Навьи пляски

Ведьмино ученье

Ольга Цветкова, Марина Вернон

Как попросить что-то, если сказать не можешь? И показать нельзя, потому что видеть тебя не должны. Остаётся одно – навеять сон.

Тем утром деревенские на весь лес голосили свадебные песни, будто духи глухие или глупые совсем. А Ведьма сразу догадалась, как только увидела, что юноша с девушкой первыми вошли под сень деревьев – готовится свадьба. А где свадьба, там и изба молодым, а где изба, там брёвна. Вот и пришли просить, в ножки кланяться. Хорошо, хорошо, добрая та семья будет, в которой лесные законы уважают.

Духи всегда за деревенских радуются, соседи всё ж. Пока солнце стояло высоко, приманили гостей и на грибную поляну, где шляпки боровичков точно палые осиновые листья, и до черничника незаметно довели. Все довольны остались, всем весело. Когда же начало темнеть, духи пошли по лесу вызнавать, какие деревья больше их не слышат. Если старая ель или сосна не ответит, значит, не живёт в ней уже душа и вреда никакого не будет, ежели её срубят.

Пока Ведьма ходила средь деревьев и обращалась к каждому, прижимая ухо к коре: «Здесь ты, сестрица?», так и тянуло её к обугленной молнией липе на краю леса. Ох, знала, знала Ведьма, что попросить у деревенских в обмен на помощь, давно мечтала о таком подарке! С тех пор как задумала собственное сердце вытащить из груди и положить в шкатулку… И до сих пор она терпеливо ждала.

Над головой Ведьмы захлопали крылья, большая ворона с блестящими перьями ловко села ей на плечо. Открыла клюв, и из него донеслось скрипящее:

– Нашла.

– Пойдём-пойдём, – пропела Ведьма.

Сосна, к которой привела ворона, выглядела молоденькой и полной сил. Не верилось, что души в ней нет. Ведьма приложила ухо к шершавой коре, ярко пахнущей смолой.

– Здесь ты, сестрица?

Ничто не отозвалось, не зазвенело в ответ. Даже ветер стих, как нарочно, ни хвоинки не шелохнулось. Грустно это – когда живое остаётся без души. И знала Ведьма, что должна печалиться, но не могла. Сквозь жгущий нутро стыд она ощущала радость, с которой плела венок из гибких веток можжевельника, когда обвивала его вокруг соснового ствола.

Напевая, Ведьма вернулась в свою просторную землянку на берегу ручья и улеглась на подстилку из сухих листьев. Даже закрыв глаза, она тянула и тянула нехитрый мотив, а уж когда увидела нужный сон, и вовсе рассмеялась.

Вот так всё и началось.

– А тебе, Люб, чего нынче приснилось?

Вот уж с кем не хотел он своими грёзами делиться, так это с сестриной подругой Цветавой. Примчалась чуть свет, едва только сны успели с деревенских крыш вспорхнуть да в лес к духам вернуться.

– Что снилось, говоришь? А что нужно трещотку вырезать из твоих косточек!

Люб вообще-то не сильно деревенских жаловал, но Цветаву особо не любил. Куда ей до его сестры? Злата и правда во всём золотце – и свет его, и радость, и жизнь. Всех она, доброе сердечко, привечает. Ей всё одно: что медведь, что первая деревенская сплетница.

– Да ну тебя! Эй, Златка, снова братец твой злословит. Пойду я, а то матушка опять скажет, что бездельничаю.

Злата только головой покачала.

– Что же ты, Люб? – заговорила, как только подружка ступила за порог. – Нравишься ведь ей, зачем обижаешь?

Вроде и укорила, но всё у сестрицы по-доброму выходит, будто совсем в ней зла никакого не таится. Да это любой скажет, едва её увидит: лицом белая, нежная, будто из самой доброты соткана; волосы рыжие, как и у Люба, да только у него – тёмная медь, а в её косах солнце ясное заблудилось; глаза – летнее небо да васильки. Вот такая сестра у него.

Как тут других людей любить, если ни одного и рядом с ней не поставишь? Пусть уж она любит. И за себя, и за него. Сердце у неё особенное, и не только большое да отзывчивое, оно и стучало причудливо: не простое тук-тук, тук-тук, а часто так: тук-тук-тук и замолчит, а потом снова тук-тук-тук. Когда она родилась, говорили даже, что не проживёт долго, но вот уж осенью шестнадцать годков сравняется.

А сон Любу приснился затейливый. Обычно лесные духи просили всякую безделицу: кто скалку, кто поясок, кто венок, сплетённый первой деревенской красавицей. И людям не в тягость, и духам на потеху. А Любу приснилась дивная шкатулка: вроде и простая – ни самоцветов, ни злата-серебра, а узор по дереву такой искусный, что у птичек каждое пёрышко различишь, а листья столь тонкой резьбы, разве что от дыхания не вздрагивают.

Люб был знатным резчиком, ни в деревне равных ему не было, ни окрест. Жаль только, не до красоты было деревенским: им бы стол крепкий да наличники ладные, разве что выменяют у резчика петушка или лисичку ребятишкам на забаву. Вот и полнился дом брата и сестры никому не нужными деревянными чудесами. А теперь этот сон… Люб ничуть не дрогнул от красоты шкатулки, знал, что ему по силам такую вырезать, а то и краше! Одно только тревожило: во сне ему привиделось ещё и дерево, из которого шкатулку следует смастерить – обугленная липа на краю леса. На самой границе владений духов… То ли лесная, то ли своя, деревенская. Но уж точно неживая, за такую не спросят. Только вот и работать с порченой древесиной – мастерство зазря переводить.

И всё же Люб доверился сну, отправился к лесу, где липа стояла. Нашёл её, приложил ладони к стволу – лишь руки замарал, все в саже теперь будут. Ну и что с такой делать? Обошёл так и сяк, на ветви глянул – скрюченные, изломанные, ни единого листочка. А потом ковырнул ножиком наудачу…

Внутри, под чёрной корой, под увечной древесиной – живая, тёплая сердцевина.

Может, оттого у Люба выходили дивные резные поделки, что он не старался дерево укротить, под свои желания подладить, а будто бы спрашивал: кем тебе быть угодно? Ощупает кончиками пальцев полено или даже ветку какую – вот тут хвостик просится, здесь стебелёк на волю рвётся, только выпустить надо. Так и шкатулка рождалась. Будто сама подставляла под лезвие спрятанные в куске липы бока. Пока не закончил, не выходил из мастерской, а после выставил готовую шкатулку на стол – как раз к сроку поспел.

Злата только ахнула:

– Никогда такой красоты не видала… Докоснуться страшно!

– А ты не страшись, – ухмыльнулся Люб, – потрогай, открой, если желаешь.

– Ой и не знаю!

Злата засмеялась, хитро глянула на брата, будто испрашивала разрешения на какую шалость, а потом всё же заглянула внутрь.

– Пусто… – выдохнула разочарованно.

– А ты что думала?

– Не знаю, будто не хватает чего…

– Так положи!

Люб улыбнулся сестре, больно уж ему нравилось Злату баловать. То безделицей, то добрым словом, то, как сейчас, дозволением. Всегда она так светилась, так радовалась, что и у самого на душе хорошо становилось.

– Правда? Можно? Спасибо тебе, братец!

Люб так и не посмотрел, что сестрица припрятала в шкатулку – Злата обернула подарок белым полотенцем с вышитыми её рукой незабудками, он и разворачивать не стал. Наверняка там бусики из рябины или нарядная лента.

Едва ли не всей деревней вышли в лес, чтобы дары лесным духам принести. Во главе шли жених с невестою: Дубыня с Баженой. Вроде и довольны люди – свадьба, чай, положено гудеть да веселиться, но всё же с осторожностью на Дубыню поглядывали. Не свой он, чужак. Приехал как-то с ярмаркой, увидал Бажену да так здесь и остался. И всё бы ничего, но про духов лесных и слышать не желал. Еле его невеста уговорила в лесу не злословить да сходить подарки отнести.

Не поверил он даже, когда стали деревенские бродить по лесу да находить деревья, опоясанные венками из тонких веток – знак от духов, что можно рубить. На оставшемся от поваленной сосны пне вдруг рот раззявился, и кто-то прямо из пня чихнул! Так дурень Дубыня в тот момент как раз отвернулся, пожелал соседу не болеть, да на тот самый пень и уселся. Ничего, жизнь рядом с волшебным лесом его ещё научит…

– И всё? Да этого и на сарай не хватит! – возмутился Дубыня, увидав сколько деревьев позволили взять духи. – Ещё рубить надобно.

– Коли мало будет, – отвечал староста, – снова сходим, духам в ножки поклонимся, подарки принесём, а потом уж и рубить.

Дубыня только рукой махнул, мол, что с вас, дурачья суеверного взять. А остальные усмехнулись: что взять с чужака, ничего в обычаях не смыслящего.

Только вот брёвен-то и правда не хватило…

С тех пор как сны отправились в деревню, Ведьма сидела в своей землянке. Прилетела ворона, позвала смотреть, как разливается рассвет, – не пошла Ведьма. Проскользнули под дверь мышки, позвали красить шляпки боровиков рыжим – не пошла Ведьма. Прямо как раньше, в первые дни после того, как вернули духи её украденное сердце, боялась она отвести от него глаз. Что, если опять похитит его удалой, но бесчестный парень? Окажется в друных руках. Ох, как больно, как больно было в груди, лишь вспомнит, уже плакать хочется.

Только единожды отвернулась Ведьма от своего сердца, лежавшего на белой вышитой скатёрке, когда получила деревенский подарок – шкатулку из липы, обожжённой молнией. Хороша оказалась шкатулка, вся в листиках да веточках, сквозняк пролетал – они шевелились. Вернее, стали шевелиться после того, как Ведьма их огладила.

– А внутри? – каркнула ворона.

– Не посмотрела, что ли, любопытная? – довольно засмеялась Ведьма.

Теперь только она одна могла эту шкатулку открыть, ни ворона, ни дух, ни человек! Даже если сбросят со скалы, даже если топором посечь возьмутся!

Ведьма нетерпеливо откинула крышку, вытрясла на стол что-то маленькое, освободив деревянное нутро, и бережно, точно несла воду умирающему от жажды, положила сердце в шкатулку. Закрыла, щёлкнула резным замочком. Так легко, так радостно на душе стало! Она принялась пританцовывать да напевать: «Ай да я, ай да я! Ай да ум-ни-ца!» – а ворона каркала, следуя простенькому мотиву.

Нарадовавшись досыта, присела Ведьма за стол и стала любоваться шкатулкой.

– А ну, открой! – говорила она вороне.

– Не могу! – каждый раз отвечала та, и Ведьма принималась хохотать.

Вдоволь наигравшись, обратила взор на вещицу, что вывалилась из шкатулки на стол. Ай, молодец резчик, не просто заказ выполнил, а ещё и от себя, от души игрушку-безделицу добавил.

– Э, смотри-ка, родственница твоя! – подначила Ведьма ворону.

Та обиженно отвернулась, какая ей родственница трясогузка? Да ещё и деревянная!

– А так если? – сощурилась Ведьма, нежно погладила птичку, поцеловала крошечную пернатую спинку. Игрушка вдруг хлопнула крыльями, завертела головкой.

– Ишь какая, – заинтересовалась ворона.

Птичка оказалась такой шустрой, что, не успела Ведьма и моргнуть, пропрыгала весь стол и вылетела в окно – поминай как звали!

Жалко, конечно, ну что уж, как пришло, так и ушло. Зато истинный дар – чудесная шкатулка – вечно будет оберегать Ведьмино сердце.

Свою работу Люб завсегда бы признал, да и как иначе? Кажется, уж сколько он всего вырезал, а каждый деревянный кузнечик, каждая ягодка, что сделал сестре на забаву, – всё на памяти. Вот и тут смотрит Люб, а на лавочке под окном трясогузка сидит. Точно живая, но ему-то ведомо, как каждое пёрышко из ольхи уложено в трепетных крыльях. А ещё ему было ведомо, что нечего этой птичке на лавке делать – с весны она ютилась в мастерской на жёрдочке.

Только Люб к трясогузке подался, чтоб на место отнести, а та как вспорхнёт! Прыг в сторону, а потом на стол, а со стола – на печь. Что же это? Люб аж глазам не поверил, может, правда, чего попутал, и всамделишная птица в окно влетела? Кинулся в мастерскую – пустует место на жёрдочке. Да и то правда, разве ж живые трясогузки такими бывают? Серенькие они. А эта, как есть, в древесных узорах!

Тут пташка к порогу подлетела и на Люба оглядывается, будто играет с ним или зовёт куда. И точно: прыг, прыг – и за дверь в сени. Люб за ней. Попытался изловить, а она на крыльцо упорхнула. Куда уж ему с птицей, да ещё такой чудной, в прыти тягаться? И всё же пошёл следом, любопытство верх взяло.

Как поняла птаха, что идут за ней, полетела прямиком по деревенской улице мимо соседних дворов, мимо колодца, мимо едва начатой избы Бажены с Дубыней, а потом через изгородь – в лес. Тут Люб уж и не удивился, откуда ещё дивной вещице взяться, ежели не из леса. Только вот как его поделка в лесу оказалась?

Пока шёл лесными тропками, только о том и думал и вдруг догадался: не иначе сестрица в шкатулку подложила! Ох, Злата, куда же твоя шалость заведёт?

А завела она его в самую чащу. Люб испугался было, что сам обратно не выйдет, да услышал, что ручей за деревьями журчит, плещет. Пойдёшь по течению – как раз до деревни и доберёшься.

Берег здесь крутой был, золотистыми шариками купальниц усыпанный, а сам ручей – широкий, хрустальный, засмотришься. Люб и засмотрелся. Тут вдруг позади скрипнуло что-то, точно несмазанные петли двери. Да только какая же в лесу дверь? Оглянулся – и правда, у самого берега землянка неприметная стоит и дверца приоткрыта. Приглашает, что ли? Ну Люб и вошёл. На окошке прыгала деревянная трясогузка, поглядывала блестящими глазами, а на столе – шкатулка его работы. Люб протянул руку – пташка скакнула на указательный палец, пискнула. Сзади кто-то ахнул, что-то уронил. Люб обернулся – заметил только уплывающие за порог волны волос.

– Кто ты? – позвал и тоже прочь из землянки кинулся.

– Я Ведьма, – услышал он, причём «я» услышал из-за куста калины, а «ведьма» прозвучало уже с ветки старой ели.

Люб бы удивился, да в чаще чего только не бывает. И уж точно не живут здесь простые люди, стало быть – лесная перед ним.

– Значит, это для тебя я шкатулку вырезал?

– И птичку! – ответили с ёлки и засмеялись. – Ой, красиво, ой, хорошо!

Хоть Люб и не сам подарок выбрал, а всё равно сердцу мастера приятно сделалось. Захотелось увидеть, кто же его хвалит, да и не по нраву ему с ёлками разговаривать. Задрал рыжую голову к зелёным макушкам и крикнул:

– Покажись!

– А вдруг влюбишься? Получится, что я украла твоё сердце. Нехорошо это, я знаю, у меня крали.

– Тогда ты мне и вернёшь, ежели чего, – усмехнулся Люб, а сам подумал, что ещё никто его сердца тронуть не сумел.

За елью заволновалась осока. Люб присмотрелся – вот диво, росла она травинками вниз. Потом в этой осоке разглядел босую ножку, белую-белую. Поднял глаза – стоит перед ним девушка: тонкое платье из травы охватывает её стан, а по плечам до самых пят текут две угольные реки волос. Собой хороша, нечего сказать, хоть и видывал в своей деревне красавиц, да с этой мало кто сравнится. Только вот глаза её чёрные, точно птичьи – пугливые, непоседливые. Хороша, да не влюбился Люб.

– Ну, здравствуй, Ведьма, – поклонился он лесной, – явился я. Скажешь теперь, зачем птичку за мной посылала? Может, не по нраву тебе пришлась моя работа?

Ведьма мелко затрясла головой, разрушая очарование, сжала ладонями щёки.

– Она сама так захотела. Ты ведь её создал, а я только лишь жизнь вдохнула.

Лесная присела на еловые корни, вновь становясь плавной, текучей. Кусты калины потянулись за Ведьмиными волосами, ласково их оглаживая и вплетая белые соцветия.

– Только лишь… – качнул головой Люб. – Да за такой дар любой мастер полжизни отдаст! Как уж я ни стараюсь, как дерево ни слушаю, чтобы самую его суть извлечь, а выходит всё хоть и подобное живому, да не живое. А ты говоришь…

– Плохо слушаешь! Слушай лучше! – Ведьма взвилась со своего места, подпрыгнула на аршин в воздух, приземлилась напротив Люба так близко, что кончики их носов на мгновение соприкоснулись. – Если кто хорошо научится слушать, то сможет оживлять неживое, потому что поймёт – на самом деле ничто не мертво.

Так она это сказала, что Люб на миг позабыл, с кем говорит да где находится. Будто сама жизнь нашептала ему свой секрет. Тут же пред его взором предстали все поделки из мастерской – не бездвижные, а скачущие, ползающие, порхающие. Да за таких любой последней рубахой с резчиком расплатится! И всё же не сребро и злато Люба больше всего прельщали, а то, что мастерство его наконец стало бы совершенным.

Только собрался он Ведьму расспросить, как же так слушать научиться, как вдруг пошёл по верхам сосен ветер. Да такой, что показалось, будто несёт он с собой неутешный плач. Плач повторялся стократно, словно не в лесу Люб стоит, а на погосте. На плечо Ведьме упала чёрная ворона, скатилась на землю по травяному платью.

– Срубили! – каркнула птица.

– Нет-нет! – беспокойно запричитала Ведьма.

– Срубили матушку-сосну и в деревню тащат!

– Ах вы, окаянные, – Ведьма забубнила, принялась срывать веточки черники и дрожащими пальцами вплетать их в волосы, – неужто трудно попросить…

Она резко смолкла, взглянула на Люба и схватила его за руку с пугающей силой.

– А ну, пошли! Пошли за мной, посмотришь, что твои сородичи наделали, да передашь им лесной наказ – впредь к нам не соваться!

Как добежали, Люб и не понял. Только знай мелькали перед носом еловые лапы да кусты колючие, густые. Сколько раз казалось: вот сейчас ветка глаза выхлестнет, в овраг глубокий провалится, но обошлось. Будто Ведьма, схватив его за руку, любую беду отводила. Наконец примчались они на поляну. Застыли оба.

Пень стоял огромный, неохватный, свежесрубленный. Да только не сок и не смола на нём, а алая кровь. Текла и текла, никак не могла успокоиться… Уж и по поляне рекой растеклась и дальше за деревья устремилась.

Нестерпимые боль и горе, словно душный чёрный дым, напитали воздух вокруг. Люб, наверное, и не должен был вот так ощутить-пережить, но то ли столь велика была беда, то ли сильна хватка Ведьмы, что каждый вдох отзывался тоской в сердце.

– Что же это? – Любу показалось, что все слова от увиденного позабыл, ан нет. Нашлись. – Разве так бывает?

– А ты послушай дерево, послушай хорошо, и сам себе ответишь, – скорбно сказала Ведьма и притронулась кончиками пальцев к кровящему пню. – Матушка-сосна за всеми соснами в лесу присматривала, каждому молоденькому деревцу рассказывала, как иголки растить, какого цвета кору выбирать, в какой узор корни складывать. Зачем твои сородичи её срубили? Забыли, что не одни они живые в этом мире? Иди, напомни им.

Ведьма махнула рукой туда, куда устремился от пня кровавый ручей. Люб не посмел ослушаться, побрёл по течению через скорбно молчавший лес. Вышел он прямо в деревню, к тому месту, где молодые начали строить избу. Кровавый ручей забрался прямо под чистые золотистые брёвна и лился, лился, впитываясь в землю, в свежую древесину. Люб зачарованно смотрел, пока сруб не стал весь кроваво-красным.

Чем темнее делалось в лесу, тем громче становился гул. Скрипели под напором ветра стволы деревьев, листья звенели так, будто были не листьями вовсе, но лезвиями ножей. Ведьма, хоть и была здесь своей, и то побоялась из землянки высовываться. Только вышла набрать воды в ручье и тут же юркнула обратно в дом.

А ночью древесный гул превратился в слова.

– Наказать!

– Отомстить!

– Проучить!

Ворона тоже не могла уснуть, нет-нет да и высунет голову из-под крыла, уставится блестящим глазом в мутное окошко.

– Милушка-голубушка, слетай, разузнай, – попросила Ведьма тоненьким голосом.

– Одеялом укройся. Не тронут, – посоветовала ворона и прыгнула за окно в чёрную колкую ночь.

Вернулась она быстро, взъерошенная, с мокрыми перьями, пахнущими чужой злобой.

– Мстить будут, – сообщила она. – Конец дураку.

– Ну и поделом, так ему и надо, – ответила Ведьма и попробовала рассмеяться на обычный свой манер, да только ничегошеньки не вышло.

Шевелилось, скреблось внутри то немногое человеческое, что осталось в ней. Помнились ещё давние времена, когда тело было сложено из плоти и крови, когда заходилось сердце от страха перед таинственным, неведомым, скрытым под сенью леса, и была Ведьма такой хрупкой и такой смертной.

– Предупредить бы надо…

– Предупредить? – переспросила ворона.

– Наверное… Да точно! Надо! Они дураки, но ты-то у меня умница! Покаркай уж так, чтобы хоть словечко разобрали!

Ворона тяжело поднялась над деревьями. Ночь не была её временем, хотелось спать и чувствовать каждым пёрышком тепло уютной Ведьминой землянки. Но она летела на запах дыма, коров, скошенной травы.

Несмотря на поздний час, в одной избе светились окна. Ворона села на незакрытую ставню, свесила голову. В избе сидела невеста Бажена, окружённая матушкой и батюшкой, держалась за голову, а перед ними расхаживал Дубыня. Ворона стукнула клювом в стекло – все повернулись, кроме горе-жениха.

– Беда будет! – каркнула изо всех сил.

Поняли её деревенские или нет – неясно, только Бажена голову в плечи вжала, а мать кинулась обнимать дочь.

– Беги! Беда будет! – прокаркала ворона снова.

Тут Дубыня подскочил к окну, распахнул его да смахнул вестницу со ставни.

– Пшла, проклятая! Пшла отсюда!

Вот и пожелай людям добро сделать!

Ведьма сидела на берегу ручья, поджав колени, и пыталась рассмотреть в воде завтрашний день. Вода бежала и показывала раз за разом страшные картинки. Ведьма хлопала по мутной глади ладонью, картинка менялась, но оставалась страшной. Ой, не услышал Дубыня предостережения, не услышал…

А потом вода блеснула медью, будто ещё одно предсказание собралась показать, но нет. Смотрит Ведьма – в ручье лишь отражение того, кто неслышно на берег вышел и встал рядом. Деревенский резчик.

– Здравствуй, Ведьма, – сказал учтиво, в пояс поклонился. – Не гневись, что снова без спросу явился, но как спросить – не ведаю.

– Что ты в речке видишь?

– Себя вижу, тебя… – резчик замолчал, свёл вместе рыжие брови, глянул сначала в воду, потом на Ведьму. – Чудно́! Вижу, будто шкатулку мою к сердцу прижимаешь, а ведь нет её здесь. Снова лесные чары?

– Смотришь просто хорошо, – ответила Ведьма, ощущая довольство. Не все, видать, деревенские дураки да Дубыни.

– Хорошо, да не слишком. Я ведь потому и пришёл снова, что хочется мне лес, как ты, видеть, как ты, чувствовать. Давеча, когда у пня стояли, я почти ощутил, почти узрел… Но знаю, что и толики лесных тайн не коснулся. А ведь кабы могли все в деревне – да хоть один из нас! – лес целиком познать, никогда бы не учинили такого страшного.

Вот так дела… Ведьма засмеялась, сначала тихонько, а потом начала хохотать так, что хлынули слёзы из глаз, повалилась спиной на мягкий мох. Учиться к ней пришёл! Сколько себя помнила, весь лес её опекал, заботился, лесовички дули на ссаженные до крови коленки, деревья обучали премудрости, ворона и та советы давала.

– Как же я тебя научу? – спросила Ведьма.

– А ты покажи да расскажи, как всё в лесу устроено, что вас, духов, радует, а что – гневает. Как ты жизнь во всём чувствуешь и в недвижное её вдыхаешь. Всё поведай! Стану я самым внимательным, самым прилежным твоим учеником.

Говорил рыжий резчик, и с каждым словом глаза его синие так разгорались, словно в них полный ушат солнечного света плеснули. Залюбовалась им Ведьма, захотелось ей продлить вдохновенную озарённость на его лице.

– Ну давай покажу! – воскликнула Ведьма и взвилась. Взяла резчика за руки, прижала его ладони к своим щекам: – Вот я. Ведьма. Я была человеком, помогала другим, травами лечила, а теперь стала духом. Радует меня, когда люди приходят да по вежливости, по обычаю с лесом обращаются. А печалит, когда зверь дикий в капкан попадает, когда дурак какой лесу вредит, когда дождь идёт пять дней кряду, когда хочется сладкую ягоду съесть, а на язык недозрелая кислая попадается…

Ведьма вдруг замолчала, положила ладони на щёки резчику:

– А ты кто?

Он застыл под её ладонями, точно и сам был из дерева вырезанный. Вроде бы и отшатнуться, да не смеет. Постоял с мгновение, а потом будто духу набрался, тряхнул густой медью волос да глянул прямо Ведьме в глаза, окатил синевой.

– А я Люб, резчик. Не стану из скромности душой кривить – мастерство моё велико. В том для меня и радость, и огорчение: непомерно моё умение для деревни, где некогда людям безделушками любоваться. И деревья им слушать тоже некогда. Только одна живая душа меня понимает – сестрица любимая. Может, и ты ещё понять сумеешь?

Ведьма взяла Люба под руку, прижалась к плечу. Резчик всё ещё пах той обугленной липой, из которой сделал её шкатулку.

– А деревьям очень нравится, когда их слушают. И ты им нравишься, знал? Они просились с тобой поговорить, – соврала зачем-то Ведьма. – Я тебя научу. Научу слушать лучше.

– Спасибо тебе, не пожалеешь, что в ученики взяла. – Люб легонько отстранился от неё и сунул руку в свою котомку, достал что-то округлое, завёрнутое в льняную тряпицу. – Вот, не с пустом я к тебе пришёл, а с подарком. Может, по сердцу тебе придётся деревенское угощение.

Люб приподнял край тряпицы – пахнуло сдобой. Ведьма прищурилась. Со зла предложил или по незнанию? Вряд ли навредить ей хотел, зачем…

– Вот тебе первый мой урок. Нельзя нам, лесным, человеческую пищу есть. Понял?

– Прости, Ведьма, не гневись, по незнанию предложил. Отчего же нельзя?

Собралась она было объяснять, даже рот открыла, но зашуршало в ветвях, завыло, обвиваясь вокруг стволов то, что увидеть глазом нельзя. Ведьма схватила Люба за руку:

– Побежали! Побежали! Ух, кого покажу!

Они понеслись тайными тропами за воющим, рычащим, стонущим на все лады. Еле успевали отпрыгнуть с пути трепещущие осинки, возмущённо чирикали пташки на качавшихся ветвях, бранились белки на Ведьму, которой вечно на месте не сидится. Наконец остановилась она под куполом корабельных сосен, обнявшихся над обрывом.

– Видишь? – спросила она у резчика, показывая сразу во все направления, где посвистывало, повизгивало и шуршало.

Люб принялся вертеть головой то вправо, то влево, силился разглядеть, даже рот приоткрывал, будто вот-вот скажет, что разгадал Ведьмину загадку. Но лгать не стал, нахмурился только, недовольный собой.

– Не вижу.

Ну вот и как его такого научить?

– Это Вой-Ветер. Он просит называть его Пой-Ветер, но если так его окликнуть, то начнёт петь, а этого, представь себе, никто не желает. Очень ему музыка по сердцу. И так и сяк старается петь слаще соловья, да выходит только вой.

Вытянул Люб руку вперёд, пальцами шевельнул – точь-в-точь хороший хозяин пса дворового приласкал. ВойВетер откликнулся, взъерошил медные пряди волос. Люб улыбнулся довольно, на Ведьму глянул, точно похвалы ждал.

– Это тебе не собака, – укоризненно сказала она. – Хочешь подружиться с ним – придумай чего получше. Вот что! Коли сможешь помочь Вой-Ветру, докажешь, что не зря я согласилась тебя в учение взять.

Резчик нахмурил брови, видать, крепко задумался. ВойВетру такие угрюмцы всегда были не по нраву, и он тут же усвистел куда подальше. Ведьма схватила Люба за рукав и помчалась во всю прыть за Ветром. Хоть петь он не умел, но всегда пытался, да пытался там, где самое веселье!

Люб что-то силился спросить, но только откроет рот – сбивает дыхание встречным воздухом. Да всё падает, падает как нарочно, ну да ничего, о мох спружинит, вспрыгнет и дальше бежать.

Когда остановились они посередь березняка, покрывавшего широкий взгорок, Ведьма только и могла, что хохотать. Люб таращил глаза, борода и волосы – всё в веточках, листочках, посреди кудрей даже стебель с земляничкой запутался.

– Ой да ты… Что же ты… – только и могла выдавить из себя Ведьма. – А потом посерьёзнела, огладила резчика по голове, разом смахнув весь беспорядок: – Это ничего, со мной тоже так было. Давно-давно.

И только замолкла она, как грянул, дождавшись наконец тишины, птичий хор. Слышали и в деревне соловьёв, но не таких. Звуки рождались не только в птичьих горлышках, будто созданных из хрусталя – вытекали из каждого пера, пронзали воздух.

«Смотри, смотри хорошо!» – как можно сильнее подумала Ведьма, и ей показалось, что Люб услышал.

Чем громче, слаще, гуще пели соловушки, тем меньше звук походил на звук. Уж и цвет поменялся, стволы деревьев стали серебриться, листья блестеть, точно изумруды, а сами соловьи, всегда серые да незаметные, горели на ветвях сгустками огня. На нёбе вдруг почудился привкус берёзового сока, мартовского, холодного, но уже кричащего о пробуждении, и запах, запах какой…

Ведьма бы, может, до утра не ушла, но вдруг резко и противно, разрушая чудо, каркнула в ухо ворона:

– Солнце скоро зайдёт!

Пришлось бежать, чтобы Люб успел до ночи ещё и в землянке погостить.

– А зверьё да птицы не все разговаривают, это ты правильно задумался, – тараторила она по пути, стараясь быстротой речи ускорить бег, – тут никогда не знаешь, кто вдруг заговорит, а кто умолкнет.

С последним словом она захлопнула дверь скромной своей домушки и сказала:

– А чего нам спешить? Оставайся-ка со мной до рассвета.

Повернулась – не радуется резчик, и азарт в глазах потух.

– Нельзя мне, – говорит, – сестрица волноваться будет, ещё решит сама за мной в лес пойти. И так я задержался.

– Ворону ставней не зашибёт, коли та с вестью появится? – прищурилась Ведьма.

Люб улыбнулся тепло, про другую улыбнулся, но и Ведьме повадно стало:

– Она и комара-то прихлопнуть не может.

На том и порешили. Опять пришлось вороне отправиться в деревню, предупредить резчикову сестру, что братец задерживается. А Люб принялся по Ведьминой избе бродить да в каждый угол заглядывать. Всему дивился, про каждую соринку расспрашивал, а потом присел на лавку и покачал головой:

– Дивно у вас всё в лесу, я и знать не знал. Столько чудес, столько неведомого да непознанного…

Вроде похвалу говорит, а сам сидит, и лица на нём нет, будто о горе каком ей поведал.

– Что ж это такое, чудеса тебя опечалили? – удивилась Ведьма.

– Не чудеса, а то, что их видимо-невидимо. Никакой жизни не хватит, чтобы каждое узреть, про каждое выслушать.

Вот уж правда. Что человеческий век? Песчинка. Конечно, мухе или мышке он покажется вечностью, но Ведьма-то – часть леса, и жить будет столько, сколько живёт лес. Много у неё братьев да сестёр, что до последнего дня пойдут с ней рука об руку, но ведь ни один из них так не удивляется, так к ней не тянется – точно к старшей да мудрой, всем она непутёвая дочка, а Любу оказалась кем-то совсем другим.

– Что же я, гостя не попотчевала…

Она медленно разлила настоянную на цветах росу по берестяным кружкам, при этом неотрывно глядя на шкатулку. Один кусочек – это ведь не всё сердце? Даст резчику немного совсем… Сколько лет это ему подарит? Десять, двадцать? А Ведьме тот кусочек – ерунда, сердце же у неё такое большое!

– Угощайся.

Она выставила перед Любом росу и огромное блюдо с крошечным кусочком, источавшим медовый свет. Резчик отведал росу, поблагодарил хозяйку; видит, ждёт она, чтоб и второе угощение принял. Долго смотрел он на кусочек сердца, будто так и сяк примерялся, но потом отважился и откусил. Крошечку совсем, на один зубок.

На лице Люба румянец стал свежее, в глазах бойкие огоньки разожглись, даже плечи будто шире стали. Оглядел он себя, подивился:

– Что же это? Что за угощение такое?

– Такое, что утолит твою печаль. Не кручинься, теперь успеешь всё, что задумал.

Люб благодарно голову склонил, но доедать Ведьмин дар не стал. Не одолеть разом, говорит, больно уж сытно. Оно и понятно, разве вместишь в себя одним махом столько новых лет?

До самых сумерек они за столом сидели. Ведьма всё про лес говорила, а потом заметила, что Люб на неё и не смотрит вовсе. Рассердилась было, решила, что совсем ему не интересно. Приподнялась над столом, смотрит: ученик её, оказывается, край лавки резьбой покрывает.

А едва темнота стала к окну подступать, заторопился, прихватил недоеденный кусочек Ведьминого сердца и ушёл восвояси. Ведьма пересела на лавку, где резчик сидел, провела пальцами по узорам: дивные цветы и звери помигивали, порыкивали, поскрипывали: «Я ещё приду! Я ещё научусь! Я ещё узнаю!»

– Ну и хорошо – напевно отвечала им Ведьма, – ну и славно.

Люб вырезал ласточку-свистульку – работа шла на диво легко, он подумал даже, что теперь мог бы и без ножа управиться. Древесина будто сама под пальцами прогибалась, укладывалась в узор перьев, в точёный клювик. Но не выходило у него пока, как у Ведьмы, птичек оживлять, чтобы сами они по своей воле скакали да летали. И всё же бывало, что крыльями хлопали и даже пели, а на вид уж точно стали они совсем как настоящие. Ласточка-свистулька в руках так и трепетала… Люб бы только и делал, что глядел на чудо, сотворённое собственными руками, коли не было бы перед ним чуда ещё краше. Злата, Златушка… Она и без того была – солнце ясное, а теперь и вовсе стало глаз не отвести.

Так и не допытался Люб у Ведьмы, чем она его в первый вечер потчевала, но одно было понятно – дарует угощение долгую жизнь и здоровье. Как только на себе действие испробовал, решил, что не мила ему вечность с одним лишь лесом да Ведьминой наукой, если сестрица любимая будет рядом увядать да стариться. Лучше пусть она живёт и радуется, а ему, Любу, и отведённого срока хватит. Хотя тут он слукавил, конечно, почувствовал ведь, что даже крошечный кусочек дни его продлил изрядно. Да и после, когда Ведьма снова раз за разом подносила ему угощение, приходилось Любу хоть немного, да откусывать для вида. Остальное же, бережно завёрнутое в платок, относил Злате.

– Что ты всё глядишь? Дыру во мне просмотришь, – засмеялась сестра и вновь принялась за вышивание.

Люб не отвечал, лишь улыбался. Иголка в пальцах Златы быстро-быстро ныряла в льняное полотенце, а потом так же шустро выныривала, мелькая зелёным нитяным хвостом. На белой ткани распушились лапы ели, мигнули глазки-черничинки. Раньше сестра вышивала петушков да васильки с ромашками, а теперь вот – лесные всё узоры. Не оттого ли, что Люб днями напролёт в лесу пропадал, она и сама теперь в чащу рвалась? Прибежит подружка Цветава, позовёт на луг венки плести – откажется Злата, а кликнет землянику на опушке собирать – со всех ног бежит. Но Люб за неё не боялся, лес к сестре был ласков, даром что ворона вечерами каркала, деревенских пугала разгневанными духами. Верно из Златы бы вышла ученица не хуже, а то и лучше самого резчика, да только не будет Ведьма Злату учить. Стало Любу думаться, что лесная к нему неровно дышит, оттого сразу учить согласилась, оттого и жизнь его длить решила.

– Опять в лес уходишь? – спросила Злата, когда начал Люб туесок собирать. – Может, возьмёшь с собой хоть разочек?

– Не могу, сестрица, не проси. Жди меня дома, а я тебе снова гостинец принесу.

– Ты уж принеси, принеси, братец! Больно вкусное угощение.

Теперь по лесу идти совсем не то, что раньше. Даже днём он полон чудес, если знать, куда глядеть, кому кивнуть приветливо, а от кого глаза отвести. Насыплешь под волнушку пригоршню ягод, спрячешься за еловый ствол, а на угощение прибежит зверь невиданный с алой шерстью, такой длинной, что ни носа, ни глаз не видно. Руками изловить его пытаться – себе на погибель, но зато как зверь поест, оставит после себя красный волос, а если повезёт, так и два! Волос тонкий, замаешься в траве его искать, но коли отыщешь, так никакая тьма тебе будет не страшна! Сияет почище самого жаркого костра.

А вот если доведётся увидеть в чаще лужицу, которую окружают белые воронцы, то бежать нужно прочь! Говорила Ведьма, что в луже той, если ночью вглядываться, можно увидеть глаза тех, кто имел несчастье в круг воронцов ногой ступить. И о таких чудесах – дивных или страшных – целыми днями Люб слушал да их запоминал.

Вот уж и землянка Ведьмы завиднелась, а поодаль тоненько зазвонило, запело. Люб заулыбался, остановился даже. Выполнил он пожелание наставницы – придумал, как Вой-Ветру помочь. Люб вырезал из ели, что лучше всех на ветру пела, тонкие полые трубочки и подвесил среди ветвей. Вой-Ветер проносился мимо них, и те разливались нежным перезвоном. Теперь уж никто из лесных не шарахался от песен бедолаги, а наоборот – соберутся, заслушаются.

Так бы Люб и стоял, уж больно хороша мелодия, да пора было к Ведьме идти – ждать она не любила. Постучался, но никто не открыл, тогда сам дверь распахнул. За что бы его наставница точно не похвалила, так это за робость.

– Здравствуй, хозяйка, – сказал громко, прежде чем войти.

Не ответил никто. Тогда Люб шагнул за порог и видит: сидит Ведьма за столом и плачет, а перед ней на кружевной салфетке лежит цветок. Увядший лежит, несколько лепестков и вовсе оторвались и скрутились рядом. Но даже в таком увечном Люб прошлую красоту разглядел. Был он нежно-сиреневым, с лепестками такими прозрачными и переливчатыми, точно стрекозиные крылья.

– Стряслось что-то? – спросил Люб, присев возле Ведьмы, погладив её по спине.

– Он был такой красивый. Я сорвала его и совсем забыла, что когда-нибудь любой цветок увядает.

– Неужто он один такой на весь лес? Да коли и так… Лето новое придёт – другой, ещё краше вырастет!

Ведьма посмотрела на него, будто издалека, будто впервые видела:

– Неужто Злата одна такая на весь мир? Да коли и так… Умрёт она – родится другая девица, ещё краше…

Теперь уж и Люб посмурнел. Покоробило его, как Ведьма сестру любимую с каким-то цветком сравнила, пусть и самым дивным, пусть и расчудесным. Вслух же промолвил:

– Много ты мудрости знаешь, и ко всякой я прислушивался, да только сейчас не стану. Человек – он один такой, и второго подобного не сыщешь, не сотворишь и не повторишь. А цветок твой… Хочешь, вырежу для тебя точно такой же? Что не найдёшь ни единого отличия?

– Чтобы ты правоту свою доказал да гордыню потешил? Не хочу.

– Не для того, – ответил Люб и коснулся мокрой щеки Ведьмы, – а чтобы ты больше не плакала.

Как маленькие дети в момент могут от рыданий перейти к смеху, так и Ведьма: только что была как небо в дождь, а утешил её Люб, и тут же просияла.

– Давай! Тогда давай! – запела она и в ладоши захлопала.

Сказал Люб – надобно исполнять. Но тут уж он не переживал, так ему теперь ремесло легко давалось, что мог ветер в волчьей шерсти изобразить, а тут всего-навсего цветок.

Принялся Люб за работу, а Ведьма взялась внимательно наблюдать. Вот стебелёк тоненький из бруска осинового проклюнулся, вот листик развернулся, вот – другой. Лепестки нежные показались; да не такие пожухлые, как у живого цветка, который Ведьма сорвала, а ровные да гладенькие. Вырезает Люб и радуется: как ладно получается. Глянул на Ведьму, думал, то-то сейчас обрадуется, расхвалит, а она пальцем опасливо поделку потрогала точно мышь дохлую:

– Ты же сказал, такой же будет. Точь-в-точь. А совсем не так выходит.

«Да как же не так?!» – едва не бросил в сердцах Люб, но сдержался. Редко кто его работу хаял, но, может, и права Ведьма. На лепестках чуть заметных прожилок недостаёт, да и стебелёк толстоват вышел. Снова взялся за нож и принялся править с ещё большим тщанием.

– Ну, теперь-то уж совсем такой, не отличишь? – спросил Люб, прикосновениями пальцев вынуждая лепестки легонько колыхаться точно от ветерка.

Ведьма взяла у него из рук цветок, и понял Люб, что слепо сердце мастера, не видит недостатков. В чужих руках цветок был мёртв. Ведьме даже ничего говорить не пришлось.

И так и эдак он над цветком корпел. Здесь подправит, там подчистит – всё Ведьма не довольна, всё найдёт, за что поделку упрекнуть. Он уж сам перестал замечать незримые изъяны, вслепую приходилось до ума доводить. Уже и солнце светить устало, начало на макушки сосен заваливаться, спать укладываться. Надо бы уж Любу Ведьме сказать, что завтра доделает, но его такое зло взяло – как это он, да не может как надобно сделать?!

Сумерки сгустились, рубаха уж взмокла, пряди рыжие на лоб налипли – трудится резчик над цветком. Вроде и закончил, уж лезвием страшно коснуться, нечай всю работу разом испортишь. Но и Ведьме показывать боязно: опять скажет, что мёртвый да непохожий. И всё же Люб протянул ей цветок. Пальцы дрожали, будто он и правда какой ученик-неумёха, который в первый раз свою поделку строгому мастеру показывал. Ведьма приняла подарок бережно, и только лёг он на её ладони, Люб почувствовал аромат лепестков, что становится ярче такой летней лунной ночью, как эта.

– Ай да мастер, – с улыбкой похвалила Ведьма.

– Что ж, рад, что угодил тебе, – отвечал Люб, а сам в окно глядел. Засиделся он, ох засиделся. Совсем темно в лесу стало. – Теперь уж не завянет твой цветок, любуйся на здоровье, да слёз не лей. А мне домой спешить надо.

Ведьма не могла не заметить, что смотрит он не на подарок, не на неё, а на чёрную ночь. Попросила робея, жалобно даже:

– Оставайся…

– Никак не могу, сестрица дома ждёт. Могу ли я разве Злату одну оставить? Она же всю ночь век не сомкнёт, а то и сама в чащу кинется себе на погибель. И так уж я дольше положенного задержался, бегом теперь бежать.

Люб поднялся с лавки, ноги от долгого сидения заныли, так и просят, мол, останься да останься, куда же мы сейчас по кочкам впотьмах поскачем. Да только он и глазам усталым, и ногам стонать запретил. Домой надо, и всё тут. Про Злату он, конечно, не солгал, но и всей правды Ведьме не раскрыл. Сестрицу предупредить можно, да и бойкая она, не пропадёт, а вот коли лесной уступишь, останешься на ночь – потом ведь не отступится. Так и поведётся: сегодня одна ночь, потом другая, так и переманит с концами. Вовек ни деревни, ни сестрицы не увидит.

– Мне ведь тоже теперь без тебя плохо, – тихо сказала Ведьма.

Поглядел на неё Люб: пригорюнилась лесная, прутики да травинки, что в волосы её вплетены, попрятались. Совсем будто обычная девушка пред ним стоит, а он, Люб, словно её обидел. Вот и как тут уходить? Тяжело стало на сердце, но и согласиться в землянке Ведьминой заночевать никак не мог.

– Прости, уж не серчай на меня…

– И ты на меня – за то, что велю не возвращаться более.

Другой бы, может, допытываться стал: что да почему, а Любу и так всё понятно стало. Мало Ведьме кусочка сердца, что он для неё отвёл. Всё получить желает, или уж совсем с глаз долой. Как ни жаль ему, как ни дорого ему Ведьмино ученье, а Злата дороже.

– Что ж, быть по сему.

Сказал, и за порог в ночной лес шагнул. Поначалу смело вперёд шёл, хоть после заката и не велено людям во владения духов захаживать, но он же, чай, не совсем чужой, не зря ему Ведьмина наука дадена. Да и лес на него вроде бы не оскалился…

Чудно, правда, вокруг стало. Воздух весь дрожит и светится, будто с полной луны кто-то золотящуюся пыль стряхнул. Деревья ветками постукивают, как на ветру, да только ветра и нет совсем. А в траве точно самоцветы сверкают, так и тянется рука зачерпнуть пригоршню, да только Люб не наклонился даже. Помнил, что как примешься камушки красивые собирать, так вовек и не остановишься, пока спина неразгибной дугой не скривится, а глаза от блеска не ослепнут. Дальше побрёл, вдруг слышит:

– Чего пришёл?! Аль не знаешь, что ночью нельзя?

А потом по всему лесу, из-под каждого куста, с каждой ветки рты бестелесые пораскрывались и эхом загомонили: «Чего пришёл? Чего, чего, чего? Пришёл чего, а?» И почуял Люб, будто на него смотрит кто-то недобро. Тогда-то он и вспомнил один Ведьмин урок, не урок даже – так, забава скорее. Лесные духи видят не так, как простые люди, вот они как-то с Ведьмой намалевали на бересте личины ВойВетра и Безголосого Ю, да свои лица рисунками прикрыли. Принялись меж деревьев бродить, да с духами здороваться. Те увидят и величают не по истинной сущности, а по личине намалёванной. А если ничего не рисовать, лишь лицо чем прикрыть, то и вовсе невидимым для духов делаешься.

Сорвал тогда Люб репейный лист, пальцами дыры для глаз проделал и спрятал за ним лицо. Голоса тут же смолкли, недобрый взгляд перестал тыкаться в спину. И всё же лес будто насторожился, Люб прибавил шагу – побыстрее бы уж вырваться-выбраться, да домой вернуться.

Подумалось ему, что уж половина пути позади, маска из репейного листа худо-бедно спасала, но и вздохнуть с облегчением не успел. Вдруг ветка по лицу хлестнула, располосовала мясистый лист, и остался резчик лицом к лицу с лесом.

Нависли над ним деревья, голосами злыми зарычало, загрозило. Может, и свёл он с духами какие знакомства, но закон для всех людей един: ночью в лес нельзя! Клацнули рядом громадные зубы – точно капкан захлопнулся, корни за ноги принялись хватать, земля вязкой стала, точно трясина.

Всё уж, подумал, пропадёт, как чья-то бесплотная лапа его с места сдёрнула.

Никого не увидел Люб, да только такой ветер поднялся! Деревья шарахнулись, трава присмирела, к земле прижалась, а у самого резчика в ушах засвистело – того гляди оглохнет. А силища эта его куда-то принялась тащить, толкать, и уж бояться мочи нет, какое худо лучше, разве разберёшь? Да и вроде не обидел его невидимый заступник, разве волосы растрепал. Тогда узнал Люб, кто к нему на подмогу пришёл – Вой-Ветер. Видать, по душе ему пришлись певучие трубочки, да так, что отважился наперекор своим пойти.

Толкал Люба Вой-Ветер, почти что волоком тащил, да показалось, будто не вперёд, к деревне, а обратно в чащу. Неужто к Ведьме?

– Стой! – заорал во всё горло, да куда там вой и свист перекричать. – Стой! Не поможет мне Ведьма, осерчала на меня!

А Вой-Ветер знай продолжил толкать, гнать. Только и духи не отступили: шишки градом посыпались, ветви, точно ловчие сети, дорогу преградили. Вдруг почуял Люб – лапти в воду студёную ушли, и разом тихо стало вокруг, спокойно. Глянул под ноги, а стоит он в ручье. Сам Вой-Ветер по берегу заметался, в ручей не ступил и будто бы зашептал: «Вода духов силы лишает. Беги, резчик, домой». А ручей-то этот как раз из леса в деревню и вёл.

Поклонился Люб Вой-Ветру и побрёл по колено в воде к сердечку своему, к сестрице Злате.

Первое время Люб тосковал по Ведьмовому учению, больно уж ему нравилось тайны лесные узнавать да применять там и сям себе на выгоду, но потом ничего, привык. Тем более что поделки его, и без того пригожие, совсем дивными стали, в деревне нарасхват. Кому и нечего в обмен дать – так поглазеть приходили. Вскорости Люб и думать забыл про Ведьму. Научила кой-чему – и на том спасибо. И Злата рада: братец всё больше с ней дома, а гостей любопытных она всегда приветить рада, каждую безделицу резную покажет да нахвалит.

Как-то проходил мимо деревни бродячий торговец со всяким чудным товаром, увидал работу Люба, да и принялся уговаривать:

– Отправляйся ты со мной на ярмарку, там твои поделки с руками оторвут!

Подумал резчик, а и правда. Чего бы не попытать счастья? Звал с собой Злату, да та отказалась. Видно, что и хотелось ей на богатые уборы да ленты глянуть, но и от дома – от деревни ли, леса ли? – оторваться сил нет.

– А кто ж за хозяйством последит? Мне курей кормить надо, коровушку. Нет, Люб, езжай один, а уж я тебя дожидаться буду.

Так и порешили, а Люб пообещал сестрице подарок какой с ярмарки привезти.

Отправился он с торговцем в дальнюю дорогу. Посмотрел на пёструю ярмарку, подивился чужой работе, да похвалился своей. Сколько всего красивого да затейливого, а лучше его оживших птичек да зверёнышей ничего и нет – все поделки вмиг разобрали! Тогда выбрал он для Златы подарки: медный браслет, вышитый камушками поясок да целый ворох пёстрых лент, и домой отправился.

Отворил дверь, улыбкой просиял – представил, как сейчас Златушка ему на шею кинется, как примется привезённые подарки разбирать, смеясь от радости. Да только дома тишь и запустение. И не так, что вот только хозяйка за делами крутилась и отбежала к колодцу за водой или к подружке словом перекинуться, а будто уж не один день изба пустая стояла.