Не бойтесь свободы

МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. По-вашему получается, что все Генеральные секретари за народ? НАРОД. Не все. Последние только. А все предпоследние против народа шли. МИХАИЛ. Но ведь конференция партийная, так что без партийцев не обойтись. Что же делать? НАРОД. Делайте, как знаете. Нам все едино. МИХАИЛ. Во-во. Вот и вы поняли, что народ и партия едины. Как орел и ряшка. НАРОД. А кто орел? МИХАИЛ. Конечно народ! НАРОД. Лучше бы наооборот. МИХАИЛ. Вы меня удивляете: народ и вдруг ряшка. Нет, наша партия этого никогда не допустит. Еще Короленко говорил, что народ рожден для счастья, как птица для помета. Это он при царе говорил, когда у народа крылья подрезаны были. А сегодня! НАРОД. Надоело летать, Михаил Сергеевич. Хоть немного пожить хочется. МИХАИЛ. Жить потом будем. Я вам, товарищи, вот что скажу: если мы сейчас все вдруг жить станем: ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому постепенно надо: сначала одни, потом другие. НАРОД. А другие когда? МИХАИЛ. Не торопитесь, друзья, еще надоест. Вы лучше скажите как вам моя гласность? Пришлась по душе? НАРОД. Надоело уже: говоришь, говоришь, а толку никакого МИХАИЛ. А какой толк вы хотите? НАРОД. Мясо, мыло, сахар, мас... МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. А кто же тогда работать будет? Вы только представьте себе: вдруг завтра все появится. Это же тогда не СССР будет, а столовка какая-то. А рабочий класс, и крестьянство, а трудовой энтузиазм? На сытое пузо никто ничего делать не будет. Мне кажется, что и перестройка так медленно идет, что едим много и моемся часто. Сейчас ведь что главное? Качество жизни повышать, а не количество. А Гласность - она как раз на качество налегает. НАРОД. Михаил Сергеевич, а почему при капитализме люди лучше живут? МИХАИЛ. Это кто вам сказал? НАРОД. Так и ежу понятно. МИХАИЛ. Вы себя с ежом не равняйте. Ему что? Понял и ползи себе дальше. А вам коммунизм строить надо и не где нибудь, а здесь, на исторической Родине. При капитализме ведь как? Там индивидуализм насаждается. Да, каждый индивидуум в отдельности там живет неплохо в роскоши купается, зато в целом народ живет плохо. Плохо потому, что коллективистского отношения к работе нет. А у нас наоборот: для того, чтобы народ наш хорошо жил, приходится индивидуумов впроголодь держать. Если у нас каждой жрать от пуза будет, народу ничего не достанется. НАРОД. А может, проще отменить народ, и пусть каждый сам по себе будет. Мы согласны. МИХАИЛ. Не так-то все просто, друзья. Во-первых, партия народ в обиду не даст и отменить его не позволит. Не позволит потому, что без народа партии трудно будет осуществлять свою руководящую роль, которая гарантирована нашей Конституцией. А во-вторых, ваше согласие несерьезно: для того, чтобы граждан в народ превратить, достаточно одной революции и пяти-шести лет воздействия сознательного авангарда, а чтобы народ на личности растащить ста лет не хватит. В чем сила марксизма-ленинизма, а? В необратимости революционного процесса! НАРОД. Что же нам теперь, век мучится? МИХАИЛ. Это было бы негуманно. В последнее время вы, наверное, уже заметили, партия взяла неуклонный курс на снижение средней продолжительности жизни. Так что век мучится никто из вас не будет. Это я вам могу точно гарантировать. НАРОД. Спасибо! Ура! МИХАИЛ. Я рад, что мы нашли общий язык. НАРОД. А у вас есть хобби, Михаил Сергеевич? МИХАИЛ. Ничто человеческое мне не чуждо. А насчет хобби - это вы у Раисы Максимовны спросите. РАИЛЯ. Есть, есть. Письма ваши читать любит. НАРОД. Неужели пишем? РАИЛЯ. Пишите, пишите. Один письмо прислал, а в нем фотография: Михаил Сергеевич с Леонидом Ильичем целуются. НАРОД. А письмо откуда? РАИЛЯ. Из Ливерпуля. НАРОД. Этого не может быть! РАИЛЯ. Вы тоже не верите? И я не поверила. НАРОД. Да кто ж поверит, что из Ливерпуля письмо до Москвы дошло. А вы не ревнуете, Раиса Максимовна? РАИЛЯ. Экспертиза показала, что письмо написано в Сыктывкаре, а фотографии сделаны в Рязани. Так что у Михаила Сергеевича алиби в Рязани он еще не был. НАРОД. Неужели? А к нам уже второй или третий раз приезжает. МИХАИЛ. Вы путаете, друзья мои. Я у вас в первый раз. НАРОД. Значит, кто-то еще приезжал. У нас тут как проходной двор. Приезжайте к нам еще раз, Михаил Сергеевич.

Диалог Тысяча Семнадцатый

20 октября 1987 года. Москва. Кремль.

Колольня Ивана Великого. На желтом

куполе лежит лысый некоренной москвич

с парашютом и пытается

сориентироваться на местности. Вокруг

ИВАНА бегает бывший агроном колхоза

"Кубань" и сигналами вышележащего

товарища наносит изменения на карту

столицы.

МИХАИЛ. Всю Москву загадили. А ведь был же Указ ничего выше этой колокольни не строить. РАЗУМОВСКИЙ. Что вы говорите? Не слышу. Говорите громче. МИХАИЛ. Ты че разорался? (спускается). РАЗУМОВСКИ. Я говорю, Михаил Сергеевич, у меня такое впечатление складывается, что товарищ Алиев не ходит на заседания Политбюро. МИХАИЛ. С чего ты это взял? РАЗУМОВСКИ. Вот уже восемь месяцев, как я его там не видел. МИХАИЛ. Ну, это не довод. Гейдар такой скрытный стал, что может все заседание за портьерой на подоконнике просидеть. РАЗУМОВСКИЙ. Так мы никогда не достигнем 100% посещаемости. МИХАИЛ. А зачем? РАЗУМОВСКИЙ. Во время перестройки, Михаил Сергеевич, каждый человек должен быть на особом учете.

МИХАИЛ. По-моему ты не своим делом занимаешься. Учетом перестройщиков у нас занимается Чебриков, а ты должен следить, чтобы одноименных Пленумов не было и чтобы протоколы високосного года с невисокосными в одну папку не подшивались. РАЗУМОВСКИЙ. Мне кажется, что я мог бы потянуть все партийное строительство и кадровую политику. МИХАИЛ. Опять не в свое дело лезешь. Партийным строительством Раиса Максимовна занимается. Представляешь, что придумала? РАЗУМОВСКИЙ. Представляю. Построить дачу без нашего кирпича и без единого неимпортного гвоздя. МИХАИЛ. А ты откуда знаешь? РАЗУМОВСКИЙ. Она меня просила воды из Японии для бассейна привезти. МИХАИЛ. Привез? РАЗУМОВСКИЙ. А как же! и воду из Японии и ракушки с Мадагаскара. МИХАИЛ. Как она отечественный материал экономит,заметил? Ничего у нашего народа брать не хочет - все сама, все сама. РАЗУМОВСКИЙ. Любовь к народу - это у нее наследственное, от вас. МИХАИЛ. Чтоя ей отец что ли? Или мать? РАЗУМОВСКИЙ. Этого я не знаю. Но судя по вашим родословным и это не исключено. МИХАИЛ. Какие родословным? РАЗУМОВСКИЙ. Они на каждом заборе вывешены. Судя по одним - вы внучатый племянник Раисы Максимовны, а если другим верить - вы любимый сын товарища Громыко. МИХАИЛ. Ерунда какая-то. Откуда они взялись, эти родословные? РАЗУМОВСКИЙ. Повсюду ссылки на солидные журналы "Штерн" и "Шпигель". А они врать не будут. МИХАИЛ. И народ верит этой галиматье? РАЗУМОВСКИЙ. Верит! Верит потому, что знает, что на случайную связь с Раисой Максимовной вы бы не пошли. МИХАИЛ. А ты? РАЗУМОВСКИЙ. До вчерашнего дня тоже верил. А теперь думаю, что это дело рук товарища Громыко. Чебриков вчера сам видел, что Андрей Андреевич эти родословные в ГУМе продовал. МИХАИЛ. А зачем ему это? РАЗУМОВСКИЙ. Ну как же! Если вы действительно его любимый сын, а Раиса Максимовна - его сестренка, тогда можно говорить о целой династии: Андрей Андреевич - Мыко II, вы Мыко I, а Раиса Максимовна - Мыко III. МИХАИЛ. А почему Мыко, а не Громыко? РАЗУМОВСКИЙ. Настояшая фамилия нашего президента Мыко, Мыко Андрей Андреевич, а Гро - это его партийная приставка. МИХАИЛ. Ишь ты. А почему я Первый, а он Второй, а не наоборот? Ведь если верить "Штерну", тоАндрей Андреевич - основоположник династии. РАЗУМОВСКИЙ. Он никак не может быть основоположником, потому что вы раньше его стали Генсеком. МИХАИЛ. Что значит раньше? Он что, тоже расчитывает Генсеком стать? РАЗУМОВСКИЙ. Если верить нумерации, то да. Сразу после вас. МИХАИЛ. Так он же старый, а я молодой - не дождется. РАЗУМОВСКИЙ. Это не аргумент, Михаил Сергеевич. Андрей Андреевич на 12 лет моложе Хомейни. В его годы аятола даже министром не был, а Мыко уже президент. МИХАИЛ. Ты прав. Обложили, со всех сторон обложили.

РАЗУМОВСКИЙ. Я ведь не случайно о товарище Алиеае заговорил. По этим родословным получается, что Гейдар Алиевич - ваш отец. МИХАИЛ. Еще один отец?! РАЗУМОВСКИЙ. Вот выходит, что они с Громыко кровная родня, то есть заодно. А на заседания Алиев не ходит потому, что ему стыдно вам в глаза смотреть. МИХАИЛ. Стыдно? Почему? РАЗУМОВСКИЙ. Потому, что он тоже хочет Али II стать. МИХАИЛ. А я, получается, опять Первый. РАЗУМОВСКИЙ. Слишком много претендентов на ваше место. И главное все законные, не подкопаешься. МИХАИЛ. Что же будем делать? РАЗУМОВСКИЙ. Надо их по очереди нейтрализовать. МИХАИЛ. Ну, это без меня. На родных отцов у меня руки не подымаются. РАЗУМОВСКИЙ. Хотя бы одну одну придется поднять, Михаил Сергеевич, чтобы из Политбюро вывести. С кого начнем? МИХАИЛ. А кто опасней? РАЗУМОВСКИЙ. Думаю, что Гейдар Алиевич. Его трудно найти, а раз человек прячется, значит он чего-то замышляет. МИХАИЛ. Я знаю где он прячется. У Чебрикова. РАЗУМОВСКИЙ. У Виктора Михайловича? Зачем? МИХАИЛ. Пытается убедить Чурбанова в том, что он его первый раз видит. РАЗУМОВСКИЙ. Кто кого? МИХАИЛ. Алиев Чурбанова. РАЗУМОВСКИЙ. А Чурбанов что? МИХАИЛ. А Чурбанов уперся и просит Гейдара вернуть ему 12 миллионов долларов для покрытия судебных издержек. РАЗУМОВСКИЙ. 12 миллионов долларов?! Зачем же он их брал? МИХАИЛ. В том-то и дело, что не брал, а ему давали. А он такой скромный, никому отказать не мог. РАЗУМОВСКИЙ. Скромный, говорите. Значит с него и начнем. МИХАИЛ. Завтра Пленум, на нем этот вопрос и решим. Только надо сделать так, чтобы все тихо было, по-родственному: в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья. РАЗУМОВСКИЙ. Тихо не получится. Но удар отвести можно. Нужна отвлекающая операция, чем-нибудь другим внимание публики занять. Поговорите с Ельциным, пусть какой-нибудь фокус выкинет. А то он левым называется только, а ничего толком не делает. Народ уж разочаровался, опять слухи пошли о единстве в партийном руководстве. МИХАИЛ. Твои предложения. РАЗУМОВСКИЙ. Пусть Ельцин ударит по правому крылу товарища Лигачева. МИХАИЛ. Борис не согласится, у Кузьмича, видал, какой кулак волосатый. РАЗУМОВСКИЙ. Да вы только пообещайте, чтобы он не боялся, а на Пленуме мы ему такой дружный отпор дадим, что про Алиева никто и не вспомнит. МИХАИЛ. Хорошо, так и сделаем. А ты, Жора, и впрямь кадровую политику потянуть сможешь. РАЗУМОВСКИЙ. Смогу, и не только кадровую, я с вами еще такое устрою!

Диалог Тысяча Восемнадцатый.

21 октября 1987 года. Москва. Старая

Площадь. Зал заседаний ЦК. На сцене

перед трибуной лежит старая калоша.

В ней уральский левша с московской

пропиской. Младшие товарищи стоят,

обхватив головы руками, потеряв дар

речи. Товарищи постарше выстроились

в очередь к микрофону. Остальные

стараются доплюнуть до мокроступы.

МИХАИЛ. Кто еще хочет выступить? ЗАЙКОВ. Я! Тут вот товарищ Ельцин хотел выступить, но почему-то молчит. Но мы-то знаем, что он хотел сказать. Я, как бывший ученик лекальщика, не могу с ним согласится в оценке роли и значения предпоследних указаний Егора Кузьмича. А как бывший начальник производства на заводах Москвы и Ленинграда я согласен, что с такими мыслями Борису нельзя руководить столичной партийной организацией. Короче, говоря, словами Егора Кузьмича, "Борис, ты не прав", и нож в спину партии, который ты точишь накануне великого праздника, спрячь в ножны до лучших времен. (аплодисменты). МИХАИЛ. Кто еще хочет вступится за правду-матку? Вадим Андреевич? Давай и покороче, а то записался весь зал. МЕДВЕДЕВ. Я секретарь ЦК без года неделю работаю. Но даже я заметил, что Борис не прав, а Егор прав. В отличие от товарища Зайкова, я речь Ельцина не читал еще и не знаю, что он хотел сказать. Но одно знаю точно:

Михаил и Кузьмич одним шиты лыком.

Кто бабушке перестройке более мил?

Мы говорим Миша - думает про пост Громыко,

Мы говорим Кузьмич, верим, что он Михаил. Мне тут перед началом Пленума Егор Кузьмич сказал: выступишь, Вадим, хорошо - будешь через год председателем Идеологической комиссии. А я ему так ответил: выступлю, но бескорыстно. А тебе Борис, лучше сразу во всем признаться: если Кузьмич говорит, что ты не прав, значит не прав. МИХАИЛ. Может быть ты, Борис Николаевич, что-нибудь скажешь? А то как-то некрасиво получается, реакция на твое выступление есть, а выступления самого нет, а? БОРИС. Лучше вы скажите, вы же обещали меня поддержать. МИХАИЛ. Как же я буду тебя поддерживать, если не знаю, о чем ты выступать будешь? БОРИС. Я же вам показывал. МИХАИЛ. Показывал одно, а выступишь с другим. Ты эти трюки Лаврентия Палыча для уральских коммунистов оставь. Давай, не тяни. РЫЖКОВ. Можно я? МИХАИЛ. Давай, пока Борис с мыслями собирается. РЫЖКОВ. Я как бывший начальник пролета понимаю колебания товарища Ельцина - пролететь боится (хохот в зале), но как выпускник Уральского политехнического института имени С.М.Кирова думаю, что Борис не прав. Если он думает, что студенты УПИ его поймут, то он жестоко ошибается. Они и раньше ничего не хотели понимать а теперь им и вовсе не до этого. Все их силы сегодня направлены на то, чтобы Уральскому хребту были переданы почетные функции Кремлевской стены. Если им удастся добится этого, то для всей нашей партии, а не только для высшего руководства, откроются прямо-таки головокружительные переспективы. Так, что Борис, нет у тебя никакой поддержки в народе. Разоружайся, пока не поздно. МИХАИЛ. Молодец! Не ожидал от тебя, Николай Иванович. Как ты его последней опоры лишил. Молодец! Кто следующий? ЭДИК. Я пока еще не понял, о чем тут речь, но чую, что молчать нельзя. И не буду молчать. Не буду, даже если товарищ Ельцин скажет мне: "Помолчи хоть ты Эдик". Да он скажет этого. Ему, судя по всему, вообще нечего сказать. А мне есть что! Я как министр иностранных дел знаю, что когда человеку нечего сказать, то он молчит. И не только человеку. Вы думаете, почему рыба молчит. Да потому, что ей сказать нечего. И не только рыба. Лошадь тоже редко голос подает. А я не лошадь - мне есть что сказать. Я хочу спросить товарища Ельцина: почему молчишь? Ты же не дерижабля, чтобы молчать. Я не думаю, что ты Уральский шпион, как мне вчера Чебриков сказал. Для горца у тебя глаз не тот. У Горцев знаешь как глаз говорит. Я на Урале не был, но говорят там тоже все время что-то горит, а ты не похож на пламенного большевика. Скорее всего ты просто устал. Устал от средне-русской возвышенности. С каждым такое может случится, но надо в руках себя держать. Я в Альпах тоже лучше себя чувствую, но работа есть работа. Признай ошибка, засучи рукава и на стройка. Думаю, Михаил Сергеевич, сажать его рано, а в целом я "за". НИКОНОВ. (с места). А с чего все началось? Все у тебя Борис, с аристократических замашек началось. Вспомни, как ты меня с заседания Политбюро прогонял: навозом, видите ли, от меня пахнет. А невдомек тебе, что у нас в СССР с навоза все начинается и навозом все кончается. Если бы ты в свое время это понял, то не молчал бы сейчас, а честно сказал бы: виноват, исправлюсь, больше не буду. ЯКОВЛЕВ. ( с места). Будет, подлец, еще как будет! Не верьте ему, товарищи. Я еще когда в Канаде работал, понял это, в 1980 году посольство наше письмами из Свердловска завалили. А в письмах заявления с просьбами о предоставлении экономического убежища. Потом, когда разобрались, оказалось, что товарищ Ельцин, ста первым секретарем, заявил, что не пройдет и года, как Свердловская область станет Второй Канадой. А так как со второй не получилось, народ и решил в первую податься. Еле отбились. Спасибо Леониду Ильичу твердо сказал: "Пока с интернациональным долгом не развяжемся, никаких вторых, а тем более третьих Канад заводить у себя не будем". Так что не верьте ему, товарищи. Я вообще предлагаю слово Ельцину не давать" ЧЕБРИКОВ. Можно мне? МИХАИЛ. Ну-ка, ну-ка, давай, Михалыч, вали до кучи. ЧЕБРИКОВ. Честно говоря, не хотел я сегодня выступать. Праздники на носу - о порядке думать надо, а не выступать. Но товарищ Зайков тут про нож какой-то сказал и предложил Борису его в ножны спрятать. Вот с этим я никак согласится не могу. Если у кого из членов ЦК есть при себе холодное оружие, то его необходимо срочно сдать, а не в ножны прятать. Мы, конечно, всех обыщем, но лучше самим сдать, товарищи. Ножны можно оставить. Теперь насчет спины партии. Меня вот что беспокоит: почему-то что ни удар по партии, то в спину. Получается, что кроме задней части у партии ничего не осталось. Поэтому я предлагаю следующим выступающим говорить не об ударе в спину, а об ударах в живот, а еще лучше по голове. Я понимаю, что по маленькой мишени трудно попасть. Но как говорит наш народ: "мал золотник и дорог". Что касается Бориса, то я давно знал, что он неправ. Но тогда к компетентным органам не прислушались. И только благодаря принципиальной позиции Егора Кузьмича лозунг "Борис ты не прав" твердо вошел в нашу жизнь. Сегодня по популярности с ним может конкурировать только великая русская аксиома "Бей жидов - спасай Россию". Но это я так, к слову: лично я против России ничего не имею. Разоружайся, Борис, пока не поздно, не то хуже будет. ЩЕРБИЦКИЙ. (с места). Куда уж хуже. Кандидат в члены Политбюро, первый московский секретарь, а ведет себя, как Петлюра. Это ж надо! Партию ударить надумал. Да куда? По самому слабому месту - по голове. Петлюра и есть. Что мы его здесь слушаем? Давайте лучше споем и по домам (поет). Сижу я на съезде тай думку гадаю, чему я ни сокил, чему ни литаю... МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. Во-первых. ты не на съезде, а во-вторых, перестань кукарекать. Дай другим высказаться. Виталий Иванович, а ты что молчишь? Ну-ка разбудите его. Давай, давай, не тяни резину. ВОРОТНИКОВ. (просыпается) С резиной плохо дело. Не хватает особенно тонкой. Приходится в Индии закупать. МИХАИЛ. Да не про резину речь. Что о выступлении Ельцина думаешь? ВОРОТНИКОВ. Ничего. И думать не хочу. Я в партию вступил в 1947 году, а он в 1961, на 14 лет позже. Пусть он и думает, а мое дело выступать. МИХАИЛ. Не горячись. Сегодня особый случай. Почти все члены Политбюро уже осудили непартийный поступок Бориса. А ты? ВОРОТНИКОВ. И я! МИХАИЛ. Ну вот и хорошо, садись. Следующий! СЛЮНЬКОВ. Вообще-то Борис мужик неплохой (свист в зале, выкрики "Регламент"). Был! Был, да сплыл. Сегодня мы видим, как он из головастого комсомольца превратился в безмозглую контру. (аплодисменты, выкрики "Правильно"!). Мало того, что он нашу родную Свердловскую область хотел в Канаду превраитить, он еще всю Москву в неловкое положение поставил. Вы только посмотрите на москвичей они аж синие. И их можно понять: только вчера они кричали "ура" товарищу Ельцину, а сегодня партийная совесть говорит им о том, что Бориса надо гнать в три шеи. Вообще двурушничество московской партийной организации стало нормой. С одной стороны, это хорошо, потому, что есть определенная стабильность, но с другой стороны, это плохо потому, что москвичи жрать стали столько, сколько вся остальная страна, вернее наоборот: вся остальная страна столько, сколько Москва. Или наооборот? МИХАИЛ. Наоборот. Садись, мог бы на "контре" и закончить. О, вижу и до наших славных Вооруженных Сил дошло всеобщее негодование. Давай, Тимофеич, врежь по фронтовому. ЯЗОВ. Прямо скажу, я бы с этим дизертиром в разведку не пошел. Я и с другими-то никогда не ходил, а с этим и подавно. Это как же понимать? Я на Таймырском фронте жизни своей не жалел тебя гада, защищал, а из тебя вон какое дерьмо вышло. Да если б я знал, что так получится, ни за что бы не стал воевать. Из-за таких как ты придется, наверное, армию сократить: огромная страна не может в мирное время 6 миллионов доблестных соколов прокормить. Ты думаешь почему эти соколы Руста до Кремля допустили. Не знаешь? А тебе скажу. Потому, что боялись промахнуться. А почему боялись промахнуться? Потому, что руки дрожат, дрожат от негодования, что в тылу плохо работают. А из-за этого на фронте уже 3 месяца прибавки жалованья нет. Его, Михаил Сергеевич, надо в рядовые расжаловать или в штрафбат послать. МИХАИЛ. Ну, со щтрафбатом ты, конечно, погорячился, а вот насчет стройбата подумать надо. Ну что, будем подводить черту? Остальные, и ты, Борис, тоже свои выступления могут сдать в Президиум. Все деловые выступления будут опубликованы. Что? Что вы говорите? Дать слово москвичам? Хорошо. Но только коротко и самокритично. Кто будет выступать от имени московских представителей? МОСКВИЧ. Я? МИХАИЛ. Представьтесь, пожалуйста. МОСКВИЧ. Калабасов. МИХАИЛ. Как, ка? Карабас? КАРАБАСОВ. Калабасов МИХАИЛ. Вот здорово. Смотрите, какие у нас москвичи пошли - сплошные Калабасы-Балабасы (смех в зале, аплодисменты). КАРАБАСОВ. Мне получено огласить клаткое заявление московской делегации. МИХАИЛ. Постарайся вместо "л" говорить "р", а то товарищи могут вас не так понять. КАРАБАСОВ. Холошо, Михаир Селгеевич. Итак, заяврение московской дерегации. Пелвое, Болис - ты не плав! Втолое: Болис - ты гнида. Тлетье: Москва не хочет плохого Болиса, дайте ей холошего Леву. МИХАИЛ. Мородец! Тфу ты, пристала зараза. Садись. С первыми двумя тезисами московской декларации трудно не согласится. А вот что касается третьего, то тут вы сами решайте. ЦК не будет вам навязывать свою волю. Это было бы недемократично. А это кто там плачет? МИРОНЕНКО. Это я,Михаил Сергеевич. МИХАИЛ. Тебя кто-нибудь обидел? МИРОНЕНКО. Да, Борис Николаевич Елцин своим выступлением обидел. Как я теперь комсомольцам в глаза буду смотреть, что я им скажу? МИХАИЛ. Правду-матку скажи. МИРОНЕНКО. Спасибо за совет, Михаил Сергеевич. Партия - наш рулевой! Ура! МИХАИЛ. Что у нас там еще? РАЗУМОВСКИЙ. От товарища Алиева поступило заявление с просьбой об освобождении его от обязаностей члена Политбюро в связи с уходом на пенсию по состоянию здоровья. Есть предложение удовлетворить просьбу пенсионера. АЛИЕВ. Я никакого заявления не писал. РАЗУМОВСКИЙ. Товарищ Алиев хочет сказать, что он так устал, что ему трудно даже заявление написать. Есть предложение уважить стариковскую причуду. Кто "за"? Единогласно. У меня все. МИХАИЛ. Какие будут замечания по ведению Пленума? ЕГОР. У меня есть замечание. Почему мне слово не дали? МИХАИЛ. Ну, говори. ЕГОР. Борис, ты не прав! (бурные продолжительные аплодисменты, все встают). МИХАИЛ. С наступающим праздником, вас, дорогие товарищи!

Диалог Тысяча Девятнадцатый

1 июля 1989 года. Москва. Кремль.

Дворец съездов. Фойе. Плотная группа

делегатов старается не уронить

Честь Партии. Остальные в очереди

ждут своего часа. Честь,

изловчившись, встает на четвереньки.

ДЕЛЕГАТЫ. Ура! МИХАИЛ. Осторожно, не уроните.

ДЕЛЕГАТЫ. Вы поудобнее там располагайтесь, Михаил Сергеевич. Лягте лучше. Мы вас еще долго держать будем - каждый хочет под вами сфотографироваться. МИХАИЛ. Ну, как вам понравилась конференция? ДЕЛЕГАТЫ. У-у-у ! МИХАИЛ. А как люди говорить научились, заметили? ДЕЛЕГАТЫ. После вашего доклада немой заговорит. Так все по полочкам разложено, что остается только звуки разучить. МИХАИЛ. А откровенность какая, а смелость! Как этот из Комической республики про Громыко с Соломенцевым врезал? Не побоялся! ДЕЛЕГАТ. Это вы его своим вопросом вдохновили, а так он ни в жизнь не решился бы. МИХАИЛ. Конечно, не решился бы ДЕЛЕГАТЫ. Вы когда его спросили: кто из нынешнего руководства ответственность за застой несет? - весь зал аж замер. МИХАИЛ. А чего испугались? ДЕЛЕГАТЫ. Боялись, что он и вас назовет. МИХАИЛ. А я не боялся. Мельников - мужик дисциплинированный, он эти фамилии еще в марте со мной соглосовал. ДЕЛЕГАТЫ. А все-таки жалко товарища Громыко. Столько лет в руководстве промидел - за одно это уважать надо. МИХАИЛ. Правильно. Будем выводить его из зоны критики. В конце этого квартала обязательно выведем. ДЕЛЕГАТЫ. Народ его очень любит. МИХАИЛ. Хватит об этом. Давайте лучше об основных итогах конференции поговорим. ДЕЛЕГАТЫ. Давайте! МИХАИЛ. Ну, начинайте. ДЕЛЕГАТЫ. Лучше вы. Этих итогов столько, что можно что-нибудь не то ляпнуть. МИХАИЛ. Смелее, смелее. Ну-ка скажите, какой главный итог конференции? ДЕЛЕГАТЫ. Они все главные! МИХАИЛ. Нет, самый, самый главный! ДЕЛЕГАТЫ. Самый главный - это то, что все вопросы успели рассмотреть. МИХАИЛ. Так, так, так. ДЕЛЕГАТЫ. Время-то в обрез было, а тут Ельцин со своей политической реанимацией пристал. Если бы не вы да не Егор Кузьмич, в регламент вряд ли уложились бы. МИХАИЛ. А вас не смущает то, что все вопросы рассмотрели, а ответа ни одного не дали? ДЕЛЕГАТЫ. Вы нас, Михаил Сергеевич, Совсем за неформалов принимаете. Разве мы не понимаем, что если на одной конференции и вопросы рассмотреть и ответы дать, то никакой это тогда не партийный форум, а базар один. МИХАИЛ. Да, постановка вопросов - это самая трудная задача. Поэтому партия этот груз на себя и взвалила. А ответы народ должен искать. Именно так Ленин понимал живое творчество масс. Помните, он любил говорить: Мы, то есть коммунисты,кащу заварим, а народ пусть хлебает. ДЕЛЕГАТЫ. Расхлебывает. МИХАИЛ.Нет, именно хлебает. Потому, что расхлебать до конца невозможно будет - такое крутое варево. ДЕЛЕГАТЫ. Что же это получается? Опять народ на готовенькое придет. Он и так у нас дерьмоедом стал. МИХАИЛ. Народ у нас хороший, товарищи. Я его частенко вижу. Причем не через решетку с ним общаюсь, а прямо в клетку захожу.

ДЕЛЕГАТЫ. Так нельзя рисковать, Михаил Сергеевич. Надо беречь себя. Первый раз пронесет, второй раз пронесет,а на третий - возьмут да и рявкнут: "Мяса давай". МИХАИЛ. Плохо вы наш народ знаете. Про мясо он давно и думать забыл. Теперь ему мыло подавай. ДЕЛЕГАТЫ. А зачем оно ему? МИХАИЛ. Говорят, что после работы помыться хочется. ДЕЛЕГАТЫ. Ничего себе! С жиру бесятся! Раньше при царе после работы мылись, чтобы эксплуататорский пот смыть. Это понятно. А теперь, когда в основновном социалистический, его ж беречь надо. МИХАИЛ. То-то я смотрю, во Дворце съездов социализмом отовсюду так и несет. Но среди делегатов, я смотрю, тоже штучки попадаются. ДЕЛЕГАТЫ. А что такое? МИХАИЛ. Ну как же, опять кричат о каких-то наших привелегиях. ДЕЛЕГАТЫ. Это не настоящие делегаты, это лазутчики. Настоящий делегат знает, что никакие это не привелегии, а обычное лечебное питание и другие благотворительные мероприятия по оказанию помощи нашему авангарду. МИХАИЛ. И откуда только эти сплетни берутся? Я лично никакими особыми услугами не пользуюсь: ем, что дают, ношу, что надевают, еду на чем везут. ДЕЛЕГАТЫ. И мы тоже: едим, что берем, носим, что приносят, едем, куда в путевке написано. МИХАИЛ. Откуда такое отношение к активу? У этих рабочих на каждом заводе буфет есть, продукты по талонам раздают. Все культурно. А здесь на весь ЦК ни одного талона, представляете! А у крестьян? У каждого свой огород, все под рукой. А у нас ни одной своей грядки. Представляете? на фронте у коммунистов только одна привелегия была - первым в атаку идти. И сегодня партийцы должны быть впереди. ДЕЛЕГАТЫ. На фронте проще было, Михаил Сергеевич. Мы и сейчас стараемся без очереди, но народ какой-то дикий стал. Приходится через задний ход руководящую роль обеспечивать. МИХАИЛ. Распустили мы население. Я еще могу понять, когда Сталина ругают или Леонида Ильича. Когда про социализм неприлично выражаются, тоже можно понять. Но вот когда начинают кадры обижать, этого я понять не могу. В правовом государстве, по-моему, руководителей критиковать нельзя. После смерти или после ухода на пенсию пожалуйста, а при исполнении обязанностей - ни-ни. Законодательство наше в этом отношении никуда не годится. За абстрактную антисоветскую агитацию и пропаганду 10 лет схлопотать можно, а за конкретные нападки на конкретного руководителя только с работы критиков увольняем или даже на лечение направляем. Как юрист я теперь буду лично совершенствовать наше законодательство. ДЕЛЕГАТЫ. Спасибо. С праздничными митингами и демонстрациями тоже что-то делать надо. МИХАИЛ. Обязательно! У нас лежат заявления от широких слоев нашего населения. Многие требуют, чтобы горлопанов и неформалов лишить паспортов и всех их на подъем Нечерноземья бросить. Но и на это мы пойти не можем. ДЕЛЕГАТЫ. Почему? МИХАИЛ. Во-первых, потому, что демократизация еще не окончена: НЕ ВСЕ УСПЕЛИ ВЫГОВОРИТСЯ. Компетентные органы просят продлить процесс на годик - другой. А во-вторых, нельзя нам столько придурков в Нечерноземье концентрировать - они здесь такую черноту устроить могут, что потом не отмоешься ДЕЛЕГАТЫ. Что-то делать надо. МИХАИЛ. Надо! Учится надо, вот что. ДЕЛЕГАТЫ. Опять учиться? МИХАИЛ. Да не в школе, а на практике. На практике развитых стран. Вы видели, как они там демонстрантов разгоняют? ДЕЛЕГАТЫ. Видели. По программе "Время" часто показывают. Брандсбойтами и слезоточивыми газами. Но это ж негуманно. МИХАИЛ. Если мы слепо будем копировать их опыт, то это будет не очень гуманно. А если проявим творчество, то может не только догнать, но и перегнать западную демократию. ДЕЛЕГАТЫ. И восточную тоже надо перегнать. МИХАИЛ. И западную, и восточную, и южную. ДЕЛЕГАТЫ. А где мы столько воды возьмем, чтобы из брандсбойтов? У нас на питье не хватает. МИХАИЛ. Воду будем беречь, Вместо воды саперных лопаток побольше надо. ДЕЛЕГАТЫ. Лопаты? МИХАИЛ. Сперная лопатка двух зайцев, товарищи, убивает. Во-первых, лопата - это не автомат и не пушка, никто не скажет, что на мирных демонстрантов напали вооруженные гвардейцы. Все будет выглядеть, как встреча экстремистов с землекопами. А во-вторых, ликвидация последствий будет происходить более оперативно: хрясть - и сразу закопал. ДЕЛЕГАТЫ. А как насчет слезоточивого газа? Ведь что могут там сказать, они же повсюду орать будут, что при социализме люди плачут. МИХАИЛ. Да, социализм и слезы - это несовместимо. Мы тут со специалистами посоветовались и решили слезоточивые газы не применять. ДЕЛЕГАТЫ. Правильно! Лучше танки и ракеты. МИХАИЛ. Никаких танков, никаких ракет. Для начала попробуем ОВ использовать. ДЕЛЕГАТЫ. Отравляющие вещества? МИХАИЛ. Нет, особые вещества! То есть, те ОВ, у которых срок хранения истек. Эксперты считают, что очень здоровый человек от них не помрет. ДЕЛЕГАТЫ. А не очень здоровый? МИХАИЛ. Не очень здоровые на несанкционированные митинги не ходят. ДЕЛЕГАТЫ. Да, но что на это Запад, Восток и другие скажу. Ведь применение отравляющих веществ запрещено международными соглашениями. МИХАИЛ. Международные правовые документы запрещают использовать ОВ против возможного противника. Наши же советские люди нам не враги и поэтому эта конвенция на них не распространяется. Я эти юридические тонкости в университете хорошо изучил. Все должно быть по закону. ДЕЛЕГАТЫ. Но у нас нет такого закона, чтобы своих людей травить. МИХАИЛ. Есть такой закон! ДЕЛЕГАТЫ. Это Указ, а не Закон. МИХАИЛ. Не было еще такого Указа, который не становился бы потом законом. Не было и не будет! Вы думаете, зачем я предложил объединить Генсека с Президентом? ДЕЛЕГАТЫ. Чтобы социальная справедливость толще была. МИХАИЛ. Не только для этого. А главное, чтобы народная воля всегда опру имела: если партия мной недовольна вдруг станет, всякое бывает, то беспартийцы вокруг Президента сплотятся, А если несознательные граждане захотят другого, то партия на Генсека оперется може. Я - связующее звено между партией и народом. Даже если они в разные стороны тянуть будут, я всегда буду на стороне тех, кто за правду и социализм!

Диалог Тысяча Двадцатый

16 октября 1988 года. 12 часов 05

минут. Дальний Восток. Аэродром. Люди

переходят от одного прожектора к

другому, стараясь не потерять своего

участкового. Головы их подняты в

ожидании. На табурете, покрытом

кумачем, лежит передовая стюардесса с

биноклем на груди. Левой ногой она

показывает откуда прилетит, правой

отбивается от желающих пощупать

оптический прибор. Раздается шум

отечественного двигателя внутреннего

сгорания. На взлетную полосу выезжает

велосипед c моторчиком и налетает на

наблюдательный пункт. Стюардесса

вылезает из под лысого велосипедиста.

На ее глазах появляются слезы

радости.

СТЮАРДЕССА. Добро пожаловать, Михаил Сергеевич! МИХАИЛ. Здравствуйте, товарищи. НАРОД. Здравствуйте! МИХАИЛ. Зачем собрались? НАРОД. Вас встречаем! МИХАИЛ. А кто вам сказал, что я здесь проезжать буду? А? А если бы я другой дорогой поехал? НАРОД. Вас и там встречают! МИХАИЛ. Вот как, значит, есть желание пообщатся со мной? НАРОД. Есть! МИХАИЛ. Ну что ж. Я это тоже люблю. Мне тут товарищи сказали, что после встречи со мной народ работать начинает с удвоенной энергией. НАРОД. Врут! С утроенной! МИХАИЛ. И чем вы это объясняете? НАРОД. По работе соскучились! МИХАИЛ. Так кто же вам раньше мешал работать? НАРОД. Никто! МИХАИЛ. Так в чем же дело? НАРОД. Никто не мешал, но никто и не говорил, что надо работать. МИХАИЛ. А без уговоров разве нельзя обойтись? НАРОД. Без живого партийного слова разве это работа - морока одна. МИХАИЛ. Правильно! Вот где собака зарыта. НАРОД. И не одна. Здесь их столько зарыто, что деревца посадить негде. МИХАИЛ. А что для вас важнее? Живое слово партийца или живой партиец? НАРОД. Живое слово! МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. Живое слово важнее живого коммуниста? Как же так? НАРОД. Просто живых партийцев намного больше живых слов. МИХАИЛ. Разве? НАРОД. На 20 миллионов членов КПСС от силы 20 живых слов. МИХАИЛ. Разберемся. А что вас еще беспокоит, что мешает работать? НАРОД. Работы много. МИХАИЛ. Так этоже хорошо, есть куда руки приложить. НАРОД. Хорошо-то хорошо, да вот боимся, что не успеем всю работу до коммунизма переделать. МИХАИЛ. Это ж не сташно, при коммунизме доделаете. НАРОД. А наше начальство торопит. Пугает нас тем, что в светлоь будущем грех будет работать. МИХАИЛ. Ну это они что-то нето говорят. При коммунизме, какя его себе представляю, самая работа начнется. НАРОД. А как вы его представляете? МИХАИЛ. Долго рассказывать. НАРОД. Ну, пожалуйста. МИХАИЛ. Хорошо. Только очень коротко, а то мне сегодня еще 16 ферм объехать надо и в 9 шахт спуститься. Так, вот, человечество в своем развитии проходит три этапа. На первом этапе человек и палка существуют независимо друг от друга.Челолвек сам по себе, палка сама по себе. Это период дикости. На втором этапе человек находит палку и пытается с ее помощью заставить работать тех, у кого палки нет. Это эпоха гуманизма. И, наконец, на третьем этапе палка становится основным орудием производства. На этом этапе труд превращается в естественную потребность человека и каждый, уважая чужую потребность, будет стремится отдать свою палку кому-нибудь другому. Это и есть коммунизм! Понятно? НАРОД. Понятно, это как на субботнике, когда на 400 работяг 12 граблей и пять лопат, и каждый ждет, чтобы ему не хватило. МИХАИЛ. Правильно, для этого мы праздники коммунистического труда проводим, навыкам учим. НАРОД. Ясно. а когда зарплату повысят? МИХАИЛ. А на сколько вы хотите чтобы вам ее повысили? НАРОД. Рублей на 15-20. МИХАИЛ. 15-20 рублей, так. а вот мои товарищи по руководству хотят, чтобы их зарплата возросла на 400-500 рублей. НАРОД. Ого! МИХАИЛ. Вот вам и ого. А теперь сравните ваши 20 рублей с их 500 рублями. На свою недополученную двадцатку вы максимум две поллитровки не докупите. А они сколько теряют каждый месяц? В среднем 450 рублей! Вот и судите сами, кто больше теряет от того, что зарплата не повышается? НАРОД. Конечно они. На 430 рублей больше. Вот бедолаги МИХАИЛ. Сами видите, пока руководству не повысим, о вашем повышении думать нельзя. НАРОД. Как все связано! Недаром в нас Маляр говорил, что народ и партия едины. МИХАИЛ. Надо, же, простой маляр, и такое говорит. НАРОД. Да, Маляр Абрам Ильич. Он у нас массовиком-затейником работал. МИХАИЛ. А почему работал? Он что, на пенсию ушел? НАРОД. Не на пенсию, а за кордон. МИХАИЛ. Странно, такие правильные слова говорил и сбежал. Что ему здесь не нравилось? НАРОД. Мы сами виноваты. Раньше, когда он говорил нам что-нибудь вроде: "народ и партия едины", "планы партии - планы народа", мы смеялись. И он был доволен. А после XXVII съезда его шутки уже никого не смешили. Вот затосковал и сбег. МИХАИЛ. Почему смеятся перестали? НАРОД. Поняли, что так оно и есть. Это все равно, что над собственной грыжей смеятся. МИХАИЛ. Да, некрасиво получилось. А что-то женщин не видать. Куда вы их подевали? НАРОД. В бане они. Сегодня ихний день. МИХАИЛ. Что у вас и баня есть? НАРОД. Есть, все есть: и баня по субботам и в удовольствие работа, одного только нет - счастья. МИХАИЛ. Счастье в труде, товарищи. Нельзя нам об этом забывать. НАРОД. Помним! Поэтому и счастья нет, что мало трудимся. МИХАИЛ. Вижу, и до вас дошло. НАРОД. Дошло. Спасибо, Михаил Сергеевич, Приезжайте к нам еще раз. До свидания. МИХАИЛ. Так у меня еще есть время. Еще 25 минут могу с вами советоваться. НАРОД. Да ладно, отдохните лучше, а с нас и того хватит! МИХАИЛ. Вижу уже подзарядились, так и рветесь на работу. Здорово я вас воодушевил? НАРОД. Здорово! Послезавтра товарищам раскажем - тоже подзарядятся. МИХАИЛ. А почему послезавтра? Сегодня же и раскажите. НАРОД. Сегодня не получится. Подумать надо и разрядится. Начальство так и сказало: поговорите с Михаилом Сергеевичем по хорошему - по отгулу получите на обдумывание и разрядку. МИХАИЛ. То есть творчески хотите подойти к моим словам. НАРОД. Конечно, чтоб все по уму было. МИХАИЛ. Спасибо вам. НАРОД. Не за что. До свидания, Михаил Сергеевич. МИХАИЛ. Как не за что? Да вы сами не знаете, какой вы замечательный народ. НАРОД. Знаем. Мы - новая историческая общность. МИХАИЛ. Какая общность? НАРОД. Ну как же, вы нас сами так обозвали: Советский народ МИХАИЛ. Это не я. НАРОД. Да мы не обижаемся, Михаил Сергеевич. А почему вы сегодня без Раисы Максимовны? МИХАИЛ. Что, обратили внимание? НАРОД. Ну а как же! Непривычно как-то. Она не померла? МИХАИЛ. Да вы что! Типун вам на язык! Сплюньте три раза через левое плечо (плюет). А вы почему плюете? НАРОД. Неудобно как-то. МИХАИЛ. Да вы не стессняйтесь, по рабоче-крестьянскому. НАРОД. Тьфу, тьфу, тьфу! МИХАИЛ. Что же вы наделали? Как же я теперь в таком виде в шахту спущусь? НАРОД. А вы сначала на ферму зайдите - буренки оближут. До свидания, Михаил Сергеевич, приезжайте к на еще раз. МИХАИЛ. Стойте, куда же вы? Остановите их сейчас же, я еще с ними не попрощался! КОМАНДИР. Бесполезно, Михаил Сергеевич, у них смена кончилась. МИХАИЛ. (кричит) До свидания, товарищи! НАРОД. (кричит) Спасибо! МИХАИЛ. За что они меня благодарят? КОМАНДИР. За вашу веру в народ, за то, что верите, что еще раз с нами втретитесь. МИХАИЛ. А как же иначе? КОМАНДИР. Иначе нельзя, но они этого не понимают. Второй раз на такие мероприятия их разве зарубежной путевкой заманить можно. МИХАИЛ. Зарубежной, говорите. А что их так тянет за рубеж? КОМАНДИР. Любознательность. Каждому хочется от Эйфелевой башни или пирамиды Хеопса кусочек домой привезти. МИХАИЛ. Какой любознательный народ у нас! КОМАНДИР. Даже слишком. Многие в поисках тамошних достопримечательностей так увлекаются, что теряются. В прошлом году половина не вернулась. МИХАИЛ. Так надо же отыскать товарищей, помочь вернуться. КОМАНДИР. Помогаем, но таможня не пропускает - все мешки проверяет. МИХАИЛ. Жаль. Такое население теряем.

Диалог Тысяча Двадцать Первый

29 сентября 1988 года 13 часов 15

минут. Москва. Старая площадь.

Кабинет. Над столом в гамаке

покачивается бывший помощник

комбайнера. Бывшие технологи,

лекальщики, мичуринцы и ветераны

других мирных профессий пытаются

попасть в резонанс с колебаниями

руководителя. От окна к двери туда

сюда бегает генерал и пытается грудью

заслонить штатских от сквозняка.

МИХАИЛ. Все бы ничего, да вот национальные окраины словно ошалели - все отсоединится хотят. ЯЗОВ. Если так дело дальше пойдет, придется войска из Афганистана отзывать для усмирения этих недотыкашей. МИХАИЛ. Какие войска? ЯЗОВ. Ограниченный контингент, 250 тысяч красноармейцев. МИХАИЛ. Ого! А что он там делает, контингент этот? ЯЗОВ. Долг какой-то отдают. ЕГОР. Не какой-то, а интернациональный, и не отдают, а выполняют. МИХАИЛ. А как он туда попал? ЯЗОВ. Не знаю. МИХАИЛ. А кто знает? Ты же министр обороны и не знаешь? ЯЗОВ. Они до меня еще начали долг отдавать, я ткт ни при чем. МИХАИЛ. А кто при чем? Кто этим вопросом владеет? ЕГОР. Я! Все знаю: и сколько мы туда продовольствия и техники ввозим, и сколько медалей и орденов оттуда вывозим, знаю даже имена двух последних вождей ихней апрельской революции, а вот как этот ограниченный туда попал, не знаю. МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. Я кажется начинаю понимать. Ты сказал, что знаешь ихних вождей апрельской революции. Мне кажется тут и разгадка кроется. Мы, наверное, ввели туда войска, чтобы защитить завоевания нашей апрельской революции. ЕГОР. Наверное. ЯЗОВ. Вряд ли. Судя по письмам матерей и жен невернувшихся оттуда воинов, ограниченный находится там лет восемь, а то и десять. А наша апрельская революция 3 года назад была. ЕГОР. 3 года 4 месяца 8 дней МИХАИЛ. Вот видишь. ЯЗОВ. Все равно нестыковка получается: 3 + 4 + 18 = 34+8, а там всего 8-10. ЕГОР. По моему, Тимофеич прав. Ведь если это была бы наша апрельская революция, то зачем им своих вождей заводить. МИХАИЛ. А можеть самозванцы? ЕГОР. Но если самозванцы, то какой долг у нас перед ними? МИХАИЛ. А может ты с долгом напутал что-нибудь? ЕГОР. Нет, про все мог напутать, а про долг точно помню. Да в любой газете про этот долг каждый день пишут. Здесь все точно! МИХАИЛ. Вот что значит преемственность нарушать. Был бы жив Леонид Ильич, он бы что-нибудь вспомнил. ЯЗОВ. А может быть у Наджибуллы спросить? У нынешнего афганского главаря? ЕГОР. А он откуда знает? Их, этих главарей, уж сколько сменилось. МИХАИЛ. Да и неудобно как-то, подумают еще, что мы не знаем, как Ограниченный к ним попал. ЭДИК. Вот именно. А это уже дипломатический скандал. Нет, надо своими силами обойтись. ЯЗОВ. А может взять и потихоньку его оттуда вывести? ЭДИК. Ты что! А вдруг он там наши жизненно важные интересы охраняет? ЕГОР. Все может быть. Тут горячится нельзя. Надо за Громыко послать, может он что-нибудь вспомнит. МИХАИЛ. Правильно. Николай, давай по-быстрому смотай за дедом. Все равно ты человек сугубо штатский и в наших разговорах ничего не понимаешь. РЫЖКОВ. Я мигом, Михаил Сергеевич (убегает). МИХАИЛ. Ну ладно, пока деда не привели, поговорим о наших внутренних проблемах. Что будем делать с этими бузотерами: С прибалтами, кавказцами, белоруссами и прочей окраиной? ГОЛОС. А может быть ничего не делать? Взять и предоставить им их законное право на самоопределение? ЯЗОВ. (хватается за кобуру) Стой кто идет? МИХАИЛ. Успокойся, Дмитрий Тимофеевич, его все равно не подстрелишь. С ним надо по-хорошему, он ласку любит. ГОЛОС. За каждой союзной республикой сохраняется право выхода из СССР. Статья 72 Конституции СССР. МИХАИЛ. Все правильно, но с русским языком у тебя слабовато. Что такое "сохраняется право"? Это значит, что право остается таким каким оно было. А было то, что было на самом деле. а теперь скажи мне, когда это было, чтобы что-нибудь из нас наше выходило? Входило - да, а выходило только инородное, не наше. И вот эту исторически сложившуюся реальность наша Конституция и сохраняет. ГОЛОС. Словоблудие все это. Все равно рано или поздно ваша империя развалится. Не лучше ли для вас самих же сделать этот процесс более или менее управляемым. МИХАИЛ. Допустим что ты прав. Но как ты себе представляешь - управляемый развал империи? ГОЛОС. А вы снимите идеологический обруч и попытайтесь удержать империю одними экономическими объятиями. МИХАИЛ. Наша экономика без нашей идеологии не просуществует и недели. В этом сила нашей идеологии. ГОЛОС. В этом слабость вашей экономики. Экономика на идеологических костылях - это все равно, что писатель, которому велено создать шедевр, а разрешено пользоваться только тремя буквами. Как ни крути, кроме "Ура" ничего не получится. МИХАИЛ. Ну, хорошо. А как ты предлагаешь снять этот идеологический обруч? Ведь на этом обруче миллионы орлов сидят. У каждого власть, у каждого желание сохранить ее любой ценой. ГОЛОС. Для начала надо создать видимость того, что обруч остается целым и невредимым, не трогать этих орлов: республиканские компартии сделать самостоятельными, но КПСС упразднить, как в свое время был распущен Коминтерн. МИХАИЛ. А что это меняет? Царь и без партии держал всю империю под своим троном. ГОЛОС. Царская империя держалась не на силе царской власти, а на экономической недоразвитости России. Вообще эксплуатация колоний выгодна метрополии только до того момента, когда встает вопрос о социально-экономическом развитии колонии. А этот вопрос рано или поздно обязательно вырастает, так как без его решения колония превращается из плодоносящего источника в бездонное болото. МИХАИЛ. Правильно. И мы этот вопрос решили. ГОЛОС. Еще ни одной метрополии никогда не удавалось решить этот вопрос. И вы не исключение. Не удавалось потому, что невозможно быстро бежать самому, таща за собой тех, кто только-только ползать научился. Выбор один. Либо ползти вместе, что вы и делаете, либо отвязаться. Именно поэтому все колониальные империи благополучно распались. Только вы и остались. МИХАИЛ. Что же ты предлагаешь и нам отвязаться, оставить в беде зываться должен. Раньше при царе, Россия была лидером, а теперь у нее, кроме "метро" от метрополии ничего не осталось. Она сама сегодня самый тяжелый камень в этой связке. МИХАИЛ. Вот видишь, ты сам себя опроверг. С какой стати мы будем отвязываться от более шустрых республик? ГОЛОС. Смысл самый прямой. Сечас в этом имперском клубке никто не бежит и не ползет даже. Идет какое-то волокообразное движение по кругу. А если бы вы развязались, то каждый начал бы двигаться по-своему. Кто-то попытался бы бежать, кто-то пробовал бы просто идти, а кто-то начал бы самостоятельно ползать, а это уже немало. Главное, что все стали бы двигаться вперед, один быстрее, другие медленнее, но вперед. И Россия от этого только выиграла бы. Может быть, даже больше всех - русские, быстро умнеют, если их не бить за это. МИХАИЛ. А что будет с республиканскими компартиями? они же без центрального руководства пропадут. ГОЛОС. Не пропадут, а займут подабающее им место. Они будут поставлены в такие условия, что им придется доказывать на деле свою самостоятельность как государственных партий. МИХАИЛ. Без московского кулака местные коммунисты не удержаться у власти. ГОЛОС. Правильно. Но переход от идеологизированного общества к подобию демократического в этом случае может произойти более или менее безболезненно. С одной стороны вроде бы сохраняется целостность империи, а с другой стороны, создаются условия для превращения ее в гражданское государство, оставшиеся части которого будут связаны между собой экономическими цепями, а не идеологическим колпаком, под которым, как ни крути, все клоуны. МИХАИЛ. А что, если все разбегутся? ГОЛОС. Для России это не вопрос. Лучше быть господином своего положения, чем товарищем по несчастью. России не нужны сети, ни капканы для того, чтобы удерживать экономически необходимых ей партнеров. Снимите коммунистический колпак и Россия превратится из нищенстствующего бодрячка в богатую страну, сотрудничества с которой будет добиваться весь нормальный мир. МИХАИЛ. А может есть другой выход? Уж очень жалко такие пространства терять. ГОЛОС. Империя обречена. И вопрос только в том, как она распадется: с треском и кровью в результате бесконечной серии гражданских войн, либо более или менее мирно в результате постепенных реформ. ЕГОР. А ты нас гражданской войной не пугай. Выиграли мы одну и если нужно, еще несколько выиграем, но землю свою никому не отдадим. Хватит нам того, что Польшу с Финляндией прошляпили. Как их вернуть? Вот о чем думать надо. ДА что с ним, дураком, разговаривать? А ну, Тимофеич, шандарахни из своей пушки вон в тот угол. Мне кажется, этот подлец за Бориса спрятался. МИХАИЛ. Ты куда, Борис? ЯЗОВ. Не бойся, боря, оно у меня не заряжено. Генералам патранов не выдают. ЕГОР. А чего ж тогда целишся? ЯЗОВ. Чтобы форму не потерять. ЕГОР. А почему генералам не выдают? ЯЗОВ. Леонид Ильич так велел. Узнал, что эфиопские товарищи на своем Политбюро друг друга перестреляли, и приказал - не выдавать. ЕГОР. Да,толковый мужик был. Помню как хотел меня Героем труда сделать. БОРИС. Ну и почему же не сделал? ЕГОР. Да как назло к этому времени он уже букву "т" не выговаривал и моя Звезда в Омск уплыла. МИХАИЛ. Я об этом не знал, что же ты раньше молчал? ЕГОР. Боялся, что вы меня за это в Политбюро не возмете. Вы же как Генсеком стали, новый кадровый лозунг выдвинули: "Без царя в голове, без Звезды на пиджаке". У нас теперь тех руководителей, у которых звезды есть, меченными называют, и дни их, я думаю, сочтены. ЭДИК. А я свою пятиконечную сдал. ЧЕБРИКОВ. Скажи лучше, поменял на шестиконечную. ЭДИК. Чья бы мычала, а твоя молчала. ЧЕБРИКОВ. У меня чистая награда, мне ее Михаил Сергеевич дал. ЕГОР. Все равно меченный. Это тебя проверяли - возьмешь или не возьмешь. Взял - значить меченный. ВОРОТНИКОВ. И я не отказался. ЕГОР. Ну и дурак. А я отказался: Два раза отказался: один раз когда в Омск награду сплавил, а второй раз, когда Михаил Сергеевич в 1985 году испытать меня решил на мое 65-летие. МИХАИЛ. Молодец! Здорово ты тогда меня разыграл: недостоин, недостоин. Пришлось твою звезду Виталику отдать. А тот сразу клюнул. Клюнул, Виталий Иванович? ВОРОТНИКОВ. Клюнул. простите меня ради Бога. ЕГОР. Бог простит. И тебя, и Зайкова, и Слюнькова. ЗАЙКОВ. Я свою честно заработал, я тогда директором завода был. ЕГОР. Знаем, знаем, 1971 год. Тебе медаль за то дали, что ты свой завод в производственное техническое объединение переименовал. Мы тогда всем, у кого такая вывеска была Героя давали. Славные времена - научно-техническая революция по кабинетам так и шастала. Я тоже было вывеску сменил на "Томский Областно-технический комитет КПСС", да уже поздно было. Эта самая революция за кордон переметнулась. Так что насчет честного зароботка, Лева ты не заливай. По-честному свои звезды из нынешних руководителей только один Щербицкий зароботал: купил у Галины Леонидовны за свои карбованцы и носит, не стесняясь, как некоторые. СЛЮНЬКОВ. А откуда они у Галины взялись? ЕГОР. У отца брала. У него на каждом пиджаке и каждой майке всегда полный комплекс наград был. а Галина эти майки штопать любила, такая рукодельница была: после ее штопки майки как новые - ни одного прокола, ни одной медали. МИХАИЛ. А вот и Громыко. Заходи дед, заходи. Ложись, в тазу правды нет. ГРОМЫКО. Хи-хи-хи. Ох и шутник вы, Михаил Сергеевич. МИХАИЛ. Станешь тут с вами. Отвечай как на духу, зачем и кто наши войска в Афганистан направил? ГРОМЫКО. Впервые слышу. А что они там делают? ЯЗОВ. Интернациональный долг отдают. ГРОМЫКО. Долг? Долг, дубленки, дубленки. Вспомнил. В 1979 году это было. Как сейчас помню: зима и снег за окном кружится белый, белый такой. Да вы, Михаил Сергеевич, там тоже были, вспомните. Сидим, вдруг Тараки вбегает, весь аж дрожит и кричит: "Долг давай, долг давай". Леонид Ильич успокоил его и спрашивает: "Какой долг?" А тот: "Мы вам дубленки поносить давали, теперь долг давай". А в те дубленки мы делегатов последнего съезда одели, такой раньше обычай был. Леонид Ильич ему и обьясняет: "где я тебе их найду, по всей стране разьехались". А он опять: "Долг давай, долг давай"! Гаагским судом грозить стал. Еле уговорили его за дубленки тулупами расплатиться. Согласился, но при условии: чтобы при тулупах люди были, преданные апрельской революции. Так за каждую дубленку пришлось 100 тулупов отдать с полным боекомплектом. А так как количество тулупов у нас было ограниченным, то и интернациональный долг назвали Ограниченным контингентом. ЕГОР. И на какой срок вы их туда направили? ГРОМЫКО. До тех пор, пока они под афганским солнцем в дубленки не превратятся. МИХАИЛ. И много превратилось? ГРОМЫКО. МИД этим вопросом не интересовался. Для нас главное, чтобы дипломатического скандала не было. ЯЗОВ. Тысяч 20 будет, Михаил Сергеевич, а сучетом раненых все 200. МИХАИЛ. Да, наделал ты, дел, Председатель Президиума Верховного Совета. ГРОМЫКО. Да вы тоже за это решение голосовали, Михаил Сергеевич. Как сейчас помню, двумя руками. МИХАИЛ. Это я не голосовал. Этоя у-шу занимался. Как раз в этот момент я отключился, а вы в это время, видно, дров и наломали. ГРОМЫКО. Но вы же речь произнесли! Параллель еще с Испанией провели! МИХАИЛ. Правильно. А я и сейчас могу сказать, что с Испания и Афганистан на одной параллели расположены. А вы из этого чисто географического факта сделали грязные политические выводы. Вот и Эдик может подтвердить, он там тоже тогда был. ЭДИК. Могу. Я тогда сразу понял, что Михаил Сергеевич географию лучше Леонида Ильича знает. ЕГОР. А из-за чего, собственно говоря, сыр-бор разгорелся, Михаил Сергеевич? Главное выяснили, остальное - неважно. МИХАИЛ. Тебе все неважно. А кто отвечать будет за это преступление? ЕГОР. Вон как вы вопрос ставите. Понял.Действительно, кто? По-моему, деда надо гнать из президентов. С почетом, но гнать. Преступники нам в Политбюро сегодня не нужны. ЯЗОВ. А кто же тогда Президентом будет? МИХАИЛ. Как кто? ЕГОР. Сразу видно, генерал - совсем ничего не соображает.

Диалог Тысяча Двадцать Второй.

28 октября 1988 года. Москва,

Музей. Центральный зал. Левая

половина зала заставлена полками с

"Новым мышлением", правая - лесами

перестройки. Лысый агроном-юрист

раскладывает в порядке важности

завоевания первой апрельской

революции: мыло, стиральный

порошок, сахар и другие реликты. Из

кладовой выходит профессиональный

революционер со значком "153

квартала в партии". На нем шинель

Ф.Э.Дзержинского и шляпа

И.И.Бухарина

МИХАИЛ. Чего нос повесил, Егор Кузьмич? ЕГОР. Нинка письмо прислала. Обижается, что мало ее печатаем. МИХАИЛ. Какая Нинка? ЕГОР. Ну эта, Андреева. Я ведь ей тогда пообещал все передовицы в "Пионерской правде" для ее стихов зарезервировать. МИХАИЛ. Она что, и стихи пишет? ЕГОР. Только стихи и пишет, такая романтическая девушка. Она мне целый ямб посвятила. МИХАИЛ. Ну-ка, ну-ка. ЕГОР. (читает) "Беспринципных я не люблю,

Беспринципных всех удавлю.

Днем и ночью ору сгоряча,

Что давно хочу Кузьмича! МИХАИЛ. Везет же тебе. Постой, ты говоришь: "только стихи и пишет" А кто же тогда ту статью написал? ЕГОР. Вы что, забыли? Как и договаривались - камраде Медведев. МИХАИЛ. Ты что-то напутал. Вадим ответную статью в "Правде" писал. ЕГОР. И в "Правду" и в "Советскую Россию" - все он писал. МИХАИЛ. А Нинку зачем мы в это дело впутывали? ЕГОР. Ну как же? Вы же сами просили, чтобы все выглядело демократично, чтобы голос масс слышен был. МИХАИЛ. Да, демократия - это мой конек. ЕГОР. Как бы на этом коньке шею нам не сломать, Закон о выборах никак из ума не идет. По-моему, мы с ним переборщили. МИХАИЛ. А что такое? ЕГОР. Да по этому закону верных коммунизму людей на съезд можно только через общественные организации протащить. МИХАИЛ. Ну, это ты преувеличиваешь. Я думаю, что этот закон сильно увеличит партийную группу в высшем органе Советской власти. ЕГОР. Да причем тут партийная группа! Я про верных ленинцев говорю, а не про партийную группу, это разные вещи. Если бы все члены партии настоящими коммунистами были, мы бы уж давно до светлого будущего дошли. МИХАИЛ. А что такое, по-твоему настоящий коммунист? ЕГОР. Настоящий коммунист - это член партии, который не может прожить более 12 часов без руководящего указания. МИХАИЛ. Надо работать с теми, кто есть. ЕГОР. Про то и речь. Я и говорю: хорошо бы всех депутатов от общественных организаций выбирать. МИХАИЛ. Ты слишком прямолинеен, Егор. Не забывай, что на нас смотрит весь мир. И оттого,что он видит, зависит многое. Запад должен увидеть у нас то, что он так хочет увидеть: де-мо-кра-ти-за-ци-ю. Иначе он с нами разговаривать серьезно никто не станет. ЕГОР. Обойдемся. У нас своих собеседников хватает. МИХАИЛ. Ты, может и обойдешся, а я нет. Страна в глубочайшем кризисе. Того и гляди, народ сам начнет действовать. Сам понимаешь? Без тебя, без меня, без партии. ЕГОР. Это из области фантастики. Народ наш без нас и сопли-то подтереть не сможет. МИХАИЛ. Ты на периферии зациклился. Томскими категориями мыслишь. Пора понять, что Европа - это не Сибирь. Москва, Ленинград, Литва, Эстония - вот наши болевые точки, вот откуда следует ждать удара. А здесь ударят, по всей стране круги пойдут. И тогда уж тебе прийдется собственные сопли дегустировать. Да и Сибирь долго спать не будет. ЕГОР. Я не думаю, что все так серьезно. МИХАИЛ. Очень серьезно! Кредиты нам нужны. Товары ихние, ширпотреб, чтобы народ хоть немного успокоить. Ты думаешь мне охота клоуна из себя строить: ездить повсюду и людей работать уговаривать, причитать, что жизнь лучше стала. Эту пластинку первые два-три года крутить можно, а потом все равно придется платить по векселям. Так что с выборами вопрос непростой. Надо отвлечь народ. Карнавал ему устроить. Пусть в демократию поиграет. Да и Запад, глядя на игрища, подобреет. Ты думаешь, зачем мы Ельцина на октябрьском Пленуме заклевали? ЕГОР. Честно говоря, до сих пор не пойму. Как-то спонтанно получилось. МИХАИЛ. Спонтанно только птицы галдят. После этого Пленума Борис получил статус обиженного партией. А в народе это все равно, что национальный герой. Октябрьский Пленум для Бориса - это начало его предвыборной кампании. Мы его еще раза два так "обидим" и он нам такое шоу устроит, что все ахнут: "Вот это демократия!" Вся шушера вокруг него сплотится, все неформалы и крикуны на него молится будут. ЕГОР. А партии-то какой навар от этого шоу будет? МИХАИЛ. Ну, во-первых, левое крыло нашего парламента будет возглавлять наш человек. Во-вторых, наши потенциальные кредиторы из-за океана подумают, что лед тронулся, в-третьих, люди воспримут депутатство Бориса как свою историческую победу и это отвлечет их хоть немного от пустых прилавков. Да, кстати, как там твоя "Память поживает? Эти ребята скоро могут понадобится. ЕГОР. Шумят понемногу. На большее их не хватает. А зачем они могут понадобится. ЕГОР. Шумят понемногу. На большее их не хватает. А зачем они могут пригодится? Разве что стекла в магазинах бить и взрывпакеты в метро забывать. МИХАИЛ. И стекла тоже. Нам нужны собственные резервы для наведения порядка. Армия хочет оставаться чистой. ЕГОР. Ишь какие чистюли нашлись! МИХАИЛ. Это требование армии и сним, я думаю, надо согласится. Без нее мы ничто. ЕГОР. За нами партия и народ, Михаил Сергеевич. МИХАИЛ. Ах, оставь! Они действительно за нами ... гонятся. Пока нам еще удается маневрировать, но даже мои способности не безграничны.

Диалог Тысяча Двадцать Третий

Москва. Кремль. Зал заседаний

Президиума Верховного Совета. Над

председательским местом висит еще

раз отреставрированная картина

"Три богатыря". На лошади Ильи

Муромца сидит лысый джентельмен.

В левой руке у него "Новое

мышление", правой он упирается в

грудь волосатого богатыря в юбке,

который пытается дотянуться до

авторского экземпляра. Третий

батыр звездно-полосатым лассо

удерживает железную леди,

предлагая ей попробовать СОИ.

Конь ковбоя маленьким глазом

неодобрительно косит на своего

всадника, а большим

заинтересованно смотрит в зал.

МИХАИЛ. Сегодня у нас один вопрос. Как случилось так, что горный Карабах совсем никого не слушается? Давайте послушаем для начала товарищей оттуда, может они нам объяснят, почему они не могут справится с положением на месте. СЕКРЕТАРЬ. Я думаю, что ... МИХАИЛ. А вот этого не надо. Я не против того, чтобы руководители вашего ранга иногда задумывались, нов условиях пролетарского интернационализма надо выражаться более конкретно. СЕКРЕТАРЬ. Дело в том, Михаил Сергеевич... МИХАИЛ. То, что я Михаил Сергеевич об этом вся страна уже три года знает. А то, что дело совсем не в том, о чем вы хотите сказать, ЦК и Президиум тоже знают. Ты давай по существу вопроса и не стесняйся признавать ошибки. СЕКРЕТАРЬ. Конечно, если вспомнить историю этого ... МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. Историю с географией мы все в школе проходили. Где и как все было, об этом другие товарищи лучше тебя раскажут. А тебе надо больше упор на специфике делать. Истина конкретна. Специфичность безобразий, которые ты там допустил, так и бьет в глаза, а ты скрываешь. СЕКРЕТАРЬ. Я еще ничего не успел сказать, Михаил Сергеевич. МИХАИЛ. Опять Михаил Сергеевич. У тебя время в обрез, а ты все Михаил Сергеевич, Михаил Сергеевич. Сегодня, когда вся страна хочет по-быстрому перестроится, вы у меня как кость в горле (кашляет. Егор подходит и бьет по спине). Спасибо, Егор Кузмич. Перестройка - это общенародное дело, а вы хотите это дело под откос пустить. СЕКРЕТАРЬ. Мы тоже на пере... МИХАИЛ. Слушай, что-то я тебя не пойму. Я тебе про Фому, ты мне про Ерему. Может, тебе легче на азебарджанском доклад делать, так сразу и скажи. СЕКРЕТАРЬ. Я армянин, Михаил Сергеевич, и на азербайджанском говорить не буду. МИХАИЛ. Вот, вот. С этого надо было начинать. При чем тут армянин? У нас, может все армяне, а говорят на том языке, на котором положено. Чем тебе азербаджанский не нравится? СЕКРЕТАРЬ. Я этого не говорил. МИХАИЛ. Я вас всех насквозь вижу. Дай вам волю, вы все начнете на армянском говорить, а о последствиях подумали? СЕКРЕТАРЬ. Но каждый имеет право... МИХАИЛ. Право, право. Научились говорить. Ты знаешь, где твое право? Твое право вон у тебя около правой руки. А лево - это право? Твое право вон у тебя около правой руки. А лево - это там, где ты партбилет носить должен. А ты небось, его дома забыл. СЕКРЕТАРЬ. Нет вот он (достает из заднего кармана брюк) МИХАИЛ. Так я и знал. Теперь все ясно. Вы видите, товарищи, где он партбилет носит? Он ему, оказывается, не сердце греет, а жо... трусы греет. Так, так, так. А я удивляюсь, что он два слова связать не может. СЕКРЕТАРЬ. Могу, но вы не ... МИХАИЛ. Опять Михаил Сергеевич виноват, ха-ха-ха. ПРЕЗИДИУМ. Хи-хи-хи. Здорово вы его, Михаил Сергеевич! МИХАИЛ. Ты мне вот лучше что скажи: ты сам лично где жить хочешь: в Азебарджане или в Армении? СЕКРЕТАРЬ. В Армении, но это не значит... МИХАИЛ. Все ясно. О чем с ним можно разговаривать? СЕКРЕТАРЬ. Но все-таки, я хотел бы, чтобы вы поняли, что все не так просто. МИХАИЛ. Ты нас сложностями не пугай. Сложностей боятся - при социализме не жить. Без сложностей нам нельзя. ПРЕЗИДИУМ. Правильно. Что же мы без них делать будем! Регламент! У него время вышло. МИХАИЛ. И точно вышло. Ишь как разговорился. Кто следующий? Товарищ Амбарцумян, давайте, давайте, только поконкретнее, пожалуйста. РЕКТОР. Я буду говорить... МИХАИЛ. Для этого мы вам и слово дали. Давайте так, товарищи, договоримся, чтобы зря время не тратить, без вводных слов, пожалуйста, а то мы до ночи не кончим. А у нас и дома еще дела есть. Воспитание подрастающего поколения нельзя откладывать в долгий ящик. А дома, небось у каждого что-нибудь подрастает. Иначе нельзя.. Надо думать о будущем. Наша перестройка, по всему видать, так народу понравилась, что его теперь от нее лет сто-двести за уши не оттянешь. Так что нужны целые поколения перестройщиков, чтобы перед историей не краснеть. Да и перед ботаникой тоже. РЕКТОР. Я буду говорить о тех... МИХАИЛ. И о тех и об этих. Постарайтесь ничего не упустить. А то у нас, знаете, как бывает: вроде бы есть о чем человеку сказать, а он как раз об этом и промолчит. А про то, что можно и не говорить пока, кричит почем зря. Меня вот что тревожит, товарищи. Советские люди понимают, что наши достижения - это их достижения. Но они иногда ставят вопрос: а почему сегодня хуже чем вчера, несмотря на планомерное улучшение. Правильный вопрос, товарищи, но сегодня я попрошу вас об это не говорить, потому что об этом мы будем говорить на Мартовском Пленуме, а сегодня у нас... ПРЕЗИДИУМ. Декабрь, Михаил Сергеевич! МИХАИЛ. Как быстро время летит. Нельзя терять ни минуты. Что же вы молчите товарищ Амбарцумян? РЕКТОР. Я буду говорить о тех сложностях... МИХАИЛ. Правильно, именно о сложностях. Все простые задачи уже решены: коллективизация, индустриализация. Все, что на "ция" кончается, уже решено. Будем откровенны, товарищи, в Нагорном Карабахе люди потеряли чувство времени, а самое главное - пространства. В Армении им жить захотелось. Среди нас тоже есть товарищи, которые в Париже хотели бы жить. Есть? ПРЕЗИДИУМ. Есть! Есть! МИХАИЛ. Но, однако, живут и работают в Москве. И неплохо, надо сказать, живут (долгие продолжительные аплодисменты). Вот и вам надо работать, больше работать. О чем вы задумались, товарищ Амбарцумян? РЕКТОР. Вас слушаю. МИХАИЛ. А че меня слушать? Это мы вас слушаем. Давайте поконкретнее, а то время идет. РЕКТОР. Я буду говорить о тех сложностях, которые... МИХАИЛ. Мы это, кажется, уже говорили. Что-нибудь новенькое, посвежее. Вы вроде ученый. И работы я ваши вроде читал. Так что давайте что-нибудь из последней статьи. Как там у вас: "В Омской области производство мяса в личном подворье за последние 70 лет возросло с 27 до 25 тысяч тонн или почти в 2 раза". Здорово это вы проанализировали. РЕКТОР. Это не я. Я в Омской областью не занимаюсь. МИХАИЛ. А зря! Омская область, она побольше вашей Армении будет. Вот вам куда просится надо. Это нас, товарищи, и губит - национальная ограниченность. Если вы думаете ведомственные барьеры заменить нп республиканские заборы, то у вас ничего не получится. Во-первых, древесины не хватит, а во-вторых, народ не позволит на личное подворье все ваши ограды разберет и правильно сделает. Советский народ - это вам не фуникулер. А судя по статьям, ты мне умнее казался. А тут слова из тебя не вытянешь. РЕКТОР. Я буду говорить о тех сложностях, которые были... МИХАИЛ. Молодец! Наконец-то! Правильно: были и сплыли, благодаря решительной постановке вопроса. РЕКТОР. ... были и остаются нерешенными. ПРЕЗИДИУМ. Регламент! МИХАИЛ. Стоп, стоп, стоп. А ну, повтори, что ты сказал. РЕКТОР. Мы с вами, Михаил Сергеевич, на брудершафт не пили. МИХАИЛ. И не буду! Я с тобой, извините, с вами, на одном гектаре заседать не буду. РЕКТОР. Так вот, я эти сложности решил. ПРЕЗИДИУМ. Регламент! МИХАИЛ. Цыц! Как решил? Ну-ка, ну-ка. РЕКТОР. Надо ввести во всех Нагорных Карабахах особое правление. МИХАИЛ. Что значит во всех? Разве он у нас не один? РЕКТОР. Скоро таких карабахов в каждой республике столько расплодится, что лучше заранее меры принять. МИХАИЛ. А что такое "особое управление"? РЕКТОР. Это когда каждым городом или поселком прямо из Москвы управляют (долгие аплодисменты, переходящие в авацию). МИХАИЛ. Сколько у нас городов и поселков? Москвичей не хватит? ПРЕЗИДИУМ. Хватит! Да здравствует перестройка! МИХАИЛ. А как к этому отнесутся республиканские руководители? АЗЕРБАЙДЖАН. Я лично в Москву перееду хоть завтра. АРМЕНИЯ. А я хоть сегодня! МИХАИЛ. Значить здесь единодушие. это хорошо. Я недавно, товарищи побывал во Владимирской области. Там тоже все хорошо. У них большой потенциал. И вообще там,где быстро, по-настоящему поняли смысл перемен, оценили мощный толчок от перестройки - там все хорошо. А где еще не поняли, там скоро тоже поймут. РЕКТОР. Мы уже поняли. МИХАИЛ. Молодец! А насчет гектара я передумал - обязательно будем. Новый поход к делу дает убедительные примеры эффективной работы. В Полтавской районе партийную организацию недавно возглавил молодой секретарь Воробьев Н.Н. С помощью ученных коммунисты в районе разработали меры по подъему экономики хозяйства. В районе после войны было 46 тысяч жителей, сейчас 17 тысяч осталось, а мяса съедают столько же. Такие примеры есть повсеместно. Чтобы их обобщить, нужен ну, догадываетесь? ПРЕЗИДИУМ. Всесоюзная партийная конференция! МИХАИЛ. Я же сказал нужен, а не нужна. Ну, нужен ... ПРЕЗИДИУМ. Мартовский Пленум! МИХАИЛ. Правильно! В марте решим, а на сколько времени продуктов осталось, а летом по национальному вопросу ударим. А то теперь что же получается, товарищи? Раньше все на татар валили, а теперь евреев во всем обвиняем. Оно, кончно, и эти руку приложили, но нельзя так метаться, Нужна какая-то преемственность. Есть у меня одна задумка: ввести единую для всех республик национальность "татей". Улавливаете мысль? В почти каждом из нас либо течет татарская кровь, либо бьется еврейская жилка. Правильно? ПРЕЗИДИУМ. Бьется! МИХАИЛ. Поэтому я и предлагаю "тата" от "татарина" и "ей" от "еврей". ПРЕЗИДИУМ. А кать быть с руководством, которое несмотря ни на что сохранило чисто славянскую породу. Мы же не татареи! МИХАИЛ. А вот это Июльский Пленум и решит. Думаю, что Пленум поддержит мое предложение: для руководителей высшего ранга ввести национальность "ручистый". "Ру" - от русский, а "чистый" от речистый.

Диалог Тысяча Двадцать Четвертый

1 марта 1989 года. Москва. ЦПК и О

имени Горького. На качелях стоит лысый

комбинатор. Два крепыша, засучив

рукава, раскачивают отдыхающего.

Крепыш постарше толкает вправо,

молодой - влево. На лицах толкачей

черным по красному написано: "Сибирь +

Урал = Ставрополье".

МИХАИЛ. На нас смотрит весь мир. От исхода твоей компании, Борис, зависит очень многое. БОРИС. Все будет нормально, Михаил Сергеевич. Считайте, что депутатское место у меня в кармане. МИХАИЛ. Нужно, чтобы ты сплотил вокруг себя всех диссидентов. Когда они в куче ими легче управлять. БОРИС. Кучу-то я соберу. А вот что дальше с ней будем делать, как ею управлять? Для того, чтобы сохранить свое влияние, я должен находится в постоянном дрейфе влево. Даже если вы меня исключите из партии, я левее уж некуда, они будут требовать все новых и новых поступков. МИХАИЛ. Нужна долгосрочная продуманная программа. Нам нужен свой народный фронт, но без таких генералов, как Сахаров и К^. БОРИС. А не перегнем палку с этим народными фронтами? При определенных обстоятельствах они могут выйти из под контроля. МИХАИЛ. Они и так выйдут. Тут вопрос только времени. Нам нужно время, много времени для того, чтобы очистить партию от старой гвардии. Нам нужна чистая партия. БОРИС. Боюсь, что одной чисткой здесь не обойдешся. Нужна массовая галлюцинация. Нужно, чтобы люди поверили, что это совсем не та партия, что это совсем другая партия. МИХАИЛ. Да, я много думал об этом. По-хорошему нужен грандиозный раскол на два фракции. Раскол с боевыми трофеями. БОРИС. Может быть, мне на этом сосредоточится? МИХАИЛ. Нет, твое дело - выиграть время. Надо превратить наш парламент в народный цирк. БОРИС. Чего-чего, а это сделаем. МИХАИЛ. А я потихоньку буду готовить партию к самоочищению. БОРИС. А может, открытую чистку провести? МИХАИЛ. Рановато. Сейчас, чего доброго, и нас с тобой вычистить могут. БОРИС. Ну, это вы преувеличиваете. Меня, конечно, могут. Тем более сейчас. А вас нет. У вас слишком большой авторитет в народе. МИХАИЛ. Эх, Борис, Борис. Причем тут народ? Ты людям нашим скажи сейчас, что мыла нет, потому, что все на Раису Максимовну уходит, так и задумаются. А после этого смести меня и на следующий день дешевой парфюмерией магазины завали, вот они и поверят. Мой аторитет держится постольку поскольку я от партаппарата себя умудряюсь отделить, создать иллюзию, что он - это он, а я сам по себе. А сам держусь только постольку поскольку я на этот аппарат опираюсь. Вот и попляши тут: одной ногой на партспине стоять надо, а другой делать вид, что бьешь по тому месту, на котором эта спина держится. БОРИС. Сегодня, я думаю, вряд ли кто рискнул бы занять ваше место. МИХАИЛ. Только поэтому и держусь. Старые методы оболванивания масс притупились, а новые еще не отточены. В такие периоды нужны политические юродивые, а не вожди. А мне приходится работать по совместительству. БОРИС. Если вы играете, то вы - гениальный актер. Очень похоже. МИХАИЛ. На кого? На юродивого или вождя? БОРИС. Судя по зарубежным отзывам, вы вождь. МИХАИЛ. Да, а судя по нашим - юродивый. Ты прав. Запад создает мне ореол великого реформатора для того, чтобы плевки нашего народа можно было выдать за неумелое чмоканье. Они думают, что я их отблагодарю за это. БОРИС. А чем вы можете отблагодарить? МИХАИЛ. Ну, например, не трогать Венгрию или Польшу. БОРИС. Но вы же и так их не трогаете. МИХАИЛ. Да, но не в знак благодарности, а потому, что сил нет. Свое того и гляди расползется. Тут уж не до пролетарского интернационализма - свое бы удержать. БОРИС. Если мы будем только защищатся, то проиграем наверняка. Зря вы вывели войска из Афганистана. Уж если выводить их, то тогда в Польшу или в Венгрию надо было. А лучше и там оставить, И туда ввести. МИХАИЛ. И ты туда же. Вас с Егором спаровать, вы бы завтра на всей земле одну большую коммуну устроили. Время не то, Борис, время не то. Сейчас все с оглядкой делать надо, а не то можно и державу развалить, и себя погубить. Вот и выборы эти надо провести так, чтобы и удар по партии нанести и самим уцелеть.

БОРИС. Что-то я совсем запутался. То вы говорите, что без партии нам нельзя, а то удар по ней наносить собираетесь. МИХАИЛ. Здесь нет никакого противоречия. Нужно развалить старый аппарат и на его обломках создать новый, более прочный. И при этом надо самому под эти обломки не угодить. Вспомни Хрущева: головастый мужик был, а вот его и съели. А вот Брежнев был аппаратный генерал гений, но в этой своей гениальности настолько закоснел, что забыл, кто он и зачем. БОРИС. По-моему, вы преувеличиваете роль аппарата. Главное, чтобы лидер подходящий был, чтобы люди ему верили и шли за ним. МИХАИЛ. Ты это на себя намекаешь? БОРИС. И на вас тоже. МИХАИЛ. Спасибо, что в компанию взял. Лидер нужен тогда, когда есть куда вести и причем не очень далеко. А если вести некуда, или если цель, как линия горизонта, все время отступает, то нужен не лидер, а вождь, который один знает куда и как. Но вождь не всесилен. Он может только ослепить на время. А чтобы поддерживать это ослепление более или менее постоянно, и нужен аппарат. В конечном счете любое ослепление проходит и наступает кризис идеологии, что мы сегодня и переживаем. И чтобы спасти идеологию, необходимо пожертвовать старым аппаратом, что я сейчас и пытаюсь сделать. Спасая идеологию, я спасаю партию, я спасу Россию. Многим бы хотелось видеть меня в роли отпевалы последней империи. Шишь вам с маслом, господа хорошие. Вы еще ко мне за благословением приползать будете (кричит). Я ведь и отказать могу! Я вам еще покажу кто такой МИХАИЛ II (плачет). БОРИС. Успокойтесь, Михаил Сергеевич, Черт с ним, с этими вражинами. Со своими давайте лучше разберемся. После того, как вы Егора Кузьмича на сельское хозяйство перевели, он совсем поправел. Дояркам прохода не дает. А ими сейчас все больше мужики работают, вот и получается, что ни поездка на ферму, то конфуз. МИХАИЛ. А Никонов куда смотрит? Я же его специально к Егору прикрепил. А с чем он к мастерам машинного доения пристает? БОРИС. Требует, чтобы от каждого козла не меньше 6000 литров молока в год было. А то, говорит, я вас сам доить буду. МИХАИЛ. И доит? БОРИС. Доит. МИХАИЛ. И даются? БОРИС. Дояры-то разбегаются, так он на секретарях обкомов и райкомов норму выполняет. ЕГОР. Борис, ты не прав. До нормы еще далеко. МИХАИЛ. Мало мы женщин на руководящую партработу выдвигаем, вот что я вам скажу. Если бы у нас секретарями бабы работали, смотришь никакого конфуза и не было бы, одна обоюдная приятность.

Диалог Тасяча Двадцать Пятый

6 апреля 1989 года. 00 часов. 00

минут. Москва. Александровский сад.

Могила Неизвестного солдата.

СОЛДАТ. Неужели ситуация настолько безнадежна, что остается только зубоскалить? ОГОНЬ. Слишком много надо менять сразу, а эта задача не под силу ни одному народу, тем более нашему. СОЛДАТ. Сказочная ситуация: либо все головы разом руби, либо лучше в бой не ввязывайся. И все-таки? ОГОНЬ. Империи не только рушаться, они еще и разваливаются. СОЛДАТ. Да в том-то и беда, что как раз на развалинах коммунисты чувствуют себя, как рыба в воде, это их стихия. Любой развал, любая разруха им только на руку. ОГОНЬ. Ты не учитываешь то, что партия тоже разваливается. И если она будет распадаться быстрей, чем сама империя, то есть шанс на успех. СОЛДАТ. Что-то я не замечаю распада государственной партии. По прежнему очереди на прием, по-прежнему рост ее рядов. ОГОНЬ. Сегодня в партию идут только для того, чтобы обеспечить льготные условия для личного существования. А чем больше членов, при нашей бедности, тем меньше льгот. Рост партии съедает основы ее же существования. Это, собственно, уже и не партия, а что-то вроде клуба любителей игры в жмурки. Любой ее член может исповедовать любую идеологию от фашизма до анархизма. Единственное, что от него требуется, это сохранять инстинкт повиновения, то есть готовность выполнить любую бессмысленную работу по указанию вышестоящего органа. И тогда, когда рост объема такой работы начинает отставать от роста численности желающих ее выполнять, развал становится неминуем. СОЛДАТ. Но это неуправляемый прцес. Получается, что опять надо сидеть и ждать у моря погоды. ОГОНЬ. Зачем ждать. Надо действовать. Развал государственной коммунистической партии можно ускорить созданием негосударственных коммунистических партий. Приче легальных партий. СОЛДАТ. Это утопия. Государство в корне пресечет любую попытку создания других партий. ОГОНЬ. Других, да! Но запретить коммунистические партии им будет не так-то просто. Сейчас складывается такая ситуация, когда некоторые коммунисты выходят из партии, разочаровавшись в ее политике. Вот этим и следует воспользоваться. СОЛДАТ. Но таких людей единицы. ОГОНЬ. Их будет намного больше, если будет куда уходить. Что сейчас пугает тех, кто не считает эту партию своей? Пугает судьба изгоя. А вы дайте ему такую организацию, куда он бы мог перейти не меняя формально свою окраску. И он пойдет в нее. СОЛДАТ. Но ведь от этого реакция государства на его поступок не изменится, даже станет более жесткой. ОГОНЬ. Государственной коммунистической партии очень трудно будет воевать с негосударственными коммунистическими партиями. Трудно хотя бы потому, что Программа и Устав их будут совпадать за исключением некоторых организационных нюансов. СОЛДАТ. А может быть, проще пойти по пути польской "Солидарности"? ОГОНЬ. Это совершенно разные вещи. Одно не может заменить другого. Русскую "Солидарность", равно как и украинскую и грузинскую и.т.п. созавать придется в любом случае. Образование же параллельных коммунистических партий может значительно облегчить процес возрождения профсоюзного движения. СОЛДАТ. А почему сразу не выступить в качестве самостоятельной некоммунистической партии, социалистической, например? ОГОНЬ. Силенок не хватит. Сразу сомнут. Да и народ наш не готов к открытой борьбе. Максимум на что его сегодня хватит, так это на поддержку неформальных коммунистов. Стихийно люди делают это и сейчас. Предвыборная кампания Бориса Ельцина - яркое свидетельство этому. Этот стихийный процесс и надо организовывать. СОЛДАТ. Хорошо, а к чему это приведет? ОГОНЬ. Простые коммунисты, которые не связаны напрямую с преступлениями партии против народа, получают возможность мирно уйти с политической арены, где они вынуждены были играть роль буфера между трудящимися и государственным аппаратом. В государственной партии остануться только те, для которых членство в ней неразрывно связано с иих местом на государственной службе, в основном так называемая интеллигенция. СОЛДАТ. Но этого тоже достаточно много, чтобы сделать вид, что ничего особенного не произошло. Обзовут этот процесс обновлением партии и все дела. ОГОНЬ. Правильно. Но параллельные компартии уже со счета не сбросишь. За ними будет большинство страны. СОЛДАТ. Большинство играет роль только в демократическом государстве. У на же большинство это не политическое, а чисто арифметическое понятие. ОГОНЬ. Согласен. Реальная демократия может быть основана только на реальной собственности и на реальной борьбе масс за свою собственность. Здесь у нас самое тонкое место. Пройдет мнрго лет, прежде чем наши трудящиеся научатся защищать себя от своего государства. Ноучить этому надо уже сейчас. Это самая трудная, но и самая благородная работа. СОЛДАТ. Что же конкретно нужно делать? ОГОНЬ. Во-первых, необходимо государство кооперировать значительную часть государственной собственности. Здесь все средства хороши: и политические, и экономические. Рабочим же надо доказать, что без своей, хотя и полуформально своей собственности их экономическая борьба обречена на провал. Государство предвидит опасность кооперирования и старается всеми средствами дискредитировать кооперативное движение, превратив кооператоров в легальных спекулянтов, и вызывая на них таким образом, гнев населения, чтобы потом по просьбе трудящихся прикрыть кооперацию вообще. Трудно, очень трудно будет доказывать, но надо убедить рабочих в том, что действительная кооперация начинается только тогда, когда начинается конкуренция. Надо не дать им попасться на государственную удочку, надо показать им, что действительная кооперация начинается только тогда, когда рабочие берут ее под свою защиту, берут ее в свои руки. СОЛДАТ. Но в любом случае государство оставит за собой решающее слово: быть или не быть кооперации, быть или не быть конкуренту государственной собственности. ОГОНЬ. С потерей части своей собственности государство попытается чисто политическими средствами сохранить свою долю в общественной кормушке, но сделать это ему будет гораздо труднее, чем раньше, когда владело всей собственностью. На базе крупной кооперативной собственности неизбежно будут создаваться политические структуры, организующие борьбу трудящихся как за свою кооперативную собственность так и за то, чтобы государство не объедало общество. СОЛДАТ. Слишком неравная борьба. ОГОНЬ. Надо учесть, что само государство под действием этого общественного давления начнет постепенно приспосабливаться к новым условиям. Среди гигантского госаппарата начнется конкуренция в рамках этого аппарата. Для того, чтобы справится со своей новой ролью, он вынужден будет сокращатся. СОЛДАТ. Сами себя они никогда сокращать не будут. ОГОНЬ. Да, но тогда оно будет вынуждено само себя кормить. А этого государство никогда не умело. Да и никогда этому не научится. А потом, нельзя смотреть на наше государство, как на какого-то монстра, свалившегося к нам с Луны. Нет. Породило его то самое общество, которое само позволило ему из мальчика на побегушках превратиться в прожорливого тирана. Любое нормальное государство стремится поработить общество, которое его породило. Это - закон развития любого государства. В свою очередь, любое здоровое общество стремится подчинить себе государственный аппарат, сделать его своим послушным орудием. Это тоже закон! И только в непрерывной борьбе между этими противоположными стремлениями рождается и процветает цивилизованная жизнь. Если же общество лишается экономических средств и основанных на них политических структур, которые делали бы государство управляемым со стороны общества, то возникает специфическая общественная болезнь называемая фашизмом. СОЛДАТ. От того, что диагноз поставлен, легче не становится. ОГОНЬ. Легче нет, но яснее. Лечение не из легких. Все взаимосвязано, миллион факторов. На нашей стороне один могучий союзник - национальное движение в союзных республиках и других регионах Империи. Большевики использовали интернационализм, чтобы сколотить гроб для России, а сегодня эти национальные "гвозди" превращаются в мощные пружины освобождения. Фашизм нетерпелив, он будет стремится заткнуть сразу все образовавшиеся бреши, а от этого он сам будет расползаться на куски. Если удастся растащить его по национальным квартирам, он задохнется. Задохнется от своих жертв.

Диалог Тысяча Двадцать Шестой

9 апреля 1989 года. 3 часа

15 минут. Тбилиси. Площадь

у здани правительства.

ВОИНЫ. Когда начнем? Надоело ждать! Весь кайф скоро пройдет. КОМАНДИРЫ. Разговорчики в стою! Без команды не убивать! ВОИНЫ. А что они такого натворили? КОМАНДИРЫ. Разговорчики в строю! Как что натворили! Вам уже сто раз объясняли. Это же грузины. Их Сталин народа нашего много погубил. А они теперь отсоединится решили, чтобы от ответа уйти. Мстить будем, пока не отсоединились! ВОИНЫ. Кому? Здесь же одни бабы да дети. КОМАНДИРЫ. Разговорчики в строю! Бабы, они хуже мужиков. Одна баба двух мужиков родить может. Или трех. Беременных в первую очередь кончать надо. ВОИНЫ. Почему автоматы отобрали? Бабу дубиной разве прибьешь? Да и ребенок увернуться может. КОМАНДИРЫ. Разговорчики в строю! А саперные лопатки на что! Хрясть и нет. Представте, что вы землепашцы, а у вас вашу землю хотят отобрать. ВОИНЫ. Чтобы это представить еще по стакану на брата надо. КОМАНДИРЫ. Разговорчики в строю! Лопаты к бою хрясть! За мной! За Родину! За Сталина! Ура! ВОИНЫ. Ура! (бегут на демонстрантов).

Диалог Тысяча Двадцать Седьмой

10 апреля 1989 года10 часов

05 минут. Москва. Проспект

Маркса. Зал заседаний

Президиума Совета Министров.

Съумочные камеры направлены

на непопулярных артистов

самого популярного жанра.

Председательствующий

пытается сосчитать

присутствующих. С его лица

не сходит улыбка, выражающая

то удивление, то недоверие.

РЫЖКОВ. Зачем столько людей понакнали? У нас же Президиум Совмина, а не КВН. ПЕРВЫЙ ЗАМ. В самую точку попали, Николай Иванович. Сегодня что-то вроде КВН: по телевизору показывать будут. РЫЖКОВ. А какой вопрос обсуждать будем? ТРЕТИЙ ЗАМ. О спасении Байкала. РЫЖКОВ. Так вроде спасли уже. ЧЕТВЕРТЫЙ ЗАМ. Ну, значит, о спасении еще чего-нибудь. Народ хочет видеть в нас спасителей, вот телевизионщики и попросили о спасении позаседать. РЫЖКОВ. Тогда может заслушаем отчет ОСВОДа? ПЯТЫЙ ЗАМ. Рановато, не сезон еще. РЫЖКОВ. Ну смотрите сами. мне все равно, лишь бы вопрос подготовлен был. ДИКТОР. Дорогие товарищи! Сегодня мы с вами присутствием на историческом заседании Президиума Совета Министров СССР, которое является судьбоносным для нашей великой русской реки Волги. Решается вопрос: быть или не быть каналу Волга-Чеграй. РЫЖКОВ. А кто такой Чеграй? Чухрай, что ли? ПЕРВЫЙ ПОМ. (подсовывает газету). Вот здесь написано. ВТОРОЙ ПОМ. (подсовывает листок). Вот здесь все объяснено. РЫЖКОВ. Начнем, товарищи. Времени в обрез. Попрошу поконкретней, и по-деловому. Кто первый? КАЛМЫК. Я! Правду одну сказать хочу. Нет вода, нет калмыка. А вода есть только в Волге и немного в Енисее. Надо у Волга вода брать и калмыку давать. Канал давай строить. Академик Стакан-бегян меня поддержать хочет. Вон рука тянет. АГАНБЕГЯН. Я честно скажу: проект экономически не обоснован. Если мы его сейчас построим, то воду канал начнет давать только при развитом коммунизме, то есть через 118 лет и 4 месяца. Я не доживу, (он показывает на Калмыка) не доживет и вы (показывает на Рыжкова) уже пожилым будете. Кому такой канал нужен? Товарищи из Минводхоза меня знают - я врать не очень люблю. МИНВОДХОЗОВЕЦ. Мы здесь всех знаем. И тех кто против, и тех кто за. Но оставлять народ без воды, двже если этот народ ни одного Льва Толстого стране не дал и ни одного килограмма мяса в общесоюзную копилку не кинул, оставлять его без воды нельзя. Давать калмыкам воду или не давать - это не вопрос. Ясно, что давать. Откуда давать: из Волги или Иртыша - вот вопрос. РЫЖКОВ. А чем вам Иртышская вода не нравится? МИНВОДХОЗОВЕЦ. Я этого не говорил. Но по переспективному плану, который вы вчера утвердили,Николай Иванович, воды Иртыша будут переброшены в Эгейское море. РЫЖКОВ. Так это вроде не наше море? МИНВОДХОЗОВЕЦ. Да, не наше. Но зато в обмен на нашу воду мы получим импортные трубы. Импортные! Понимаете, Николай Иванович, почти даром! РЫЖКОВ. А зачем нам эти трубы? МИНВОДХОЗОВЕЦ. Как зачем? Мы по этим трубам воду будем перебрасывать. РЫЖКОВ. Куда? МИНВОДХОЗОВЕЦ. Я же сказал уже, в Эгейское море. Представляете, импортные трубы почти даром! РЫЖКОВ. А почему почти? МИНВОДХОЗОВЕЦ. Я, Николай Иванович, учитываю штрафы, которые нам придется заплатить за несвоевременный пуск канала Иртыш-Эгей. РЫЖКОВ. То, что штрафы заранее планируешь, это хорошо. Как у нас рабочие говорят: без плана нет стакана (симех в зале, аплодисменты). А вот то, что сроки собираешься сорвать - это плохо. МИНВОДХОЗОВЕЦ. Обьект, Николай Иванович, международный. А у них там с планированием туго. Подведут, как пить дать. РЫЖКОВ. Ладно, не отвлекайся. Твое мнение: можно товарищу Чеграю в Волге купаться или нет? МИНВОДХОЗОВЕЦ. Понял ваш юмор, Николай Иванович. Я считаю, что не только можно, но и нужно. РЫЖКОВ. А что наука об этом думает? АГАНБЕГЯН. Так я уже выступал. РЫЖКОВ. Не о тебе речь. Ты не наука, ты-экономика. Я хочу ученых послушать, землепашцев. ВАСХНИЛОВЕЦ. Мы с себя вину не снимаем. Но ведь раньше этим калмыкам почему-то воды хватало. Почему? РЫЖКОВ. Почему? ВОСЬМОЙ ПОМ. (подсовывает газетку). Здесь все написано. РЫЖКОВ. (читает) "Образование большевистской партии стало поворотным пунктом в..." Ты что мне подсунул? ДЕВЯТЫЙ ПОМ. (подсовывает). Здесь все объяснено. РЫЖКОВ. (читает). "Вода - сложное химическое соединение, испаряющееся, если его не накрыть крышкой". ВАСХНИЛОВЕЦ. Дело не только в естественной убыли воды за счет испарения, Николай Иванович. Дело в том, что раньше заводы и фабрики Калмыкии потребляли мало воды, а теперь много. РЫЖКОВ. Почему? ДЕСЯТЫЙ ПОМ. (шепчет) Раньше осталая технология была, Николай Иванович. РЫЖКОВ. Вы что, против передовой технологии? ВАСХНИЛОВЕЦ. Нет, я против того, чтобы строить канал. Этот канал не только лбезводит Волгу, но и заболотит Крымский полуостров. РЫЖКОВ. А Крым тут при чем? У меня там дача - болотить нельзя! ВАСХНИЛОВЕЦ. Если татары попрут из Калмыкии в Крым, и каждый прихватит с собой по бочке волжской воды, то Крыму хана. ИЗРАЭЛЬ. Он врет,Николай Иванович. Он спутал крымских татар с калмыцкими латышами. На мой взгляд, воды на всех хватит, надо только правильно распределить: от каждого по возвышенности, каждому по пруду. РЫЖКОВ. Что-то вы меня совсем запутали. Одни говорят, что надо канал строить, другие говорят, что не надо. Несерьезно как-то получается, товарищи. Что я вам, Чарли Чаплин что ли, вас много, а я один. Вы бы сначала между собой разобрались, а потом уж ко мне лезли. И этот вопрос, я вижу, не подготовлен. Но принимать решение все равно надо, тем более, что нас по телевизиону показывают. Что будем делать? КАЛМЫК. Давай вода, Николай Иванович! АГАНБЕГЯН. Экономисты вас поддержат, Николай Иванович, что бы вы не сказали. МИНВОДХОЗОВЕЦ. Ваше слово закон, а мы все равно копать будем! РЫЖКОВ. Итак, принимаю решение. ЗАМЫ и ПОМЫ. Тихо! РЫЖКОВ. Канал Волга-Чухрай строить будем! Нельзя народ без канала оставлять. ПРЕЗИДИУМ. Ура! РЫЖКОВ. Но воду из Волги пускать в него не будем! Нельзя обижать ученых. ПРЕЗИДИУМ. Ура! РЫЖКОВ. Люди должны постоянно видеть, ощущать великую правду нашей идеологии, принципиальность политики. Развитие общественного сознания - всегда сложный процесс. Отрыв слова от земной, а тем более водной основы не всегда сопровождается активными действиями трудового коллектива. Да здравствует великий калмыцкий край! Спасибо великому русскому народу за то, что он до сих пор не перекрыл истоков Волги на собственные нужды! ДИКТОР. Свершилось, товарищи! Отныне и вовеки веков великая русская река Волга будет течь рядом с каналом братской Калмыкии, не причиняя вреда ни Крыму, ни латышам.

Диалог Тысяча Двадцать Восьмой

1 ноября 1992 года.

Москва. Каширское шоссе.

Недалеко от метро

"Каширская".

ГЕНЕРАЛ. Счет пошел на недели. Если не произойдет чуда, то армии придется брать власть в свои руки. ПОЛКОВНИК. Чуда не произойдет. В России чудес отродясь не бывало, если катимся вниз, так до самого конца. ГЕНЕРАЛ. С сегодняшнего дня никаких отвлечений на гражданские объекты. Армия должна быть чистой в глазах народа. ПОЛКОВНИК. Последние два месяца никаких заявок не поступало. Штатские обходятся своими силами. ГЕНЕРАЛ. Спецвойсками МВД? ПОЛКОВНИК. Не только. Можно сказать, даже не столько. Они все чаще вводят в действие гражданские формирования. ГЕНЕРАЛ. Ублюдков из "Памяти"? ПОЛКОВНИК. Так точно! ГЕНЕРАЛ. И много у них этих бандитов? ПОЛКОВНИК. Около двух миллионов. ГЕНЕРАЛ. Они вооружены? ПОЛКОВНИК. Так себе. Милицейскими игрушками. ГЕНЕРАЛ. Игрушки отобрать при первом же удобном случае. ПОЛКОВНИК. Но вы же сами сказали: никаких отвлечений. ГЕНЕРАЛ. Нейтрализация фашистов - это не отвлечения, а политика. Народ должен привыкать к мысли, что армия единственная сила, которая его может спасти. ПОЛКОВНИК. А стоит ли рисковать преждевременно? Это может послужит сигналом тревоги для партаппаратчиков. ГЕНЕРАЛ. Реакция этих скоморохов меня волнует меньше всего. Проблема не в том, чтобы усыпить их внимание, а в том, чтобы не всполошить мировое сообщество. ПОЛКОВНИК. По-моему, вы недооцениваете возможное сопротивление коммунистов. ГЕНЕРАЛ. Коммунистов? А что это такое? Мы с тобой тоже коммунисты. У нас вся страна в коммунистах ходит. Оттого, что на арестанта напялили красный халат, он от этого не становится коммунистом. Сегодня партийный аппарвт может расчитывать только на себя. ПОЛКОВНИК. А как вы представляете армию у власти? ГЕНЕРАЛ. Как временную меру. По иронии судьбы нам придется сыграть ту роль, которая оказалась не под силу декабристам. Коммунисты сломали хребет нашему народу, и мы должны создать условия для того, чтобы он снова научился ходить с поднятой головой. ПОЛКОВНИК. Долго придется ждать. ГЕНЕРАЛ. Ждать? Сделать из России зал ожидания - это мечта коммунистов. И они здорово в этом преуспели. Нет! Мы должны навязать России активный курс лечения. Я признаю только один способ обучения плаванию - бросить ученика на глубину. ПОЛКОВНИК. А вдруг утонет? ГЕНЕРАЛ. Утонут только те, кому некуда плыть. Рыночная экономика без государственного протекционизма быстро оживит Россию. Другого выхода нет. Либо бесконечная окопная гражданская война, либо короткий штыковой удар. Я предпочитаю шоковую терапию. И дело не в моих симпатиях. Бывают такие ситуации, когда оживить умирающего может только удар молнии. ПОЛКОВНИК. Рискованная затея. ГЕНЕРАЛ. Вы поражены коммунистическим синдромом: считают потение покойника перед смертью хорошим предзнаменованием. ПОЛКОВНИК. Но история не знает подобных прецедентов. ГЕНЕРАЛ. Вот именно. Лучше открыто идти на жертвы во время прорыва, чем под шумок о коммунизме мостить ими бесконечный неизведанный путь, облюбованный этими политическими прохиндеями. ПОЛКОВНИК. Наши первоочередные действия после захвата власти? ГЕНЕРАЛ. Всенародные выборы Учредительного собрания, формирование Временного гражданского правительства, проведение референдумов о статусе национальных регионов. ПОЛКОВНИК. Но это больше походит на гражданскую революцию. Какую роль будем играть мы? ГЕНЕРАЛ. Наша задача - обезапасить демократический процесс от коммунистов и фашистов. ПОЛКОВНИК. (улыбается). Но это же недомократично! ГЕНЕРАЛ. У нас нет другого выхода. Узурпировать самим власть бессмысленно. Из-за смены караула народ работать не будет. Привилегированное положение армии а нашем государстве скоро будет стоить не больше котелка каши. Поэтому нужна не смена одного диктатора другим, а превращение русских в великую нацию, для которой щедрое вознаграждение своих защитников будет нормальным явлением, а не грабежом казны. ПОЛКОВНИК. Ваши планы построены на песке, генерал. Вы исходите из того, что народ ждет нас как освободителей, а ему, между прочим, свобода нужна меньше всего, он не знает, что с ней делать, с этой свободой. А вы хотите заставить тащить на себе эту тяжеленную игрушку. Быть свободным для нашего народа - это значить сидеть дома, а не в лагерях. Никакого другого смысла он в это понятие не вкладывает. Он сво-бо-ден! И самой большой свободой наши люди считают такую свободу, при которой можно свободно работать. Вы недеоцениваете это достижение коммунистов. Они дали людям такую свободу. И сегодня они непобедимы Непобедимы потому, что любое серьезное выступление против коммунистов сегодня это выступление против главной свободы нашего народа. Ваши планы, генерал, построены на песке. Я считаю, что мы должны еще тесней сплотится вокруг нашей родной партии и смело идти вперед к победе коммунизма. ГЕНЕРАЛ. Вы бредите, полковник. Ведь только вчера вы... ПОЛКОВНИК. Вчера было вчера, а сегодня уже сегодня. Партия наш рулевой. ГЕНЕРАЛ. Рулите, только без меня. ШТАТСКИЙ. (выходит из-за портьеры). Конечно без вас. Вы арестованы по подозрению в государственной измене. А вам, товарищ, полковник, необходимо срочно подготовить воззвание к народу. ПОЛКОВНИК. Уже готово! ШТАТСКИЙ. Дайте-ка (читает). "Дорогие братья и сестры! Сегодня утром в стране раскрыт заговор против Советской власти. Благодаря бдительности наших славных органов все трамваи и троллейбусы, а также кольцевая линия метро вовремя разминированы. Классовый враг снова показал свой звериный оскал, который он долго маскировал перестройкой и гласностью. Все как один скажем "Руки прочь от Советской власти". Если хочешь сладко жрать, надо коммунизма ждать! Будьте бдительны! Пользуйтесь только кольцевой линией метрополитена имени В.И.Ленина. Ленин с нами"! А подпись где? ПОЛКОВНИК. Хотел с вами посоветоваться. Если подписать "КПСС", то народ не поверит. ШТАТСКИЙ. Конечно не поверит. ПОЛКОВНИК. Если написать "Друг Народа", то могут вас за Марата принять. ШТАТСКИЙ. Или за собаку. ПОЛКОВНИК. А может вашим именем подписать? ШТАТСКИЙ. Не поймут. Русские, а тем более околорусские фамилии росияне любят читать только на кладбище. Надо что-нибудь восточное. ПОЛКОВНИК. Сталин? Ленин? ШТАТСКИЙ. От стали и лени народ уже устал. Что-нибудь раздумчивое. Какая у русских самая любимая поговорка? ПОЛКОВНИК. Русский мужик задним умом крепок. ШТАТСКИЙ. Прекрасно! Так и подпиши: Разум-заде! Ура! РАЗУМ-ЗАДЕ. (выходит на балкон) С праздником свободы, товарищи! НАРОД. Ура! (поют) Широка страна моя родная, много в ней ...