, и попросил разрешения выйти. Ганжа кивнул мне головой, и я удалился. В коридоре меня поджидал дежурный по штабу.

— Зайди к Синицыну, — сказал он так, будто Синицын уже не командир и не приказывает, а просит, и моя воля — пойти к нему или нет. Откровенно говоря, мне видеть его не хотелось: слова Ганжи заронили в душу сомнения. Но я пошел.

Картина, которую я увидел, изменила мое настроение и чуть не рассмешила. Синицын тоже стоял перед схемами, разостланными на столе. Разница была лишь в том, что эти схемы не отличались чистотой и аккуратностью, были исполнены простым карандашом, за исключением моей, лежавшей в сторонке. Синицын стоял с карандашом в руке, всецело погруженный в проверку расчетов. Он скользнул по мне рассеянным взглядом, сказал «здравствуй» и кивком головы указал на стул. Наконец, отодвинув схему, Синицын глянул на меня.

— Я вот зачем пригласил тебя, — сказал он. — На твою схему наткнулся, а легенда к ней у Ганжи. Черновика у тебя не сохранилось?

Сердце мое сразу оттаяло. Не зря я равнодушно воспринял сообщение инспектора о «плагиате». Синицын использует мои расчеты для общего дела, ищет наиболее эффективный способ борьбы с вертолетами. Но тут мне припомнились доводы Ганжи.

— Копию расчетов я храню, но так ли страшны вертолеты, чтобы посылать против них ракетоносцы?

— Э-э, брат, надо внимательно следить за событиями. Почитай в газетах, как используются вертолеты на Ближнем Востоке. Это не только транспортная машина, но и летающий танк, более сухопутного маневренный, который может быть оснащен более мощным вооружением. Вот и представь себе, что он может натворить над полем боя. От танка можно на дне окопа укрыться, гранатой его подорвать. А попробуй от вертолета. — Синицын глубоко вздохнул. — Мы должны уметь поражать их.

И снова, как и в первый раз, когда я был у Синицына на квартире, он заставил меня проникнуться к нему уважением за мудрость и дальновидность, за то, что в эту трудную минуту, когда над ним нависла угроза трибунала, не пал духом, работал и работал. Только за это я простил бы ему его грехи, если они у него и были, в чем я все больше сомневался.

Я достал бумаги Октавина, переданные мне Дусей, и расстелил листы перед Синицыным. Он впился в них глазами, пробежал до конца и схватил меня за плечи.

— Ты закончил?!

Я еле высвободился из его объятий.

— Не я, Октавин.

— Октавин? — Командир был поражен не менее, чем я. Он задумался и опустил голову.

В это время в дверь несмело постучали и вошел Парамонов, виноватый, раскаивающийся, отчего и вовсе показался мне маленьким и тщедушным. Синицын оторвал взгляд от бумаг и нахмурился.

— Что, за разрешением пришел выходной догулять? — строго спросил он. — Иди допивай свое пиво или что там у тебя осталось.

— Простите, товарищ полковник. — Парамонов остановился у самой двери, опустив голову. — Виноват… Уснуть не мог, вот…

— А думаешь, я спал без задних ног? Или вот он? — указал на меня полковник. — Или командир эскадрильи? Спроси у них. Но как ты мог в такой момент отгул себе устраивать? Ну скажи, есть у тебя после этого совесть?

Парамонов вдруг насупился и поднял голову. Лицо его стало решительным.

— Не надо мою совесть трогать, товарищ полковник, — глухо и требовательно попросил он. — Я всю ночь не спал, думал…

— О чем? О совести?

— И об этом тоже. Я пятнадцать лет служил. Недосыпал, с личным временем не считался. Вкалывал как проклятый. И что я выслужил?

— Выходит, недооценили твои заслуги?

— Я не об этом. Чины и награды меня не волнуют. И не подумайте, что я завидую вам. Нет. — Парамонов замолчал, видно взвешивая, стоит ли выкладывать все, что накипело у него на душе.

— Я слушаю, — напомнил Синицын, и Парамонов заговорил еще запальчивее:

— Да, я не завидую вам, вашей жизни. И вам самому, наверное, не раз приходила мысль, стоит ли терпеть такие лишения ради вот этой железки. — Он потрогал рукой свой значок техника первого класса. Синицын стиснул челюсти, но промолчал. Парамонов заметил это и поправился: — Может, и не приходила. Я тоже до сегодняшней ночи не задумывался над этим. Спешил получить первый класс, стать отличником, старался содержать самолет в образцовом состоянии. И когда требовалось, не спал по нескольку ночей подряд. И в последний раз — за два дня ввел самолет в строй. Вы пожали мне руку, командир эскадрильи, инженер. Слава мне! И вдруг — бац, нет ни самолета, ни летчика. И нет тех моих пятнадцати лет безупречной службы. Но это еще не самое страшное, я в лучшем положении, переживу. И вы переживете, вы — кремневый. А Октавин?.. Вот теперь и ответьте мне, что важнее человеку: слава, за которую приходится расплачиваться жизнью, или бесславная, но спокойная и красивая жизнь?

— И ты выбрал красивую? — не выдержал Синицын.

— Да, я выбрал красивую, — вызывающе ответил Парамонов. — Я решил уйти из армии. Не надо мне славы. Я буду после работы ходить в кино, по выходным ездить на рыбалку, по праздникам с друзьями собираться за столом. И никто не упрекнет меня.

— А если упрекнут? Потомки. За то, что ты не оставишь им ничего.

— Какая разница Октавину, что о нем будут говорить потомки?

— Вот как? — Синицын смотрел на Парамонова такими удивленными глазами, будто впервые увидел его. — Скажи, а где твой отец?

— Погиб. Под Курском.

— И тебе все равно, что о нем говорили бы?

Парамонов не выдержал взгляда командира, и голова его снова начала клониться.

— Ты пожалел, что не спал две ночи подряд, что в театре не бываешь, что с друзьями за рюмкой редко встречаешься, — теперь горячо говорил Синицын. — А ты спрашивал у матери, сколько ночей она не спала во время войны, сколько недоедала, сколько выплакала слез по погибшим родным и близким? Спроси, если сам забыл. — Полковник нервно стал шарить по столу, открыл ящик и достал оттуда несколько стандартных листов. — Легкой жизни, видите ли, ему захотелось. А я-то отстаивал его. На, пиши рапорт. — Он протянул технику чистый бланк. — Ходи по театрам, на рыбалку езди, спи спокойно. Мы будем охранять твой сон. И можешь не беспокоиться, если потребуется, жизни не пожалеем. Можешь считать как хочешь, во имя славы это или во имя жизни.

Синицын замолчал, все еще держа руку вытянутой. Парамонов, не принимая листка, затравленно взглянул исподлобья.

— Разрешите… — Он запнулся. — Я подумаю.

— Ступай думай. Только не ночью за рюмкой. — Синицын бросил бланки в ящик и что-то стал там искать. Парамонов, воспользовавшись паузой, неслышно выскользнул из кабинета.

— Видал? — кивнул ему вслед полковник. Он устало провел ладонью по лицу и тяжело опустился в кресло. — К сожалению, так думает не он один. Им слава, видите ли, ни к чему. Им подай красивую жизнь. А после них хоть потоп. — Полковник помолчал. — А ведь это страшно. Очень страшно. — Он развернул чертежи, смотрел на них, но думал совсем о другом.

Я сказал, что нельзя слова Парамонова принимать за чистую монету, что пессимизм его легко объясним — такое обвинение на него возвели, но Синицын покачал головой.

— Плохо, очень плохо, когда человек пасует перед первым серьезным испытанием, — сказал он. — Это не делает ни ему, ни нам, командирам, чести.

Вошел Мельников. Вид у старшего инспектора был хмурый и недовольный. Исподлобья глянул на схемы и на Синицына.

— Упрямый ты, — сказал он укоризненно. — Подождать не можешь? Вернем твои схемы и расчеты.

— Спасибо. — Синицын тоже нахмурился. — Я могу подождать. Только время не ждет. Американцы вон своих летчиков через Вьетнам спешат пропустить, боевой опыт им дать.

— Ты на американцев не гляди. У них разбился Джон, — значит, хреновый летчик он. А мы так не можем. Надо выяснить причину аварии, чтобы с другими не повторилось.

— Мои расчеты отношения к аварии не имеют.

— Как сказать, — многозначительно возразил Мельников. — Ну-ка, покажи свои ребусы. — Он подошел к столу и стал изучать схемы. — Мудреное что-то.

— А что в нашем деле не мудреное? — Синицын наблюдал за лицом Мельникова.

— Кажется, уразумел. По-моему, здорово… Но… чертовски сложный трюк. — И хотя Мельников говорил без эмоций, по блеску его глаз не трудно было понять, что он восхищен. — А как перегрузка, не великовата?

— В пределах допуска. — Синицын повеселел. — Да, дело не простое, с наскоку не возьмешь. Но для того мы и учимся. Кстати, это не мои расчеты.

— Его? — кивнул на меня Мельников.

— Нет. Старшего лейтенанта Октавина.

Мельников недоверчиво посмотрел на командира, потом на меня.

— Когда это он успел тебя обставить? — повернулся он к Синицыну.

— Накануне своего последнего полета.

— А не мог он проверить этот маневр на практике?

— Думаю, что нет, — ответил Синицын. — Октавину было не до экспериментов: погода сложная и полет загружен до предела.

— Ты всегда так загружаешь летчиков?

— Полеты не прогулка, и топливо дается не для того, чтобы без толку утюжить небо.

Наступила тягостная пауза.

— А как с тем полетным листом, выяснили, что за исправление?

— Выяснил. Да, это исправление. Только не со сто тринадцатого на сто пятнадцатое, а наоборот. Погода была безоблачная, и я заставил Октавина слетать по сто пятнадцатому в другой раз. Посмотрите, в папке есть еще один его полетный лист.

Мельников постоял в своей неуклюжей позе еще немного и, не сказав ничего, вышел. Какое у него сложилось мнение относительно новой улики, понять было невозможно.

Синицын проводил его вопросительным взглядом, о чем-то подумал и, махнув рукой, стал проверять расчеты Октавина.

В динамике зашуршало, и голос дежурного по штабу сказал, что подполковник Ганжа просит командира зайти к нему.

— Занят я, — резко ответил Синицын и отпустил кнопку микрофона. — Скоро вызывать станет. — Цифры еще быстрее побежали из-под его руки.

Заглянул, приоткрыв дверь, Дятлов и, убедившись, что командир на месте, вошел.

— Снова за расчетами? — невесело сказал замполит. — А я места себе не нахожу. — Он помолчал. — Не послушался меня. Лучше б вечер провели.

Синицын не отреагировал.

— Я Шадрина и Мсхиладзе в город отпустил, — как бы между прочим сказал Дятлов.

Синицын перестал писать и поднял голову. Глаза его недобро сверкнули.

— Опять за роль благодетеля?

— При чем тут благодетельство? Им надо было.

— А ты слышал, что я приказал всем заниматься в классах?

— Шадрин и Мсхиладзе знают теорию не хуже нас с вами, и ничего страшного не случится, если они один раз пропустят лекцию о подъемной силе самолета, о которой им твердят с первого дня, как они попали в авиацию.

— Позволь заметить тебе, дорогой мой заместитель, что пока полком командую я, и я никому не позволю отменять мои приказания, даже своим заместителям. Ясно?

— Ясно, товарищ полковник. Разрешите в таком случае задать один вопрос? — перешел Дятлов на официальный тон. — Вас не шокирует, что наш полк академией величают?

— Это мне импонирует, дорогой замполит, — усмехнулся Синицын. — В академиях учатся.

— Я ценю твою волю, твой талант, — Дятлов окончательно остыл, — твои разработки новых приемов борьбы с воздушными целями, несомненно, большой вклад в тактику…

— Я не институтка. Не распыляйся на комплименты, — прервал его Синицын.

— Это прелюдия. А теперь послушай главное. Ты вывел полк в отличные. Это хорошо. Добился, что почти все летчики первоклассные. Здорово. Мечтаешь, чтобы все стали мастерами боевого применения. Великолепно. И я за это. Но я против тех средств, которыми ты добиваешься цели. Современная техника, сам знаешь, насколько сложна, и не мне объяснять тебе, какого физического и морального напряжения требует каждый полет. Нужна разрядка. А ты передохнуть людям не даешь…

— Ага, значит, и ты устал? Может, и тебе, как Парамонову, захотелось по театрам ходить, на рыбалку ездить, за бутылкой с дружками сидеть?

— Не юродствуй. Речь идет о гибели человека.

— Ты считаешь, что Октавин не выдержал напряжения?

Дятлов опустил глаза. Значит, думает так. Еще одна версия.

— Он больше летал, чем мы с тобой? Или больше, чем другие? — спросил Синицын.

— Нельзя всех под одну гребенку…

— Нет, я в тебе не ошибся, комиссар, — грустно вздохнул Синицын. — Сейчас ты еще раз убедил меня, что я правильно ответил, когда спрашивали мое мнение о тебе: рано тебе командовать полком. Зелен ты еще, Иван Кузьмич. Очень зелен.

— Вот как? — Дятлов удивленно и недоверчиво посмотрел на командира. — А я и не знал, что меня хотят выдвинуть.

— Теперь знай. И догадываешься, почему я так ответил?

— Нет.

Синицын скрестил на груди руки и в задумчивости прошелся по кабинету.

— Помнишь моего старшего брата?

— Помню, — ответил Дятлов.

— Знаешь, почему он прикован к кровати?

— Он рассказывал.

— Рассказывал… — В голосе Синицына послышалась грусть. — Да не все так, как было. — Он помолчал. — Да, его сбили в бою. Но ни одного фашиста он не завалил. Его подстрелили, как желторотого птенца, в первом же воздушном бою. И знаешь почему? Потому, что командир у них был такой же добренький, как ты. Все на эстетику нажимал. Самодеятельностью летчиков развлекал вечерами. Пикники каждое воскресенье устраивал. А воевать как следует не учил. — Синицын остановился напротив замполита и дружелюбно глянул ему в глаза. — Это была та война, в боях доучивались. Сегодняшняя война, случись, такой роскоши нам не позволит. И я стараюсь делать все от меня зависящее, чтобы мои ведомые не погибли в первом бою… Ты прав, современная техника сложна, напряжение летчики испытывают в полетах большое. Но не упрощением полетных заданий, не уменьшением нагрузки можно сбавить напряжение без ущерба для боеготовности. Вот почему я заставляю летчиков сидеть в классах, на тренажерах, сосредоточиваю внимание на сложных видах боевой подготовки. И я убежден: тот, кто пройдет мою «академию», сумеет постоять за себя и в бою.

Дятлов слушал, низко опустив голову, и не пытался возражать. Да и что тут возразишь?

ВОЛОГУРОВ

Ветер заметно слабел, Вулкан сбросил свою косматую шапку, и на фоне посветлевших облаков, обагренных заходящим солнцем, он походил на великана в черной бурке, склонившего в трауре голову… Вулкан… Только он знает, сколько пролито слез у его подножия, где покоятся вечным сном дети неба! Завтра корабли выйдут на поиск в океан. Найдут они самолет или нет, но у подножия Вулкана поставят еще один памятник.

Тяжело, очень тяжело было у меня на душе. Мысль о том, что я причастен к гибели Октавина в той же мере, как и Синицын с Вологуровым, не давала мне покоя. Я должен, обязан был сказать, чтобы Октавина не пускали в полет, тем более что желание у меня такое было. Дважды судьбу не испытывают, это неписаный, но доказанный жизнью закон. У Октавина в тот день не ладилось с полетами, и неважно из-за чего, из-за перенапряжения или из-за нервного расстройства, хотя, откровенно, ни в одну из этих версий я не верил. Не укладывалось у меня в голове и то, что Синицын мог так низко пасть, использовать свое служебное положение в корыстных целях. Да и Дуся. Разве не послужила для нее уроком гибель Геннадия?..

Перед моим уходом из штаба к Синицыну снова заходил Мельников. О чем они говорили, я не знал, но, видимо, о чем-то очень важном — просидели вдвоем часа полтора, приказав дежурному по штабу никого в кабинет не пускать. А у Ганжи в то время сидел майор Вологуров и вышел от инспектора с таким выражением на лице, словно его посвятили в великую тайну. Потом Ганжа снова вызвал Парамонова, инженера полка, инженера эскадрильи и многих офицеров, прямо или косвенно причастных к последним, полетам. Побывали у него и Эмма Семеновна с Мусей. Вот и попробуй отыскать даже крупицу истины в такой каше.

Я стоял около нашего дома, поджидая Инну. Она позвонила, что выходит из больницы и лишь на минутку заскочит к Дусе. Может быть, принесет что-нибудь новое она? Инна умная и смекалистая, она отлично поняла, зачем я заходил утром к Дусе, хотя я и словом не обмолвился о своих подозрениях. Я пошел на явную авантюру, вынужден был пойти на это, чтобы вырвать признание любым путем. У меня были и другие вопросы к Дусе, но я чувствовал, что каждое мое слово будет для нее пыткой, и пощадил ее. Зато получил расчеты Алексея, и они-то еще больше запутали меня. Все версии рассыпались, как карточные домики от дуновения ветра, и я злился на себя, сознавая свою беспомощность.

На дорожке, ведущей из штаба, показался Дятлов. Я подождал его. Он подошел: лицо озабоченное, расстроенное, плечи опущены, и тужурка висит на них, как на сломанной вешалке.

— Синицына отстранили от должности, — не переводя дыхания, сказал он. — Ганжа, видно, перехлестнул. Командование приказали принять мне. Надо что-то предпринимать.

— А пытались объяснить?

— Пытался. Да какое там…

Мы все знали крутой нрав нашего начальства. Под горячую руку лучше не попадать, а Ганжа умел создать настроение.

— Идем к Мельникову, — предложил Дятлов. — Все же он наш бывший командир, знает Александра Ивановича. Пусть позвонит и все объяснит.

«Мельников, разумеется, позвонит, но начальства, судя по тому, что поручило вести расследование Ганже, а не старшему инспектору, видно, не особенно-то благоволит к нему и вряд ли станет менять решение», — подумал я.

— Надо узнать, о чем и как доложил Ганжа. У него в это время был Вологуров.

— Думаешь, Борис Борисович скажет? — усомнился Дятлов.

— Он друг Синицына.

Дятлов молча пошел за мной. На наш звонок дверь открыла Эмма Семеновна. Она была так удивлена, что стояла, загородив проход и не пропуская нас в комнату.

— Кто там? — донесся из глубины квартиры голос Вологурова.

— Мы с Иваном Кузьмичом, — отозвался я. — По важному делу.

Эмма Семеновна, кажется, опомнилась, пожала плечами, усмехнулась: «Если по важному…» — и пропустила нас.

Вологуров перед зеркалом завязывал галстук. На нем были чистая отутюженная сорочка и светлые штатские брюки, на Эмме Семеновне — бледно-голубое кимоно, поверх которого она подвязала передник. На кухне что-то шипело и шкворчало, и оттуда шел вкусный запах жареного. В комнате стол был застлан столовой скатертью. Вологуровы поджидали гостей, а вернее, гостя, и не трудно было догадаться, кто он.

— Видишь, мы кстати, — пошутил я, толкнув в бок смутившегося замполита.

Вологуров смотрел на нас через плечо и не знал, что сказать.

— Этот чертов галстук, — наконец нашелся он и снял его со своей длинной шеи. — Разучился завязывать, узел какой-то косой получается.

Пришла в себя и Эмма Семеновна.

— Проходите в комнату, — с улыбкой предложила она. Но глаза были такие холодные, что я пожалел о своем намерении.

— Мы на минутку, — успокоил я ее. — К Борису Борисовичу.

— А-а, — многозначительно протянула она, поняв мои слова как намек удалиться. — Не буду вам мешать. — И она скрылась за кухонной дверью.

— Синицына отстранили от должности, — сказал я Вологурову, нервно вертевшему в руках галстук. Однако новость не произвела впечатления на майора, он даже не повернул головы и сделал вид, что полностью занят проблемой завязывания узла. — Вы знали об этом? — Я не удержался от резкости.

— Откуда? — пожал плечами Вологуров. — Хотя этого следовало ожидать.

Дятлов заморгал недоуменно и вопросительно глянул на меня, желая убедиться, не обманул ли его слух. Вологуров опередил меня.

— Как-никак Ганжа представитель вышестоящего штаба, и ему поручили расследование, — пояснил он свою мысль. — А Александр Иванович… и с начальством начал тем же тоном разговаривать. Вот и…

Значит, я не ошибся. Ганжа при Вологурове докладывал в штаб. Синицын, видно, не стал выслушивать незаслуженных обвинений и от начальства, наговорил резкостей. Это на него похоже. Но Вологуров-то, Вологуров! Так быстро изменить свою позицию. Притом Синицын не просто командир, он друг ему… Может быть, я чего-то не понимаю?

— Надо выручать командира, — сказал я. — Идемте в штаб, там Мельников. Посоветуемся, может, позвоним командующему.

Вологуров медлил с ответом. Из кухни вышла Эмма Семеновна. Наверняка она слышала наш разговор и поспешила мужу на выручку.

— Александра Ивановича от должности отстранили, — сообщил ей новость Борис Борисович, все так же не поворачивая головы от зеркала.

— Еще бы! — воскликнула Эмма Семеновна, и мне показалось, что в ее голосе зазвучало злорадство. — За это не только отстранять, судить надо!

— За что? — сурово спросил Дятлов.

— А вы не знаете? — усмехнулась Эмма Семеновна, поправляя свои обесцвеченные, коротко подстриженные волосы. — Или вы считаете, что если его орденом наградили, так ему все позволено?

— Зачем вы так, Эмма Семеновна? — укоризненно покачал головой Дятлов. — Разве Александр Иванович в чем-то виноват?

— А кто виноват? Борис Борисович? — распалялась Эмма Семеновна. — В том, что за других как вол тянул? А теперь, видите ли, Октавин — подчиненный майора Вологурова. Значит, он виноват?

Вот оно что! Эмма Семеновна, а скорее, сам Вологуров боится, как бы вину за происшествие не свалили на одного командира эскадрильи.

— Мы все в какой-то мере виноваты, — сказал я. — Что ж, теперь всех судить…

— Вот-вот, — подхватила Эмма Семеновна, — берите все на себя, а Александр Иванович пусть продолжает с чужими женами развлекаться.

— И вы поверили этой сплетне? — попытался урезонить Эмму Семеновну Дятлов.

— Сплетня?! Да я сама видела, как они поехали в тот день в город. Рядком сидели, как муж с женой. А раньше? То по грибки, то по ягоду… то еще кое за чем. Ишь, нашел помощницу. Жена-то больная…

— Не ожидал я этого от вас. — Дятлов понял, что спорить бесполезно.

— А чего вы-то за него горой стоите? — с новым жаром набросилась на замполита Эмма Семеновна. — Он здорово о вас заботится? Ты рассказал ему, Борис, что Александр Иванович ответил, когда хотели назначить его командиром полка?

Вологуров пожал плечами:

— Как-то повода не было. — Он все еще стоял лицом к зеркалу, но внимательно наблюдал за нами по отражению.

— Быть большим командиром не каждому дано, Эмма Семеновна, — проникновенно и убедительно заговорил Дятлов. — И Александр Иванович нрав. Рано мне еще. И я не собираюсь принимать полк. Даже временно. Так пойдемте, Борис Борисович? — повернулся он к Вологурову.

Комэск снова пожал плечами и долго смотрел на часы.

— Рабочий день уже кончился, — невнятно пробормотал он.

— Мельников и Синицын еще в штабе, — повторил Дятлов.

— А к чему спешка? — Вологуров обрадовался новому доводу. — Утро вечера мудренее, как говорят умные люди. Вот и подождем до утра. Завтра в спокойной обстановке обо всем и поговорим.

— Идемте, Иван Кузьмич, — взял я Дятлова за руку. — В такой дружеской услуге наш командир не нуждается.

Едва мы вошли в штаб, дежурный сообщил нам, что пограничники нашли сбитый шар-шпион. Такое известие мне было особенно приятно — в этом деле есть и моя заслуга. Откровенно говоря, когда Вологуров доложил, что «вроде бы сбил», я усомнился в достоверности только из-за его личной неуверенности, а другого повода, к сожалению, у меня не имелось. Потом я отогнал эту мысль, посчитав, что мною руководит неприязнь к командиру эскадрильи. И правильно сделал. Как человек, Вологуров не на высоте, в этом мы только что убедились, но летные и организаторские достоинства у него не отнимешь.

— Где командир? — спросил у дежурного Дятлов.

— У себя.

Дятлов направился в кабинет Синицына, а я решил навестить своего сочинского «приятеля».

Ганжа, как и следовало ожидать, сидел за столом перед кипой бумаг и что-то писал. Лицо у него на этот раз было озабоченное, и кажется, мой визит пришелся ему не по душе. Но я сделал вид, что не заметил этого, прошел к столу и сел напротив, не ожидая приглашения. Я еще не знал, о чем буду с ним говорить, но был уже накален и искал повода выпалить распиравший мою грудь заряд негодования, высказать в глаза все, что накопилось у меня на душе.

Ганжа, то ли заметил мое воинственное настроение, то ли у него родился вдруг какой-то план, бросил писать и, глубоко вздохнув, сказал грустно, словно желая меня разжалобить:

— Докладную вот готовлю. Погода пошла на улучшение, завтра надо ждать прилета начальства, а шеф на дыбы встал, решил свое старшинство показать, ни с одним моим доводом не соглашается. Правда, его не трудно понять: Синицын — бывший его подчиненный, он его тянул.

Я хотел было возразить, но дверь отворилась и вошел Мельников, чуть прихрамывая, но не в расслабленной болезнью позе, а расправив плечи, словно шел в бой.

— Ты подумал, какой сюрприз может преподнести нам «дельфин»? — резко спросил он, пронзая Ганжу холодными как сталь глазами и не обращая на меня внимания. — Отстранить в такой момент командира! Лучшего командира!

— Начальству виднее. И потом, незаменимых людей нет, Николай Андреевич, — спокойно, но твердо возразил Ганжа. — Вам жаль Синицына, а мне Октавина.

— Жалость тут ни при чем. Это я когда-то жалел своих летчиков, оберегал от трудностей, пока они с нарушителем не встретились и не оказались из-за этого воронами…

«Да, нарушитель преподнес нам суровый урок, — подумал я, — и хорошо, что Мельников сделал правильные выводы. Признать свои ошибки не каждый способен. Это под силу только мудрым, волевым и честным людям». Я проникся к полковнику уважением.

— Не будем ворошить прошлое, — сказал Ганжа. — Настоящее не менее сложно, и мы должны смотреть беспристрастно, отбросив эмоции.

— Знаешь, что самое страшное в нашем деле? — Мельников глянул на своего помощника уничтожающим взглядом, но у Ганжи не дрогнул ни один мускул. — Предубеждение. Не трудно обвинить человека, трудно потом вернуть ему веру в справедливость.

— А вы не задумывались над таким вопросом, почему люди нарушают летные законы? — Выпуклые глаза Ганжи чуть прищурились. И он ответил сам: — Потому, что слишком много у нас сердобольных начальников, таких, как вы, всепрощающих. А за такое судить надо!

— Судить, говоришь? — Мельников опустил голову и прошел к своему креслу. — Было время, судили. — Он сел, о чем-то задумавшись. — В сорок первом мой товарищ предложил посадить в штурмовик стрелка и сконструировал для него кабину. Но при испытании самолет потерпел аварию. Летчика отдали под суд…

— Вы опять берете прошлое. А я приведу вам более свежий пример, — возразил Ганжа. — Перед моим отъездом из Группы войск в нашей части случилось такое: у одного летчика в полете заклинило управление. Ему приказали катапультироваться. А парашют не раскрылся. При расследовании выяснилось, что техник самолета забыл в кабине инструмент, он и заклинил управление. И забыл выдернуть предохранительную чеку парашюта. Вот и считайте, кто дороже заплатил.

— Позже, примерно через год, — продолжал Мельников, не придав значения рассказу Ганжи, будто и не слышал его, — кабину стрелка на штурмовике все-таки установили. И потери уменьшились втрое. Так-то…

— Синицын, может быть, и талантлив, — согласился Ганжа, — я не спорю. Но талант — не причина для оправдания преступления. Перед законом все равны.

— Ты уже занес Синицына в разряд преступников?

— Всякое нарушение законности, приведшее к гибели человека, есть преступление.

— У тебя есть неопровержимые доказательства?

— Да, есть. Я даже сбрасываю со счетов моральную сторону вопроса, к которой причастен полковник Синицын, — это не наша компетенция. Перенапряжение — вот его главный бич. За полтора года он решил научить молодых летчиков летать в сложных метеоусловиях.

— И научил с первой атаки поражать цели, — вставил Мельников.

— Мы говорим о разных вещах, Николай Андреевич. — Тон Ганжи стал примирительным. — Нам приказали установить не степень боеготовности полка, а причину происшествия. Надо смотреть правде в глаза: полковник Синицын хороший летчик, методист. Но кто приказывал ему взять самолет с консервации и сократить сроки подготовки к полетам почти вдвое? Кто велел усложнять полетные задания и заниматься всякими экспериментами? А на этот счет есть строгие указания — от инструкций и наставлений ни на шаг.

— Ни на шаг, — досадливо вздохнул Мельников. — А как же с тактикой? Кто ее будет двигать вперед?

— Это не Синицына забота. Для того академии существуют.

— Значит, академии и академики. А мы, практики, должны слепо следовать их указаниям. И кого мы будем готовить? Истребителей или роботов?

— Летные законы кровью писаны, и кто их нарушает — кровью расплачивается. — Ганжа хорошо усвоил фразу, которую без устали твердит каждый обучающий. — А погибнуть летчик имеет право только в бою. — Это уже было его собственное изречение.

— Нет, не имеет права погибнуть! — Мельников резко поднялся с кресла, забыв про свой радикулит, и заходил по кабинету. — Он должен победить! А для этого его надо учить. Сегодня. Завтра будет поздно. — Мельников остановился напротив Ганжи. — Кстати, знаешь, что обнаружили в контейнере шара-шпиона?

— Догадываюсь.

— Более тысячи метров фотопленки. Заснято все побережье по пути следования шара. А радиоаппаратура шара синхронно засекала наши радары и частоту их работы и передавала на свой самолет. Вот он и ныне курсирует вдоль границы, чуть сюда не рвется. Наши не стали отключать радиомаяк шара, и летчики кружат невдалеке. Вероятно, шар должен был где-то тут приводниться, а Вологуров приземлил его. — Мельников помолчал. — Вот тебе и интенсификация…

Дверь внезапно резко распахнулась, и в кабинет без стука и разрешения ворвался Парамонов с горящими, возбужденными глазами. Я вспомнил его откровения у командира и невольно забеспокоился: какой еще он выкинет номер?

— Товарищ полковник, явился с повинной! — выпалил он. — Во всем виноват я. Да, я не заменил на самолете фильтр, забыл.

Он смотрел в глаза Мельникову, но не подавленно, как в первый раз, а скорее облегченно. Старший инспектор смотрел на техника недоуменно, а глаза у Ганжи стали круглыми, как у судака, заглотившего крючок.

— Ты… вы не заменили фильтр? — Голос подполковника осип от неожиданности.

— Так точно! — Парамонов отвечал не как преступник, а как человек, гордый тем, что сам признался в совершенном проступке.

— Да он опять пьян?! — осенило Ганжу, и он шагнул к технику с напрягшимися лицом и мускулами.

— Никак нет! — Парамонов не дрогнул. — Я не пьян. — И когда Ганжа приблизился, дыхнул на него. Видимо, техник говорил правду. Напряжение с лица инспектора сошло.

— А как же тот фильтр, что на складе? — грозно спросил подполковник.

— Тот? — Парамонов опустил глаза. — Как вы и думали, я смазал и отнес.

Ганжа досадливо ударил кулаком в ладонь и, круто повернувшись, пошел к сейфу.

— Когда ты это сделал? — спросил Мельников. Я глянул на полковника и понял, что он не верит Парамонову. Техник опустил голову и почти прошептал:

— Когда проводил самолет.

И я все понял. Нет, не мог Парамонов уйти на склад, когда выпустил самолет в полет: на это потребовалось бы минимум полчаса, а он не настолько легкомысленный человек, чтобы не понимать ситуации и не оценить метеоусловия — самолет мог вернуться в любую минуту. К тому же я знал, что, когда самолет упал, Парамонов находился на стоянке. Значит, он просто решил выручить командира, взять на себя чужую вину. Видно, и до него дошли слухи, что Синицын отстранен.

Ганжа достал из сейфа какой-то лист и пробежал его глазами.

— А показания кладовщика? Тоже ложь? — Он швырнул лист на стол. Парамонов не поднимал головы. Ганжа долго смотрел на него, потом рванулся к нему и схватил за плечи: — Синицын уговорил взять на себя вину?

— Никто меня не уговаривал, — резко отстранился Парамонов. — Я говорю, как было на самом деле.

— А вы понимаете, чем это может кончиться для вас?

— Понимаю.

Ганжа помолчал.

— Надеетесь, что командир вас выручит?

— Командир тут ни при чем.

Мельников подошел к Парамонову и заслонил его от Ганжи.

— Вот что, — сказал он тихо и сочувственно, — твое самопожертвование тут не нужно. Не запутывай того, что и без тебя запутано. А командир и без твоей помощи обойдется. Иди.

Парамонов помедлил и, не поднимая головы, направился к выходу.

— Что вы теперь скажете, Николай Андреевич? — спросил Ганжа.

— Только и скажу, что Синицына в полку любят.

— Любят, — усмехнулся Ганжа. — Еще один маневр. Отвлекающий… Между прочим, это очень хорошо. Теперь мы окончательно убедились, что Парамонов ни при чем. Можно и черту подводить. — Ганжа пристально смотрел на Мельникова, ожидая, видимо, вопроса, но полковник молчал, глядя себе под ноги и о чем-то думая, и тогда Ганжа продолжил: — Итак, фильтр отпадает. Исправление в полетном листе, а значит, и недоученность — тоже. Остается одно. — Он снова выждал и снова не дождался ни вопроса, ни возражения. Однако от него не ускользнуло, как посуровело лицо Мельникова. — Не надо хмуриться, Николай Андреевич, — мягко сказал он. — Давайте рассуждать логически. Скажите, как бы вы чувствовали себя, если бы узнали, что ваша жена уехала с другим в ресторан?

— У меня нет повода не доверять жене, — отрезал Мельников.

— Но у Октавина, мы-то знаем, повод был.

Мельников повернулся и, не поднимая головы, медленно пошел из кабинета.

— Вот и попробуй с таким сварить кашу, — сказал Ганжа, когда за полковником закрылась дверь и мы остались вдвоем.

— Он хорошо знает Синицына, — возразил я.

— Все мы психологи… Я тоже знал свою Варюху, пока она мне рога не наставила.

— И вы после этого никому не верите?

— Я имею на то моральное право. Но не думай, что я злоупотребляю им. Я руководствуюсь фактами.

— Какими?

— Брось! Ты не хуже меня знаешь Синицына. Он преуспевал во всем и считал, что ему все дозволено. — Ганжа вдруг впился в меня своими выпуклыми глазами: — А у тебя что, есть аргументы в его пользу?

— Полковник Синицын — честный человек, — твердо сказал я.

Ганжа скептически скривил лицо!

— Блажен, кто верует! — И он взглянул на часы. — Утро вечера мудренее. Завтра разберемся. — Он стал складывать в папку бумаги. Я понял, куда он торопится, и не стал ему мешать.

НАДЛОМ

Полк строил Дятлов. Вечером он звонил в штаб, но, как я и предполагал, вверху не стали отменять своего приказа, сказали, что прилетят сюда и во всем разберутся. Синицын находится в штабе, и те, кто еще не знает о его отстранении, ничего особенного в подмене командира не усматривают — Дятлову и раньше приходилось замещать Синицына. А происшествие, понимал каждый, принесло полковнику новые заботы.

Раньше, несмотря на высокую требовательность Синицына к строю, в рядах все же иногда раздавались то реплики, то шушуканье, теперь же строй словно замер. На лицах летчиков и техников залегла печать траура. Построились молча и разошлись по классам без слов. А я, все еще пользуясь положением отпускника (приказ о том, чтоб я приступил к исполнению служебных обязанностей, все еще не подписан — не до меня), направился к Ганже. Теперь я знал кое-что такое, чего не знал еще инспектор. Инна догадалась, что меня интересует, и расспросила Дусю обо всем, что имело отношение к версии Ганжи. Но я решил до поры до времени карт не раскрывать: Ганжа не из тех людей, которые легко меняют свою точку зрения. Его версию можно опровергнуть лишь фактами, а их следует еще раздобыть. Я могу это сделать и представлю такие доказательства, которые ошеломят инспектора и не позволят ему сманеврировать.

То, что я узнал, отводило от Синицына главное подозрение, однако оставалась еще интенсификация. Командир наш действительно всеми силами нажимал на сложные виды боевой подготовки, тут факты налицо. И если Ганжа узнает, что не прав, он быстро сориентируется и станет обвинять Синицына в том, что тот выпустил в такую плохую погоду молодого пилота без достаточной закалки и натренированности. А силу воли Октавина к делу не подошьешь. Поэтому торопиться мне со своими сведениями никак нельзя. Выдержка и еще раз выдержка. Надо помочь нашему командиру. Он все делал для нас, и на сложные виды боевой подготовки нажимал не ради славы, а во имя боеготовности, ради нашего летного мастерства. Такое нынче время, плестись в хвосте никак нельзя.

У меня из головы не выходил его рассказ о брате, сбитом в первом воздушном бою и навеки прикованном к постели. Это наглядный урок, и Синицын помнит о нем и думает больше, чем другие, острее чувствует боль ран, нанесенных прошлой войной. А современная война будет, несомненно, еще сложнее и ожесточеннее, тут Синицын абсолютно прав. Прав он оказался и в оценке вертолетов: недооценил Ганжа «летающие кенгуру». Не такая это безобидная винтокрылая машина, как кажется на первый взгляд, и не так просто сбить ее с земли: она бронирована, сверху превосходно видно все — и цель, и откуда ведется полней огонь, — можно легко и быстро сманеврировать. А попробуй маневрировать на землю с пушкой или даже с пулеметом!

К Ганже я шел без особых намерений, просто хотелось взглянуть ему в глаза: не передумал ли он, не изменил ли своего решения после того, как мы побывали у Вологурова — комэск несомненно поставил его об этом в известность. Да, Вологуров просто поразил меня. Не зря говорят, о человеке можно безошибочно судить только смотря по тому, каким он был, когда на весах судьбы лежала его жизнь или честь. Жизни Вологурова, правда, ничто не угрожало, а вот назначению в инспекторы — да. И он поступился своей честью и совестью. Не только бросил командира в трудную минуту, а даже утаил правду, которая могла ему помочь. Инна мне рассказала, что накануне того злосчастного полета Дуся при Вологурове просила Синицына поехать с ней в город, и комэск знал зачем, но умолчал. Умолчал лишь потому, что отлично понимал: если версия самоубийства будет развенчана или даже окажется под сомнением, как замена фильтра, тогда останется лишь одна — перенапряжение или недоученность, а за это спросят и с него, и тогда инспекторской должности ему не видать как своих ушей. Вот почему так легко он отрекся от Парамонова, не дрогнувшей рукой поставил крест на дружбе с Синицыным.

Версия самоубийства из-за ревности более запутанна — о Дусе в гарнизоне шли всякие пересуды, — и тут он почти ничем не рисковал. Однако действовал он тонко и осторожно. Поначалу я не обратил внимания на то, откуда Ганжа узнал Дусину биографию и о ее поездке в ресторан, не придал значения и тому, как оказались Муся и Эмма Семеновна в качестве свидетелей. Теперь я знал это.

Раньше я был убежден, что Эмма Семеновна крутит своим мужем как хочет, что он послушный и безропотный, и это считал главной причиной своего нерасположения к комэску — такие мужчины мне не по душе; и лишь вчера вечером зеркало в квартире Вологурова отразило и показало мне истинное лицо моего командира эскадрильи. «Александра Ивановича отстранили от должности», — сказал он жене, когда Эмма Семеновна вышла к нам из кухни. Он знал, как она воспримет это и что станет говорить. Он ее устами посвящал нас в позиции старшего начальства, решив запугать. «А кто виноват? Борис Борисович? В том, что за других как вол тянул?» Этим вопросом Эмма Семеновна прояснила многое. Нет, не сама она пошла к Ганже, не жажда справедливости толкнула ее на это. Ее послал муж… А Ганжа только греб факты.

Интересно, что предпринял бы дражайший Борис Борисович, если б узнал, что замысел его раскрыт? И как поведет себя Ганжа, когда прилетит начальство и я докажу, что его версия — фикция?

У двери кабинета я остановился и перевел дыхание. Сердце учащенно билось, нервы были наэлектризованы, и я боялся, как бы не разрядиться преждевременно, если Ганжа заденет за живое. Надо выдержать, подождать еще немного.

Ганжа сидел в своей обычной позе, над бумагами, придерживая левой рукой раскрытую папку, правая лежала на исписанном листе, нацелившись карандашом в незаконченную строку.

— А-а, это ты, — оторвался он от своего занятия и протянул мне руку. — Что нового принес? — Настроение у него было хорошее, видно, чувствовал свою уверенность и рассчитывал, что начальство останется им довольно.

— Новое все у вас. Вон как папка разбухла от вещественных доказательств.

— Кое-что есть, — согласился Ганжа. — Только твой бывший шеф кочевряжится, все чего-то ему недостает. Вот-вот прилетят наши, а он в бумагах ковыряется, как жук в навозе. Приходится одному возиться — докладную готовить.

— Одному и слава достанется.

Ганжа уловил насмешку.

— Слава… Это ты прославился, когда нарушителя рубанул. А я приказ выполняю, во всяком дерьме ковыряюсь. — Он расстегнул тужурку и вытер платком шею.

— Капитан Вегин, зайдите к подполковнику Дятлову, — раздался голос в динамике.

— Начальство требует, — усмехнулся Ганжа. — Освободишься, заходи, потолкуем.

К Дятлову я намеревался зайти попозже, когда он покончит со срочными делами, накопившимися за ночь, чтоб отпроситься в город за «вещественными» доказательствами и представить их прямо к прилету начальства. Но план мой рухнул: подполковник Дятлов посылал меня к пограничникам за фотопленками, снятыми с шара-шпиона. А это часа три в один конец, дай бог вернуться к вечеру. Я стал было объяснять Дятлову, что нужен буду здесь, но он и слушать не стал.

— Успеешь. Если б погода позволяла, мы послали бы вертолет.

Через десять минут я был в пути. Газик мчался по неширокой асфальтированной дороге, вдоль которой тянулись тополя вперемежку с черной даурской березой; а там, где шоссе огибало сопки, к нему вплотную подступал густой колючий кустарник, переплетенный какими-то вьюн-травами. Ветер все еще бесновался и гнал по небу рваные облака, отчего все вокруг казалось печальным и серым. Под стать состоянию природы хмуро было и у меня на душе.

Шофер, молоденький белокурый солдат, гнал машину, не переключая с четвертой скорости даже на крутых поворотах, благо дорога была пустынна. Мне нравилась быстрая езда, и я смотрел вперед, погрузившись в размышления.

Из рассказа Инны я узнал, что накануне полетов после обеда Дусе нежданно-негаданно позвонил Винницкий, Теперь он служил где-то на Севере и по пути в отпуск завернул в Нижнереченск, чтобы забрать Дусю: оказывается, он понял (наконец-то!), что любит ее и не может без нее жить. Хозяйка, где он раньше снимал комнату, сообщила ему о Дусином замужестве, однако Винницкого это не остановило: он был уверен, что и Дуся любит его по-прежнему, и позвонил ей. Дуся от встречи отказалась, тогда он пригрозил, что приедет в гарнизон и явится к ней на квартиру. Одно его появление вызвало бы кривотолки и сплетни. Дуся понимала это и знала — ей припомнят все. И пошла посоветоваться к Наталье Гордеевне. Синицын как раз собирался по делам в город и забрал ее с собой, чтобы она объяснилась с Винницким и раз и навсегда положила конец прошлому.

Разговор Винницкого с Дусей велся по телефону через наш гарнизонный коммутатор, где как раз дежурила Муся. Она все слышала, но не все поняла, а когда увидела машину Синицына и в ней Дусю, заключила, что это полковник так требовательно настаивал на встрече. Все это стало известно Ганже, потому он о такой уверенностью и держался своей версии.

Октавину, находившемуся на службе, Дуся ничего, разумеется, не сказала, и не собиралась говорить: он никогда не расспрашивал о ее прошлом, видно, кое-что знал и не желал причинять ей неприятное; тем более не хотела причинять неприятность ему она. Муся не удержалась от соблазна раскрыть тайну, разыскала Октавина по телефону и сообщила все, что слышала, и даже посоветовала, как и где найти жену, если желает посмотреть, чем она занимается в его отсутствие.

Октавин жену разыскивать не стал, он был из тех мужчин, которые умеют сдерживать чувства и эмоции, однако когда Дуся вернулась вечером из города, то сразу заметила его подавленное настроение. И она все ему рассказала.

— Не то плохо, что ты поехала на эту встречу, а что не предупредила меня и дала повод для новых сплетен, — хмуро заключил Октавин.

Ужинали они молча.

Синицын просил Дусю вечером прийти к ним домой, чтоб завершить работу над чертежом, она хотела отложить это на другой день, но Алексей настоял, чтоб она пошла.

— Мне тоже нужно поработать, — сказал он. — И один я лучше сосредоточусь.

Вернулась Дуся в третьем часу ночи, так и не закончив дела — работа у нее не клеилась, зато муж встретил ее сияющий и сообщил, что он добился успеха. Они с полчаса еще поговорили и легли спать, забыв о размолвке. Однако утром Алексей ушел на полеты, впервые не поцеловав жену, и это расстроило Дусю. Она о нетерпением ожидала окончания полетов и не находила себе места. Раньше времени пришла к Синицыным на торжество, чтобы хоть немного развеяться.

Ее предчувствие беды, резкая перемена настроения Октавина, его творческий всплеск и «кренделя» на посадке были для меня трудными загадками, которым я не мог найти объяснения. Но именно здесь где-то была собака зарыта, так подсказывала интуиция, и потому я снова и снова ворошил в памяти эту историю, надеясь отыскать ключик к тайне.

Несмотря на быструю езду и на не очень затянувшиеся формальности при передаче мне шпионских фотопленок, заключенных в два небольших контейнера, Вулкан мы увидели уже в вечерних сумерках. Здесь дорога расходилась: основная вела в Нижнереченск, а проселочная сворачивала к нам, в Вулканск. Шторм все еще не угомонился, прилета начальства ожидать не следовало, и я приказал шоферу ехать в город.

Замысел мой, возникший еще накануне, когда Инна рассказала о Винницком, заключался в том, чтобы доставить этого донжуана в наш гарнизон перед самым прилетом начальства и представить его «пред грозные очи» инспектора как свидетеля защиты. Это будет мой сюрприз Ганже. Посмотрим, за какую версию он начнет цепляться после такого сногсшибательного факта. Не вздумал бы только Синицын показать ему расчеты Октавина, ведь это явится новой уликой против него: Ганжа станет непременно нажимать на то, что Октавин проверял этот маневр на практике. А может, действительно так?.. Нет. Старший лейтенант Октавин был не из тех летчиков, кто самовольничал, не зря же он хотел отдать расчеты Синицыну.

В Нижнереченске на одной из узких улочек мы отыскали дом, в котором когда-то снимал комнату Винницкий. Я предполагал, что он остановился здесь. Но хозяйка, худенькая седая старушка, сказала, что «Игорек» только навестил ее, подарочек привез, а живет в гостинице с приятелем.

Мы поехали в «Север», лучшую гостиницу в этом городе: Винницкий любил показать себя, с одной стороны, интеллектуалом, а с другой — приверженцем старых гусарских обычаев, любил пустить пыль в глаза.

Вот и гостиница, высокое, с большими окнами, залитыми светом, здание. Мы с Юркой тоже не раз снимали здесь номера, чтобы переночевать, и у меня в груди приятно защемило. Трудные были годы, но прекрасные: знакомство с Инной, встречи, любовь… Сейчас все вошло в привычную колею и чувства приглушены. А тогда… Это были лучшие годы моей жизни.

Администратор, сердитая полная женщина, полистала журнал проживающих в гостинице и, захлопнув его, сообщила, что Винницкий выбыл из гостиницы утром.

Я постоял с минуту, раздумывая, как быть, и решил заглянуть в ресторан: не может быть, чтобы Винницкий уехал так скоро, не добившись успеха у одной и не утешившись с другой; здесь у него были и другие знакомые женщины, незамужние, и он мог перебраться к одной из них, а время коротать в ресторане.

Народу в зале немного, почти все столики пусты, и мой взгляд сразу уперся в человека в военной форме. Но он один, и, конечно, не Винницкий: приземистый, полный, с толстой короткой шеей и большой квадратной головой, склоненной к столу. Он сидел ко мне спиной, но я сразу узнал его: Ганжа! Как он оказался здесь? Что заставило его в столь ответственный момент покинуть гарнизон, где к нему стекались все улики?

И я догадался что: осечка!

Перед Ганжой стояла наполовину опорожненная бутылка сухого вина, закуска, но он не ел, сидел, подперев голову рукой, и курил, курил.

— Кого я вижу! — воскликнул я, заставив Ганжу выйти из задумчивости и поднять голову. — Железного инспектора, сурового стража летных законов. А как же с завтрашними полетами? Я отличную погоду предсказываю.

Ганжа посмотрел на меня устало и равнодушно. Лицо у него было осунувшееся, глаза тусклые, и весь он был какой-то придавленный, надломленный. Значит, что-то произошло.

— А, это ты, — сказал он таким тоном, словно меня он только и поджидал. — Садись, кудесник, — кивнул он на стул рядом.

Я сел. Ганжа взял бутылку и налил мне вина.

— Погоду ты предсказал, а вот предскажи, что с Октавиным произошло?

— Это по вашей части.

— Хоть на кофейной гуще погадай. — Ганжа взглядом указал на рюмку и допил из своей.

— Вот завтра выйдут корабли в океан, и тогда прояснится. — Я специально подзадоривал инспектора, чтобы выведать у него, что случилось в гарнизоне, пока я отсутствовал.

— «Прояснится»! — криво усмехнулся Ганжа. — Наивные младенцы! Океан не то что люди, умеет хранить тайны.

«Это верно», — подумал я, но сказал другое:

— А вы знали, какой ресторан выбрать.

— Знал, — кивнул Ганжа и снова усмехнулся. — В точку попал.

— И опоздали.

Ганжа глянул мне в глаза и, убедившись, что я знаю, зачем он приехал сюда, кивнул:

— Опоздал.

— Теперь убедились?

— Убедился… И все равно…

— И все равно не верите?

— Смерть без причины не бывает.

Я не ошибался: Ганжа не из тех, кто легко отказывается от своих убеждений.

— Это верно, — сказал я. — Мой дедушка, когда занедужил, на соленый огурец грешил. Потом, после вскрытия, оказалось, не ошибся: желудок у него был как папиросная бумага.

— Отсюда мораль?

— Огурец — вредный продукт.

— Философ, — грустно ухмыльнулся Ганжа. — Мудрствуешь? Раньше меня узнал и молчал?.. Или позже?

— Смотря что.

— Опять мудришь? Раз уж мне все рассказала сама Октавина, то твоей жене и подавно.

Вот оно что! Значит, Дуся была у Ганжи. Узнала, наверное, что Синицын отстранен, и пошла.

— А скажи, — Ганжа впился в меня своими глазами, — за что вы все Синицына любите?

— А вы, вынося приговор, не поняли, что это за человек?

— Я не судья, чтобы выносить приговоры. Мне приказали установить причину происшествия, а разбираться в человеческих достоинствах и недостатках — для этого у вас замполит есть.

— Чтобы объяснить поступок человека, надо понять его характер и душевное состояние, учит нас Дятлов.

— Гениальное изречение. Вот ты и объясни мне, что за человек Синицын. Только не словоблудием: строгий, но справедливый, требовательный, но заботливый. Это я уже слышал. Фактами докажи, фактами.

— Значит, фактами… То, что Парамонов решил взять на себя вину, факт?

— Факт. Но почему он пошел на это?

— Потому что Синицын из него человека сделал… А Дусю привез к себе больную, не факт?

— Факт.

— А разработка нового варианта атаки? — Я сделал паузу, но Ганжа не среагировал на вопрос, значит, о расчетах Октавина он еще не узнал. И я продолжал: — Нашего командира и враги уважают. И боятся. Думаете, почему разведчик шарит вдоль побережья, а сунуться сюда не решается? А было время, совался. И уходил безнаказанно. Синицын отучил. Вот вам и факты.

Ганжа молчал. Потом уставился на меня:

— А Октавин? Кто виноват? Кто?

РАЗВЯЗКА

Утром, не дожидаясь построения, я пошел в штаб, в кабинет к инспекторам. Меня волновал Ганжа: какие планы созрели у него за ночь? что доложит инспектор? Вчера, пока мы ехали в Вулканск из Нижнереченска, всю дорогу Ганжа изливал мне душу.

— Знаешь, что сказала мне жена Октавина? — говорил он, и голос его был жалостливым, чуть ли не слезливым. — Что я сам вынудил Варюху бежать с другим. Своей мнительностью, подозрениями… И она права…

Я верил в раскаяние Ганжи, и мне искренне было его жаль. Вот ведь как сложен человек: то доверчив и откровенен, то подозрителен и скрытен, то упрям и непримирим, то беспомощен и жалок. И дело, оказывается, не в характере, а в сложившихся обстоятельствах, в моральном состоянии человека. Варя, видно, здорово потрепала Ганже нервы, и он стал ревновать ее к каждому, а ее бегство с другим породило в нем недоверие и злость ко всему женскому роду, потому он и был непоколебим, подозревая Синицына в связи с Дусей.

Что он скажет сегодня?

Ганжа выглядел по сравнению со вчерашним просто хорошо: чисто выбрит, без мешков под глазами, однако во взгляде его была все та же пустота и отрешенность. Он поздоровался со мной и устало провел по лбу.

— Голова болит? — посочувствовал я.

— Что голова, — вздохнул инспектор. — Как видишь, на месте. А вот душа… Плохо, брат, когда там пусто.

И снова разговор наш прервали: вошел Мельников, сосредоточенный, но не воинственный, как в прошлый раз.

— Начальство вылетело, — сообщил он. — Подготовил докладную?

— Вот рапорт подготовил. — Ганжа взял со стола лист и протянул старшему инспектору. Тот пробежал его глазами.

— Быстро ты крылья опустил.

— Судьба играет человеком. — Голос Ганжи звучал покаянно. — Такие факты были… И все рассыпалось, как карточный домик. Тайфун и тут злую шутку сыграл.

— После тайфуна прояснение наступает, — многозначительно сказал Мельников. — Ты не смотрел в столе папку? Нет? Посмотри.

Ганжа открыл ящик стола и достал оттуда папку. Едва он развязал тесемки, я сразу узнал расчеты Октавина. Синицын отдал их… Иначе он и не мог поступить.

Ганжа листал их сначала медленно, потом быстрее и быстрее.

— Чья это работа?

— Старшего лейтенанта Октавина.

Ганжа даже присвистнул.

— И когда он успел обставить командира?

— В самый канун полетов. — Мельников помолчал. — А перед самыми полетами Октавин заходил на метеостанцию и интересовался ветрами на высотах.

— Вы считаете, он проверял их на практике? — В голосе Ганжи звучало недоверие.

— А ты хочешь возразить?

— Откуда эти расчеты?

— Их передала Синицыну жена Октавина.

— Так. — Ганжа сосредоточенно думал. — Интересовался ветрами на высотах, — рассуждал он вслух. — Думающий летчик и в хорошую погоду интересуется этим. — Он помолчал. — Нет, товарищ полковник, это не довод.

— Не довод… А что предлагаешь ты?

— Высказать такое предположение — значит обвинить Октавина в недисциплинированности.

— Он уже понес наказание.

— А если он этого не делал?

— Ты жаждешь возмездия?

— Нет, Николай Андреевич. — Ганжа назвал полковника по имени и отчеству, и трудно было понять, чего в голосе больше, теплоты или грусти, — Достаточно одного урока.

— И что мы доложим?

— Что не справились. Вам все равно на пенсию, а мне — не по Сеньке шапка оказалась…

Дверь отворилась, и в кабинет вошли Синицын и Дятлов, а секунду спустя за ними неслышно проскользнул Вологуров.

— Машина у подъезда, Николай Андреевич, — сказал Синицын.

Ганжа взял расчеты Октавина.

— А что по этому поводу думает командир? Мог Октавин заняться проверкой этого маневра?

— Думаю, что нет, — спокойно и лаконично ответил Синицын.

— На этот раз я с вами согласен. — Теперь в голосе Ганжи не трудно было уловить примиренческие ноты.

— Пора, Николай Андреевич. — Синицын не обратил внимания на тон инспектора.

Зазвонил телефон, и Мельников взял трубку.

— Слушаю. Полковник Мельников… Так… Так. — Он вдруг оживился и радостно взглянул на Синицына. — Где?.. Хорошо… Хорошо… Спасибо, батенька! Спасибо! Сейчас вертолет вышлем. — Он положил трубку. — Октавина нашли, — выдохнул он, словно сбросил с плеч тяжелую ношу. — Геологи. Жив, жив, бродяга. Шара-шпиона срезал. Своим новым маневром. Вынужден был применить его, чтобы не упустить. Потом решил проследить, куда упадет, да не подрассчитал. Шар разрушился, и в двигатель, видно, попал кусочек оболочки. Пришлось катапультироваться. Ветром Октавина в тайгу отнесло.

На минуту все онемели от такого потрясающего известия.

— Но почему он не доложил, когда увидел шар? — спросил наконец Синицын скорее у себя, чем у нас.

— Ясно почему, — ответил Дятлов. — Не хотел командира эскадрильи подводить: ведь Вологуров доложил, что сбил шар.

— Я весь боекомплект израсходовал, — виновато пролепетал Вологуров. — И нигде больше его не видел.

— Поднимай, Александр Иванович, вертолет, — напомнил Мельников, — Октавин ногу подвернул.

— Разрешите мне, товарищ командир? — встрепенулся Вологуров, заискивающе глядя в глаза Синицыну. — Я виноват… очень виноват. Но я искуплю свою вину.

— Нет, Борис Борисович, — задумчиво, но твердо ответил Синицын. — Искупить вину — не таблетку горькую проглотить. Да и таблетка не каждому помогает. А мне летчики нужны здоровые, надежные, чтоб в бою не бросали. — Полковник повернулся к Дятлову: — Ты прав, замполит: талант быть Человеком — от самого себя. А это важнее.

И вот я снова в небе. Снова иду на перехват. Нет ничего прекраснее полета! Земля, одетая в яркую весеннюю зелень и залитая солнцем, проносится подо мной, сверкая озерами, речушками, извивающимися у подножия сопок. Кажется, и здесь, на высоте, ощутим запах весеннего аромата, которым напоен воздух. И двигатель моего самолета поет торжественный гимн и земле, и небу, и нам, людям, оберегающим эту красоту и спокойствие. Светло, чудесно вокруг! Умчался куда-то тайфун, сделав свое дело: встряхнул наш авиационный городок, его воинский люд; покрутил в своем вихре и унес кое-кого, как легковесную шелуху. Не получил должности старшего инспектора подполковник Ганжа, перевели от нас и Вологурова. Дятлов оказался прав: Октавин не доложил о шаре, чтоб не выдавать командира эскадрильи. Сейчас старший лейтенант находится в госпитале. Он поправляется и скоро должен выписаться. Я принял эскадрилью. Работы и забот прибавилось. Но я доволен — иначе нельзя. Командиром у нас по-прежнему Синицын. Его и Октавина маневр (они единодушно согласились на соавторство) получил высокую оценку военных специалистов. Вот и ответ на вопрос Парамонова о славе. Если бы люди думали только об удовольствиях, они никогда не оторвались бы от земли. Правда, не у каждого хватает сил нести нелегкое бремя славы. Одних, кто наделен умом, выдержкой и скромностью, слава возвышает, других, кто вдруг приходит к мнению, что только он все видит, все может и изрекает истину, она ломает…

Синицын выдержал бремя славы. Однако кое-какие выводы и он для себя сделал. Завтра у нас в клубе состоится вечер молодых офицеров, и на нем будет выступать Синицын. Дятлов посоветовал ему рассказать о своем брате-фронтовике, сбитом в первом воздушном бою, и командир согласился.

Я тоже буду выступать. Правда, я еще не решил, что буду говорить. Надо, чтобы было интересно и поучительно, ведь меня будут слушать мои подчиненные. Но это завтра. Вечером у меня найдется время обдумать свой рассказ. А сейчас… сейчас впереди «противник». Надо перехитрить его, не упустить. Иду на перехват!