Пятница, суббота, воскресенье


1

Вечером в пятницу Ваня сидел со своей бабушкой в столовой и рисовал. Часы пробили девять раз.

Ваня посмотрел на бабушку, а бабушка на Ваню.

— Ничего не поделаешь! — сказала бабушка. — Пора!

— Спокойной ночи, бабушка! — ответил Ваня печально и пошёл умываться.

У него с бабушкой был такой уговор: если она скажет, что пора, то уж тут без всяких споров отправляйся спать.

А сегодня Ване очень хотелось посидеть ещё хоть полчасика.

Он соскучился без мамы, папы и дедушки, а они всё не возвращались домой. Умывался Ваня не спеша.

Сначала он почистил зубы обыкновенной зубной пастой, а потом вспомнил, что бабушка недавно купила ему тюбик пасты под названием «Детская». Он почистил зубы и детской пастой.

Потом прислушался.

Нет, никто не пришёл. Тихо в столовой.

Тогда Ваня стал мыть руки. Мыл до тех пор, пока они не окоченели от холодной воды. Ваня перестал мыть руки, закрутил кран и снова прислушался.

Тихо в столовой. Никто не вернулся домой.

Тогда Ваня стал мыть лицо, уши, шею. Мыл до тех пор, пока не устал. Опять прислушался. Никого нет!

Всё напрасно. Придётся итти спать.

Но когда Ваня уже разделся, лёг и укрылся, лифт щёлкнул и остановился на площадке у квартиры Соколовых.

Открылась входная дверь, и Ваня сразу узнал знакомые шаги.

Дедушка вернулся домой.

Ваня даже засмеялся тихонько от радости.

Дедушка вошёл в столовую. Заговорил с бабушкой вполголоса: он думал, что Ваня спит, боялся разбудить его. Потом бабушка ушла в кухню, загремела там посудой, а Ваня приподнялся в кровати, сел и уставился на дверь.

Он знал, что дедушка войдёт сейчас к нему — посмотреть, спит он или нет.

И в самом деле, дверь открылась потихоньку, и Ваня увидел Ивана Сергеевича старшего.

— Та-а-ак! — сказал Иван Сергеевич. — Ты что же это, завёл новую моду — сидя спать?

— А я, дедушка, не сплю! — ответил Ваня. — Я тебя жду. Здравствуй!

Дедушка показал головой и сел на стул возле Ваниной кровати.

— Здравствуй, дедушка! — повторил Ваня.

— Здравствуй-то здравствуй, — ответил дедушка, — а спать ты когда будешь?

— Когда ты пойдёшь пить чай.

Дедушка взглянул на часы, подумал и кивнул головой.

— Ну, так уж и быть! — сказал он. — Минуточек десять поболтаем.

— Не минуточек, а минут! — попросил Ваня. — Минуточки — они маленькие, а минуты всё-таки побольше.

— И на это я согласен! — ответил дедушка. — Начнём с поручений. Поручила мне мама передать тебе поклон. Говорит, что соскучилась без тебя.

— А где она? — спросил Ваня.

— Задержалась на собрании. Весь тот цех, в котором работает мама, обсуждает, как им встретить заводскую годовщину. И папа тоже просит передать тебе поклон.

— А где папа сейчас?

— В партийном комитете. И там сегодня один разговор — всё про заводской праздник.

— А ты где был, дедушка?

— Я, брат, сегодня с учёными академиками провёл целый день. Сначала мы беседовали с ними, а потом ходили по всему заводу.

— О чём вы беседовали?

— О паровозах беседовали.

— Понравились тебе учёные?

— Люди знающие.

— А ты?

— Что — я?

— А ты им понравился?

— Не спросил. Кое о чём они со мной поспорили, кое в чём я с ними не согласился, а, в общем, расстались мы друзьями. А у тебя что нового?

— Рисунок нарисовал.

— Какой?

— Ограда вокруг парка, а возле ограды мы стоим.

— Покажи!

— Он там остался, в детском саду. Его на стенку повесили.

— Значит, хорош получился рисунок?

— Лидия Николаевна говорит, что хорош. Правда, на картинке узоров ещё больше, чем на настоящей ограде, но Лидия Николаевна говорит, что это ничего… Дедушка, знаешь? Мы стараемся! Ты не шутил тогда?

— Когда? — удивился дедушка.

— А ты не помнишь? Ну тогда, давно. Вспомнил?

— Нет! — признался дедушка.

— Ну, когда говорил, что если будем стараться, то и нас возьмут на праздник.

— А! — сказал дедушка. — Ну, чем же вы нас порадуете?

Ваня задумался.

— Отвечай, внук! Время идёт!

— Вот детский сад с Новой улицы курицу вырастил…

— Какую курицу? — удивился дед.

— Белую. Её зовут Пушок.

— Имя кошачье, — сказал дедушка.

— Имя кошачье, а бегает она за ребятами, как собачка. А мы… Не знаю, чем мы вас порадуем, — признался Ваня. — Мы стараемся вести себя лучше, и всё тут.

— А тебе этого мало?

— Конечно, мало.

— Ладно, мы ещё поговорим об этом, — сказал дед и встал.

— Прошли уже десять минут? — спросил Ваня печально.

— Пробежали, Ваня! — ответил дедушка. — Ничего не поделаешь — уговор есть уговор. Спокойной ночи. Но ты не огорчайся. Завтра у нас суббота, как будто срочных дел у меня нет никаких. Я найду часик, и мы побеседуем с тобой. Ладно?

— Хорошо! — ответил Ваня. — Но только ты не часик найди для меня, а целый час. Пожалуйста!

— И на это я согласен! — сказал дедушка.

И они попрощались до завтрашнего дня.

2

В субботу вечером стоял Ваня у окна и думал. И задумался он так сильно, что и не услышал, как в комнату тихонько вошёл дедушка и стал возле внука.

И только когда дед сказал: «Ваня!», тот обернулся и ответил удивлённо и радостно:

— Дедушка!

— Ну вот! — сказал дедушка. — Вот и освободился я. Сказано — сделано. Целый час в нашем распоряжении. А ты чего вдруг загрустил? Только что кричал, прыгал, грохотал, а теперь вдруг замолчал. Почему это?

— А я сначала играл в облаву на волков, а потом задумался.

— О чём же это?

— Всё о том же. О чём вчера говорили. Вот детский сад с Новой улицы, наверное, возьмут. Они деревья оберегают. Курицу вырастили. А у нас что хорошего?

— А я слышал, что вы рисуете очень хорошо, — возразил дедушка.

— Ну это что! Это пустяки…

— Хорошие картины — пустяки? Ну, это ты, внук, неверно говоришь.

— Неверно? — обрадовался Ваня.

— Неверно.

— Значит, нас, может быть, позовут на праздник?

— Там видно будет, — ответил дедушка и засмеялся.

Некоторое время оба молчали, глядя в окно. Солнце уже зашлю, и в городе стали появляться огни.

Сначала осветились нижние этажи домов. Потом вспыхнули окна и в верхних этажах. Зажглись огромные буквы на Доме техники. Загорелись уличные фонари. Заблестели фары на машинах. Снег на деревьях засиял, как будто тоже стал светиться своим собственным светом.

И вдруг за стеной заиграла музыка.

3

Дедушка и внук переглянулись, улыбнулись друг другу и уселись рядышком возле окна. Это было их любимое время.

Каждую субботу, вечерком, приходил к Соколовым папин товарищ и друг Леонид Васильевич Домашов, тот самый, с которым папа вместе воевал, а сейчас вместе работает.

Он приносил свою виолончель в таком большом футляре, что Ваня легко мог в него спрятаться.

Потом раздавался длинный звонок, и к Соколовым приходила Вероника Сергеевна Астахова, директор музыкальной школы.

Это была высокая седая женщина в очень больших очках. Папа и Леонид Васильевич учились у неё в школе, когда были мальчиками. Она до сих пор дружила с ними. И каждую субботу приходила к Соколовым в гости.

Она приносила с собою толстые нотные тетради. Гостей поили чаем, разговаривали с ними, а потом Вероника Сергеевна говорила строго: «А не пора ли, друзья мои?»

Она садилась за пианино и открывала одну из своих толстых нотных тетрадей.

Папа брал скрипку, Леонид Васильевич — виолончель.

Все трое взглядывали друг на друга, и папа подавал знак: можно начинать. И начиналась музыка. Так было и сегодня.

Музыканты играли, а дедушка и внук слушали.

Иногда скрипка рассказывала что-то, всё рассказывала, а остальные ей помогали, поддерживали её; иногда начинала говорить самое главное виолончель, потом пианино, а потом все трое хором опять всё рассказывали что-то, всё рассказывали…

— Дедушка, — спросил Ваня тихонько, — что они рассказывают?

— Каждому своё, — ответил дедушка.

— А что они рассказывают тебе?

Дедушка подумал, покачал головой печально, потом улыбнулся весело и сказал:

— Погоди минутку, дай собраться с мыслями. Ваня поглядел на дедушку, а тот глядел за окно, на сияющий в темноте город. И, собравшись с мыслями, дедушка заговорил.

Ваня слушал его, слушал музыку, и ему казалось, что и скрипка, и виолончель, и рояль — то все разом, то по очереди — помогают дедушке рассказывать.

4

— Вот что мне вспомнилось, когда я услышал музыку, — рассказывал дедушка. — Вспомнилось, что когда мне было столько лет, сколько тебе, хорошую музыку я мог слушать только под чужими окошками. А я любил музыку. Вот как любил! Притаишься бывало под окошком на улице, как виноватый, да слушаешь, всё слушаешь, не глядя на погоду.

Город в те времена был маленький, совсем не такой, каким мы его видим сейчас за окошком. Редко где горели керосиновые фонари. А мне это и наруку. В темноте не заметят, что притаился под чужим окном. Не прогонят. Стоишь бывало, слушаешь и боишься одного: как бы не перестали играть.

И смотри, Ваня, как всё обернулось теперь!

Я, как и прежде, рабочий.

А вместе с тем музыка-то — вон где она! У меня в доме. Сын мой играет. А я с внуком сижу у окна в мягком кресле и слушаю.

Я, как и прежде, рабочий, а самые учёные в нашей стране люди, академики, приезжали из Москвы поговорить со мной, познакомиться. И я поеду в Москву после заводского праздника к ним в гости.

Я, как и прежде, рабочий, а вместе с тем и хозяин. Завод теперь чей? Государственный. А государство чьё? Наше — трудящихся. Тех, кто трудится, работает. Значит, и завод теперь мой.

Вот что получилось, внучек. Вот до каких чудес я дожил! Прямо как в сказке.

В одном только разница.

В сказке человек находит своё счастье легко. По волшебству. А мы счастье своими руками добыли. С бою взяли.

Легко это было?

Нет, не легко.

Заводчики и фабриканты дрались за своё богатство беспощадно. Когда прогнали мы их в октябре семнадцатого года, отобрали у них заводы и фабрики и взяли власть в свои руки, они ни за что не хотели верить, что потеряли владения свои навеки.

Подняли они против нас войну.

Позвали на помощь всех богачей.

Привели они, предатели, на нашу родную землю разные иностранные войска. И немцы пришли, и англичане, и французы. Четырнадцать армий со всех сторон окружили нашу Советскую республику. А против них стояла одна только наша Красная Армия. Молодая ещё, необученная.

Трудные были дни…

Такие случались дни, что придёт, например, человек в партийный комитет, а на двери записка:

«Комитет закрыт, все на фронте».

И вот, помню я, как в такие трудные дни закончил наш завод постройку бронированного поезда.

Четверо суток не выходил я с завода.

Иду домой и даже ослабел на свежем воздухе.

Голова кружится. Хочется прилечь на травку у забора да уснуть.

Наш город тогда больше на деревню походил. Трава росла на улицах. Прихожу домой.

Бабушка твоя тогда ещё молодая была. И хоть жилось нам в те дни голодно и трудно, всегда она встретит меня весело, сынишку поднесёт поздороваться. А так как сынишка в те дни ещё разговаривать не умел, то она и поздоровается бывало за него и поговорит.

Так она встретила меня и на этот раз. Спросила, как с бронепоездом. Я рассказал. Собрала она мне поесть, что дома было.

И тут я ей говорю:

«Слушай, Елена Игнатьевна. Я нынче вечером ухожу с бронепоездом на фронт».

Она спрашивает:

«Положение на фронте тяжёлое?»

А я отвечаю:

«Да».

Она только головой кивнула.

Спрашивает:

«Когда итти вам?»

Я отвечаю:

«Через час».

Она опять головой кивнула.

А я, поев, совсем ослабел. Лёг на лавку, думаю: полежу немного и отойду. Голова перестанет кружиться.

Лёг я и вдруг уснул. Ведь почти не спал я четверо суток: бронепоезд строили мы.

Разбудил меня будильник.

Вскакиваю, гляжу на часы — ровно час я проспал. Зову:

«Лена, Лена!»

Никто мне не отвечает. Пусто в доме. Что такое?

На столе стоит мой деревянный сундучок. Уложено всё, что надо в поход. А ни жены, ни сына нет дома.

Сбегал к соседям — и там их нет и не было.

Ну, что ты будешь делать? Время не ждёт! Захватил я сундучок — и бегом на завод. Думаю: наверно, она уже там. Туда придёт со мною прощаться. Пошла, наверно, добыть мне еды какой-нибудь в дорогу.

Не простой поезд вышел с завода, а бронированный. Покрытый бронёй. Пулемёты, орудия глядели из бойниц. И вся команда этого поезда состояла из заводских рабочих, из тех самых людей, которые его строили.

Провожали нас на фронт и жёны, и дети, и друзья, и товарищи. Только моей Елены Игнатьевны не было.

Что это значит, не могу понять.

И ещё одна загадка. Товарищи, вместо того чтобы посочувствовать мне, перемигиваются, посмеиваются, как будто что-то знают, чего я не знаю.

А поезд уже мост миновал, бежит среди ёлок.

И подходит ко мне командир бронепоезда:

«О чём задумался, Иван Сергеевич?»

«Так, ни о чём, товарищ начальник».

«А не хочешь ли познакомиться с нашим пулемётчиком?»

Указал он мне на невысокого парнишку в красноармейской форме, а сам отошёл. Глянул я — о-о! Да ведь это моя Елена Игнатьевна!

— Бабушка? — воскликнул Ваня.

— Она самая! — ответил Иван Сергеевич. — Но только ты не забывай, что в то время она была не бабушка, а всего только молодая мама.

Сначала я удивился, потом обрадовался. Потом нахмурился.

А Лена мне говорит:

«Слушай, Иван Сергеевич. Ты на меня не сердись. Раз такое время пришло суровое, все должны итти на войну. Не могу я дома сидеть, когда наша Советская страна в опасности. Понимаешь?»

Я молчу.

«Если прикажешь, — продолжает она, — то я перейду в другую воинскую часть, как только мы прибудем на фронт. Пока ты безвыходно работал на заводе, я окончила пулемётные курсы. У меня справка есть. Меня всюду примут».

Я ничего не отвечаю. Смотрю на неё. Любуюсь ею, а она всё оправдывается:

«Может быть, ты сердишься, что я нашего Серёжу оставила? Не сердись! Он в хороших руках. Его моя мама взяла. Я так рассудила: что у него будет за жизнь, если мы не разобьём наших врагов? Не только за своё, но и за счастье наших детей и внуков бьёмся. Чтобы выросли они людьми свободными. Верно я говорю?»

И тут я кивнул ей головой, а она заплакала — обрадовалась, что я на неё не сержусь.

И стали мы воевать рядом.

Вот, внучек, как мы дрались за ваше счастье! Все как один поднялись. А во главе шла партия большевиков. Ленин и Сталин вели нас в бой. Разбили мы врагов и стали строить новую жизнь.

Когда дедушка сказал эти слова, дверь тихонько-тихонько приоткрылась и в комнату вошла бабушка.

— Вот они куда скрылись! — сказала бабушка шопотом, чтобы не помешать музыкантам. — А я без вас соскучилась.

Бабушка подсела к Ване.

— Что ты на меня так смотришь, внучек? — спросила она. — Не узнал, что ли?

— Так просто, — ответил Ваня робко.

И все трое замолчали. Смотрели на освещенный город, думали, слушали музыку.

И вот скрипка, рояль и виолончель сказали что-то громко, дружно и решительно в последний раз и замолчали.

— Ну, а теперь спать, внучек! — сказала бабушка. И Ваня с особенной готовностью, ещё более послушно, чем всегда, вскочил и пошёл к двери.

И уже в дверях он задержался и сказал:

— Спасибо тебе, бабушка.

— За что? — удивилась она.

— Ты знаешь! — ответил Ваня и убежал.

5

В выходной день утренний чай был позже, чем всегда, и сидели за столом дольше, чем обычно. Это было настоящее воскресное утро. Сегодня никто никуда не спешил.

После чая папа кивнул Ване, Ваня вскочил, и оба вышли из комнаты.

Ваня и папа вошли в комнату рядом. Тут на полу, у стены, стояла их работа. Они начали эту работу очень давно — три воскресенья назад.

Ваня и папа по воскресеньям строили из «конструктора» мост, очень похожий на тот, по которому шли на завод рабочие.

И вот они принялись достраивать мост, который был готов только наполовину.

Ваня очень любил строить вместе с папой.

Разговаривали отец и сын немного, но они и без слов хорошо понимали друг друга.

— Папа! — сказал Ваня после долгого молчания. — Мне бабушка рассказала, как трудно жилось при царе. А потом дедушка рассказал, как прогнали и царя, и фабрикантов, и помещиков, а они привели к нам иностранные войска. А мы собрали все свои силы и прогнали их всех тоже… А теперь ты расскажи! — попросил Ваня.

— О чём?

— О том, как опять напали на нас фашисты. А ты пошёл с ними воевать. Пожалуйста! Папа, расскажи!

— Я тоже, брат, как и дед, воевал на бронепоезде, только наш бронепоезд был куда сильнее…

Папа замолчал и отошёл к окну. Перестал работать.

— А ты долго дрался с фашистами? — спросил Ваня.

— Всю войну, до победы, — ответил папа.

— А теперь войны больше не будет? — спросил Ваня.

Папа поднял Ваню на руки высоко-высоко и сказал:

— Расти, сын! Вырастешь — будешь работать над тем, чтобы завод наш строил паровозы быстрые, как самолёты, и при этом сильные, как сто нынешних. Ну, а если кто-нибудь нас тронет, то мы прогоним их так далеко, что они сами удивятся.

Загрузка...