Наш командир

2

Переплыли Днепр и первый день пересидели в лесу.

Прямо скажу, тяжёлым был тот первый день во вражеском тылу. Сидим под деревьями и друг на друга смотреть боимся. Уж больно нас мало осталось. Может, виноваты мы перед теми, которые погибли?

Сидим пригорюнившись. Помалкиваем. Даже раненые — а их у нас восемь было — не стонут.

Тут подходит к нам наш командир. Фуражка на нём. Китель застёгнут на все пуговицы. Ну точь-в-точь как на корабле! Только брюки не поглажены, да в лице кровинки нет.

Остановился командир посреди поляны, так на нас посмотрел, будто впервые увидел, и спрашивает:

— Извините, товарищи, вы не знаете, где размещается команда канонерской лодки «Верный»?

Не поняли сначала мы своего командира, сидим и смотрим на него. Потом лейтенант, который у нас на корабле артиллерией командовал, вскочил да как крикнет:

— Встать! Смирно!

Крикнет — это к слову пришлось. Не крикнул, а так, знаете, внушительно сказал лейтенант.

Мы, как положено, руки — вниз, подбородки — к небу. И, честно скажу, никогда до этого с таким удовольствием я не выполнял команд. Стою по стойке «смирно» и чувствую, что слёзы глаза застилают.

Почему, спрашивается? Силу в себе почувствовал! Кто мы были до тех пор, пока лейтенант не скомандовал? Так, людишки, которые прятались от фашистов. Кем стали после команды? Экипажем канонерской лодки «Верный». Маленьким, но экипажем, у которого даже командир есть!

А командир говорит:

— На канонерской лодке «Верный» трусов не было! Если они появились сейчас — сам расстреляю! Лейтенант Прутков! Вас назначаю своим помощником. Составьте боевое расписание и до каждого матроса доведите его место в бою. С этого часа начинаем жить по корабельному уставу. Разойдись!

Лейтенант, конечно, список составил, и узнали мы, что осталось нас тридцать два человека. Тридцать два матроса — сила!

И пошла наша жизнь по корабельному распорядку: точно и без задоринки.

Много за те дни и ночи мы пережили. Так общая беда сроднила всех, что как кровные братья стали.

Много и боевых схваток с врагом выпало на нашу долю. Вернее, не выпало, а во многие бои с врагом мы сами вступали. Если о всех рассказывать, то на год хватит.

Били мы малые фашистские части, которые вблизи леса на ночь останавливались. Снимали связных, перехватывали мародёров, портили железнодорожное полотно. Один раз даже состав с танками под откос спустили. Словом, шла настоящая служба.

Только к концу третьей недели сдали некоторые из нас. Сначала раненые, конечно. А почему? Еды мало, а мы и те последние крохи раненым отдаём. Всё, что было потеплее, с себя поснимали и опять же на тех раненых надели. Ну, легко ли человеку, когда он знает, что для него товарищи себя во всём урезают?

Лишь наш командир в полной форме ходил.

Вот раненые и начали разговор. Дескать, оставьте нас в деревне. Там сберегут нас советские люди, не выдадут врагу. Дескать, вам легче, и нам мучений меньше.

Задумались мы. Может, так и надо поступить? Может, действительно оставить раненых у проверенных людей, а самим добавить оборотов и — полным ходом к своим?

Не знаю как, но узнал о наших думках командир. Как в тот раз, вышел из-за деревьев, не стал слушать рапорт дневального и сказал грустным голосом:

— Садитесь, товарищи, поговорим.

И, как человек очень уставший, присел на землю.

Сел наш командир на землю и молчит, нас разглядывает. Молчим и мы, глаз с него не сводим.

— Я, товарищи, собрал вас вот по какому случаю, — так начинает он свою речь. Должен сказать, что голос у него вежливый, без командирской строгости. — Прежде чем расстанемся, хочу вам кое-какие советы дать.

Тут мы переглянулись. Куда собрался наш командир? Или бросить своих подчинённых задумал?

А командир, словно нарочно, опять замолчал. Этим и воспользовался Генка Кулешов.

Был у нас такой рулевой. Отчаянный и беда справедливый. За это мы его и комсоргом выбрали.

— Разрешите вопрос задать?

Это Кулешов спрашивает и встаёт.

— Да вы сидите, сидите, Кулешов, — говорит командир.

— Никак нет! Не могу сидеть перед командиром!

— А разве я ваш командир?

Кулешов даже не нашёлся, что и сказать.

— Разве я ваш командир? Нет, не командир я. Разжаловали вы меня в рядовые. Своим поведением разжаловали. Какой же я командир, если мои подчинённые, как последние мерзавцы, задумали бросить своих товарищей?

Так начал наш командир, а потом, хотите верьте, хотите — нет, до слёз довёл.

А вот судите сами.

Раненые, когда просили их здесь оставить, на что ссылались? Дескать, вам и так тяжело, а тут ещё и мы на вашей шее. Вроде всё правильно? А в душе-то у них другая мыслишка была: оставьте нас здесь у надёжных людей — нам легче станет.

А мы, здоровые, разве лучше были? По себе сужу: тоже говорил, что раненым спокойнее, если останутся. А сам в это время о себе думал. Мне-то, когда они останутся, легче станет?

Стыдно, очень стыдно нам всем стало после слов командира…

И зашагали мы опять к фронту. Опять фашистов били. Но теперь ещё дружнее стал наш маленький отряд.