Наглое игнорирование

Старший лейтенант Берестов, начштаба медсанбата

То, как к нему кинулась Потапова, как с надеждой посмотрели толпившиеся вокруг нее люди, встряхнуло старлея. Понял, что тут кроме него командовать некому. И еще он понял, что медсанбата больше нет. На этой помойке, которой стала разбитая вдрызг поляна, не осталось ни одной целой палатки, запасы, складированные чуть поодаль, ровно так же попали под бомбы и теперь там все было перемешано с землей и листвой.

Сам Берестов видал бомбежку еще во время Финской войны, но издалека, не ближе пары километров. Почти совсем невидные в небе самолеты бомбили с горизонта, на высо́ты ниже 1 000 метров не спускались, а то и с бо́льшей высоты бомбы кидали. И как-то все это несерьезно было. Довелось видеть и штурмовку финских позиций «Чайками» и «Ишаками», но опять же не близко, на расстоянии опять же пары километров. Совсем другое дело оказалось самому попасть под бомбоштурмовой удар, да еще особенно незабываемые впечатления в первый раз это испытать. Непонятно, куда самолет с высоты целится, кажется, что именно в тебя.

В укрытии, даже самом примитивном, пережить бомбежку и штурмовку явно легче. Теперь Берестов винил себя в том, что не приказал заранее выкопать хотя бы простые открытые щели, даже не говоря про капониры для укрытия техники и блиндажи для персонала и раненых. Тяжело налилось чугунной гирей чувство вины, что не подготовился заранее, не успел сделать все то, что должен был, что именно из-за этого погибли подчиненные, в том числе и жена с будущим ребенком. Давило это душу.

Он тут был единственным военным человеком, со штатских-то чего спрашивать! И этот командир дивизионного медсанбата, военврач Левин, действительно не понимал, что произойдет, интеллигентный, неадекватный, совершенно гражданский человек. Старлей с трудом вспомнил, что кинулся его искать с самыми худшими намерениями. С трудом вспомнились странные детали – малиновое желе с какими-то девчачье-розовыми комками, словно манную кашу с вареньем со стола уронили. С чего вспомнилось? Что-то неправильное с этой кашей. Тут же всплыла перед глазами странная сардоническая ухмылка. У Левина снесло осколками половину головы и зрелище было совершенно выходящее за все рамки нормы, нехорошо таким мертвеца видеть, а уж то, что оставшейся половиной головы покойник как бы нагло ухмыляется – и совсем переклинило. Потом со стыдом начштаба вспомнил, как пинал ногами грязный труп, ругаясь самыми скверными словами. Оставалось только надеяться, что все пули из нагана он выпустил в самолеты.

– Вы хоть шио-то мошете сдевать? Помошь ганеным? – спросил старлей терапевта. Та виновато развела руками.

– Только подбинтовать разве что. Этого категорически недостаточно! Нужно обязательно хирургически обработать раны. Вы же видите, что тут творится!

Он видел и при том совершенно не мог понять – чем немцы накрыли поляну. Вороночки масенькие, мацупусенькие – ротный миномет и то глубже роет. А все снесло, как корова языком. Равномерно. И странно выглядел неразорвавшийся боезапас, несколько штук попались на поляне, много не взорвалось у немцев этих странных бомбочек. Покрашенные в яркий желтый цвет они сначала совсем непонятны были для Берестова, только когда уже шестую увидел, сообразил, что это как консерва сделанная штука, навроде здоровенной банки с тушенкой. И внутри жестяной банки была чугунная цилиндрическая колобаха с толстым проволочным штоком сбоку. А сама банка ловко раскрылась на две половинки и два круглых донышка, послушно сдвинувшись от сопротивления воздуха до шарика на конце штока. Видать, чтоб как парашют работала.

Только собрался рявкнуть, чтоб не болтались люди на поляне, где лежат неразорвавшиеся боеприпасы, как ахнуло совсем неподалеку. И еще раз! Вылезшие было на поляну люди ломанулись обратно в лес, сам Берестов погнал перед собой тех, что были с ним рядом. А на поляне кто-то выл нечеловечески, и еще грохнуло.

– Суки в бога душу… – не удержался старлей, сообразив, что не просто так не взорвались эти странные фиговины одна за другой. Замедление. Как раз минут 15–20 прошло с момента, как самолеты улетели.

Схватил за шкирку Потапову, которая совсем собралась было бежать к тому, кто выл тянущим душу стоном оттуда с поляны. И не один там стонал, даже не десяток.

– Куда? Низя!

– Там же раненые! – удивилась терапевт, пытаясь вырваться.

– Бомбы с замедвением. Низя!

На поляне еще раз ахнуло. И еще.

Не вылезая на открытое место, в обход, по лесу, вывел медиков старлей к дороге. И только охнул, увидев, сколько тут уже раненых накопилось. Несколько ходячих кинулись с криками, вопросами, матом, требуя, жалуясь, советуя и создавая сущий базар.

– Все! Нету медсанбата! Давше эвакуидовать бум! – рявкнул старлей, ловко выдернул из толпы легкораненых несколько самых крикливых, привычно загрузил их поручениями, расшугал остальных. Двух бойцов потолковее отобрал из общей кучи, оба с перебинтованными руками – у одного левая, у другого – правая, спросил фамилии.

Парень в комсоставовской артиллерийской фуражке и с диковинным автоматом на плече хмуро представился старшиной Корзуном, товарищ его в пилотке и с винтовкой только усмехнулся невесело, отрекомендовавшись рядовым Ивановым.

Они и впрямь оказались толковыми – из его кулдыканья суть выловили и кивнули, подтверждая. От дороги к мертвой поляне была проложена временная транспортная петля, и приказал им старлей загонять в этот тупичок к убитому медсанбату все порожние грузовики, если что – силой оружия. Разрешил стрелять по колесам. Порожняк должен вывезти отсюда раненых, их вместе с медсанбатовскими порванными за сотню уже и еще тащат и везут. Прилетит опять авиация – задарма люди погибнут!

Медиков большей частью тоже спроворил – в город послал, чтоб в больничке гражданской организовали прием и помощь, туда же – к складам за городом – и порожние грузовики едут, так что пусть готовятся. А он здесь постарается.

Потапова удивилась – как она может приказать гражданским людям? У них подчиненность иная, не послушают, не в армии же.

Берестов ожег женщину бешеным взглядом, но не обматерил, а просто потыкал пальцем в тяжелую кобуру у нее на спине. Намекнул молча. А вскоре от тех двоих, что устроили по его приказу пункт регулировки движения на повороте, пошли первые порожние грузовики, водители которых ругались на сумасшедших идиотов, мол, совсем рехнулись, чуть не застреливают, если не слушаешь, и что они будут жаловаться вплоть до всесоюзного старосты Калинина!

Правда, в основном, они затыкались, когда встречались с взглядом старлея. Нехороший у него был взгляд, не располагающий к прениям и жалобам. Очень нехороший. Нечеловечий какой-то уже.

Больше всего боялся Берестов, что сейчас прилетят снова бомберы, потому суетился, как однорукий в почесухе. Столько всего надо было успеть сделать! Спасти хоть что-то! Сам себя подгонял, хотя куда дальше. К нему как к начальству лезли с сотней вопросов, в основном – дурацких, но и толковые были. И эта первая в его жизни серьезная эвакуация вынуждала решать быстро и – по возможности – не совсем глупо. В голове билось, что он занимается самоуправством, прав у него таких нет – менять дислокацию медсанбата без приказа, но после всего, что уже произошло за сегодняшнее утро, он как-то и не думал, что его могут судить, и даже и расстрелять, потому как кто-то из раненых до города живым не доедет, помрет по дороге. И это будет тоже его вина. И если тут накроют следующими бомбами всех лежащих, сидящих и суетящихся людей – тоже его.

Парни на дороге отлично с задачей справились, через пару часов количество лежачих резко уменьшилось, ходячие и сами потянулись долой, мудро решив, что лучше плохо идти, чем хорошо получить бомбой по башке, участь таких нерасторопных была прямо перед глазами. Даже чересчур наглядно.

Оставалось десятка два тех, кого везти было без толку, только мучить зря перед смертью. Сам Берестов с ними и остался, отправив всех, кого можно, в том числе и Иванова с Корзуном, спохватившись потом, что сглупил – надо было им хоть благодарность объявить за прекрасно выполненный приказ.

Бомберы и впрямь прилетели через пару часов, если и не те самые, то с виду – такие же. Описали пару кругов, словно падальщики, посмотрели и, видать, решив, что овчинка выделки не стоит, а цель не оправдывает бомбы, улетели на восток чьей-то похоронной процессией. Берестов перевел дух, вытер выступивший пот и побрел на поляну, надо было найти железный ящик с документами и печатью медсанбата, пока у учреждения есть печать – оно живо, пусть даже и в очень усеченном масштабе. А взрывов он уже давно не слыхал, да и желтых вертячек теперь столько на глаза не попадалось, верн, о и впрямь замедление было не больше чем на полчаса.

Умно придумано, умно. Только в себя накрытые придут, начнут раненым помогать, не опасаясь «бракованных» бомб – тут-то и получат. Мозговитые у немцев ученые люди. И Берестов поймал себя на мысли, что с удовольствием бы лично повышибал этим башковитым мозги. Чтоб как у Левина разлетелись. Когда нашел железный ящик (перевернутый, ободранный и пробитый, хорошая была мощь у осколков этих несерьезных с виду «консерв») и стал разбираться – что взять, а что можно и сжечь, потому как тащить всю канцелярию было бесполезно, раскуроченная матчасть и запасы имущества были в таком состоянии, что только под списание годны. Разве что инструменты можно было бы собрать, да простерилизовать, но и с этим сложности. Печать нашел, сунул в карман.

Услышал вроде треск моторов, потом – стрельбу, вскинулся из-за ящика и обмер, стоя столбиком на коленках, на манер зайчика.

Метрах в трехстах, там, где уже тонкими, уставшими струйками дыма коптили ярчайшее голубое небо сгоревшие грузовики и где остались после эвакуации «безнадежники» суетились серые фигурки, потом разглядел пару мотоциклов. Кто-то размахивающий длинными руками вроде встал между ранеными и приехавшими. Петренко! Точно он – больше некому, они из личного состава медсанбата тут вдвоем оставались.

Коротко стукнула пара выстрелов, санитар свернулся клубком и упал. Немцы – теперь у Берестова никаких сомнений не было, вели себя как дома, двое что-то смотрели, склонясь головами, карту, наверное, один, судя по позе горниста и отсутствию звуков трубы, присосался к фляжке, не вылезая из коляски, а самый неугомонный быстрым шагом пошустрил вдоль уложенных в теньке «безнадежников», хлопая выстрелами. Берестова как ожгло, и он вскочил на ноги, что-то гыкнув нечленораздельное, но определенно – осуждающее. Тут же подумал, что – зря. Толку от его выходки не было ровно никакой, разве что по нему тут же стали стрелять – и самое паршивое – парень с флягой оказался пулеметчиком и высыпал без всякой экономии за один момент полсотни пуль. На счастье старлея – залечь получилось моментально, да подвернулось небольшое углубленьице, да между ним и немцами оказался крошечный холмик, так-то поляна была вроде ровная, как стол, но залегшему человеку и совсем незначительные перепады во благо оказались. Те самые мелочи и пустяки, от которых жизнь человека зависит очень часто. И опять же пулеметчик, не пойми с чего, основное внимание почему-то уделил тому самому железному коробу, не меньше пяти пуль в него бздынькнуло.

Который раз за сегодняшний злосчастный день адъютант старший ругал себя ругательски. Теперь лежа посреди ровного поля под пулеметом, особо остро подумалось, что даже винтовка сейчас была бы спасением! Головы не поднять, сейчас тот шустрила, что раненых добил, спокойно подойдет поближе – и все. Опять звякнуло в ящик, защелкало, зашелестело рядом. Земля посыпалась мелкими комочками. А и с револьвером ничего не получается, сдвинул кобуру как положено при ненужности – на задницу, не дотянуться рукой сейчас, не выставляя себя на общий обзор. Опять бздынькнуло. Удары пуль в землю ощущались всем телом. Вроде маленькие, а как колотятся… Тоска сжала сердце, хотя уж сегодня-то, но вот так сдохнуть. Злость и ужас – все сразу.

Не сразу понял, что изменилось. Трескотнули коротко вперехлест еще пара пулеметов, рев моторов, треск. Аккуратно с опаской чуток высунулся – и не увидел немцев. Зато увидел наш танк, БТ и своих – по форме судя. А немцев и след постыл. На радостях вскочил, тут же рядом свистнуло. Начал орать, что – свой! Не поняли, влепили рядом очередь.

А потом злобно и грозно пролаял резкий голос с малороссийским акцентом:

– Ляхай, руки в хору!

Танкист, чумазый и свирепый. Наш, точно, хотя автомат странный какой-то и не такой, что у Корзуна был.

– Пиднимайся и не дури! Ты – хто?

Назвал себя. Танкист посмотрел еще более подозрительно, буркнул:

– По-нимицьки не розумею, пиднимайся. Хенде хох!

Берестов встал, словно столетний старик, вроде и лежал – а устал, словно на разгрузке вагонов с чугунными болванками. Танкист только сейчас видно разглядел рубцы и шрамы на лице, сбавил немножко обороты, с тем же подозрением, хотя и на полтона ниже потребовал назвать себя.

Начштаба уничтоженного медсанбата не стал ничего говорить, достал из кармана гимнастерки удостоверение, протянул. Танкист, чин которого и черт не разобрал бы по шлему и синему комбезу, козырнул небрежно, словно муху у себя с носа согнал, спросил:

– Хде медсанбат?

– Вот, – обвел полянку рукой старлей.

– Хренасе бублики! – не по-уставному огорченно ответил танкист.

Тут Берестов немножко очухался и перехватил инициативу, спросив у своего невежливого спасителя, кто у них командир.

– Там, тащстрлтн! – махнул ручищей с автоматом грубиян. Видно было, что соблюдение субординации вообще и по отношению к конкретному пехотному командиру у этого парня – не главное достоинство.

Прихватив из дырявого ящика то, что было совсем необходимо, заковылял, словно столетний старец, к танку. Машинка была сильно потрепанная, запыленная так, что пыль слоем лежала, и побитая изрядно броня с пулевыми клевками казалась почти ровной. Сзади, за башней полусидели двое в рваных и горелых комбезах, белели бинтами, а больше у машины никого и не было – все стояли кучкой там, где упокоились безнадежные раненые.

Побрел туда, словно под конвоем. И страшно удивился, когда увидел среди синих знакомых комбезов фельдграу немецкое. Белобрысый немец стоял на земле крепко, вызывающе расставив ноги, и был совершенно спокоен, только выглядел немного удивленным. Обычный нормальный такой парень. Ничего немецкого в его физиономии не было, вполне себе деревенская морда, таких в РККА – пруд пруди. Спроси кто Берестова – а как немец должен выглядеть? Он так и не сказал бы, но абсолютно был уверен, что уж иностранца бы по лицу отличил, а тут – только форма, чужая, непривычная да странные сапоги с низкими, но широкими голенищами.

– Командир, дывись! Ось на поле найшов! Наш, мабуть с медсанбату!

– Головин! Пригляди за немцем! – распорядился один из танкистов, поглядел на начштаба. Тот был весьма убогого вида, сам это понимал, но ему было, как ни странно, наплевать. Остальные тоже уставились на Берестова, кроме того, что, видать, и был Головиным, тот так и остался затылком к старлею.

– Опоздали, значит? – утвердительно и грустно сказал один из спасителей.

– Да, надо в гогод ехать, – выговорил Берестов.

– Не получится, немцы уже в городе. А у нас снарядов нет, даже не подерешься толком. А ты – медик? – с надеждой спросил человек в танкошлеме. И остальные танкошлемы уставились, даже и Головин оглянулся, ожидая видно, что потрепанный и перепачканный человек с бумажками в руках окажется медиком и ему можно будет сгрузить обузу – раненых.

– Не. Нашштаба, – поморщился старлей.

– Ладно, придется возвращаться, может, наши еще работают, хотя там тоже та еще нахлобучка с утра. Майер, давай спроси этого красавца – кто, откуда и чего тут делали? Свежие прибыли или из вчерашней дивизии?

Неотличимый от других танкошлем бойко затарахтел по-немецки. Берестов разобрал ясно «Рот фронт» и «камарад». Пленный еще больше удивился и что-то ответил такое, что Майер заметно покраснел, хотя за грязном от пыли и копоти лице это и должно было быть не видно.

– О чем он? – нетерпеливо осведомился лейтенант без фамилии. Должен бы по уму представиться, а что-то не стал, а Берестову на это было плевать, если честно.

– Говорит, что все мы будем уничтожены. Если мы вернем его обратно в часть, то он постарается, чтобы нам оставили жизнь. Но не гарантирует, хотя – постарается. Обещает, – озадаченно откликнулся Майер.

А старлей, на которого навалилась совершенно чудовищная, свинцовая усталость, неожиданно для себя подумал, что немец этот пленный сейчас чертовски похож на удивленного барана, с которым заговорила трава. А он ее как раз собрался есть. Не должна говорить в принципе – а вот поди ж ты. Вот баран и обалдел.

Немец захлопал телячьими ресницами и убежденно проговорил еще что-то.

– Сопротивление бесполезно, русские войска разгромлены, а немцы уже победили, – перевел Майер немного растерянно, потом попытался в чем-то убедить собеседника. Тот удивился еще больше. И это было совершенно непонятно, лучше бы этот пленный нагло ухмылялся.

И странно было, что шлемофоны только загалдели в ответ, а Головин даже кукиш показал. Берестов и сам ситуацию не понимал – почему так? Ведь немец этот явно не буржуй – видно даже по мозолистым лапам, что то ли рабочий, то ли крестьянин, должен потому проявлять классовые инстинкты и перейти на сторону страны победившего труда, а тут такое. И ведь убежденно говорит-то. Уверенно. Как о хорошо известном и проверенном. Майер опять залопотал по-немецки, пленный вытаращился на него совершенно изумленно.

Сказал что-то, как плюнул. И еще добавил что-то, отчего Майер заалел пунцовым цветом до кончиков ушей.

– Ладно, что этот тип болтает? – спросил командир-танкист.

– Матерится, – коротко информировал Майер.

Пленный понял, видно, что его словесы пропадают зря, и добавил для понятности:

– Сталин – капут, рус – капут! Йобтвамат!

– А еще говорят, что культурная нация! – удивился искренне Головин. Майер явно обиделся и разозлился:

– Да, немцы – культурная нация! А к этим нацистам это не относится, какая у них культура, нет у них культуры сейчас совсем! Это вы так считаете по старой памяти, Гете – Шиллер! А сейчас там в стране сплошная серость и тупость дикая, да с технической грамотностью, к сожалению! Идеи у них – самые варварские, средневековые! Какая ко всем чертям культура!

– Дураки, значит, как в кино кажут? Вон как прут эти дураки! – хмыкнул Головин.

– Нет, отнюдь немцы не дураки, но и не культурная нация, цирлих-манирлих. Вот этот простой солдат, – тут злой Майер кивнул в сторону пленного, – имеет среднее образование. А оно у него какое? Там у них нашего нормального образования нет.

– Заливаете, Майер, – отозвался командир, – у нас вона только семилетнее образование ввели всего лет шесть назад, а у них – сто лет уже как среднее всем! Короче – что сказать хотите? Нам спешить надо, времени нету тут рассусоливать.

– Нет, командир, это важно. Сам только понял, потому и вам скажу. Это – важно! – убежденно сказал Майер.

Видно было, что товарищи к своему советскому немцу относятся как минимум с уважением, даже командир, звания которого так Берестов и не понял, а спрашивать сил не было, коротко приказал: «Как можно короче!»

– Образование у них есть. Но после Великой войны в голодуху просело оно сильно. Не до того было. Этот призывник, как и его товарищи, после блокады рос, англичане их хорошо приморили континентальной блокадой, мне точно говорили – дети в Германии без ногтей рождались, дистрофиками.

– Майер, время!

– Да, командир, чуток еще! Версаль Германию растоптал. Детишки эти, что сейчас против нас здесь воюют, росли в голодухе, рахите, унижении, безработице, безысходности.

Родителям не до них, да и отцов у многих после войны не стало, висел их папа на колючей проволоке под Ипром. Какая тут культура? А тут – внезапно Гитлера капиталисты привели к власти. Кредитов ему дали от пуза – но только на армию. Сделали из Германии велосипед: пока экономика военная – устойчива, как только встала, мир – так с копыт долой. И из этих молокососов-щенят стали усиленно делать варваров. Дикарей во всех смыслах, только грамотных в технике.

Тупой викинг, конкистадор, который шедевр, произведение искусства переплавит в слиток золота, и плевать ему, что уникум уничтожил общечеловеческого значения! Пещерный дикарь, но на танке и самолете, не на драккаре или каравелле, а на линкоре и подводной лодке! Они сейчас – перестали быть людьми. Сами, добровольно! Нет у них понятия – общечеловеческий! Есть они – сверхлюди, арийцы, и есть все остальные двуногие – животные. С которыми можно не церемониться. Ну кто церемонится с крысами и лягушками или тараканами? Головин, ты церемонишься с клопами?

– Ну, ты загнул, – озадаченно буркнул спрошенный танкист.

Майер перевел дух.

– Понимаете – вождь пришел для миллионов униженных волчат. И объяснил им, что они – Великие, Избранные, Особенные! Все до самого убогого – сколько ни есть миллионов! Они немцы и потому лучше всех! Арийцы! Волки! И на кредиты, данные ему для войны, он их и накормил, и одел, и обул, и воспитал! И главное – они от унижения избавились. Воспряли для новой славы, будь она неладна! Понимаете? В императорской Германии военная служба была почетна, без прохождения срочной и на работу нормальную было не устроиться, и дело свое не открыть, и не жениться нормально, а теперь это вообще смысл жизни мужчины! После того как Гитлеру буржуи всю Европу скормили, – верят безоговорочно. И пойдут до конца! Без толку ему про рабочую солидарность толковать! Все это они просто не поймут, как глупость какую-то нелепую!

– Полегче, Майер, за языком следите! – предостерегающе сказал командир.

– А один немец – работа, два немца – пьянка, три немца – уже армия и война. Это немецкое выражение. Так что, резюмируя, – мы сейчас как пруссы для тевтонских рыцарей. Смазка для мечей. Средневековье вернулось во всей красе. А может, и еще веселее, дикость у них сейчас вполне от рабовладельческого общества.

Тут Майер, словно вспомнив что-то, затрещал по-немецки. Пленный кивнул, залопотал утвердительно в ответ.

– Ну вот, командир, он подтверждает. Каждому, кто тут воюет, после победы дают поместье и полста местных рабов. Это сам фюрер обещал, а ему они верят, – печально сказал Майер.

– Будет от этого помещика нам сейчас толк? – хмуро спросил командир.

– Разве что имя и фамилия со званием.

– Что ж, битье определяет сознание, не мной сказано. Будем бить, пока не опомнятся, – и танкист деловито выстрелил в стоящего перед ним парня одетого по-иноземному. Берестов впервые так близко увидел, как попадает пуля в тело. Черная дырочка на груди, потом бурно полившаяся оттуда темная кровь, пленный удивленно склонил голову, недоверчиво уставившись на эту струйку, пропитывающую сукно кителя и так же и повалился – стоячей доской.

– К машине! Головин – оружие этого арийца забери и документы, – приказал командир, засовывая наган в кобуру.

– Момент! – буркнул Берестов и припустил, как мог быстро, к носилкам с ранеными. Он и сам не знал – зачем, но, покидая место разгрома, хотел знать – не для начальства, для себя, что не бросил тут живых. Старательный немец, однако, никого в живых не оставил. Начштаба подобрал пару противогазных сумок для бумаг, скоро его уже затягивали на броню. Уцепился за какие-то скобы. Стоять на танке было неудобно и тесно.

– Много вас тут! – заметил он стоящему рядом печальному Майеру.

– Весь взвод, – отозвался тот.

– Так мало? – удивился Берестов.

– Как считать, – пожал плечами танкист, щурясь от пыли, которую танк поднимал преизрядным образом.

– Пленных низя убивать! – заметил старлей, и сам подумал, что глупо как-то прозвучало.

– А он и не пленный. Головин у него автомат выбил и в ухо дал, с ног сбил. Так что он в плен не сдавался. Теперь я понял – он раненых добивал, да? – спросил Майер.

Начштаба молча кивнул. И раненых, и Петренко.

– Ирония судьбы, он там поодаль оказался и…

Тут танк тряхануло на ухабе, Берестов чуть не свалился долой, но танкист хапнул его за гимнастерку сильными пальцами, удержал и, как ни в чем ни бывало, закончил фразу:

– …Потому не успел вскочить на улепетнувшие мотоциклы, менял магазин к автомату, при нашем огне залег, а когда падал на землю, она ему в горловину – приемник магазина набилась. Он и не смог перезарядиться, а то бы наделал в храбром Головине дырок.

Танк бодро лепетал гусеницами по дороге, пришлепывал, нежно позванивая и дзинькая, попутно ревя мотором. Берестов подивился странному сочетанию грубого грохота мощного двигателя и нежного, словно колокольчики серебряные, звона от траков. Удивляло, насколько быстро неслась машина по дороге, иные грузовики медленнее ездят даже на всех парах и вжатых в пол педалях. Притом ощущения были странными, словно не сам старлей глядел на дорогу, а кто-то посторонний и равнодушный. Отмечал виденное и слышанное, но без эмоций, словно душу контузили, и сейчас она, покалеченная, свернулась в комочек и замерла. Слишком много за один день вывалилось на обычного человека, хоть и военного и обученного страной и государством именно для того, чтобы в военном безобразии лютости и хаосе он мог нормально работать. То есть убивать чужих людей, тоже военных, но иного государства, и мешать им убивать наших.

Берестов отстраненно попытался разобраться в своих ощущениях и чувствах. Он был человеком педантичным и любил, чтобы во всем был порядок. А сейчас все было как-то совсем непонятно и это мешало сосредоточиться. Давило чувство вины. За многое и перед многими. Все получилось из рук вон плохо, на нормах маскировки не настоял, от бомбежки не спас, жена погибла, и, к стыду большому, ее смерть как-то еще была непонятна, то есть умом понимал, что все, а смысла в этом понимании почему-то не было, словно читал азбучное «мама мыла раму» равнодушно и не представляя – зачем это делает. Может, еще и потому, что погибло сегодня прямо у него на глазах много людей, запредельно много для обычного человека. И сам, своими же руками послал уцелевших в город, а там уже хозяйничали немцы. С другой стороны, почему-то стало легко. Неприятно легко. Кончилось все. Вообще. Остался один. И почему-то чувствовал, что быть ему – осталось недолго. Мясорубка слишком громадная. Несопоставима с мизерностью одной человеческой жизни. Следующая пуля или что там еще прилетит – его. И все. Он как-то отупел, смирился и угомонился. Не о чем хлопотать. Можно уже успокоиться и никуда уже не торопиться.

Из этого полузабытья вышиб высунувшийся из открытого по жаре люка чумазый танкист, прогорланивший весело:

– Станция Хацапетовка! Приехали, бронепоезд дальше не идет, всем освободить вагоны! Закурить и оправиться!

Берестов очнулся от оцепенения, оглянулся вокруг. Знакомые белые халаты, палатки точно те же, только с этих кто-то содрал опознавательные нашитые знаки – белые квадраты с красными крестами, отчего на выгоревшей ткани четко видны были ярко-зеленые участки. И суета знакомая, раненые везде стоят, лежат, сидят, гомон в воздухе. А развернуты в леске, под ветками, домишки какие-то видны еще. Пуганые уже, или тут НШ поумнее Берестова. Ну или просто понастырнее.

С трудом отцепил руки от танка, тяжело, по-стариковски спрыгнул на землю. Немного растерялся: «А чего ж мне теперь делать?» Но при этом растерянность была тоже поганой, не деятельной в плане «Е-мае, куды ж бечь, за что первей хвататься?!», а какой-то упаднической: «Стремиться не к чему, торопиться незачем, зачем я тут вообще, и к чему все это?»

Пока думал, прибежал шарообразный человек в белом халате, маловатого ему размера, отчего казалось, что воздушный шарик надули и пуговки сейчас поотлетают. Раненых с танка сняли, потом танкисты потащили их туда, куда этот шарик показал, а сам человечек обрадованно подлетел к приунывшему и растерявшемуся Берестову.

– Вы – медик? Это прекрасно! У нас страшная, катастрофическая нехватка рук! – за секунду выпалил человек в халате, цепко хватая ошалевшего от напора старлея за грязный рукав гимнастерки.

– Не, я – не мдик! – буркнул старлей, делая безуспешные попытки отцепить этот репей от рукава и соображая – а кто это вообще? С одной стороны, как работавший в медицине и знающий тайные знаки этой профессии, начштаба отлично знал, что такие новомодные халаты, застегивающиеся спереди на пуговички, носят только чины и особы приближенные к начальству, остальные таскают обычные балахоны с завязками на спине, с другой – халат явно не по размеру. Так что вроде как чин, но странноватый.

– Но танкисты сказали, что вы – последний из медсанбата соседней дивизии!

Берестов старательно и через силу прожевал кашу во рту, доложившись почти по форме, что он – адъютант старший медсанбата такой-то дивизии. Бывший начальник, бывшего медсанбата – подумалось ему. Говорить такое вслух не стал, доложил, что разбомбили, потом окончательно уничтожили приехавшие мотоциклисты. Показал печать и сумки с документами, полез было за удостоверением, но шарик отмахнулся. Печати ему хватило за глаза и за уши. Отрекомендовался помполитом этого соседского санбата и настырно потащил вялого старлея за собой. То, что он вчерашний штатский и сидит не в своей тарелке, чувствовалось сразу. Зато напористости хватает.

Впер прямо в хирургическую палатку, где злющая тощая баба, как раз рывшаяся в разъятом пузе лежащего на столе беспамятного раненого, облаяла матерно, не хуже портового грузчика, и помполита, и Берестова, и еще десяток порций брани улетели в пространство безотносительно. Вид у этой ведьмы был жутковатый, а красные белки глаз точно говорили, что дня три она уже не спала вообще. Халат у нее и колпак, и маска на лице – все было в засохшей и свежей крови, руки по локоть в красном, спорить с ней явно не стоило. Зло и сухо сказала в конце, как отрезала:

– Начштаба нового ввести в дело, немедленно пусть приступает к обязанностям, приказ оформим задним числом, в смысле все потом, работать надо. И встряхните его, а то сонная тетеря, а не командир. Всё, вон отсюда!

Опять мерзко залязгали инструменты. Жуткий звук для любого, который лежал на операционном столе, а уж старлей не так давно належался на ложе скорби вдоволь. Его отчетливо передернуло. И – как-то встряхнуло.

В этом медсанбате были те же беды, но на новый лад. Опять лютая нехватка людей, особенно – специалистов, мизер хирургов – правда, все-таки двое тут работало, потери глупые от немецкой авиации – правда, этих проштурмовали пару раз истребители, бомберы поздно спохватились, медики выводы сделали быстро, битье действительно определяет сознание. И вал раненых, потоп какой-то просто. Адъютант старший пропал без вести вместе с грузовиком вчера, и десяток санитаров куда-то делся. Оружия у персонала не было никакого, зато у сортировочной палатки валялась гора винтовок, раненые с собой притащили. В общем – что было видно и сразу же по прибытии – хаос и неразбериха.

Берестов включился в работу – благо все же в мирное еще время многое успел узнать и понять. Главное – он, в отличие от многих, четко понимал всю мудрую организацию помощи раненым. Чем дальше в тыл, тем квалифицированнее и серьезнее. В самом начале – на передовой – только кровь остановить, да перебитую конечность зафиксировать, чтоб не болталась, острыми костяными отломками деря мясо, нервы и сосуды и ухудшая состояние еще больше. Батальон – уже фельдшер вступает в дело. Полк – уже врач помогает, а в медсанбате и хирурги есть. И спасенного раненого – в госпиталя, в тыл. На долечивание. А за одного битого – не зря двух небитых дают. Обстрелянный боец трех новобранцев стоит. Это старлей знал точно и сейчас очень жалел, что нет тут давешних Корзуна с Ивановым. Такие санитары нужны, чтоб пяток чужих мотоциклистов не мог вытворять что угодно с врачами и ранеными. Не как мирный Петренко или хитрожопый Кравчук, который вместе со своим таким же приятелем, словно в воду канул, да еще оказалось, что уперли рюкзак консервов и пять винтовок, что навело Берестова сразу на очень нехорошие мысли. Еще и сослались на приказ Потаповой, сволочи, грозили-шумели. В лучшем случае – дезертирство, и греметь бы терапевту и начальнику штаба за недогляд под трибунал, да разгром все списал.

Планировать работу было некогда, впрочем, план у матерого начштаба и так был в голове, такое же учреждение, принцип работы тот же. И потому он как включился – так и завертелось, не до того стало, чтобы о своем переживать. И маршруты эвакуации спрямить, и грузовики найти, и санитаров набрать, и еще тысяча проблем, а самое для себя главное – первым делом нашел старлей в куче винтовок новенькую СВТ, умело проверил на исправность и, не очень много потратив времени, нашел там же несколько магазинов, но к конкретной этой винтовке потом подошло всего два, видимо, изначально ее родные, остальные надо было бы подгонять, да времени не было, и так с трудом выдрал чуток минут для того, чтобы возвращаясь с железнодорожной станции понять, как пристреляна винтовка, да магазины проверить – тут-то и вылезли проблемы. Так что теперь оставалось два. Патронов набрал, благо и ремни с подсумками там же валялись – после чего почувствовал себя куда увереннее с грозной тяжестью на плече. На него поглядывали с недоумением, но на это было совершенно наплевать. Из потока людей, прибывавших вместе с ранеными, сколотил вполне команду из десятка человек, как бы и санитаров тоже, вздохнул облегченно, хотя по трезвому умозаключению – ситуация была пиковой.

Немцы ломились, не считаясь с потерями, суя щупальца моторизованной разведки во все щели. Так уж вышло, что пара дивизий, в медсанбатах которых посчастливилось служить Берестову, прикрывали важное направление, и для того чтобы усадить в мешок несколько других советских соединений, – надо было вермахту разгромить эти две. Сбить замок с ворот в амбар. Дивизии корчились под ударами, пятились, теряя людей, технику и рубежи обороны. Но – держались. И давали время тем – в тылу, придти в себя и организовать сопротивление нашествию.

Несмотря на целый ряд преимуществ у нападающих дело шло со скрипом. В других местах русские сдавались десятками тысяч, а тут – уперлись. И дрались и за себя, и за тех, кто уже сдался. Как-то уже ночью Берестов причислил к своему воинству троих уставших до чертиков пехотинцев с ДТ, которых привез на танке громкоголосый старшина. Оставил бы себе и старшину, да тот только фасон держал, а на деле оказался тоже покалеченным, и когда бравада спала, – завалился бравый танкист при всем народе в обморок, словно чувствительная гимназистка, с которой прилюдно сдули пыльцу девственности. Всю ночь шоферы мотались, увозя на желдорстанцию десятки раненых, нуждавшихся в эвакуации. И всю ночь грузили и грузили, и конца-края этому не было, как и в прошлые дни. Стоны, жалобы, мат осипший, бравада и корявые шуточки тех, кто ухитрялся держать зубами свою боль и страх… И свинцовая, ставшая уже привычной, запредельная усталость, тело как деревянное, плечи ломит… И медсанбат на другое место пришлось перебрасывать, как разгрузились от раненых. И когда принялись за работу на новом месте – опять пошла та же работа без продыха, без минутки свободной.

А Берестов вдруг понял, что вся эта жуть ему померещилась, потому как вот сидит довольная и спокойная Мусик, кормит пухлой грудью симпатичного розового младенца, а тот сосет молоко бодро и весело, косит на папку хитрым голубым глазом. Умилясь этим зрелищем, отец семейства перевел дух, покрутил головой и только открыл рот, как больно врезался всем телом в жесткое и колючее. Очумело стал озираться. Лежит на земле почему-то… Кто-то подскочил, помог подняться.

Вырубился на ходу, словно пехотинец в конце длинного марша, ноги и подогнулись. Успел даже сон увидеть. И до того одурел, что еще минут пять тупо и старательно соображал – где оно – настоящее, а что – наоборот, привиделось.

Утром, хоть и продолжало привычно грохотать и спереди и сзади, вдруг перестали прибывать раненые, словно ножом отрезало. Медсанбат в момент весь уснул, словно зачарованное королевство в сказке про спящую царевну. Берестов себя буквально за шкирку поволок проверить посты, которые он на ночь выставлял, и люди понимали – зачем. Ноги не шли, словно сапоги из чугуна… Нет, это голова чугунная скорее, а сапоги – свинцом налиты, как водолазные боты.

Очень огорчился тем, что половина часовых из санитаров нагло дрыхла. Пришлось пинки раздавать, а потом еще мораль читать, хотя видел по осунувшимся лицам, что без толку это, просто не слышат, оглушенные тяжеленной работой без отдыха. Трое пехотинцев ночных порадовали, их пост был на въезде, в свежевырытом неглубоком окопчике для стрельбы с колена, на большее сил не хватило – двое все же дрыхли, зато пулеметчик бдил, чем полил благоуханным маслом сердце старлея. Курил, правда, вонючую самокрутку, но – бдя, и держа курево как надо – в кулаке, чтоб незаметно было со стороны.

Начштаба присел рядом – и как в омут провалился. И вроде как тут же проснулся, потому как пулеметчик толкал его в колено и тревожно шептал:

– Тащ летн, тащ летн, гляньте! Да гляньте же! Немцы вроде!

Несколько секунд не понимал, потом как из-под воды вынырнул, захлопал глазами.

Совсем рядом стоял грузовик, следом вставали другие – штук пять – шесть, в утренней дымке было сразу не понять. На секунду мозг выдал приятное – наши грузовики за ранеными приехали, но тут из кузовов дружно стали выпрыгивать очень уж знакомые силуэты, бодро и тихо, умело и без шума, разворачиваясь в атакующую цепь.

– Да их тут не меньше роты! – ужаснулся Берестов, прикинув вместимость грузовиков, и непослушными губами шепотом рявкнул единственно возможную команду:

– По пехоте пготивника, дисдансия двести метгов – коготкими – огонь!

И даже сам удивился боком сознания, что приказ его поняли как надо.

Пулеметчик высадил диск в момент, отчего немцы заученно залегли и дружно забарабанили в ответ, их грузовые машины, показав блестящую выучку, тут же рванули задним ходом, не тратя времени на разворот, и хоть сам старлей именно их и обстрелял, но ни одна не остановилась и не загорелась, хотя вроде должны были бы. То, что он в них попал – Берестов был абсолютно уверен, стрелял он весьма прилично. Да и винтовка была уже знакома. В училище курсантам давали мосинку, максим, ДП, а СВТ тогда была окутана таинственностью, о ней только слухи ходили. Новомодные, удивительные в своей силе – автомат ППД–40 и самозарядку модифицированную СВТ–40 он смог изучить только после госпиталя. Дивизионное стрельбище было совсем близко от больнички и как-то так получилось, что с комендантом полигонным отношения наладились сразу и добротно. Стрелять Берестову нравилось, он любил оружие и, потому если только была возможность, то он старался научиться всему, что там было возможно. План по обучению персонала разным военным штукам батальон имел, вынужденно исполнял, скрепя сердце, и сам Берестов частенько затыкал очередную вакансию для обучения собой, в том числе и потому, что чувствовал свою ненужность в мирное время. Поколотился немного, пытаясь доказать необходимость учебы той же стрельбе, но ему неоднократно мягко и интеллигентно, хотя и непреклонно, напоминали, что все врачи работают не покладая рук, ровно то же они будут делать и в военное время, причем именно этому – медицине – их и научили уже, а вот он – должен быть образцом и источником военных знаний. На случай если как раз придет именно военное время. Работы невпроворот, не надо отвлекать. То, что нужно – так персонал уже научен. Противогазы медики умеют надевать по нормативам? Умеют. Строем ходить научились? Ну, в общем. Спорить с Левиным получалось себе дороже. И потому, что тот был главнее, и по причине косноязычия проклятого. И да, медики работали постоянно, действительно работы много было у них. А он вроде как сбоку припека.[3]

Свою документацию старлей вел безукоризненно, обязанности исполнял старательно. И именно на занятия и на стрельбы он повадился ходить, как кот за сметаной. Ибо по бабам он был не ходок по понятной причине, жена пропадала сутками на работе, что ему еще было делать? Водку пить или книжки читать – или вот так вот. Пить адъютант старший не считал возможным, чин свой позорить и звание советского командира, тем более что в армии помнили повальное выкидывание из рядов за пьянку, как с 1937-го пошло, так и до самой войны строгости накатили, а с книжками в этой местности была настоящее горе. То, что было в небогатой и скудной дивизионной библиотеке – давно прочел, а больше тут книжек и не было вовсе, разве что на польском языке, а кому этот язык теперь тут нужен?

И еще имелась причина. С оружием в руках забывал Берестов о своей беде. Многие увечные стараются компенсировать – и результаты при этом выдают неплохие. И НШ по той же дорожке пошел. Знания просто впитывал. Особо применить было негде, но учился самозабвенно. Хватал все, что подворачивалось. Даже машину немножко научился водить и чуточку ознакомился с тем, как устроена и работает пушка-сорокопятка. Это, конечно, все было полуофициально, но никто его не гнал, а у преподавателей есть такое: им хоть кота дай – и коту лекции прочтут. Так что Берестов вполне за довоенное время поднатаскался и в матчасти, и в стрельбе. И, кстати, не только из стрелковки, но и из пушки вполне мог бахнуть, освоив в плане чего куда совать, да и в армейском рукопашном поднаторел, физо многие занимались, но и приемы интересные некоторые знали и при желании могли показать, что да как. И начштаба учился от души. Иначе спрашивается – а чего еще делать все свободное время? Подчиненных донимать? Так на это много времени не надо. Да и руки у него были коротки.

Теперь учеба пригодилась. То, что немцы залегли, было замечательно, если б рванули ходом – смяли б без вопросов. А так – уже теряли время. Лупили правда от души, патронов не жалея, и пулеметов с их стороны оказалось не меньше шести, но что хорошо – ни одного станкового. Над головами шелестело смертью, пули били в бруствер, так что земля летела фонтанчиками, головы не поднять. Один из троих санитаров неосторожно высунулся, тут же рыхлым комом свалился навзничь.

Вбивая вторую обойму в СВТ, Берестов мельком глянул на него. Наповал, даже глаза не успел закрыть, так и уставился в небо, и на побелевшем лице – удивление. Холодом прошибло – а ведь не уйти. Силы несопоставимы. Огонь велел открыть, толком не подумав, на рефлексах только, теперь поздно было спохватываться.

– Не удержим! – оскалил зубы пулеметчик, меняя уже второй пустой диск. Над головой вроде как стало посвистывать реже – медсанбатовские проснулись, очухались, заметались между палаток, даже кто-то оттуда стрелять взялся, и основная масса немцев не удержалась, стала пулять по хорошо видным мишеням. Берестов это заметил, не стал рассуждать долго, а шустро высунулся и влепил по три пули в пулеметные огоньки, справа и с краю, что были напротив, прикинув так, чтоб пулеметчику прилетело точно. Попал или нет – заметить уже не успел, спешно пригибаясь. Успел вовремя – фуражку с головы сдуло и как просквозило что над макушкой, потекло моментально горячее и неприятное по шее. Тронул рукой – кровища. Тут же стало не до того.

– Последний ставлю! – взвыл пулеметчик. Его напарник суетливо совал патроны в пустой диск, но видно было, что парень этот, белобрысый здоровяк, скорее сильный, чем ловкий и пальцы у него, вполне возможно, могут подковы гнуть, но для быстрых и тонких операций мало годны. Вроде не паникует, просто руки вот такие. Значит, сейчас пулемет останется без патронов и заткнется. И – все.

Когда курсант Берестов учился на лейтенанта, он не раз представлял себе свою героическую гибель. И тогда для него помереть было совершенно не страшно, главное, чтобы – красиво и героически, чтоб – как в кино. Такие мысли были даже приятны, немножко ужасали, и по коже пробегала приятная холодящая истомная дрожь. И тот Берестов, скорее всего, держал бы позицию до конца, как вбитый гвоздь. Только вот другим он стал сам и кроме себя теперь еще думал и о подчиненных. А после боев на Карельском твердо убедился: вся эта киношная картинность – чушь собачья.

Тогда помполит распространяться вздумал о том, что надо хоть умереть, но победить, командир роты взял слово и, тщательно взвешивая каждое, словно на аптечных весах, заявил, что погибший герой – это герой, бесспорно. А тот, кто сумел победить и живым остался – тот герой вдвойне, потому как войны заканчиваются, а кто-то после этого должен и детей растить и страну строить и врага сдерживать. Как ни странно, помполит спорить не стал, а мысль эту лейтенант запомнил.

Привык адъютант старший теперь думать. И еще когда посты проверял, отметил, что заросшая канава как раз к окопу примыкала, то есть лентяи пехотные просто ее углубили и расширили. И хоть затекла канава землицей, а вполне по ней можно уползти в лесок.

Отстрелял магазин, практически не прицеливаясь, скорее, для шуму – врага попугать и себя успокоить. Несколько минут после этого был лютый страх – вот сейчас поймут лежащие совсем неподалеку немцы, что обороны-то и нет, ломанутся грамотно, по двое, по трое, прикрывая огнем друг друга – и все, хана. Злобно ругавшийся пулеметчик тихо лязгал патронами, загоняя их в круглую колобаху диска, вот у него навык явно был, получалось это дело легко и без напряга, точно – тренировался, или ловкач сметливый по природе. Огонь с той стороны потихоньку затихал. Сердце колотилось – сейчас там офицер свистнет в медную дудочку на витом шнурке – и рванут.

Но почему-то немцы медлили. Это было странно. Видно же, что оборона хлипкая, плевком сбить можно. Тут до старлея дошло, что не факт эти немцы – фронтовики. Очень может быть тыловая публика, а эти прохвосты во всех армиях одинаковы, помнится старорежимный генералиссимус Суворов толковал, что если интендант прослужил больше пяти лет – вешать его можно без суда, и все равно будет за что и справедливо. И не любят тыловые на рожон лезть. Место хорошее – не зря медсанбатовскому начальству понравилось, может, ехали свое что развернуть, да напоролись. И если это так, то они зря не сунутся, дурных там нет, в тылах-то, там все умные и жизнь любят во всех ее проявлениях. И не так их много в грузовиках прикатило, набиты кузова чем-то еще. Потому огнем давить могут, да. Но и только. Оживился, стараясь говорить понятнее, велел пулеметчику выбираться по канаве в лес, если получится собрать хоть с десяток людей – можно бы этим фрицам во фланг вылезти и пугануть.

Тот кивнул, понял значит. Здоровяк взвалил на спину труп товарища, прибрал обе винтовки, и двинули по мокрой, грязноватой канаве. Идея контратаки старлею нравилась все больше и больше, если угадал и это тыловые – точно боя не примут, откатятся. Тогда можно будет дальше думать, может самое ценное тут удастся эвакуировать…

Путь в ад вымощен благими пожеланиями и великолепными планами. Когда уже до леса добрались – зажужжало за спиной и что-то немцы там загомонили радостно. Уже чувствуя холодок под ложечкой, аккуратно высунулся. И в глотке перехватило. Немцы поднялись! И не просто поднялись, а перед ними катилось две с виду несерьезных ерундовины, очень похожие на когда-то виденные по плакатам танки Пыцы 1. Чуточку выше человеческого роста, два пулемета в несерьезной приплюснутой башне. Гробик с бабкиным приданым на колесиках, то есть гусеницах, конечно.

И тут танчики врезали из своих пулеметов, сыпанув густой метелью. Боец с пулеметом выдохнул:

– Бог хранил! Сейчас бы нам хана пришла!

Идейно поминать бога было нехорошо для красноармейца, но Берестов пропустил слова мимо ушей – левый танк встал метрах в пятидесяти от покинутого так вовремя окопа и щедро взбил пулями бруствер. Пара немцев, пригнувшись, шмыгнули с боков танка, отработанно метнули гранаты на длинных деревянных ручках. И еще. И еще. Точно легло.

Жидкий бурый дым разрывов накрыл окоп. С виду – несерьезно, убого даже смотрелись гранатные взрывы, но Берестов отлично знал, что за жуть – рвущиеся в окопах гранаты.

– Уходим, тщстралтн! – бормотнул пехотинец с пулеметом. Он пригнулся, словно бегун на стометровку и явно рассчитывал дать деру, пока их не засекли немцы. И был прав – танки хоть и плюгавые, – а остановить их было нечем. Совсем нечем. Начштаба взвыл от бессильного бешенства и не удержался – поймал в прицел самую медленную фигурку – пулеметчика, который как раз на ходу менял магазин в своей машинке, и дважды бахнул. Немец выронил оружие и неспешно, даже как-то величественно, словно поверженный памятник, повалился на спину. Лютый был соблазн нарубить колбасникам фаршу, но те оказались сами не промах – тут же в дерево рядом смачно, с хрустом врезалась пуля, свистнуло совсем близко над головой, посыпались срубленные веточки, листочки запорхали в воздухе, и начштаба понял, что сейчас нащупают.

И пока пулеметы не довернули, ломанулся, как брачующийся лось, через густой подлесок. На секунду плеснуло страхом, что своих спутников потерял, но тут же обрадовался, увидев совсем близко здоровяка, тот бежал как-то странно, словно вприсядку танцевал, да еще и пер на плече труп убитого товарища.

А у старшего лейтенанта мелькнуло в голове, что прав был инструктор по стрелковому делу, когда говорил обучаемым на стрельбище:

– СВТ – это чума! В умелых руках на автоматных дистанциях страшнее автомата. Из нее от пуза можно расстреливать ростовые на 100 метров бегло, но пулька при этом бьет не как пистолетная.

Только бы на бегу успеть новые обоймы вбить в винтовку, а то там всего пара патронов осталась и второй магазин легок и пуст. Еще мелькнула какая-то толковая мысль, что-то с танками связанное, но эту мысль уже подумать не удалось, все внимание ушло на забивание патронами магазина.

Отбежали на пару сотен метров, и встали не сговариваясь, словно кто окликнул. Здоровяк запаленно дышал, как загнанный конь, но тело товарища так и не бросил. Уставились живые на Берестова. С той стороны, где медсанбат – крики, пальба, вопли, воет кто-то не по-людски, как бывает от предсмертной боли и ужаса. Танковые пулеметы трещат прямо посередке расположения. И понятно: каюк медсанбату.

– Переехали кого-то пополам, у нас так Прохоров выл, когда через него танк проехал, – хмуро заявил пулеметчик, который вроде как и стоял на ногах, но словно скукожился весь, к земле его тянуло, вот он и скомкался, сам того не замечая.

Берестов понял намек, лег сам, сделал знак рукой. Оба бойца плюхнулись без споров, с облегчением.

– Диски? – намекнул-спросил пулеметчика. Тот спохватился, замелькал пальцами, тихо пружинка в магазине защелкала, сжимаясь, принимая патрон за патроном. А сам начштаба в этот момент стал ломать себе голову извечным вопросом: «Что делать?».

И выходило, что все, что он может – это сейчас постараться собрать в лесу тех, кто успел убежать, потому как на все остальное сил и средств у него нет совсем. Пощупал рукой противогазную сумку на боку – в этом медсанбате положенного для документов металлического запираемого ящика не оказалось почему-то, и потому он самые ценные бумаги и обе печати таскал с собой. Это было серьезным нарушением основ делопроизводства, но оставлять документы в простом фанерном коробе без замка он тоже не смог. Получается, был прав.

– Серегу похоронить надо, тащ стралтн! – сказал пулеметчик. Показал глазами на мертвеца.

– Нет, – отрезал Берестов.

– Товарищ старший лейтенант, не по-людски так, дружок он нам был!

– Шивые вашнее! – тихо рявкнул старлей и так зло глянул, что пулеметчик на минуту оробел, такого волчьего оскала не мудрено было испугаться. И бойцы, переглянувшись, подчинились. Погибшего все же дал закидать ветками, но крайне убого, за пять минут, разве что удивленные глаза закрыли.

И повел бойцов туда, где ожидал найти выживших.