Нахальное минирование

Капитан Николаев, сапер

Этот ясный теплый день не порадовал прямо с утра, когда пришлось выслушать незаслуженную выволочку от командира полка, и потом все шло только хуже и хуже. И самое паршивое – ничего хорошего впереди не светило. Стоявший перед телегой мальчишка-лейтенант только подтвердил опасения. По всему выходило, что скоро по этой дороге попрет стальная гусеница гитлеровских войск. И потому настроение и до того плохое, стало хуже некуда.

Умирать капитану очень не хотелось, а других вариантов как-то и не было. Потому как приказать этому пареньку, чтобы тот выделил из своего мизерного войска самобеглую гусеничную телегу, которая доставит раненое тело в медсанбат или куда еще к медикам, в принципе было возможно. Николаев знал, что он умеет убедительно приказывать, люди его слушались. Только вот смысла не было в том никакого, потому как этот паренек в шлемофоне ни двумя своими бронированными коробочками, ни даже тремя, немецкого удара не остановит. Силы несопоставимы. И догонят германцы в два счета. А что такое немцы в нашем медсанбате капитан уже разок видел, и очень бы хотел больше такового не видеть никогда.

Лютость, с которой цивилизованные европейцы обошлись с беспомощными ранеными и медичками, потрясла капитана до глубины души. Мертвых мужчин из персонала там было человек десять, да и то больше санитары, а вот женских трупов всех возрастов снесли тогда саперы в общую могилу семьдесят два, да добитых раненых под сотню. Не просто убитых, а видно было, что повеселились культуртрегеры, поизмывались над беспомощными и безоружными. Чтобы не выть от бесполезного бешенства, капитан старался думать об отвлеченном, например – куда остальные медики подевались, по штату их должно было быть двести пятьдесят три человека.

Но не очень помогало, особенно когда мимо него пронесли замотанную в окровавленную простыню то ли медсестричку, то ли докторицу, которая голой валялась на въезде, бесстыже распластанной, с изуродованным лицом и странно перекошенными грудями, которые, похоже, попробовали весельчаки отрезать, да не задалось, перемазали только труп кровищей. Он узнал тело по запомнившимся светлым кудряшкам. А когда на секунду представил, что с его женой могли бы так же поступить – аж зубами захрустел. Хорошо еще, что дочка маленькая совсем, и пока врача Николаеву в армию призвать не могут. Но понимание того, что тут на войне человечности места нет, вошло в сознание капитану, и теперь он чувствовал себя иначе, чем когда был гражданским инженером.

И сейчас решение задачи было невыполнимым. Сил драться – нет, удрать – не получится. Ночью грузовик с якобы нквдшниками попытался перерезать охрану шоссейного моста в тридцати километрах отсюда. Но после того как на Двине эти немецкие диверсанты удачно захватили стратегически важные мосты, теперь бдительность раскрутили до безобразия, и ряженых диверсантов положили после яростного боя, благо там оказалось нашего люда немало, в том числе – и саперы. Потому там немцы прорваться не смогут, в крайнем случае – мост взорвут у них под носом. Чего-чего, а таким приходилось заниматься постоянно, как ни тошно было уничтожать творения рук человеческих – мосты, водокачки, электростанции, а приходилось, чтоб врагу не доставалось. И от этого варварского разрушения у инженера Николаева душа ныла.

Сегодня надо было уничтожить аварийный железнодорожный мост, которым не пользовались с весны, но по которому немцы, стараниями их саперов, вполне могли перебросить и бронетехнику, что полегче, да с пехотой, и ударить с тыла, что могло бы позволить захватить тот, важный шоссейный мост. Видно, эта мысль пришла в голову не только командиру саперного батальона, танкисты вон тоже дорогу пробуют перекрыть.

Николаев, трясясь в тесной кабине полуторки, уже прикидывал, как заберет отделение сержанта Сергеева, которому было поручено ликвидировать оставляемые противнику склады, а потом при помощи полутора десятков бестолковых противотанковых мин ТМ–39 они заминируют и долбанут старый мост. Ну и шиш. Саперы куда-то подевались бесследно, хотя сержант был толковый и надежный, склады – два здоровенных старых сарая – стояли без охраны и со следами мародерства, но явно никто не пытался их спалить, хотя ворота настежь.

Пришлось самому, да водитель помогал поджигать запасы палаток в одном сарае и чего-то, что походило на запчасти к артиллерии в промасленной бумаге, – в другом. Шофер еще десяток уложенных в тугие свертки армейских палаток в кузов пустой закинул, капитан не стал мешать. Выехали на эту самую дорогу, обогнали понурую лошаденку, которая тащила телегу с таким же унылым возничим и симпатичной медсестричкой и только собрались поддать газу, – как по машине словно град прогремел, стекла брызнули голубоватыми иглами, а в спину капитану воткнулся не меньше, чем лом, аж искры из глаз! Полуторка подпрыгнула, завиляла и уткнулась рылом в кювет, перекосившись самым нелепым образом.

Очумелый Николаев вывалился в распахнувшуюся дверь, больно ударился оземь и потерял сознание. Пришел в себя уже в телеге, та девчонка, старательно пыхтя, бинтовала его, и чувствовал себя капитан мерзейше. Дышать получалось маленькими глоточками, в груди что-то словно копошилось, как маленькие мерзкие паучки, странно щекоча и пугая ощущениями того, что вот-вот снова провалится Николаев в пустую темноту и больше уже не выберется.

Дошло с запозданием, что – ранен. И плохо ранен, всерьез, силы утекли, словно вода из дырявого таза. Спросил девочку – так и оказалось. Пролопушили, идиоты, не заметили стремительно проскочившего на бреющем немецкого самолета, тот и врезал, как на полигоне. Шофера – наповал, вся кабина в мозгах, капитану ободрало бок, но это пустяк, а вот второй пулей продырявило навылет легкое и теперь он с пневмотораксом, что и врагу не пожелаешь. Ну, то есть врагу-то как раз можно… Вскоре лошадка стала запинаться, вставать, потом и вовсе свалилась – оказалось и ей прилетело от немецкого летуна, сразу в суматохе и не заметили.

Оказались, как раки на мели. Хорошо – танкисты подоспели, хотя везение тут убогое, конечно.

– Рубеж обороны вам обозначен? – прошелестел раненый.

– Никак нет! – озадаченно ответил лейтенант, который тщательно припомнил весь короткий, по-спартански лапидарный приказ. Тут Еськов немного запоздало подумал, что, собственно, пер наобум святых, как мама говорила. Ну, в общем, рассчитывал доехать до соприкосновения с противником и там встретить огнем и гусеницами.

А Николаев напряженно, пожалуй, даже – судорожно, думал. Как человек рассудительный и привыкший перед каждым серьезным делом тщательно продумать все, что может улучшить результат и облегчить работу, он старался вспомнить, что могло помочь сейчас. Темный хаотичный ужас наползал на сознание, мешал сосредоточиться. Дышать было тяжело, сильно болели раны, отдаваясь острыми всплесками при любом неловком движении, что из-за необходимости дышать получалось все время, хоть и пытался простреленный человек приноровиться. Получалось неважно. Но думать было нужно, именно – думать. И желательно по делу и без паники.

Свои жиденькие силы – вот, перед глазами. Что у противника? Если немцы попрутся по этой самой дорожке, что у них будет? Николаев напрягся, сводя в единый вывод все, что успел увидеть за прошедшее на фронте время и все, что слышал от других. Капитан держал свои уши открытыми, считая, что любые сведения могут быть полезны.

Сейчас надо было быстро сформулировать – с кем, скорее всего, придется встретиться? Тогда будут понятны сильные стороны врага. И слабые – тоже. Что важно? Что самое главное из того, что узнал за последнее время?

– Лейтенант, какие силы противника предполагаете встретить? – охая про себя от дернувшей ребра боли, выговорил капитан.

Мальчишка в комбинезоне явно сумел забороть желание почесать затылок, даже рукой дернул, потом ответил:

– Так известно, тащ капитан. Сначала мотоциклисты их чертовы выскочат, мы их почикаем. Потом танки врежут.

– Сколько рассчитываете держать позицию?

– Продержимся, сколько сможем. Лучше бы, конечно, после каждой стычки чуточку назад отходить, а то эти сволочи авиацию вызывают и снарядами молотят, но у меня Т–26, они даже по шоссе выше 30 километров не дадут, да и то вряд ли. Старые уже, – критично заметил танкист.

– А, да, мотоциклисты… У вас есть технически грамотный, инициативный человек?

– Мы все – танкисты – горделиво надул грудь лейтенант.

– Это я вижу. Нужен человек, чтобы с минами разобраться мог. И согласился рискнуть, – пояснил торопливо раненый. Что-то стало брезжить в беспросветной черноте будущего, какое-то светлое пятно. Только бы ухватить. Точно, более-менее картинка типового немецкого наступления по дороге сейчас складывалась… Еще этот майор жаловался позавчера, как у фрицев все продумано! Сначала авиация разведывает, дальше по рекомендованному штабом маршруту, имея даже фотографии авиасъемки, прет авангард. Впереди наглые, бесстрашные мотоциклисты, вездесущие, пролезающие в любую щелку, ставшие проклятьем для отступавших советских частей, потом головная походная застава – обычно несколько танков, взвод вроде. Ну машин пять – не больше. Как говорил майор – легкие танки чаще. Что посолиднее и потяжелее – дальше едет, подтягивается на помощь ГПЗ, если той справиться не удалось.

Что-то было плохое в ГПЗ этой, особо опасное, что? Отметил же про себя, отдельно. Ну же! Саперы! Вот! Гробообразный БТР – и внутри саперы. Коллеги, в рот им веник! Если напарывается застава на сопротивление и не может продавить с ходу, тогда подтягиваются остальные силы. И эти чертовы саперы и мины снимают и заграждения дырявят прямо под огнем, расчищая дорожку для брони. А если надо – так и как пехота сопровождают танки этой заставы. Все паршиво по-прежнему, но уже легче – условия задачи все-таки вытанцовываются!

– Понял. Есть такой! Махров, подойдите сюда! – крикнул лейтенант, и от стоявшего в хвосте маленькой колонны бт-шки, не торопясь, зашагал долговязый танкист.

Подошедший чернявый длинноносый старшина имел вид, словно всем тут делает неслыханное одолжение одним своим присутствием. Даже в затуманенном своем состоянии Николаев заметил, что этот мужчина знает себе цену, может, даже и завышая ее, при этом высокомерным видом чуточку напоминает виденного до войны верблюда.

Подошедший разглядел капитанские шпалы и шеврон на рукаве, тут же элегантно и с шиком давно служащего в армии человека, козырнул и четко представился:

– Товарищ капитан, старшина Махров по вашему приказанию прибыл!

Своего лейтенанта он проигнорировал. Ясно было, что в маленьком коллективе имеются явные противоречия.

Секунду капитан прикидывал, стоит приказать через голову лейтенанта напрямую или не ввязываться и не усугублять противоречия между танкистами. Потом военный в его душе дал пинка штатскому, так что у того аж шляпа и калоши слетели, и капитан тихо, но четко сказал со всем возможным значением:

– Я – капитан Николаев, командир саперной роты. Принимаю командование на себя. Поступаете в мое распоряжение. Задача – задержать противника до темного времени суток.

Танкисты переглянулись, оба ответили: «Есть!»

Как ни хреново было капитану, а показалось, что у мальчишки промелькнула на лице обида, а у старшины – определенно одновременно – радость.

– Товарищ Махров, выдвигаетесь вперед по дороге до подбитой полуторки справа в кювете. От нас километра полтора-два, не более. Это моя полуторка. В кузове противотанковые мины и ящичек со взрывателями. Все это быстро доставите сюда. Выполняйте!

Старшина картинно козырнул, безукоризненно повернулся через левое плечо и куда быстрее припустил к своему танку.

– Не огорчайтесь, лейтенант, еще накомандуетесь! – не удержался Николаев-штатский и взял таким образом реванш у Николаева-военного.

Еськов пожал плечами, дескать, чего уж там.

Капитан огляделся. Недовольно поморщился. Место для встречи противника никак не подходило. Справа и слева луга с кустами, танкам проскочить – раз плюнуть. Нужна узость. Неудобье.

– Вы когда сюда ехали места для засад замечали? Чтобы технике с дороги никак было не убраться? – спросил лейтенанта.

Тот на удивление оказался смышленым.

– Пара километров назад – болотина слева, роща справа. Но это же наша земля, надо вперед двигать, отступать оскомырдло уже!

Николаев только вздохнул от такого мальчишества и тут же перекосился от прострела болью.

– Будем делать так. Выставляем мины, прикрываем их огнем. Пулеметным. Мотоциклисты откатятся назад, выдвинутся танки. Бой не принимаем, уходим дальше по дороге до нового места. Они ломанутся, попадут на мины. Пока будут разминировать и высылать вперед мотоциклистов – успеем создать новый рубеж обороны. Да и они после подрыва будут осторожничать, значит – двигаться медленнее, терять время. Понятно?

Лейтенант не по-уставному кивнул. Видно было, что такое занудство ему не очень-то понравилось, да и с минами он не сталкивался и потому не верил, что это сработает. Но понимание старшинства в армии он имел, спорить не стал.

Высокомерный старшина вернулся неожиданно быстро. Задачку он решил по-военному, просто взяв на буксир покалеченную машину со всем добром. В кузове сидело несколько потертых жизнью красноармейцев, уставших и явно голодных, но с винтовками. Сначала Николаев обрадовался, что наконец-то Сергеев нашелся, но нет, эти были незнакомы, и петлички – пехотные. Еще мелькнуло опасение – не диверсанты ли ряженые, но вид у пехтуры был явно не тот, что должен быть у хорошо кормленых диверсионистов.

– Отходим на место засады, – велел капитан и все немножко замешкались, потому что телегу на буксир брать было не с руки, пихать покалеченного сапера в танк – тем более, а на руках тащить – не вместно для бронетанкового подразделения, чай не пехота. Девчушка догадалась первой – вытянула из телеги мешок, набитый полусохлой травой и предложила положить раненого на корму танка, для чего больше всего подходил здоровенный БТ.

И вся маленькая колонна из трех танков, покалеченного грузовика да шести красноармейцев с девчушкой-санинструктором, заботливо поддерживавшей раненого, покатила обратно.