Не самый удачный день

1

Кому первому пришла мысль о разводе, сейчас уже сказать трудно. Вполне возможно — Вере.

За полгода до разрыва семейных отношений она устроилась медсестрой в санаторий для нервных больных. Нервные вели себя очень вежливо, играли в карты, обожали всяческие процедуры, каждый день съедали по грузовику овощей и фруктов — накапливали витамины; ухаживали за женским персоналом. Все они были в годах, положительные, самостоятельные люди. Веру называли не иначе как Вера Васильевна.

«Извините за беспокойство, Вера Васильевна, мы тут с собой еще свои таблеточки привезли, как вы считаете, после ваших укольчиков и наших таблеточек не будет ли своеобразной ошибки в организме, не произойдет ли какая-нибудь парадоксальная реакция?»

Вера рассказывала им о вреде самолечения. Они слушали внимательно и с удовольствием, и это поначалу заставляло ее краснеть.

Но к концу полугодия освоилась, даже научилась грозить им пальцем: а ну-ка, шалунишки, кто сегодня тихий час нарушал?

И дородные, начинающие лысеть «шалуны» по возможности подтягивали отвисающие животы и в ответ говорили что-нибудь остроумное. И видно было по их лицам: каждый хотел, чтобы подумали о нем.

Вера была женщиной неглупой и понимала, что их добродушие временное. Просто они устали нервничать, месяц им хотелось прожить спокойно, очистить кровь, сбросить лишний вес, подышать свежим воздухом. В обычной-то жизни все они, наверное, энергичны. Душевная сила так и прет из них. Задумается иной отдыхающий, решит, что не смотрит на него никто, уставит в пространство взгляд, да какой… Веру первое время оторопь брала: не взгляд, а стальные рельсы, хоть поезд пускай.

У некоторых с первых же дней проявлялась особого рода душевная беззащитность: любили они посетовать на бессодержательную семейную жизнь, на свою верную и оттого, может быть, еще более унылую супругу. Все женщины как женщины, а вот своя — совестно говорить.

Вера смотрела на очередного поклонника — прямая прорезь глаз, припухшие нависающие веки придавали ее взгляду суровость и невольную значительность — и понимала: надо жалеть и разубеждать. И она говорила: а чего бы вы хотели от своей жены, уж больно вы сами строги, напрасно забываете — она моложе вас на два года, ее еще погулять тянет, сирень живую на кусточке понюхать, звездочки на небе посчитать.

«А ведь верно, черт возьми, — восхищался загрустивший товарищ, — сирень на кусточке… Погряз в делах, совсем позабыл об этом. А можно вам писать, когда вот так же соберутся тучи на душе?»

«Можно, — отвечала Вера, — только на санаторий, у меня муж ревнивый».

Писем, конечно, не приходило, и Вера не обижалась: что поделаешь, во время отпуска старички проявляют лучшие свои мальчишеские качества.

В свободные минуты, когда больные спали целебным послеобеденным сном, Вера выходила к беседке полюбоваться природой.

Белое длинное здание с башенками, в которых сейчас размещается санаторий, строили еще в прошлом столетии. Воля первых хозяев была такова, чтобы оно стояло на самом высоком месте в округе. Это место нашли далеко за городом, на вершине скалистого утеса, нависшего над рекой изодранным боком.

От беседки открывался таинственный в своей отдаленности, в вечной легкой дымке вид на другой берег реки. Там начинался лес. Темный сплошной ковер его, слегка поднимаясь, доходил до горизонта. На синей реке всегда были какие-нибудь вкрапления — то баржи, то теплоходы; но с такой вышины движение не замечалось.

Странными были эти недолгие размышления. Так получалось, что думала не голова, а сердце. Вера вспоминала мужа и горестно покачивала головой: Никита окончательно позабыл, что ей в тридцать пять лет самое время принимать букеты и флакончики духов по праздникам. Этот Никита, всем на зависть ухоженный человек, совсем не берет во внимание, что крыша над головой и достаток — еще не самое главное. Даже взрослый пятнадцатилетний сын — уже не самое главное. У него через год-другой пойдет своя самостоятельная жизнь.

Последнее время Вере стало казаться, что у нее нет настоящего положения, так себе, что-то среднее: мать не мать, посудомойка не посудомойка. Захочет она голос на Никиту повысить — он не возражает: повышай на здоровье, сколько хочешь повышай голос, только по дому успевай крутись… Один больной сказал: моя семейная жизнь безвкусна, как водоросль. Вот именно, очень точно сказал больной.

С тех пор как Вера закончила медицинское училище — а было это лет шестнадцать назад, — она толком нигде не работала. То сидела с ребенком, то попадала под сокращения, то болели ноги: ни ходить подолгу, ни стоять. Года два назад устроилась медсестрой в областную больницу, но опять двадцать пять: Никите практиканты не понравились, больно развязные акселераты. А тут еще ночные дежурства… Сидела, говорит, дома — ничего, выжили, вот и продолжай в том же духе. А то рубахи плохо поглажены, суета, спешка, да пошли они, твои сто рублей! Так рассудил Никита.

И вот теперь она как бы заново окунулась в трудовой коллектив. Муж, как ни странно, не возражал — стареет, что ли?

Сотрудники приняли Веру доброжелательно и уже одним этим сильно приподняли ее в собственных глазах. Она стала сравнивать: как он относится к ней, а как они здесь. Тот — придет с работы и развалится, как барин, на диване, глаза закроет, но Вере все кажется, что щелочки остаются, чтобы видеть, как она крутится… А здесь — не откажите в любезности, Вера Васильевна, будьте так добры, Вера Васильевна… Есть над чем задуматься. Да и материальная независимость: сто двадцать рублей — тоже деньги, и отчет те них никому давать не нужно.

Никита иногда поварчивает, правда, не так сильно: она еще справляется с домашними делами, сверкает, как молния, как гром гремит — то кастрюлями на кухне, то тазами в ванной.

Но покорность из души уходит: к несчастью, к добру ли, но уходит. Пора перестраивать жизнь, чтобы все дела в семья были на равных: и стирка, и полы, и магазин, и отдых с газетой. Теперь, как поняла Вера, надо бы и газеты читать, запоминать основные события, которые происходят в мире. В тридцать пять лет да на таком месте нужно быть не только красивой, но и развитой. Большинство мужчин сердятся на своих жен потому лишь, что те запустили себя, полностью погрузились в домашнее хозяйство.

Равноправие в семье Вера стала устанавливать решительным образом: она сказала мужу Никите такие суровые слова, на которые раньше не решилась бы ни за что. Готовясь к этим словам, она вначале нервно походила по комнате, подергала пальцы, чтобы они щелкнули в суставах, и уж только тогда выпалила единым духом:

— Завтра будешь идти с работы, купи стиральный порошок, вечером стиркой займемся.

— Вот и занимайся, — спокойно ответил Никита. — И порошок купи, когда пойдешь с работы.

— Мне надоело, — сказала Вера, чувствуя, как мелко затряслись руки.

— Порошок покупать?

— Быть у тебя прислугой.

— Ну и не будь, — ответил Никита и пошел на кухню выпить стакан чаю.

— Тогда сам стирай, сам готовь! — закричала она ему вдогонку.

— Мой полы и вытряхивай коврики? — с улыбкой продолжил он, обернувшись.

— Да! Да! Да! — закричала Вера, с радостным удивлением отмечая, как неудержимо тянет ее столкнуть с подоконника горшок с цветком.

Никита посмотрел на тяжелые веки жены.

— Ну, хорошо, допустим, я приготовлю, постираю, вымою пол и вытряхну половики. А ты тогда для чего будешь? Пойми, глупенькая, обнаружится полная твоя ненадобность.

— Тогда развод, — упоенная вдруг обретенной душевной свободой, Вера столкнула цветок на пол.

2

Никита крякнул баском:

— Опять за старое?

На желтом паласе лежали красные черепки, горка земли и белые обнажившиеся корни — тонкие, переплетенные между собой.

«Словно клубок нервов», — философски подумал Никита. Ругаться он не стал, взял пиджак и отправился в гараж.

Во дворе он остановился и посмотрел на свои окна. В одном торчала любезная супруга. Увидела, что муж смотрит на нее, и отвернулась, пропала в комнатном сумраке.

Никита крякнул еще раз и такую пустоту почувствовал в душе, такую обиду, ну, прямо дальше некуда. Сколько сил и здоровья было положено на эту самую семейную жизнь… Ему уже казалось, что все наконец-то приведено в порядок: супруга стала шелковой, то есть научилась понимать что к чему, ценить его, Никитино, положение, а следовательно, и свое тоже — порядочной замужней женщины. Все шло как и полагается, пока Вера не устроилась в этот санаторий. И сразу что-то стало происходить, какие-то пошли перемены. Тут ошибиться невозможно.

«Есть вещи, которые надоело прощать, — прошептал Никита. — Значит, о разводе задумалась? Ну что ж, ну что ж, посмотрим…»

Развода Никита не боялся: считал себя мужиком самостоятельным — сам на земле крепко стоит и других еще поддержит. А женщин сейчас, слава богу, в достатке, выбирай на любой вкус: и молодые, и перестарки, и незамужние, и разведенные, и блондинки, и брюнетки…

Никита вздохнул, остывая, и мысль закончил так:

«А вот на тебя, дорогая Вера Васильевна, только инвалид может польститься или какой-нибудь придурок — старовата ты уже для невесты».

В том, что никому она, кроме него, больше не нужна, Никита ничуть не сомневался. Надо ей еще раз сказать, что он за нее не держится. Наоборот, как раз ей самой надо за него держаться, хотя бы потому, что без него она теперь пропадет, как тепличное растение. Ей теперь невозможно начинать новую жизнь. Никита понемногу успокаивался.

На воротах гаража он открыл сперва верхний замок, потом нижний, распахнул стальную створу. Оттуда, словно полотенцем по лицу, ударило застоявшимся родным запахом бензина.

Он обошел машину: вот кто не подведет. Где только не мотались они, в каких переделках не побывали… Прямо одушевленной стала за это время его старушка. Когда Никита с ней разговаривал, ему казалось, что она понимает его.

— Разводиться решила, — сказал он вслух и уже беззлобно. — А о сыне ты подумала, Вера Васильевна? Ему сейчас не мамкины поцелуи требуются, а отцовские плечи. Сыну сейчас на ноги становиться да чтобы не по ковру ходить, а по земным колдобинам. Через год-другой его нужно учить хлеб зарабатывать. Так-то вот. А ты как считаешь? — спросил он машину и шлепнул по крышке капота. Машина ответила коротким жестяным голосом.

Никита постоял у стеллажа с разной металлической дребеденью, прикидывая: сделать внизу еще пару полок или тумбочку поставить? Тумбочка-то хорошо, но полки, пожалуй, лучше, вместительней.

За последние десять лет спокойной семейной жизни он крепко оброс автохозяйством. Сначала жена противилась покупке машины: да зачем она нужна? В городе это просто блажь, общественный транспорт ходит надежно.

В утренние и вечерние часы в автобус не втиснешься, одежду издерут в клочья. Так что за десять лет только на одной одежде сколько сэкономлено.

Работал Никита водителем автобуса на междугородной линии. Пять часов туда, короткий отдых в чужом, но уже привычном городе, пять часов обратно. Трасса хорошая, не разбитая, движение ослабленное по сравнению с другими направлениями. Да… Все было бы хорошо, если бы не одно «но»: если бы за спиной у Никиты не было сорока пяти человек, полностью доверившихся ему. Сорок пять жизней в руках! И он не забывал об этом ни на минуту. Он мог думать о своем, но все равно в глубине сознания постоянно горела красная лампочка — за спиною сорок пять доверенных ему жизней.

Жизнь не за баранкой стала для Никиты не жизнью, а непонятным состоянием, которое даже и отдыхом не назовешь; как у матроса, между рейсами сошедшего на берег: и неосознанное томление души, раздражение вялостью и нерасторопностью «сухопутного» бытия, и постоянное ощущение своего личного превосходства над теми, кто не знает, что такое простор, движение, одиночество.

Настоящий шофер-профессионал одинок.

После рейса он приходил домой отяжелевший, с негнущейся спиной. И желание было только: плотно поесть, выпить стакан крепкого чаю и полежать. Тут барином не назовешь, разве что жена…

Вера за последнее время сильно изменилась. Недавно в дорогу ему она завернула не бутерброды с колбасой и сыром, а сладкие пирожки. Он их терпеть не может, и она знает об этом. Когда вернулся, намекнул насчет дурости. Она расплакалась: на тебя, вроде того, вечно не угодишь, а когда успокоилась, стала, как шаровая молния: не прикоснись — взорвется.

Никита посидел, покурил, выправил кожух у паяльной лампы. Домашний скандал подействовал на нервы гораздо сильнее, чем он предполагал. А сегодня с двух часов работа. Трудный будет рейс, как и всегда, когда плохое настроение. Ну почему у Веры именно сегодня выходной?

Взглянул на часы и вдруг забеспокоился: как она там без него, дражайшая половина? Наверняка переживает, ходит по комнатам с видом потерянным, и все-то валится у нее из рук. Был бы хоть Колька, но он отправлен к бабушке в Пензу. Каникулы парень заслужил: дал торжественное обещание учиться дальше, в девятом классе. А Вера…

По сути дела, на развод навела. Разболталась в санатории. Красивую жизнь увидела. Мы тоже в санаториях деньгами швыряем и оказываем внимание смазливым сестричкам. Но это ведь не всерьез. Интересно, как она будет оправдываться, как в глаза смотреть? Совесть должна оставаться. Пожалуй, придется ей уволиться. Пусть дома сидит.

С такими, на его взгляд, дельными мыслями Никита вернулся домой. На лестнице он придержал шаг.

«О н а б у д е т: прости, дорогой.

А я е й: извини и подвинься. Хватит. Молодость вспомнила, когда всякие свои сцены закатывала?

О н а: я больше не буду.

Я: ты что, дитя неразумное? Наш Колька и то умнее.

О н а: ну прости, вот тебе чистенькая, свеженькая рубашка.

Я е й: ты мне рубахой зубы не заговаривай, тут жизнь калечится.

О н а: я понимаю, давай все плохое забудем.

Я е й: ладно, давай забудем, только напиши заявление об уходе с работы».

Никита открыл дверь и зашел в квартиру. К его неописуемому удивлению, Вера лежала на диване и читала газету, а рядом виднелась еще целая пачка газет.

«В киоск бегала, покупала, — подумал, наполняясь гневом, Никита. — Не то чтобы встать — глазом не повела».

Он переступил порог комнаты, встряхнул головой, как после тяжкого сна.

— Р-руба-ха! — рыкнул пересохшим горлом.

— Чего? — высунулась Вера из-за газеты.

— Где свежая рубаха в рейс?

— Свежая? В шифоньере. Я тебе полку выделила. Там и возьми. А утюг на кухне.

Это, разумеется, ни в какие ворота не лезло. Волшебная сила приподняла Никиту над полом и понесла: сначала к шифоньеру — действительно рубахи неглаженые, затем на кухню — термос не помыт, завтрак не уложен в полиэтиленовый пакет. Та-ак! Ясно! Доходчиво и наглядно. Никита подвел итог: рубаха — ладно, можно и в этой съездить; кофе есть растворимый, кипятком залить, и вся недолга, а завтрак — черт с ним, в столовых тоже научились готовить. Он быстренько подогрел воду, приготовил кофе и слил его в термос.

— А теперь, — вошел он в комнату и уставился в потолок, чтобы тем самым еще больше пренебрежение выказать супруге Вере, — а теперь нас, по некоторым причинам, ничего не связывает. Я буду в рейсе, а кой-кому следует крепко подумать, чтобы, так сказать, духа не было.

— Твоего духа, — донеслось из-за газеты.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрим.

И хлопнул дверью.

3

С этого момента все пошло вразнос, все пошло наперекосяк. И через неделю уже невозможно было установить, кто прав, а кто виноват.

Серьезный интерес выразили к семейным неурядицам родственники Веры Васильевны, являвшие могучую разветвленную державу, которую Никита раньше не признавал: шуму от них всегда было много, а толку никакого.

Никита схватился за голову, когда в дом валом повалили дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Кто знает, может, и наладилась бы семейная жизнь, все каким-нибудь образом утряслось. Как раз и Кольку ожидали из Пензы… По когда за дело взялись родственники, всем стало ясно: быть сражению до победного конца.

Никита понимал: плохи дела, но все-таки в глубине души еще жила тайная надежда — все уладится, обязательно уладится. Шестнадцать лет совместной жизни — не один день. Было время, вместе бедствовали, вместе выходили из положения. Да что там говорить, если все припоминать… И потом — оба негулящие. Вот если бы гуляли — тогда другое дело. И если бы еще сына не было, которому нужен отец.

Вера тоже переживала, несколько раз готова была мириться, но ей было неудобно перед родственниками. Что они подумают? Тетя сказала совершенно категорически: у шоферов-междугородников всегда по две, по три семьи.

— Ну что вы! — ответила ей Вера. — С Никитой этого быть не может.

А сама подумала, поостыв: «А почему бы и нет? Даже в санатории — вон как они, бесконтрольные… А потом — другие идут в рейс в чем попало, что похуже, а этому всегда подавай выглаженную рубашку».

Никите казалось: трудность примирения в том, что все стали слишком гордые, никто не хочет делать первого шага. Конечно, другая сторона находится в более затруднительном положении — сама затеяла заваруху, самой же и мириться, и Никита великодушно решил первый шаг сделать сам. Улучил момент, когда в доме никого из посторонних не было, а из прикрытой двери второй комнаты доносилось негромкое пение Веры, постучал, зашел и сразу, что называется, взял быка за рога. Он сильно волновался, но ему не хотелось, чтобы жена видела это.

— Послушай, Вера, давай погодим ставить последнюю точку. Давай все обсудим.

Когда Вера увидела Никиту, у нее сразу же пропал голос, веки опустились, почти прикрыли зрачки.

— Интересно послушать, о чем ты хотел говорить, что обсуждать? По-моему, и так все ясно.

— Да в том-то и дело, что ничего не ясно. Все как-то быстро произошло, тут ни подумать, ни прикинуть.

— А нечего прикидывать, все продумано. Хотел из меня ломовую лошадь сделать? К мелким постирушкам привязать? Нет, милый друг, не выйдет. Ты — большой человек, я тоже не меньше тебя.

— Давай вызовем Кольку…

Вера тут же перебила его:

— Меня унизил, хочешь теперь играть душой ребенка? Не выйдет.

— Ве-ера…

— Кому Вера, а кому — Вера Васильевна.

— Тьфу, черт возьми, — стал терять терпение Никита, — пусть будет так, Вера Васильевна. Послушайте, Вера Васильевна, парень у нас уже большой, примем решение втроем.

— Д-да? И много ли, скажи, пожалуйста, ты принимал решений втроем? Ты всегда сам все знал. Да и Коля тебе не нужен. Он со мною останется. Я знаю, ты на все способен, поэтому я уже ходила к юристу. Понимаешь? Коля останется со мной! Нет у тебя больше сына! Я ему все расскажу, я ему открою глаза. Он плевать на тебя будет…

«Вот дура! Откуда такой высокомерный тон, такая злоба? Поговорили…»

— Ладно, только не кричи на меня. Предупреждаю, Вера Васильевна, вся ответственность ложится на тебя.

— Не пугай, не страшно, не таких видела, многоженец несчастный.

— Что-о-о?

— Что слышал. Думаешь, все так просто тебе сойдет? Глубоко ошибаешься. Ты еще в парткоме ответишь.

— Да как ты можешь! — произнес он, дрожа всем телом. — Да какое ты имеешь право… Да я тебя… Да я тебя…

Но тут Вера заплакала, а он, чтобы не наделать глупостей, выскочил из комнаты, хлопнув дверью.

— Надо же, — прошептал он. — Это же придумать… — И сплюнул.

Уходил день и приходил новый. Никита еще шевелил губами и загибал пальцы, решая, как быть, когда в доме, где он жил, свершилось то, что всегда свершается в природе для общего равновесия: если что-то распадается, то что-то и соединяется. Две немолодые одинокие жизни решили объединиться. Их очень устраивала двухкомнатная квартира Никиты, и это в то время, когда Вера со всей страстью вдруг ожившей души мечтала о раздельном проживании. Более удобного размена не придумаешь.

Разделились и разъехались. За Никитой осталась машина с гаражом, все остальное отошло к Вере.

«Ладно, — решил, успокаиваясь, Никита, — хорошо хоть в одном доме, все же ребенок будет на виду».

А Вера вскоре взяла отпуск и уехала в Пензу.

4

Ребенок к пятнадцати годам превратился в широкоплечего высокого дядьку, который на окружающий мир смотрел спокойным и даже чуть сонным взглядом. Ни мать, ни отец не знали толком: что же его интересует больше всего? Допытывались, но по коротким неохотным ответам можно было понять: все интересует… Но все — и притом одновременно — интересовать не может, это и слепому видно. Вполне возможно, что на данном периоде сына ничто не интересовало. А поскольку это плохо, то мать и отец тут же находили объяснения: значит, душа в поиске. Пока…

Ну что ж, условия жизни позволяют, и ребенку в обозримом будущем нет надобности заботиться о куске хлеба. Зато Колька был добрым и ласковым. И вообще — каков бы ни был ребенок, родители всегда находят в его душе изюминку. Об упущениях в воспитании задумываются к старости, когда возраст скрутит в бараний рог и некому будет подать и стакан воды.

Колька следил за своей прической, подолгу стоял перед зеркалом, то расческой, то ладонями приглаживая прямую светлую челочку: добивался того, чтобы она становилась твердой и блестела, как полированная.

А года три назад все жаркое лето носил резиновые сапоги, почти до щиколоток отвернув голенища. Так делали все мальчишки в микрорайоне, такая среди них была мода.

В первые дни после размена квартиры Никита подолгу размышлял о сыне, особенно в рейсах. Он представлял Колькино лицо, припоминал его отдельные слова, манеру ходить, чуть расставив локти (тайное желание всех мальчишек казаться шире в плечах). Все теперь в Кольке было приятно и дорого Никите. Зря он раньше придирался к нему то за одно, то за другое.

Вспоминались жалостливые моменты, казалось, навсегда позабытые. До пяти Колькиных лет они жили в бараке на окраине города, на берегу оврага, густо затянутого липами и кленами. Именно тогда Никита чувствовал особую ответственность за будущую Колькину жизнь. Это накатывало волнами. Вдруг ему начинало казаться, что все соседские дети обижают сына. Крутится между ними беспомощный Колька и со всех сторон получает тычки да затрещины.

— Тебя кто-нибудь обижает? — допытывался он у ребенка.

— Да.

— Кто?

Колька называл имена.

— А ты обижаешь кого-нибудь?

— Да.

— А кого?

Колька называл те же самые имена. Так что разобраться в истинном положении было трудно. Несколько вечеров Никита учил Кольку драться — подставлял ладонь и говорил:

— Бей!

Но ребенок учиться этому делу решительно не пожелал.

Потом вдруг во всех газетах стали писать, что человека настоящего от человека ненастоящего можно отличить по тому, как он относится к животным, к нашим братьям меньшим. Никита своими глазами вычитал — в Англии говорят: скажи мне, как ты относишься к своей собаке, а я скажу, кто ты. Он раздобыл серенького пушистого котенка и принес домой: пусть Колька растет добрым и отзывчивым. Вера начала было ворчать, но Никита цыкнул на нее. Колька же обратил на котенка внимания ровно столько, сколько на любой новый предмет. Чтобы объяснить его поведение, решили: к улице привык.

Внимание Кольке уделять все же приходилось, но это всегда было вызвано необходимостью, а потому сдабривалось заметным раздражением. И сейчас, задним числом, Никита никак не мог понять: зачем он раздражался, называл под горячую руку сына балбесом или еще как-нибудь пообидней? Когда сын был рядом — не ценил, не торопился тратить себя, все еще приходили мысли, что и самому пожить не мешает, как будто все остальное образуется само собой. Все казалось Никите: вот пройдет еще год, другой, и личные планы в жизни начнут под влиянием годов закругляться, сдавать свои позиции. Нет защиты против возраста. Вот тогда и будет самый подходящий момент полностью, без остатка превратиться в Колькиного наставника, как-то постепенно переходить в Кольку. Вот тогда-то он и расскажет сыну, что такое жизнь, каким образом надо вести себя в разных случаях, как давать сдачи, если тебя обидят.

Это был, так сказать, генеральный план.

Жизнь распоряжалась по-своему.

Колька становился старше, а Никиту все сильнее затягивали работа и общественные дела. Стыдно подумать, но иногда появлялось что-то напоминающее злость: здоровенный вымахал парень, а такой нерасторопный, такой неуклюжий, жуть, одним словом. Всегда было легче и спокойней что-нибудь сделать самому, чем просить Кольку. Отвертку подать и то — пока объяснишь да пока он чубчик погладит — сам десять раз сбегаешь.

И все-таки была, как понял сейчас Никита, постоянная потребность ощущать близость сына, быть уверенным, что он всегда при тебе. И только теперь понял Никита, как он скучал, когда Колька уезжал на каникулы к бабушке в Пензу. Словно бы воздуха становилось меньше, и не каждый раз догадаешься — отчего.

«Может быть, и хорошо, что разъехались, — думал первое время Никита. — Теперь возьмусь за Кольку серьезно. Учиться надо — это факт! Но если полетят зубья на каком-нибудь сцеплении, ничего страшного не случится. Возьму Кольку к себе в автохозяйство, определю вначале в бригаду ремонтников, пусть поймет значение и смысл каждого винтика, а между делом буду натаскивать парня на водителя».

Никита решил спустить с Кольки семь шкур, десять потов согнать с него, но заставить поступить в механический техникум.

Чтобы Колька поступил, Никита всех поднимет на ноги, дойдет до парткома, до секретаря Гордея Васильевича. С ним Никиту связывает не только общая работа, но и глубокая личная симпатия. Он скажет ему: Гордей Васильевич, выручал ты меня не единожды, выручи еще раз. Кольке, сыну моему, нужно поступить в техникум, будет стыдно, если я не дам ему образования.

Гордей Васильевич пойдет навстречу, он поможет, он заинтересован в повышении образования рабочего класса.

5

Знал этого человека Никита давно. Сколько помнит себя в автоколонне, столько же помнит и Гордея Васильевича. Только раньше тот ходил в черном хлопчатобумажном пиджаке, из верхнего кармана которого высовывались пачки бумаг и карандаш острием вверх, а теперь, когда он стал секретарем парткома, носит темно-синий костюм, но из кармана торчит все тот же карандаш острием вверх.

А еще у Гордея Васильевича были грустные глаза. Или это только казалось? Так-то мужик цепкий, знающий дело механик, грустить вроде бы не от чего… Да и есть ли когда? На работе — дел по горло, каждый жмет на секретаря как только может. А дома семья, пять человек детей, их всех кормить надо, одевать, то есть зарплату свою так рассчитывать, чтобы копейка не затерялась.

Дважды был Никита у него в гостях. Первый раз, когда работал по третьему году, был еще неокрепший и думал завербоваться на Север, чтобы таким образом быстрее встать на ноги. Хотел он уточнить условия труда и быта, а также — что можно выиграть в случае вербовки, а что потерять. Гордей-то Васильевич в свое время бывал на Севере.

Ничего особенного Гордей Васильевич не посоветовал. Сказал: можно поступить и так и этак, главное — как настроишь себя. Если рассчитывать лишь на несколько лет Севера, то все время будешь чувствовать себя временным и вся жизненная суть сведется к рублю, а это для человека самое опасное. Коли ехать, так надо всерьез, чтобы какой-нибудь добрый след после себя оставить. Годы нужны. Сейчас к себе, к настоящему своему положению в обществе — чтобы довольным быть этим положением — человек долго идет. Карабкается будь здоров!

— А ты еще здесь, в родных условиях, не проявил себя как следует, — сказал тогда Гордей Васильевич. — Дела своего толком не знаешь.

Никита подумал над ответом и твердо возразил:

— Знаю!

— Да ла-адно тебе-е, — добродушно ответил Гордей Васильевич.

Что-то было в его тоне, что не дало возможности спорить дальше. Никита вдруг ощутил, какая между ними огромная разница, И не только в возрасте, а в жизненной цепкости, что ли? В умении выжить и победить? Пятерых на ноги ставить — это что-то значит, тут с одним-то не знаешь, что делать.

Сидели они на высокой открытой веранде. Столетние дубы окружали дом, и ветер гудел, не умолкая, в их кронах. Когда в разговоре случалась пауза. Никита и Гордей Васильевич слушали этот неумолчный мощный шелест над головой. И чувствовали они, как образуется между ними невидимая, но удивительно прочная связь.

На Север Никита не поехал. Возбужденные северным коэффициентом чувства его снова вошли в нормальное русло. Он решил заняться устройством домашних дел. Недолго раздумывая, объединился с товарищем по дому, тоже шофером, и несколько лет они держали ульи: у товарища был большой опыт по пчеловодству.

Выгодное занятие! Правда, хлопотливое, постороннему человеку невозможно даже вообразить. Они нанимали машины, перевозили пчелиные домики по гречишным полям, договаривались с местными властями, подыскивали сторожа…

А ведь была еще основная работа — тяжелые рейсы, ремонты. Да и неурядицы домашние нервы мотали.

Короче говоря, после четырех лет такой спрессованной по времени жизни, беготни и переживаний у Никиты стали постоянно чесаться живот и поясница. Пришлось даже обратиться к врачу. Врач сказала: это на нервной почве. И прописала уколы.

Терять здоровье Никите не хотелось: еще жить да жить, Кольку на ноги ставить. И он прикрыл медовое доходное дело. Накопленных денег хватило на машину и гараж.

Второй раз он приходил к Гордею Васильевичу с Верой, когда сносили их барак. Гордей Васильевич уже тогда имел крепкое влияние в парткоме, и они рассчитывали заручиться его поддержкой, чтобы получить новую квартиру не в отдаленном микрорайоне, а поближе к работе.

Гордей Васильевич встретил их как близкую родню, все семейство собрал за столом, пили чай с яблочным повидлом, и средний сын в заключение исполнил на баяне русскую народную песню «Из-за острова на стрежень».

Никита смотрел, как пляшут по кнопкам пальцы паренька, которые почему-то кажутся длиннее, чем есть на самом деле, и вдруг с грустью подумал: «Вот ведь баян, а не пианино, пианино здесь негде поставить». И почувствовал необычную для себя нежность к хозяину дома, ко всему его семейству.

Гордей Васильевич тогда ничего не обещал, но сказал, что разведает обстановку в райисполкоме.

Помог ли Гордей Васильевич, или просто так решили выше — осталось тайной. Но квартиру Никита получил в хорошем месте, лучшего и не надо.

С тех пор близких контактов между Никитой и Гордеем Васильевичем не было, но Никита постоянно ощущал с ним молчаливую взаимосвязь.

6

Как большинство разведенных, Никита полагал: развод — дело личное, посторонних глаз немного, а значит, и никаких лишних разговоров быть не должно. Но по разным мелким фактам он убеждался, что на самом деле все получается как раз наоборот.

Об этом он и думал, перекуривая на скамейке в специально отведенном месте, перед бочкой с водой. Возвратился из рейса, поставил машину и сейчас, устало моргая, прислушиваясь к легкому покалыванию в спине, добродушно поглядывал на окружающую суету. Хорошо бы полежать часок-другой. Но домой его не очень-то тянуло. Без хозяйки жилье было немилым, даже более того — враждебным.

И куда они подевались: молодые и перестарки, с длинными ресницами и большими глазами? Ходят по улице табунами, зыркают по сторонам смелыми взглядами, но не подходить же к ним просто так, ни с того ни с сего?

День был пасмурный, но не давил свинцовой напряженностью, можно было вздохнуть полной грудью. Мимо проходили ребята из гаража, и когда замечали Никиту, лица их сразу становились деловыми, словно они сегодня завершали пятилетку. Никита понимал: так они выражают сочувствие ему.

Несколько раз прошла диспетчер Зоя, тридцатилетняя женщина, незамужняя и бойкая. Ее любила помянуть мужская компания, когда подходило к середине пресловутое «с устатку». Наверное, за дело, потому что у Никиты создалось такое впечатление — Зоя живет «на всю катушку».

Сейчас шажки ее были осторожны, и каждый раз она читала какую-то ведомость.

«Ну, зарядила… — подумал Никита, в очередной раз провожая взглядом ее крепкую высокую фигуру, обтянутую тонким оранжевым платьем. — Не иначе, с какой-то целью ходит».

Никите раньше казалось, что разговоры про Зоины увлечения он пропускал мимо ушей. Но нет, оказывается, вспомнилось.

А когда она опять прошла мимо, Никита сказал:

— Чего ходишь, посиди немного, отдохни.

— Спасибо, Никита Григорьевич! — с готовностью ответила Зоя, присаживаясь рядом.

И хотя длинная скамейка была свободна, Никита немного подвинулся, как бы уступая ей место.

— Жизнь плывет и колышется? — спросил он.

— Гребем не спеша, а вы как?

— По-всякому, Зоя.

— Дай-то бог.

Помолчали.

— Все, может быть, к лучшему, — сказал неожиданно Никита.

— Все может быть, — откликнулась она.

«Между прочим, из таких, как Зоя, хорошие жены выходят. Обожглись на молоке, на воду дуют. Эти умеют ценить блага, перепадающие им в жизни. Вон ведь — лицо веселое, а под улыбкой грусть проглядывает. Сразу видно, тянется к настоящей жизни».

И тут Никите показалось, будто Зоя двинула вперед грудью, словно подала тайный знак. Он проглотил слюну и посмотрел на ее пальцы, которые придерживали на коленях тонкое оранжевое платье.

— Зоя, ты чем занимаешься после работы?

Она потупилась:

— Вы так неожиданно спросили, Никита Григорьевич, что даже не знаю, как ответить. Ну, смотрю телевизор, хожу в кино… Книжки читаю, выписываю две газеты. Одинокая женщина должна заниматься самообразованием.

«Они чокнулись на самообразовании…»

— Детей надо рожать, Зоя, — сказал Никита отечески. И по тому, как покраснела женщина, понял, что сказал совершенно бестактную вещь.

Она молчала, и по ее покорному молчанию, по той тишине, которая вдруг образовалась между ними, Никита понял: Зоя ждет от него существенного слова.

На малое время Никиту охватило сомнение: правильно ли он ведет себя? Какая в том необходимость — цепляться к гулящей, хоть и молодой женщине? Сразу возникнут разговоры. Дошел, скажут, Никита Григорьевич до ручки.

Такие соображения промелькнули в сознании, но чувства в данном случае оказались сильнее. Так уютно и хорошо было сидеть рядом с красивой женщиной, видеть золотистые круглые колени и знать, что стоит захотеть — и все будет твоим: и длинные прямые волосы, схваченные на затылке тонкой резинкой, и губы, и грудь, высоко поднятая, скрытая оранжевой тканью.

— Зоя, — начал Никита с таким напором, словно собирался с маху взять высокий забор. — А вот сегодня, допустим, ты чего делаешь?

Зоя шевельнула плечами:

— А кто его знает, пока не думала.

— А если ко мне в гости, чаю попить? — И пояснил: — Я теперь один живу. — И содрогнулся от унижающей сути этого пояснения. Получалось, черт возьми, как милостыню вымогает.

Зоя искоса взглянула на Никиту и, помедлив, сказала нерешительно:

— Даже и не знаю, Никита Григорьевич, не буду обнадеживать, может, какие дела найдутся.

— О чем ты говоришь, Зоя, какие могут быть дела?

— Мало ли, вдруг стирка.

— Завтра постираешь или, еще лучше, в субботу, самый день для хозяйства.

И подумал Никита: какая, однако, хитрая Зоя, какой ловкий ход нашла. Убежит, что ли, твоя стирка? Сидишь и думаешь небось, как бы поприличнее согласиться.

— Ну что, договорились, а, Зоя? — И сам удивился, как сжался весь, затаил дыхание, ожидая ответа.

Зоя рывком поднялась.

— Мне, Никита Григорьевич, пора. — И показала накладные, скрученные трубочкой. — А то подумают: куда она пропала?

— Скажешь, Серый Волк утащил, — пошутил Никита и улыбнулся, но губы мелко дрожали. — Значит, до вечера?

Зоя молчала. Стояла перед Никитой и еще круче сворачивала накладные.

— Ты, эт-та, адресок запиши. А заходи прямо так, толкни дверь — и все, я ее закрывать не буду.

Зоя посмотрела Никите прямо в глаза и твердо сказала:

— Ни к чему все это, Никита Григорьевич. Я пойду, ладно?

Никита почувствовал себя собакой, в которую запустили камнем.

— Ну, смотри… — стал бормотать Никита, одновременно с тоскою думая, до какого же падения может дойти уважаемый, самостоятельный мужик. Бывшая жена виновата, она расшатала нервы, довела до такой жизни. И, окончательно изнемогая от собственного ничтожества, добавил: — А я как раз чаю «Цейлонского» привез.

— Я не пью чай, — снова твердо сказала Зоя. — Я пойду, Никита Григорьевич. Уж вы извините, сами понимаете.

И ее оранжевая фигура скрылась в распахнутом зеве служебного входа.

Никита носовым платком вытер лицо и шею. Спина прошла, ноги окрепли, воля и дух собрались в единый кулак. Хотелось двигаться, чтобы избавиться, как говорила бывшая жена Вера, от адреналина в крови.

Мысли Никиты тупо и уныло неслись по замкнутому кругу. И он уже стал подумывать, не взять ли домой бутылку. Все равно один, никто не ждет, никому не нужен… Занавесить на кухне окно, чтобы создать вечернее настроение, и — стаканчик.

«Ну, Зоя, ай да Зоя! С тобой как с человеком, а ты, как избушка на курьих ножках… Наверняка будешь переживать, но уже поздно, Зоя. Момент надо ловить, пока он играет и светится».

И Никита принялся усердно жалеть Зою. Ему стало казаться, что глупая натянутость произошла оттого, что Зоя не так поняла его. Наверное, вообразила бог знает что. Надо бы сказать ей, а то получается действительно некрасиво, просто-таки нехорошо получается. Сколько еще вместе работать, и, выходит, каждый раз при встрече прятать глаза?

Так рассудил Никита, и все же, когда он поднимался по ступеням на третий этаж, чтобы найти Зою и разъяснить ей, в чем она не права, ощутил такое сильное внутреннее противление, что первые шаги были словно не по земле, а по болотной трясине.

Он вызвал Зою из диспетчерской на пустынную лестничную площадку.

— Как-то все получилось не с тем уклоном, — начал он, собираясь с силами. — Ты, может, чего не так подумала?

— О чем вы говорите, Никита Григорьевич? — округлила она глаза, и Никита с удивлением увидел, что глаза ее отсвечивают оранжевым, словно пропитались цветом платья.

— Я ведь, Зоя, просто пригласил, без никаких. Подумал: окинешь свежим взглядом убогое жилище холостяка, может, совет какой дашь, по хозяйству поможешь.

— Ну что за вопрос, Никита Григорьевич. Конечно, помогу. Вы, когда в рейс уйдете, оставьте ключи соседям, я забегу и все сделаю.

— Ладно, спасибо, жаль, что чай не пьешь.

Никита потоптался еще с минуту для поддержания престижа и стал не спеша спускаться с лестницы. Только на улице он смог наконец-то отдышаться, снова достал носовой платок и вытер шею.

7

Возвратился он домой, когда солнце уже опустилось за новые дома микрорайона, но еще не совсем ушло, притаилось где-то рядом. И все вокруг было залито мягким голубым светом. Никита, которому осточертела сухая дневная жара, постоял возле дома, у двух берез, саженцы которых когда-то привез из рейса и посадил рядом с общественными тополями.

Поначалу, когда они были под его окнами, поливал, расправлял ветки, окапывал по веснам и конечно же отпугивал окрестных мальчишек. Деревца росли весело, кудрявились на ветру и всегда были такие свежие, словно перед самым приходом Никиты умывались чистым дождем. А с тех пор как он переехал в другую квартиру, до березок перестали доходить руки. Земля под ними заскорузла и потрескалась. И показались они ему сиротинками. Жалко стало. Они-то не виноваты, что жизнь выбрасывает такие коленца. И снова, будь она неладна, припомнил Зою, совсем муторно стало на душе.

«Завтра же окопаю и полью. Три раза в неделю буду поливать», — решил Никита.

Когда он поднялся на свой этаж и уже достал из кармана ключ, сердце его вдруг остановилось, и он почувствовал необходимость сделать глубокий вдох.

У самой двери сидел Колька, уткнув подбородок в колени и хмуро глядя на отца.

— Эх ты! Колька приехал! Ну надо же, как ты догадался! — стал неестественно бодро выкрикивать Никита. — Ну, брат, молодец! Ну, брат, ну… давай проходи, — щелкнул он два раза ключом. — Проходи, Колька, чай пить будем. Я десять пачек «Цейлонского» привез. — И тут Никита прикусил язык: вновь припомнил Зою и почувствовал себя перед Колькой предателем.

Он не был готов к встрече с сыном, поэтому, когда ставил чайник на огонь, доставал из холодильника, взятого напрокат, сливочное масло и колбасу, руки его ненужно суетились, а мысли в голове бегали с такой скоростью, что наскакивали друг на друга. Больше всего ему хотелось узнать, что успела наболтать ребенку Вера.

Колька сидел на стуле в центре комнаты, и взгляд его продолжал оставаться мрачным и отчужденным. И Никита, севший напротив, вдруг в первый раз увидел, что верхние веки у Кольки тяжелы, как у матери.

— Такие вот дела, — сказал Никита. — Мать уже, наверное, все уши прожужжала? Ты когда приехал?

— Сегодня.

— Вот видишь, как всё…

Колька промолчал, а Никита подумал: как, однако, быстро бежит время — более месяца прошло…

— Ты давай выше голову, — сказал Никита. — Все не так смертельно.

— Да-а…

— Тут пустота пока. — Никита обвел глазами почти голую комнату и почувствовал, что голос его набирает необходимую крепость и уверенность. — Не в шмотках дело, Николай, а в нашем труде. В труде на благо… Пока варит голова, работают руки, все наживное. — И добавил назидательно: — Коля! Великая штука — иметь профессию! Быть мастером!

Неожиданно добавил и сразу понял: не сейчас бы говорить об этом. Не время. Не место. Заколдованный отчужденным Колькиным взглядом, он подумал: несу какую-то чушь, Кольке сейчас необходимы совершенно другие слова. Но перестроиться не мог.

— Тебе, Николай, надо упорно учиться. Хорошо бы после школы в техникум, а еще лучше в институт. По себе знаю, тут уж, как говорится, на своей шкуре…

Колька продолжал молчать. И Никиту охватила тревога.

— Жить у меня хочешь? А? Живи-и!

Колька не ответил.

— Мать чего наболтала?

В это время низким голосом, как маленький пароходик, загудел на кухне чайник.

Никита быстро вышел на кухню, радуясь этой паузе: ополоснул кипятком посудину для заварки, бросил в нее щепоть чаю.

«Не то говорю. Надо бы ему сказать так: Колька, вот и осиротели мы по причине всеобщей глупости. Но мы — два мужика, Колька. Мы это переживем. Мы все наладим, вот увидишь. И еще кое-кто будет завидовать нам. Неси свои вещи, Колька, и давай прямо сейчас же начинать новую жизнь».

Никита нарезал крупными кусками колбасу и хлеб.

— Николай, идем.

Колька появился в дверях, оперся плечом на косяк. Ну и вымахал парень: его высокая широкоплечая фигура заполнила весь дверной проем.

— Значит, мать наболтала кой-чего? — снова спросил Никита, не глядя на Кольку и разливая чай. — Уж таким, наверное, мерзавцем представила… Да?

Колька шмыгнул носом и промолчал.

«Смотрит сейчас и решает, — подумал Никита, — кто подлец, кого предать: отца или мать? Точно, точно, решает, кто подлец. Надо бы пустить мысли его в другом направлении, рассказать ему, что два мужика — это сила, это же и по улице пройтись не стыдно! Чего-нибудь в этом плане…»

Но наперекор себе Никита спросил:

— Тебе сколько сахару?

«Черт возьми, руки трясутся. Надо говорить! Надо успокоить парня!»

И неожиданно для себя Никита сказал:

— Все, Колька, придет в норму. Пусть не сразу, но придет. В любом случае без материальной помощи не оставлю. — И он посмотрел на сына, как будто ожидал от него бурной радости. Но в глазах сына стояли слезы. — Колька, ты чего?

Колька махнул рукой и выбежал. Дверью он хлопнул так, что в углу запела стеклотара.

— Николай, — кинулся следом Никита. — Ко-олька!

Сбивчивый топот стремительно падал вниз, и перед тем как бухнула входная дверь, до Никиты донеслось:

— Не нужны твои деньги!

«Все!» — подумал Никита со странным чувством облегчения и злости.

Рано утром к нему позвонила Вера. Открыл дверь — не вошла, стояла на пороге, теребя платок.

— У тебя, что ли, Колька? — спросила она. По голосу и по цвету лица Никита понял: ночь не спала.

— Нет, к тебе ушел, домой.

— Ну и гад же ты, — сказала Вера и хлопнула дверью.

«Пора кончать! Пора кончать! — Все утро стучали молоточки в висках Никиты. — Надо Кольку брать к себе. Строго брать. Официально. Отсудить. Чтобы и комар носа… Только так! Только так!»

И Никита решил сегодня же сходить к юристу.

Но день был снова жаркий, мелкая повседневная суета сомкнула на горле Никиты свои железные пальцы, и все недавние события и связанные с ними волнения отодвинулись за тридевять земель.

8

Впереди было два свободных дня.

Никита еще раз тряпкой прошелся по ветровому стеклу и решил, что хватит. Сияла каждая никелированная деталь. Несмотря на то что многое пришлось повидать на своем веку «жигуленку», выглядел он сейчас так, словно только что сошел с заводского конвейера.

«А не прокатиться ли по городу? Просто так, для собственного удовольствия? Пожалуй, это единственное, чем сейчас хотелось бы заняться.

С юристом пока можно погодить. Будет разумней для начала поговорить с опытными людьми, с теми, у кого давно развал в семье. Интересно, что предпринимают они?»

Никита вывел машину и покатил широким центральным проспектом.

В своей машине он отдыхал, чувствовал себя человеком; здесь за спиною не было сорока пяти пассажиров, сам за все в ответе. Правда, еще за пешехода. Но с пешеходом ничего не случится — пусть живет.

Никита мягко притормаживал у светофоров, поглядывал на пестрые витрины магазинов и не переставал удивляться: сколько же народу живет в городе! И откуда берется такая прорва продуктов, чтобы всех прокормить?

Много было «голосующих», они стояли столбиками и напоминали сусликов на обочинах сельских дорог.

«Тоже спешат куда-то, — обычно с теплотой думал о них Никита. — И куда спешат, денег, что ли, много…»

Но подсаживал он редко: не любил в своей машине посторонних.

В последнее время Никита пересмотрел свой взгляд на этот вопрос: не мог отказывать молодым одиноким женщинам, нога сама нажимала на тормоз. Знал Никита — баловство все это, нельзя в каждой попутчице видеть будущую подругу жизни. Понимать-то понимал, но поделать с собою ничего не мог.

Вот и сейчас притормозил, спросил любезно:

— Куда вам?

— Совсем рядом, — неожиданно низким голосом ответило изящное белокурое создание и назвало микрорайон.

— Ничего себе «рядом», — добродушно отреагировал Никита и долгим взглядом уставился на свои часы, будто бы времени было у него в обрез.

— Я очень прошу.

— Ладно. Садитесь.

Женщина села, и Никита скорее почувствовал, чем увидел, что у нее длинное платье и коленки совсем не видны. И отчего-то ему сразу стало грустно. Вот старый козел! Будто так нужны ему эти коленки. Уж сотню раз убеждался: не умеет знакомиться, не умеет ни с того ни с сего начинать и поддерживать разговор.

— Вы очень плавно ведете машину, — сказала женщина.

От неожиданной похвалы Никита смутился.

— Моя профессия, всю жизнь кручу баранку.

— Интересно, какая, однако, чистота для служебной машины.

Никита снова был польщен.

— Это своя. А так-то я на рейсовом автобусе.

— Совсем интересно. Никогда не понимала профессиональных шоферов, имеющих еще свои машины. Мне кажется, и рабочего времени достаточно. Я, например, работаю в конструкторском бюро, так мне никогда не придет в голову еще дома устанавливать кульман.

Потом говорили еще о каких-то пустяках, подробности Никита не запомнил. Познакомились. Звали ее Наташа, и сегодня был у нее отгул за субботу. Вот и все, что осталось в памяти.

Когда остановились у Наташиного дома, она достала кошелек, обшитый бисером, прожужжала «молнией»:

— Сколько я вам должна?

— Бутылку, — ответил Никита.

— За рулем?!

— Шучу. Я не беру денег, Наташа, мне достаточно вашей устной благодарности.

Она быстро взглянула на пего и поняла: не шутит.

— Я вам так благодарна. Слушайте, Никита, если вы не торопитесь, я могу вас угостить чашечкой кофе.

— Это можно, — согласился Никита. — Время терпит.

И по привычке посмотрел на часы.

Наташа открыла дверь, первая вошла в темный коридор и включила свет.

Комната была стандартной, но казалась больше, потому что в ней ничего не было лишнего: телевизор, узкая тахта, книжные полки, небольшой столик у окна с двумя легкими стульями.

Наташа стала собирать на стол, хлопала на кухне дверцей холодильника.

Никита прошелся по комнате, заложив руки за спину. На его шаги отзывались половицы, каждая имела свой голос.

«Живет Наташа, как йога. Куда же деньги девает? Заранее обеспечивает старость?»

Никите хотелось, чтобы в этой комнате пахло духами и прочей женской косметикой. Хоть что-то должно указывать, что здесь живет молодая женщина. Он подошел к окну.

Открылся вид на огромный прямоугольный двор, испорченный в середине незасыпанной траншеей, которая с высоты пятого этажа хорошо просматривалась и напоминала военный окоп с бруствером.

Никита механически отметил, где хорошо ставить машину, чтобы она была видна из окна.

— Сядем на кухне? — предложила Наташа.

— Конечно. Я — человек кухонный. Сейчас у всех паласы, не пройдешь. Или жены с подозрительными глазами. Забежишь к кому-нибудь на пару слов, так сразу — на кухню.

Наташа разлила кофе, густой, черный и до того ароматный, что у Никиты потекли слюнки.

— Со знакомством, — сказала она и подняла чашечку, — Так вы не договорили: какое же вы получаете удовольствие, пересаживаясь из машины государственной в машину личную?

— Тут и удовольствие, и необходимость. Я, Наташа, еще автоинспектор, и по долгу службы, и по призванию. Может, обратили внимание: на ветровом стекле приклеена бумажка? А там написано: ОАИ — общественный автоинспектор.

— Значит, у вас большие права?

— Да, пожалуй…

— Можете ехать на красный свет и никто не накажет?

Уловил Никита в ее тоне хорошо скрытую насмешку, и это его задело за живое. Он не любил быть предметом шуточек, а сегодня — тем более.

— Очень вкусный кофе, — сдержанно похвалил он, переводя разговор на другую тему.

— Старалась. Так, значит, и на красный свет?

— Только в случае крайней необходимости. Но дело не в красном свете, все гораздо серьезней, чем вы думаете. Я выхожу на свободную охоту.

— О! — воскликнула Наташа. — Совсем интересно. И за кем же вы охотитесь?

— За лихачами, которые не умеют крутить баранку или не знают правил дорожного движения.

— А я думала, охотитесь за красивыми девушками. Как только жена разрешает?

— У меня нет жены. А ваш муж не поднимет шорох, если внезапно придет с работы?

— У меня нет мужа. — Наташа усмехнулась. — Вот и окончательно познакомились.

Подперев кулачком подбородок, она с интересом смотрела на Никиту. Легкие белые волосы почти касались стола. Никита вдруг увидел, что у нее невозможной голубизны глаза, — как два запоздалых василька в ковыльной степи. Он тут же отвел взгляд и покраснел, словно подглядел что то недозволенное.

— Мы живем в старом городе, основной массив которого застраивался, когда машин не было и в помине, — начал он ровным голосом профессионального лектора. — Естественно, и улицы планировались узкие. Сейчас это сущее бедствие больших старых городов. Машин становится тьма, а проезжая часть не расширяется.

— Все вы, Никита, знаете… А не могли бы вы у нас прочитать лекцию, допустим: «Машина и проезжая часть»?

«Нет, точно, за набитого дурака считает», — подумал Никита. Он отодвинул пустую чашечку и сказал, смотря прямо в Наташины глаза и на этот раз не видя ни их красоты, ни легкости волос:

— Вам приходилось видеть сбитых автомашиной?

— То есть?

— Не «то есть», а сбитых, когда человека, считай, уже нет? Вам приходилось смотреть в его глаза?

— Вы говорите жуткие вещи, — сказала Наташа. Она откинула назад волосы и прямее села на стуле.

— Семь лет назад, — начал Никита, — товарищ по работе на операцию лег, я ходил его проведать. Вышел от него, на крыльце постоял, покурил. И привезли тогда на «скорой» девушку одну. Совсем молоденькая, и волосы, как у вас, беленькие и длинные. Машина сбила. Носилки были открытые, я взглянул — и голова пошла кругом. Девушку, видно, по асфальту протащило… Она была в сознании, не плакала, а все без конца повторяла: «Что же теперь будет, что же теперь будет?»

— Никита, хв-ватит! — И руки Наташи покрылись пупырышками, как от холода.

Но Никита довел свою мысль до конца:

— Все во мне перевернулось тогда. Сбил ее просто пьяный… за здорово живешь… Ну, думаю, собака… Вот с тех пор, собственно…

Никита растерянно замолчал. Совершенно явственно он почувствовал, что раздвоился: один попивает кофе и рассказывает, а другой смотрит на этого, первого, и удивляется: откуда у него все берется, где он так складно, так красиво научился говорить? «Вот это новость, — подумал Никита, — молчун, молчун, а оказывается, какой талант сохраняется в душе». У Никиты даже тело налилось неизвестно откуда взявшейся силой. Сейчас он мог выйти один против пятерых.

Наташа тоже молчала, и пупырышки на руках не проходили. Она была в растерянности, какая всегда бывает, когда неожиданно соприкасаешься с чужой, непонятной жизнью. И чужая жизнь, в силу своей непонятности, на какое-то время становится выше своей собственной.

— Никита, хотите, я еще сварю кофе?

— С удовольствием.

9

Никита стал как будто успокаиваться; наконец-то у него появились свои приятные заботы: он встречал Наташу с работы, стоял недалеко от проходной. Наташа садилась в машину, и Никита катал ее по городу, по центральным улицам и по разным закоулкам, куда еще не добирались строители с бульдозерами и подъемными кранами.

А время шло. Дни стояли по-прежнему солнечные, но не было уже давящей духоты. Отцвели ромашки, и торговки цветами на улицах стояли все чаще с астрами.

Никита подумывал: надо бы Кольке какой-нибудь подарок сообразить к началу учебного года, портфель там или авторучку. Но вспоминалось это всегда в неудобные моменты: или в рейсе, или когда они катались с Наташей. Не встанешь тут же, не пойдешь, не купишь…

А вскоре Никита пригласил Наташу посмотреть, как он выразился, его «берлогу».

К ее приходу он окопал березки, напитал влагой корни, обильно окатил из шланга кроны — пусть выглядят веселей.

Когда переодевался, еще раз, на всякий случай, оглядел комнату. Теперь она не казалась казенным помещением, какой-никакой, но скапливался в ее стенах жилой дух. Сильно способствовали этому желтенькие шторы на окне к большой фотоэтюд над кроватью, купленный в художественном салоне (зашел он туда случайно, по пути в пельменную). Размер фотографии и природа, изображенная на ней, произвели на Никиту впечатление. Две лодки, привязанные к полузатопленному пеньку, черная ветвь ивы сбоку и луна на небесах, окруженная прозрачными облаками. Фотография особенно хорошо смотрелась, когда на улице было солнечно, а шторы задернуты.

«Живу сурово, как медведь», — подумал Никита, потому что перед приходом Наташи его взгляд освежился и он мог посмотреть на окружающее как бы посторонними глазами.

Кое-чем он остался недоволен.

«И когда же наполнится эта чертова чаша до краев? — подумал он, имея в виду пустые углы. — Телевизор, что ли, купить? Пусть стоит. Да, телевизор надо бы… а на него поставить красную квадратную свечу в деревянном подсвечнике».

Все остальное было в полном порядке. Никита посмотрел на часы: пора идти, встретиться с Наташей он должен на трамвайной остановке.

Остановка была недалеко, да и в резерве еще пятнадцать минут. Но Никите хотелось прийти первому, чтобы увидеть, как Наташа выходит из вагона, подать ей руку.

И все-таки он опоздал — Наташа поджидала его возле газетного киоска. Белые волосы лежали по плечам, поблескивали на солнце большие фиолетовые очки, которые странным образом делали всю ее еще тоньше, еще миниатюрней.

— Спим долго, — приветливо сказала она.

— Да нет, — ответил Никита. — С березками провозился. Из рейса как-то привез. Ухаживаю.

Наташа взяла Никиту под руку.

— Ты мне их покажешь?

— Покажу, — ответил он, прислушиваясь к Наташиной ладони, плотно обхватившей его руку.

Неожиданно разные мысли стали приходить ему в голову: неудобно вроде бы таким образом идти через двор. Все будут видеть. Время сейчас такое, что пенсионной публики на скамейках у подъездов — тьма-тьмущая. Начнут базарить за спиною. И Наташа, как назло, выглядит совсем девчонкой, хоть бы очки сняла. Начнут беззубые рты разевать — ребенка, вроде того, привел. Но освободиться от Наташиной руки тоже было выше всяких сил.

Никита стал закуривать, нагнулся, якобы защищаясь от ветра. Наташа спокойно переждала и снова взяла его под руку.

Шел он, словно на дыбу, и думал: скорей бы все кончилось. А хотел еще березки показать… Какие тут березки!

Они проходили по двору, и Никита молчал, опустив голову, зорко постреливая взглядом по сторонам. Вдруг он чуть было не припустил назад: у веревки, натянутой между двух столбов, стояла Вера и закрепляла прищепками выстиранную мужскую рубаху. Она их сразу увидела, словно знала, что они пойдут, замерла, открыв рот.

«Негодяйка, подлая женщина, только бы испортить, негодяйка», — стал гипнотизировать себя Никита, чтобы найти силы с достоинством преодолеть оставшиеся метры.

На лестнице Наташа спросила шепотом:

— Кто эта женщина?

— Какая? — повеселевшим голосом уточнил Никита.

— Которая рубашку вывешивала. Почему она так на нас смотрела?

— С рубашкой-то? А-а-а, — словно вспомнил Никита. — Это Вера.

— Какая еще Вера?

— Ну, как бы тебе сказать, моя бывшая жена.

Наташа отпустила его локоть и остановилась.

— А почему она здесь? — Наташин голос, к удивлению Никиты, стал жестким.

— А где же ей быть? Она, в некотором роде, живет в соседнем подъезде.

— Неплохо устроился.

Наташа продолжала вопросительно смотреть на Никиту, и он впервые пожалел, что не умеет врать.

— Так исторически сложились обстоятельства. Она — там, я — здесь.

Он достал ключ и открыл дверь.

— Ты, Наталья, на всякую ерунду не обращай внимания, — попросил он и почувствовал с удовольствием, как из комнаты от недавно вымытого пола потянуло свежестью.

— Странно, я сейчас подумала, ты так мало рассказывал о себе, все о работе. И мне просто в голову не приходило, что у тебя может быть что-то еще… Я тебя вообще считала машиной, не автомобилем, а машиной, которая только и настроена на работу, на общественные дела. Мне почему-то показалось, что ты и сам растерялся.

— Да ну, господь с тобой, даже глазом не моргнул. Все это было так давно…

Как и рассчитывал Никита, в первую очередь Наташа подошла к этюду и долго рассматривала его. Потом она села у окна, сложила ладони на коленях, сощурилась и стала похожа на уставшего котенка.

— Никак не могу у тебя отделаться от ощущения какой-то странной пустоты, — сказала Наташа. — Странно видеть дом, в котором нет ни одной книги, ни одной газеты, ни одного бумажного листика. Карандаш-то хоть у тебя есть? Принесут телеграмму, чем будешь расписываться?

— Они свой носят карандаш, на веревочке, — ответил Никита из кухни.

Но сказанное Наташей показалось ему достаточно серьезным. Он перестал резать сыр и прошел в комнату.

— Видишь ли, — сказал он, — у меня всегда была большая библиотека. Целая этажерка. И Пушкин был, и Лермонтов, «Война и мир», «Записки охотника». Много всего было. Когда разводились, я не стал связываться с Верой; пусть, думаю, заберет все. Ладно, все наживное. А газеты я в гараже читаю, в красном уголке. Сяду за столик — и всю подшивку к себе.

— Все равно как-то странно, — упрямо повторила Наташа. — Странно, вот и все. Ну, ладно. А ты знаешь, Никита, у тебя очень чистенько. Я думала, действительно берлога, далее с собою пачку порошка прихватила, может, думаю, помыть, почистить чего.

— Золотце ты мое, — умилился Никита. — Сейчас будет кофе. Стараюсь не хуже твоего.

Наташа вышла на кухню, чтобы быть рядом с Никитой, видеть его, удивляться мужскому умению в делах немужских.

— Телевизор думаю купить, — сказал Никита. — Программа «Время» — это вещь. И еще люблю про зверей. Не знаю, кто как думает, а мне кажется, что кое в чем они разумнее нас. Они как-то добрее.

— Да, — согласилась Наташа. — Телевизор стоит. Но тебе, Никита, нужна и стиральная машина.

— А это зачем?

— Стирать. Рубашки стирать. Быстро и хорошо.

— Да нет, пожалуй, пока обойдусь. Быстро, да не хорошо. Машина тут же изнашивает рубашки, пару стирок — и полезут петли да швы.

Наташа засмеялась.

— Нет, Никита, ты решительно все знаешь. А ты долго прожил с той, ну, с Верой?

— Да не то чтоб очень… Средне…

— А разошлись почему? Наверное, бестактный вопрос? Да, Никита?

— Почему же, весьма дельный и справедливый вопрос. Мы не сошлись характерами. Она меня считает невозможным эгоистом. Она никак не хотела понимать, что богу — богово, кесарю — кесарево.

При чем здесь бог и кесарь, Наташа не поняла. Но видеть в Никите только эгоиста — тут, пожалуй, эта самая Вера не права. Неприятный разговор пора было заканчивать, Наташе почти все стало ясно. И чтобы не осталось даже самого маленького темного пятнышка, она спросила:

— А дети есть?

— Да, сынишка пятнадцати лет. Шалопай, однако.

— А почему ты его не возьмешь к себе? Женщина, да еще недалекая, может испортить взрослого мальчика.

Ух, каким умудренным тоном говорила Наташа! Словно прожила добрую сотню лет, Никита сразу отметил слова «недалекая женщина» и понял, что Наташа безоговорочно приняла его сторону. Впервые за много дней он не почувствовал себя одиноким. И за Кольку спасибо Наташе, за добрую заботу о нем: сразу видно, есть у человека сердце!

— Хочешь посмотреть мои березки? — вместо ответа спросил Никита. — Из окна они хорошо видны.

Наташа подошла кокну, за спиною встал Никита. Чуть левее, под окнами соседних квартир, были видны две кроны, идущие рябью от незаметного ветра, уже накапливающие среди ветвей и листвы вечерний сумрак. В доме напротив вспыхнуло сразу несколько окон.

Никита смотрел на белые волосы Наташи, чувствовал, как исходит от них едва уловимый ромашковый запах, дивился этому тонкому запаху и совершенно искренне желал, чтобы он сопутствовал ему всю оставшуюся жизнь.

Неожиданно для себя он обнял ее за плечи.

Потом было долгое прощание, и Никита восторженно и грустно думал: неужели наступила молодость, можно ни о чем не думать и постоянно чувствовать, что дышишь полной грудью?

10

Среди ночи Никита проснулся и сразу вспомнил, как Вера смотрела на него. В мельчайших подробностях вспомнил, как будто специально запоминал. Даже крошечную родинку на верхней губе. Вера была в байковом старом халате, ненакрашенная и кое-как причесанная, какая-то вызывающе неряшливая; и может быть, от этого казался еще тяжелей ее взгляд.

Теперь обязательно что-то будет. Такой взгляд бывает у человека, которому все нипочем.

«А что она может сделать? — сам себя контратаковал Никита. — Кто она есть? Она есть никто! И нечего об этом думать».

В окне забрезжила холодная ранняя синева. Теплый сумрак отступал в углы и там стремительно истончался. И вот уже вся комната заполнилась голубизной, унылой и нечистой.

Никита тяжко вздохнул и повернулся на спицу. Он делал отчаянные попытки переключить мысли на что-нибудь приятное, поднимающее дух. Колька? А что Колька? Впрочем, и Колька… За него давно бы пора взяться. Пока что, черт возьми, одни намерения. А сам и пальцем не пошевелит. Одна болтовня. И с Натальей нечего было идти сюда. Как в кино, жених и невеста, под ручку. Сорок лет человеку! Подумать только — сорок лет…

В комнате было уже совсем светло, еще несколько минут — и на стене появится солнечный зайчик, и пронзят комнату желтые лучи, и, словно спохватившись, заклубится в них сизый табачный дым.

Никита снова вздохнул, немного успокоился и стал думать так, как он обычно думает за баранкой, когда, впереди добрая сотня километров.

Когда Никита уходил на работу, он увидел во дворе Кольку. Колька тоже увидел его и отвернулся, сделал вид, что не заметил.

«Вот чертова кукла, все же настроила», — подумал Никита, и от вспыхнувшей острой неприязни к жене у него на секунду потемнело в глазах.

Гнев придал ему силы и освободил от житейских условностей. В трамвай он зашел с передней площадки, кому-то наступил на ногу, услышал, разумеется, вопль, но даже ухом не повел.

Чем ближе подъезжал Никита к своей автоколонне, тем мельче казались семейные заботы. Сегодня начинается ремонт его автобуса. Сумеют ли они быстро закончить? Хорошо бы побыстрей: простой денег не приносит, а они сейчас просто необходимы. Далеким расплывчатым видением мелькнула Колькина спина в белой безрукавке, пахнуло едва уловимым запахом ромашки — и все… Прежняя жизнь осталась за горизонтом.

Никита проталкивался к выходу, а в ушах стояли незнакомые шумы, которые он уловил в моторе в последнем рейсе. Шумы, напоминающие хрипы. Как в груди у курильщика по утрам. Где-то что-то поизносилось. Главное сейчас — не запустить болезнь.

В отличие от многих водителей, Никита любил ремонтные работы. За то время, пока он готовил инструмент, приносил из тумбочки и раскладывал его на лоснящемся, словно вороненом, стеганом матрасике, он поглядывал на мотор и едва сдерживал улыбку: чересчур он ставит из себя, мотор, удивительно короткая память у него, у мотора. Ему бы давно пора понять, что Никита видит его насквозь, сколько раз доказывал это. Но мотор тоже хитрый, всегда готов на любые сюрпризы. Очень лукавые вещицы он выкидывает иногда. Ему не занимать опыта, каким образом запутать Никиту, пустить его по ложному следу.

И вот Никита, словно егерь к раненому зверю, осторожно подступает к нему и всем своим видом старается показать, что у него самые добрые намерения.

И начинается!

И перестают существовать для Никиты посторонние помехи: он не слышит громы и шумы, обильно населяющие гараж, пропадают из вида работающие рядом товарищи, исчезает жара, нету даже прирученного голубя Петьки, который прохаживается у матрасика с инструментом.

После рабочего дня Никита чувствует себя великаном. Он раздевается, подставляет шею и плечи под жесткую струю водопроводного крана. Далеко вокруг разносится Никитине лосиное отфыркивание, играют мускулы на атлетической спине, и каждый, кто проходит мимо, с завистью думает: крепко сработала природа, крепко!

Примерно в таком состоянии он шел по большому двору автохозяйства и насвистывал популярную песенку «Увезу тебя я в тундру», когда увидел Гордея Васильевича.

«Так-так, ты-то мне и нужен, — обрадовался Никита. — Надо все точки поставить и дело, как говорят в народном суде, списать в архив».

— Гордей Васильевич, — окликнул Никита, — есть мелкий личный разговор, не так чтоб очень, но как бы пылинка на пиджаке.

Он был игрив, как бывают игривы иные сильные люди, когда у них случается хорошее настроение.

Гордей Васильевич был чем-то озабочен и хмуро заметил оживленному Никите:

— Не на пиджаке пылинка, а в глазу. В глазу пылинка, понимаешь? А у тебя горит, что ли?

— Горит без дыма и огня, — ответил Никита, но без прежнего напористого задора. — Может, к вам письмо на меня поступило или может поступить, так я хотел бы первый.

Гордей Васильевич посмотрел в смелые, еще не остывшие от работы глаза Никиты, что-то прикинул:

— Ну, ладно, пойдем.

«Может, я зря сейчас к нему? — шевельнулось в голове Никиты. — Еще попадешь под горячую руку. И начнется волынка…»

Странно, все вроде бы хорошо складывается, в том смысле, что и захотел бы повиниться, да не в чем. Но откуда же, черт бы его побрал, появляется чувство вины? Как будто бы грешил в глубоком сне и сна этого не помнишь.

Чем ближе подходили они к зданию управления, тем решительней и поспешней взбадривал себя Никита.

И тем не менее в кабинете Гордея Васильевича он почувствовал себя неловко. Неудобство Никита испытывал оттого, что Гордей Васильевич знал Веру, вместе приходили квартиру просить, чай пили, дубы шумели над головой…

Вера всегда на чужих людей производит самое приятное впечатление. Может быть, Гордей Васильевич жалеет ее в глубине души? Он-то наверняка все знает. А может, уже написала чего? Грозилась ведь? Грозилась!

— Садись, Никита, — сказал Гордей Васильевич, устроившись на своем месте, за большим столом, на котором находились бумаги, перекидной календарь, стаканчик из пластмассы с карандашами и сломанными авторучками и квадратный, на проволочных ножках барометр.

Никита привольно раскинулся на стуле: пусть Гордей Васильевич видит — с его, Никиты, стороны полная независимость, боевая готовность номер один. Но, конечно, и полная расположенность к откровенному разговору. Доверие к тебе, как ты сам знаешь, Гордей Васильевич, стопроцентное — сами выбирали. И тут до Никиты дошло: как-то по-чудному перемешались все точки, которые он собирался расставлять, и получалось так, будто бы это инициатива Гордея Васильевича. Еще и до сути дела не дошли, а уже как будто бы все поставлено с ног на голову.

— Я слушаю тебя, — сказал Гордей Васильевич и по-школьному сложил руки на столе. — Какое у тебя дело?

— Да ладно, Гордей Васильевич, крутить, сами все знаете, давайте прямо в лоб.

— Ну вот, — улыбнулся Гордей Васильевич. — Какой настырный. Давай рассказывай, посвящай старика.

— Рассказывать-то особенно нечего. Семья развалилась на молекулы. К седым-то волосам.

— Седые волосы не показатель, кто седеет, кто лысеет. Чего не поделили?

— А-а, — махнул рукой Никита, — ерунда всякая. Она взбрыкнула, а я потакать не стал.

— Это не довод. У меня тоже время от времени взбрыкивает, но, как видишь, ничего, живем.

— Тоже сравнили. У вас — одно, у меня — другое.

А самому стало смешно: столько детей да такой возраст… Наверное, все эти мысли отразились на лице Никиты, потому что Гордей Васильевич сердито гмыкнул:

— Ты, конечно, думаешь: такая семья да еще возраст… Правильно говорю? А у стариков, Никита, все получается гораздо сложней.

— Гордей Васильевич, согласитесь, унижение терпеть ни в каком возрасте нельзя.

— Согласен.

— Если каждый будет швырять в лицо мятой рубахой…

— Ой-ой-ой! Вот это я понимаю! Так их, Никита Григорьевич! Между прочим, раньше мужчины носили щит и меч, а теперь бутылочку кефира в авоське и десяток диетических яичек. Значит, швырнула, говоришь?

— Не смейтесь, Гордей Васильевич, это я в запальчивости. Дело теперь прошлое, я и подробности стал забывать. У нас принципы разошлись. Я, как вы знаете, человек общественный. У меня и работа ответственная, и нагрузки серьезные. И в доме я хотел рассчитывать на какую-то помощь. А если этой помощи нет, то зачем мне нужен такой дом?

— Да, пожалуй, жена должна помогать. И мы, в свою очередь, должны помогать женам. Живем-то сообща.

— Живем-то сообща, да цели в жизни разные и полезность для государства разная, в этом-то и весь фокус. — Никита сказал, как припечатал, с незыблемой твердостью и даже с некоторой торжественностью. Еще бы, сколько бормотал об этом за рулем.

— Во-он ка-ак… Что же, выходит, ты всех людей делишь на полезных и бесполезных?

— Нет, — покачал головой Никита. — Совсем бесполезных людей нет, но есть люди, которые приносят больше пользы, а есть, которые меньше.

— Интересно, — сказал Гордей Васильевич, он придвинул чистый лист бумаги, взял карандаш и стал рисовать квадратики и треугольники. — Значит, у тебя разделение четкое?

— Безусловно. Я всегда думал об этом, а в последнее время думаю особенно много.

— И как в таком случае следует поступать?

— Все зависит от того, у кого работа серьезней. Как бы вам наглядней разъяснить? Ну вот, допустим, так: если муж — профессор, а жена работает где-то санитаркой или медсестрой, то все дела по хозяйству должна делать она, чтобы освободить мужа. Если, наоборот, жена — профессорша, изобретает, допустим, пенициллин, то ей должен помогать муж. Если оба стоят за станком, то и работа поровну, тут никто не в обиде.

— А дети как? — спросил Гордей Васильевич. — Вот у тебя, например, сын.

— Ребенок — особая статья, здесь смотря по возрасту. С пеленками и яслями мать возится, а вот когда он соображать начнет что к чему, тогда самая пора подключаться.

Гордей Васильевич исподлобья взглянул на Никиту и спросил с заметной, но непонятной пока иронией:

— Ты в самбо случайно не записан?

— Не понимаю вашей мысли, при чем здесь самбо?

— А при том, когда ребенок начинает понимать что к чему, он за твое вмешательство тебе же ребра намнет. Дети сейчас — будь здоров, не то что мы с тобой. Да-а! — Гордей Васильевич отодвинул изрисованную бумагу, встал и прошелся по кабинету. — Надо же, удивил ты меня, никогда не думал, что ты такой заковыристый.

Никита промолчал, потому что не понял: хорошо это или плохо быть сложным человеком.

Гордей Васильевич продолжал ходить по кабинету и смотреть себе под ноги, словно выискивал какую-то мелкую зароненную вещицу.

Никита решил по возможности укрепить свои позиции.

— Их сейчас много, Гордей Васильевич, с кем жить. Всегда можно найти. Любую возьми. — Но тут Никита осекся, потому как вспомнил диспетчера Зою. — Я перед вами, Гордей Васильевич, как на духу, меня на них совсем не тянет. Даже если очень красивые. Как представишь их глупость, которую они вдруг начинают проявлять в семейной жизни, так сразу начинаешь радоваться, что один.

— Трудно, парень, тебе будет, — сказал Гордей Васильевич. — Может случиться и так: потеряешь все, а найти ничего не найдешь. Если бы тебе лет поменьше было, годков этак на двадцать.

— Ничего, Гордей Васильевич, нынче старые кони дороже ценятся, — усмехнулся Никита, но невеселой получилась усмешка. — Заведем еще такую, у которой глаза будут как черносливы.

Гордей Васильевич, нагнувшись, снова сел за стол, придвинул к себе новый лист бумаги и стал рисовать квадратики и треугольники.

— Когда ты последний раз бюллетенил?

Никита пожал плечами:

— Точную дату не помню, где-то весной, когда волна гриппа… А что?

— Вот видишь, здоровье-то не железное. Не дай бог, конечно, но вдруг свалит тебя какая-нибудь хворь лет через пятнадцать. А тебе тогда будет не сорок, как сейчас, а пятьдесят пять. И зубов у тебя к тому времени поубавится, и волос поредеет, и еще много кой-чего нежелательного обнаружится. И ничего с этим ты поделать не сможешь. Так ты уверен, что твоя молодушка с глазами-черносливами будет сидеть у постели, горшок тебе подносить? Ей, знаешь ли, еще пожить захочется, ей, дорогой Никита Григорьевич, твои болячки только на первое время, для разнообразия. А что тогда делать?

После долгой паузы Никита сказал:

— Это еще посмотрим.

— Смотри… Может, хоть какая возможность осталась примириться? Все-таки ребенок. Парень на ближних подступах к труду, к большой жизни.

— Вот тут-то я и хотел с вами посоветоваться, а точнее сказать, просить помощи: надо сына отнять у нее, Гордей Васильевич.

— Как то есть?

— Отсудить, чтобы не у нее, аморального человека, он жил, а у меня.

— Пустой номер, — сказал Гордей Васильевич. — Твоя бывшая жена — нормальный человек.

— А письмо было?

— Нет, не было, но если будет, партком рассмотрит его по-научному, как издержку нервной деятельности.

— А все-таки помогли бы с ребенком. Иначе набурдит она ему всякое. Потеряет парень ориентир в жизни. А ему сейчас вот что нужно, — и Никита показал играющий костяшками кулак.

Гордей Васильевич молча развел руками. Разговор явно не получался. Никита потрогал языком передние зубы: пломбировать бы надо, крошатся. «А Гордей каков? Ну и Гордей… Вот и надейся! Верил ему как самому себе».

— У тебя еще что-нибудь есть ко мне?

— А какая теперь разница? Скажите, только честно, вы лично стали бы жить с человеком, который может на вас написать бумагу?

Гордей Васильевич помедлил, сделал глубокую затяжку, выпустил струей дым — словно открыл клапан и стравил лишний пар — и посмотрел Никите прямо в глаза.

— Если честно, с таким человеком лично я жить не стал бы.

Ответил жестко, похоже, и раньше думал об этом.

Никита почувствовал, как возвращается к нему душевное равновесие, сознание глубокой своей правоты.

— Хорошенькое дельце: вы — не можете, а я — могу. Выходит, я сортом ниже? Зачем вы сознательно толкаете меня на аморальный поступок?

Гордей Васильевич хлопнул по столешнице ладонями и встал.

— Слушай, Никита Григорьевич, мне твоя демагогия… — И добавил: — Трудно будет — приходи.

11

Словно сполохи, вспыхивали еще невыносимо жаркие дни, окатывали землю стремительной горячей волной, заставляя светиться побледневшие уже деревья, но быстро гасли, залитые внезапными и такими же стремительными дождями.

Осень подошла незаметно, неожиданно холодная и влажная. В газонах вдоль тротуаров прели опавшие листья. Горожане натянули плащи и раскрыли зонтики.

Никите профсоюз предложил путевку в местный санаторий, но он отказался. Отдохнуть надо бы, тут и говорить нечего. Но местный санаторий есть местный, а свои разве бывают хорошими? Вот куда-нибудь на Карское море, пройтись оленьими тропами, еще раз убедиться, как просторна и разнообразна земля… А потом, в очередном рейсе, вдруг вспомнить торосы и северное сияние.

Встряска была необходима. Жизнь усложнялась. Повседневность выматывала Никиту.

С Наташей было хорошо, но ненадежно. Правда, эта ненадежность была особого качества. Он знал: только намекни — и она, не говоря лишних слов, поедет за ним куда угодно. Это так. Но поедет ли она, как говорил Гордей Васильевич, через десять лет? (Подпортил все-таки старик общую картину.) Сама природа задумала их разными. Он — старый, умудренный карагач, всеми жилами, до последней ниточки вцепившийся в землю; его ломает непогода, крутит и вертит как заблагорассудится. А Наташа — полевой василек, солнечная ромашка, нежная голубенькая незабудка.

Когда он был рядом с Наташей, его всегда охватывало беспокойство: словно ждет она от него чего-то другого — и слов других, и разговоров, и движений. Он чувствовал скованность, которая проявлялась во всем. Разговор становился длинным, с какими-то разветвленными предложениями, из которых он едва выкарабкивался. Вскоре случилась и первая стычка, сильно расстроившая Никиту.

Он сидел у Наташи и смотрел в окно, она же забралась с ногами в кресло, читала книгу. Со своего места Никита мог видеть только крыши стоявших напротив домов да серое, под стать этим крышам небо.

В последнее время они часто молчали, и молчание это для Никиты не было легким. Он ворошил свою память, пытался отыскать интересный и значительный эпизод. Разговаривать с Наташей для него значило рассказывать о себе, потому что все о ней он знал лучше ее самой. Наташа для него была словно лесное озеро: смотришь вглубь и видишь каждый камешек на дне. Впрочем, и другие люди, чей возраст был меньше его, с некоторых пор казались Никите такими же прозрачными озерами. И совсем не верилось ему, что у них, молодых, может быть в жизни что-нибудь серьезное. Они молоды, следовательно, все должны переносить легко. Такова была логика сорокалетнего Никиты Григорьевича. А Наташе было двадцать восемь.

Наташа оторвалась от книги.

— Никита, зажег бы свет. Рано стало темнеть, правда?

Она положила книгу на колени, зевая, медленно потянулась и застыла на какое-то мгновение с поднятыми вверх сжатыми кулачками.

— Давай вместе готовить ужин? — предложила она.

— Давай, ты будешь чистить картошку, а я кипятить воду.

— Ты неисправим, — сказала Наташа.

Никита насторожился. Житейские мелочи, с которыми он боролся, как мог, помаленьку научили его во всем видеть тайный подвох.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Да разное. Напоминаешь ты иногда мне этакого самостоятельного мужичка.

— Ну и хорошо!

— Может быть… Иногда чувствую: раскидываешь ты руки — обнять весь мир, а мир ничего и не знает об этом.

«Ах ты, козявка, — покраснел Никита и не нашелся, что сказать. — Смотри-ка, выдает Наталья пенки…»

— Молчу и думаю, — сказал Никита. — Что означает эта фраза: «идем вместе готовить ужин»? Ты же знала, что я приду, могла бы позаботиться. Или будем питаться в кафе и ресторанах?

Он зажег настенную лампу, напоминающую по форме китайский фонарик, с видами Ленинграда на стеклах. В голубоватом электрическом свете, с белыми волосами, распущенными по плечам, Наташа показалась ему далеким облачком. А еще Никита почувствовал, сколько грубой физической силы в нем самом, и это, наверное, заметно со стороны. Он отвел глаза.

— Никита, о еде ты говоришь, как о всемирной катастрофе. Разве в том вся суть, чтобы минута в минуту выложить ее на стол?

Никита ответил уже сердитым тоном:

— Не упрощай. В этом тоже большая суть. И, если хочешь, уважение к человеку.

«Эта с больным сидеть не будет, — подумал Никита, и так пустынно сделалось на душе, хоть волком вой. — Зачем нужна любовь и преданность, если нет внутреннего понимания? Может, сам задубел и хочу невозможного? Того, чего вообще нет в жизни? Хотя почему же? В жизни все есть! Например, жены декабристов пешком пошли в Сибирь. Вот у кого было внутреннее понимание!»

Наташа возилась у кухонного стола. Не оборачиваясь, спросила:

— Никита, только не обижайся, ладно? Зачем ты все время носишь этот безаварийный значок? Какой-то он аляповатый, да и ты не мальчик. Ну вот я, допустим, стану носить институтский ромбик…

— Носи, — ответил Никита. — То, что заработано потом и кровью, носить необходимо. Все должны видеть — человек чего-то стоит.

— Тебе не мешало бы знать, что каждый человек чего-то стоит.

— Ты мне не говори! Жизнь, Наталья, гораздо сложней, чем представляют: у вас в конструкторском бюро.

— Откуда тебе знать, как у нас представляют? И давно хотела спросить: что у тебя за самоуверенность? Решил, что можешь судить других, расставлять кого выше, кого ниже…

Ворчать Наташа не умеет, это Никита знал точно, и раз говорит такие вещи, значит, накипело на душе. Он всегда старался выглядеть в ее глазах сильным и смелым, но, видно, что-то упустил. Если ей все объяснять подробно — много времени уйдет. Двумя словами не отделаешься, заново о себе рассказывать нужно, и как-то по-особому, потому что с этой минуты, так понял Никита, его рассказ будет восприниматься с недоверием. Стоит ли тратить силы? Еще неизвестно, к чему это приведет.

Наташа успокоилась, и было видно, что она испытывает угрызения совести за резкий тон и откровенные слова. Голос ее стал мягче:

— Нельзя, Никита, быть прямолинейным. Судьбы складываются по-разному. Представь, в семье пять человек, а отец рано умер. Старший сын мечтал об институте, а ему нужно на завод поступать, деньги зарабатывать, остальных на ноги ставить…

— Дешевый номер, — перебил Никита. — Я тоже рос без отца. И в институт не поступал. Но, как видишь, свою вершину взял. Пусть каждый берет свою вершину. А не взял — не жалуйся.

— Как у тебя все просто! Ладно. Оставим. Садись ешь.

«Господи, да она, никак, ждет решительного разговора…»

— Спасибо, не хочу. Пойду, пожалуй, завтра вставать спозаранок.

— Как хочешь, — сказала Наташа.

Садясь в машину, он подумал: школьный учебный год идет вовсю, а он так и не сделал Кольке никакого подарка. Впрочем, еще неизвестно, ходит ли Колька в школу? Но это теперь на совести преподобной Веры Васильевны. Так-то вот!

12

Утренние рейсы хороши не только потому, что свободны трассы. Осенние утренние рейсы хороши своей удивительно нежной, пронзительной печалью, особенно в ясную безветренную погоду. Убраны поля, и земля словно стала ниже ростом. Непривычно после лета видеть крупновспаханный простор. Теряешься в этом просторе и жалеешь себя, такого маленького, такого неощутимого в пространстве.

Мелькают километровые столбики, отлаженно шумит мотор, по правую руку, в служебном кресле, дремлет сменщик Василий Захарович. Его часто заваливает набок, тогда он вздрагивает, встряхивает головой, не открывая глаз, и устраивается ровнее. Василию Захаровичу через два года на пенсию. А жаль — хороший напарник и товарищ хороший. За десять лет изучили друг друга, что называется, вдоль и поперек. Выглядит Василий Захарович интересно: высокий, худой, шея тонкая и длинная, голова откинута назад, словно он далекие горизонты изучает; нос сливой и верхняя губа находит на нижнюю. Словом, если смотреть сбоку — на верблюда похож.

Никита поглядывал на Василия Захаровича и завидовал его безмятежному сну: ничего, наверное, не гнетет Василия Захаровича, спокойно движется его жизнь к закату в окружении детей и внуков.

Сам он никак не мог отделаться от мыслей о последнем разговоре с Наташей. Смотрел на дорогу, объезжал ссадины и язвы, там и сям выступавшие на асфальте, думал я вспоминал. Жизнь сегодняшняя и давние события, многие из которых казались ему забытыми, причудливым образом переплелись в его голове.

Всякое бывало — и грустное, и веселое, но в целом все складывалось благополучно. Он помнит раннее деревенское детство, огороды, колхозные поля, лес, в котором были свои заветные тропинки. И сейчас бы, пожалуй, с закрытыми глазами он нашел те полянки и те чащобы, таинственные ходы в кустарнике, в которых сумрачно и тесно, как в пещерах. Но деревню он не помнит. К тому времени, когда Никита научился делать первые шаги, родной его деревни не стало: рядом построили мебельный комбинат, и она превратилась в рабочий поселок. Выросли кирпичные пятиэтажные дома, которые сложились в улицы, появились в скверах скульптуры тружеников полей и производства. Скульптуры были маленькие, каменные люди все были в летних одеждах — рубашках, платьях и пиджаках, и Никита помнит, как он жалел их зимой, когда они покрывались снегом, — мерзнут, наверное, а сказать ничего не могут.

Отец умер, когда Никите шел третий год, и осталась от батьки только фотография на стене, вставленная в общую рамку, которая вмещала еще добрую сотню фотографий знакомых и незнакомых Никите людей. Подведи сейчас Никиту к этому домашнему музею, он бы с трудом нашел отца, если бы вообще нашел. Раньше он об отце особенно-то не задумывался, а в годами вспоминает все чаще.

Мать работала на пилораме, хорошо зарабатывала. При экономной жизни в долги не влезали, еда в доме была всегда: то плов, то пельмени, то пирожки с луком и яйцами. И человеком она была спокойным, — лишний раз моралью не надоедала.

Сейчас патлатые сынки сидят в скверах или на скамейках у домов, орут песни.

А в Никитином детстве песни хором не орали, среди ребят постарше солисты были с гитарами, вот они-то и пели, а другие слушали. Что еще? Играли в ножички, катали обручи от бочек, отношения выясняли на какой-нибудь полянке в лесу, огромной ватагой собравшись.

Рос Никита сильным, но робким. До четвертого класса его мог обидеть любой. Особенно досаждал Генка Залевский. До самой смерти Никита не забудет его, проклятого. Маленький, жилистый, всегда в полосатой рубахе, отчего казался совсем дохляком, с косой белой челочкой, он шагу не давал ступить, обязательно к чему-нибудь да придерется. Колотил, естественно, на больших переменках или после уроков. Было не больно — откуда у дохляка сила? — но обидно. И страшно. И так несколько лет. Чего только не делал Никита: и марки ему приносил, и портфель держал, когда тот перешнуровывал ботинки, — ничего не помогало.

А однажды, было это в четвертом классе, Никита нечаянно опрокинул Генкин пузырек с чернилами на Генкины же штаны. Если сказать, что Генка озверел, — это значит ничего не сказать… У него аж ноздри стали белые и тонкие, словно папиросная бумага. И Никита понял: больше ему не жить. Убьет его Генка после уроков, удавит, растопчет рваными ботинками.

Впереди было два урока, и Никита подвел итог недолгому жизненному пути. Оказалось, многое он делал не так: надо было больше бегать по улицам, шуметь, кричать, ходить на руках, а он сколько времени потратил, собирая коллекцию камешков и марок. Кому они теперь достанутся? И подарить не успеет, кому хотелось. Надо было раньше подарить. И пальто не нужно, которое мать второй год собирается купить. Хорошо, что не купила, деньги целее будут. И лыжи не нужны, и коньки. Ничего, оказывается, не нужно.

На последней перемене Никита, глубоко вздыхая, подошел к самому тихому пацану в классе, Савве Ивашкину, у которого никогда ничего не было за душой, и сказал:

— Хочешь, рогатку подарю?

И достал из кармана отличную рогатку: резина широкая, белая, вырезанная из противогазной маски; кожа для камешка мягкая, на весь век хватит — язык от ботинок приспособил.

— Бери! Бери!

Савва так растерялся и тут же так обрадовался, что даже противно стало. А потом приблизил губы почти к самому уху Никиты и прошипел:

— Тебя сегодня Генка бить будет.

Никита посмотрел на рогатку.

— Смотри не потеряй.

— Ну-у! — только и сказал Савва и спрятал подарок на животе под рубахой.

В тот день Никита впервые в жизни пожалел мать. Представил, как ей, бедной, придется оставаться одной, и слезы выступили на глазах. Никогда в жизни не было такого сильного приступа любви и жалости к матери, даже когда хоронил ее.

Уроки закончились. Все сразу ушли, а Никита сидел за своей партой до тех пор, пока в дверь не просунулась голова Генки Залевского.

— Чего сидишь? Идем! — сказал Генка и зловещее фиолетовое пятно на его штанине словно повторило следом: «Идем!»

Ушли за сарай, находившийся сразу за школой, — мрачное длинное строение, сложенное из бревен, между которыми там и сям высовывались бороды пакли. Место было надежное: никому и в голову не придет сюда заглянуть.

Генка деловито взял Никиту за грудки и поставил спиной к стене. Никита уже ничего не соображал, была только одна мысль: как бы не упасть раньше срока, уж больно мягкие стали ноги.

Генка, примеряясь или разогреваясь, легонько сунул ему кулаком в живот. «Конец!» — промелькнуло в Никитиной голове, и вдруг его охватили дикий, животный страх и желание выжить, любой ценой, но выжить. Он уже не знал, что делает: поднял кулаки к голове, чтобы защитить лицо, и — как-то само получилось — выбросил руки вперед. Генка вдруг опрокинулся на спину, но сразу же перевернулся на живот и стал медленно подниматься. Никита открыл глаза и встретился с его взглядом, удивленным и растерянным одновременно. И тут же увидел струйку крови, быстро вытекающую из Генкиного носа.

Никиту словно кто-то поддал сзади коленом. Он бросился к Генке и, пока тот не успел встать на ноги, ударил его еще и еще, а потом придавил к земле, вцепился в его волосы и начал колотить головою о землю. Наконец опомнился, встал. Генка продолжал лежать. Никита смотрел на него и дрожал всем телом.

Через неделю учительница вызвала мать Никиты и сказала: «Мальчика словно подменили — сплошные драки, задирает всех подряд».

Да, сладок был плод, такой ценой доставшийся ему: впервые он ощутил головокружительную радость быть первым. Но незрелым разумом не мог еще понять: за это нужно бороться всю жизнь, каждый день, каждую минуту…

Проснулся Василий Захарович, высоко поднял голову, покрутил ею из стороны в сторону и не сразу сообразил, что к чему.

— Плешивую сосну проехали? Нет еще? Ну, ладно. Дай-ка сигаретку.

— В салоне дети и две беременные, — сказал Никита. — Сам держусь.

Василий Захарович зевнул, чуть не свернув челюсть.

— День хороший. Наверное, последний такой в этом году. Давай за мостом остановимся, пусть беременные подышат.

— Слушай, Захарыч, ты газеты читаешь? — неожиданно спросил Никита.

— Читаю, — ответил тот.

— Каждый день?

— Ну а как же? Ты еще спроси, чищу ли я зубы, — и Василий Захарович подозрительно поглядел на Никиту.

Переехали через мост и свернули в сторону. Остановились метрах в пяти от воды. Никита выключил мотор и, пока Василий Захарович объявлял пятнадцатиминутный перекур, некоторое время посидел неподвижно, прислушиваясь к тишине, к прямым солнечным лучам, которые сразу же стали ощутимо теплыми.

Затем вышел, машинально сунув ключи в карман.

— Сигаретку, сигаретку, — нетерпеливо попросил Василий Захарович и добавил, оправдываясь: — Все забываю свои. Дома не велят курить, вот и получается…

Никита достал «Приму», дал напарнику и сам закурил. Неторопливо обошел вокруг машины, придирчиво оглядел ее, постучал ногой по каждому колесу и только тогда направился к реке.

Стоя на берегу, он, словно зачарованный, наблюдал, как неспешно покачивается на волнах обертка от конфеты. Потом приладил валявшуюся рядом доску таким образом, чтобы можно было встать на нее и дотянуться до воды. Снял пиджак, подтянул рукава у рубахи и окунул руки в чистую, стынущую воду реки.

13

Прошло два месяца.

После недавнего дождя асфальт радужно блестел под светом фонарей, словно его окатили нефтью. Булавочными точками светились в глухом осеннем небе редкие звезды.

Никита возвращался из гостей. Спешить было некуда, ехал медленно. Пешеходы его, правда, не обгоняли, но случись бегун трусцой — еще неизвестно, кто бы кого.

В кои-то годы выбрался к товарищу. Посидели. Тот выпил стопочку. Никита — стакан чаю. Поговорили о наступающей зиме, посетовали, что в случае поломки ремонтироваться придется на улице — мало крытых помещений. И еще о чем-то говорили, даже и не вспомнить. Когда на улице окончательно стемнело, Никита ощутил непонятную тревогу, аж сердце защемило. А товарищ сказал задумчиво:

— Может, пора кончать тебе босяцкую холостую жизнь? Не такие дубы валились. И сам не заметишь…

— Да надо бы… А как?

— Ну как… — развел руками товарищ. — Как-нибудь. У каждого по-своему. Ищи, Никита, хорошую женщину.

— А то не ищу. Ты, наверное, думаешь сейчас, как я когда-то: валяются они на дороге, ходи да подбирай. В наши годы, знаешь ли, это невозможно трудно. На примете-то есть, да опасаюсь — чересчур самостоятельная, как бы шило не поменять на мыло… И еще тут кой-чего…

— Ну а в душе, в душе-то чего-нибудь есть? Искорка какая-нибудь? Хоть немного вздрагиваешь при встрече?

— Сорок лет — не двадцать, не особенно-то вздрогнешь.

— Тоже верно, — согласился приятель. — Но чтобы совсем душа остыла — не поверю. Только за красотой да за молодостью не гонись, не для нас это уже.

Никита испытующе посмотрел на товарища, прикидывая — стоит ли ему доверяться до конца? Пожалуй, можно, ничего он не теряет.

— Тут, понимаешь, еще один вариант появился. Одна женщина мне очень нравится, вот к ней я чувствую полное душевное расположение. Но между нами ничего нет. Просто она частая моя пассажирка. Здороваться даже начали.

— Тогда полный порядок, — сказал товарищ с неожиданной грустью.

Сейчас, по дороге домой, Никиту томила непонятная тревога, и он заставлял себя думать о другом.

Ему давно не приходилось ездить ночью. Надо бы вспомнить, когда же это было в последний раз? И он стал думать о пасеке, о далеком засушливом лете, когда приходилось чуть ли не круглые сутки мотаться по району в поисках живого поля. Стонала от перегрузок машина, скрипели суставы, хрустела на зубах пыль.

Тогда и случилось ему, уставшему, ехать ночью. Сон смежал веки, все плыло вокруг в беспросветном темном мраке, и поля за стеклом словно превратились в бесконечный пустынный океан, который шевелился, покачивался. Никита разулся, поставил на рычаги босые ноги, и ему стало легче. Он знал, что теперь не уснет, что между ним и усталой машиной тесная, почти дружеская связь и они не подведут друг друга.

Никита загнал машину в гараж. Даже в бледно-желтое мути сорокаваттной лампочки было видно, что рука хозяина давно отсутствует в этом когда-то милом сердцу помещении. Все сдвинуто со своих мест, на полу — непонятно откуда взявшийся бумажный мусор.

«Объявлю субботник, — пообещал себе Никита. — И все вылижу до зеркального блеска».

Он замкнул дверь, пошел домой по тропинке мимо чужих гаражей, черных и загадочных, как надгробья. Когда выходил на свободное пространство двора, от последнего гаража отделились две фигуры.

— Кореш, — крикнул один, — погоди-ка!

Сердце у Никиты замерло. Он хотел прибавить шагу, сделав вид, что ничего не слышал, быстренько пересечь двор и нырнуть в родной подъезд, который издали казался надежным, как крепость, но увидел, что путь отрезан: от дома тоже двигалась фигура. Казалось, что в этот поздний час дни рождались из ничего, из темноты и мрака — призраки с руками, засунутыми в карманы, и поднятыми воротниками.

Он остановился и подумал: первому, Кто подойдет, — по зубам, второму — ногой в живот, третий тогда будет не помехой.

Двое подошли, и один из них сразу же спросил:

— Друг, как пройти на центральную площадь?

Второй, дурачась, весело прогнусавил:

— Не подбросишь на такси? Мы очень спешим.

Никита осторожно озирался: вдруг откуда-нибудь возьмет да и появится милиционер? Но милиционер не появился, а первый из подошедших сказал задушевно:

— Не жмись, нехорошо.

Дружеский тон бандита возвратил Никите способность мыслить.

«Подонки, негодяи, — стал закипать он. — Прыщи, зеленая плесень!»

Он уже мог рассмотреть их лица — молодые, еще ни разу не бритые морды, фуражки, надвинутые до переносицы. Жалко, что не прихватил с собой монтировку или гаечный ключ.

— Пошли вон, собаки, — самым низким голосом сказал Никита. Даже сам не ожидал, что получится так устрашающе.

Вдруг сзади раздался ошеломляюще знакомый голос:

— Ну, что здесь?

Никита резко обернулся.

Колька!

Сын покачивался с пяток на носки, козырек фуражки, как и у тех, лежал на переносице, руки были в карманах.

— Кореш не хочет поделиться на такси, — сказал первый.

— А трамваи уже не ходят, — сказал второй, дурашливо и гнусаво.

— Работать надо, и деньги будут, — произнес Колька странным тоном. Так отцы увещевают своих непослушных малолеток. — Идем, папаша, я тебя провожу.

Потрясенный Никита развел руками, словно извинялся перед бандитами, и пошел за сыном.

— Николай, — позвал он, чувствуя, как поднимается в нем такой страх, что ой-ей-ей! Это что же дальше будет? Вся прожитая жизнь, как псу под хвост… — Николай!

Колька не ответил. Так они дошли до подъезда.

— Ты мне можешь объяснить, что происходит?

— Папаша, ровным счетом ничего, — ответил Колька и усмехнулся. Никита понял: сына больше не было, а в соседнем подъезде с бывшей женой Верой Васильевной проживал хладнокровный, расчетливый… тут даже нелегко подобрать нужное слово — кто проживал.

— Может, зайдешь, поговорим?

— Да нет, чего говорить…

Никита все не мог прийти в себя, и ему трудно было найти нужный тон. Потом он со стыдом припоминал, что позабыл в эти минуты, кто кому кем приходится.

— Школу-то не бросил?

— Нет пока.

— Жил бы у меня, что мешает?

— Какая разница? — вяло ответил Колька, не глядя на отца, — Ладно, я побегу, а то мать бузу поднимет.

Он повернулся, собираясь уходить, но Никита схватил Кольку за плечо.

— Что же вы, подонки, на своих кидаетесь?

Колька резко присел, освобождаясь от рук отца, отбежал в сторону.

— Не ори, — прошептал он с такой злостью, что Никита снова растерялся.

Разбрызгивая лужи, топоча тяжелыми резиновыми сапогами, Колька понесся к своему подъезду.

«Зайти к ним? — подумал Никита. — А что это даст? Еще сильнее озлобит».

В конце концов он предлагал взять Кольку к себе. Да и сейчас не против… Однако с той стороны никаких результатов, полное игнорирование. Вот теперь расхлебывайте. Сами!

В комнате Никита зажег свет, посмотрел на неубранную кровать: одеяло без пододеяльника, скомканная простыня, а на полу тоже откуда-то мусор.

Он остановился под лампочкой, поднес к самому лицу квадратный кулак, сжал его, сколько было силы, так что кожа на суставах натянулась и побелела, и стал внимательно рассматривать. Такая сила исходила от него, что, казалось, им бы стены дробить. А тридцать минут назад растерялся, как сопливый школьник. Сильно, однако, едали нервы.

Надо что-то делать. Сердце часто говорит: Никита, переходи к Наташе насовсем, и начинайте строить общую жизнь. Человек она еще молодой, и ты, при твоем упорстве, вылепишь из нее все, что тебе нужно.

Но разум осаживает сердце; да, женщина она молодая, но уже закончила институт, работает на заводе, в конструкторском бюро, у нее у самой большой опыт лепить из других что требуется. А хрупкость и нежность, белые красивые волосы вводят в заблуждение. У нее есть своя внутренняя жизнь, и ты, Никита, никогда не будешь там. Рано или поздно, находясь рядом с ней, ты из вулкана спящего вдруг превратишься в действующий, и тогда откуда только что возьмется…

Если откровенно говорить, эти смелые мысли насчет Наташи стали появляться у Никиты недавно. Над его горизонтом всходила другая женщина. Та была не очень молодая, всегда строго одетая, в неестественно белым лицом и светлыми, как льдинки, глазами.

С некоторых пор она стала часто ездить по маршруту Никиты, и даже сменщик его, Василий Захарович, заприметил ее и сказал, что у нее «штучное лицо». Когда она проходила мимо Никиты в салон, его обдавало тонким ароматом духов, и он вдыхал его полной грудью, стараясь даже крошечки не упустить. От бывшей жены Веры последнее время пахло медицинским кабинетом. Наташа парфюмерией не пользовалась, так что было на что обратить внимание. Почему-то Никите казалось, что эта женщина не должна походить на других.

Когда она садилась в его автобус третий или четвертый раз, они поздоровались. Никита знал: рядовому пассажиру поздороваться с водителем и в ответ получить спокойный служебный кивок — большая редкость, и он оделял ею пассажиров достаточно скупо. А с этой даже улыбками стали обмениваться. И тогда льдинки в ее глазах чудесным образом превращались в лучики. Сколько доброты и душевного понимания исходило из этих глаз! Никита втайне завидовал тому, кого любила незнакомка.

А несколько дней назад — прямо-таки фантастика — она стояла на обочине, подняв перед собою руку.

«Такая, видно, судьба у нашего брата: встречи и знакомства происходят одинаково. С Наташей тоже точь-в-точь!» — успел подумать Никита, притормаживая.

— Вы? — удивилась она и быстро-быстро заговорила. — Нет, вы подумайте, миллионный город, а потеряться невозможно. Вы что, теперь не работаете на автобусе?

— Работаю, — ответил Никита, испытывая сильную скованность. — Сейчас просто вышел покататься.

— И работаете — катаетесь, и отдыхаете — катаетесь? Вас жена не критикует?

Говоря, она открыла сумочку, достала зеркальце. И такой аромат заполнил кабину, что у Никиты кругом пошла голова. Двумя пальцами он ослабил ворот рубахи.

— Некому ругаться.

— Что вы говорите? — удивилась женщина. — Вот никогда бы не подумала, чтоб такой мужчина, да в женихах. Вас как звать? Меня — Антонина. Тоня. Работаю корректором в издательстве.

— А меня — Никита.

— Никита, голубчик, подбросьте до издательства. Полный цейтнот. — Она улыбнулась и развела руками.

Никита нажал на газ.

— Смотрите-ка, — не унималась женщина, — холостячок. А я думала, что эта участь постигает только нас, больных и старых.

Из этого Никита сделал вывод, что его попутчица — большая шутница. А еще он неожиданно подумал, что горести у нее, возможно, те же самые, что и у него, Никиты.

Издательство было недалеко, и через несколько минут Никита плавно притормозил у ступенек парадного.

— Вы доставили меня кратчайшим путем. Благодарствую.

— Шофер мыслит дорогами, переулками, тупиками, — скромно ответил Никита.

Женщина опять что-то поискала в сумочке.

— Никита, голубчик, не забывайте, — сказала она и протянула ему маленькую желтую картонку, на которой были напечатаны адрес и телефоны: служебный и домашний.

— Если когда-нибудь объявитесь — буду очень рада.

Вот и все, что связывало Никиту Григорьевича и красивую незнакомку Антонину. А желтенькую картонку он положил в самое надежное место — в корочки водительской книжки.

Как-то вечером, когда Никита не знал куда девать себя, у него возникла озорная мысль: сходить бы сейчас к автомату, позвонить и сказать:

— Дорогая Антонина, простите, что поздно. Душа моя умирает от одиночества. На улице воет ветер, а рядом — никого.

И хорошо, если бы Антонина тут же ответила:

— Приезжайте, голубчик Никита. Я думаю о вас.

14

Остаток ночи после встречи с сыном Никита провел кое-как — вроде бы и спал, а вроде бы и нет. Снились ему всякие безобразные кошмары. Все время он куда-то бежал, торопился. По пятам за ним неслись невидимые чудовища, которые непрерывно выли и стонали и окончательно вымотали душу, живого места не оставили.

Он открыл глаза и посмотрел на часы: было около девяти. Надо вставать и собираться, в одиннадцать рейс, а до этого — к врачу. Перед каждым выходом ощупывают и обнюхивают с таким усердием, словно не на трассу выпускают, а в космическое пространство.

Хотел Никита на минутку забежать к Вере и сказать ей, что великим державам надо бы заключить перемирие, чтобы привести в порядок третью, маленькую, то бишь Кольку Если Колька «загремит», все страдать будут, и не только в личном плане, а и в общественно-политическом.

Но опять посмотрел на часы и решил отложить семейный разговор. Времени оставалось мало, и, главное, неизвестно еще, как сложится разговор, а нервы нужно беречь: погода сырая, рейс будет тяжелый, чаще, чем обычно, будет попадаться на обочине трассы перевернутая или разбитая техника. А он своих обязан доставить в целости и сохранности.

О Кольке он поговорит, когда вернется.

Транспортный пик миновал, в трамвае было свободно. Несколько старушек возвращались, судя по сумкам, с базара. Были они такие дряхлые, что Никита удивился, где они находят силы не только на базар таскаться, но вообще дышать. Обыкновенно дышать — вдох, выдох. Невольно он прислушался к разговору. Говорила одна, высохшая, как мумия, совсем беззубая, и Никите казалось, что вначале появляется звук, а потом уже открывается рот. Говорила она громко:

— Только три врага в природе: зверь, нечистая сила и человек. Против зверя — палка, против нечистой силы — молитва, против человека — пока ничего нет.

Ох уж эти старухи, все-то они знают…

Врачиха измерила давление, посчитала пульс, сунула ему под мышку градусник, что случалось очень редко. Температура была как в учебнике — тридцать шесть и шесть.

— Не нравитесь вы мне, Никита Григорьевич, — сказала врачиха. — И давление чуть-чуть повышено, и цвет лица нездоровый. Может, что случилось?

— Вчера телевизор смотрел, хоккей с мячом. Наши продули.

Врачиха вздохнула, глянула в окно, что-то соображая, и наконец поставила подпись.

Василий Захарович встретил Никиту настороженно:

— Что случилось? Почему так долго?

— А, — со злостью сказал Никита. — Медицина хреновиной занималась.

— Поддавал вчера?

— Поддавал! Поддавал! — ответил Никита.

Василий Захарович понял, что Никита не хочет разговаривать, сразу поджал губы и пошел получать путевой лист.

Никита автобус осматривать не стал. Сегодня это делал напарник, который, согласно графику, вышел на работу пораньше.

— Айда, — сказал Василий Захарович, вернувшись. — Ты за руль?

Никита не ответил и полез в кабину. Так сложилось за много лет: из города автобус выводил Никита. Напарник все не унимался:

— Ты же не пьешь, как же вчера поддал?

— Наши продули в хоккей.

Василий Захарович склонил подбородок на грудь, что-то прикидывая. Никита искоса глянул на его голову, на волосы, коротко подстриженные, похожие на поседевший мох.

— Хоккей вчера никак не мог быть, вчера весь вечер пиликали на скрипках.

Никита усмехнулся, подумал с надеждой: к вечеру придет усталость и все будет выглядеть в более спокойном свете. Колька, скорее всего, во дворе оказался случайно. А остальное — такая чепуха, что и думать не стоит. Главное сейчас — погода. На улице речная свежесть, и, видно, быть дождю.

15

Интересная получается штука: когда был никем, когда мало знал, мало понимал в жизни и в профессии, чувствовал себя все-таки лучше. Доброе согласие царило в двух мирах — в мире внешнем, где по утрам всходило, а по вечерам отправлялось обогревать другие земли солнце, где тянулись к горизонту асфальтовые и проселочные пути, где обитали люди, ссорясь между собой и мирясь, работая и отдыхая, рождаясь на утренней заре и умирая глухими ночами; и в мире другом — своем, внутреннем. В последнее время Никита стал думать, что именно внутренняя жизнь важней, что она оказывает влияние на внешнюю. Не нужно высшего образования, чтобы понять: стала разрываться душа на части — значит жди, обязательно возникнут какие-то неприятности на работе. Сам того не замечая, Никита старался подогнать события внешние к событиям внутренним так, чтобы они совпадали по своему настроению или хотя бы не создавали разнобоя. Иногда он даже думал, если нападало непонятное беспокойство, что это не что иное, как печаль оттого, что невозможно совершить немедленный высокий взлет. И тогда все происходящее с ним казалось мелким, не заслуживающим особого внимания, и Никита чувствовал, как мощно и независимо крутится запущенное когда-то колесо — жизнь общечеловеческая.

Когда начинал работать, был Никита такой, как и все, — шел в общем строю и делал общее дело. Именно эту пору своей жизни он вспоминает как самую счастливую. Именно тогда было полное совпадение жизни внутренней и внешней. Но однажды он почувствовал, что может работать лучше, чем тот, кто идет рядом с ним. Вначале это понял сам. Радостью наполнилось сердце, захотелось быть еще лучше. И словно силы прибавилось.

Потом и другие увидели, что он лучше их самих, и сказали ему об этом. Был момент торжества, яркий и красивый, как ракета в ночном небе. И этой первой короткой вспышки оказалось достаточно, чтобы окрасить всю его дальнейшую жизнь. Он понял, что теперь не может быть как все, что ему тесен общий строй; и сама собой возникла мысль: теперь надо быть первым!

Со временем состояние опьянения прошло, возрастом стал старше, трудового умения поприбавилось, а Почетные грамоты и похвалы на собраниях стали обычным явлением.

Кто-то начал говорить, предостерегать: испортится, вроде того, человек, голова закружится. Действительно, голова закружилась, но от усталости. Кто не был мастером, тот этого не поймет. Ноги уже не держали, а все хотелось что-нибудь сделать еще. Нормальный человек придет из рейса, раз-раз — и домой, а Никита все кружится, все чего-то регулирует, все чего-то подкручивает. Будто ему больше всех надо. Но не мог он по-другому. Не мог. А с машиной настолько сжился, что трассу стал чувствовать, словно шел по ней босиком.

Но вот наступила пора, и он посчитал возможным заявить вслух о своем таланте. Те, кто работал на равных, добродушно улыбались, они сами были мастерами и не опускались до низменной суеты; кто делал меньше и хуже — молчали. А что, собственно, они могли сказать?

Друзей на работе стало меньше. Впрочем, неверно, друзья оставались, Никита ни с кем не ссорился, никого не учил высокомерно уму-разуму, это отталкивает людей почище хулы. Просто отношения стали однобокими: когда ему хотелось, он мог завести душевный разговор с любым, и ему отвечали взаимностью, с доброжелательством, но к самому Никите с некоторых пор почти не подходили.

Первое время он не обращал на это внимания, потом решил — так и должно быть: того, кто вечно занят, нечего тревожить лишний раз; и, наконец, подошла пора, когда Никиту стало тяготить такое положение. В прошлом году пролежал дома неделю с гриппом, никто не пришел узнать, как здоровье. И это при всем при том, что относились к нему в общем-то хорошо, никто не мучился глупой завистью. Разве можно завидовать человеку, который пашет как лошадь?

А в последние дни и вовсе ушло спокойствие. Никита не помнит, чтобы когда-нибудь он так остро ощущал одиночество. И дело тут вовсе не в том, что разрушилась первая семья, а вторая еще не создана. Возникшая душевная неустроенность была другого рода, всю глубину ее он почувствовал после разговора с Гордеем Васильевичем. Он-то думал, что другие должны идти навстречу ему, оберегать его, лучшего работника, от всяких неприятностей. А оказывается, вон как — каждый день он должен словно бы заново утверждаться. Оказывается, нет в жизни ничего постоянного, раз и навсегда заведенного.

Кто знает, может, с приходом неприятностей только и начинаешь понимать, как сложно все устроено вокруг, сколько всяких тонкостей, сколько невидимых веревочек связывает одно с другим.

16

Над соседним домом висела ранняя луна, огромная и светлая. Еще не отвердевший сумрак был тих и скромен. В этот час все просматривалось как на ладони: грибок над песочницей, скамейка поодаль, два столба с натянутой между ними веревкой для сушки белья.

Позвонить бы Антонине и для начала побеседовать просто так. Никита представил будку с выбитыми стеклами, обычно пустую, но стоит только зайти, как сразу же кто-нибудь останавливается рядом, словно из-под земли берется, и прямо нервами исходит от нетерпения. Какой уж тут разговор!

Почему именно сейчас возникло желание ехать к Антонине, он и сам не знал. Будильник прозвонил, значит, пора в дорогу. Помыслы Никиты были чисты, будто перед посещением музея, ни о каком предательстве в отношении Наташи, разумеется, и речи не было. Имелось у Никиты тайное желание, которое пока что не выражалось словами, — узнать, получается ли у такой женщины, как Антонина, совмещение жизни внутренней и жизни внешней. Никите было совершенно необходимо убедиться, что такое равновесие возможно.

Поехал. Нашел нужную дверь. И перед этой дверью — перед черным, жирным дерматином — оробел. Сразу возникло ощущение, что с той стороны следит за ним кто-то таинственный и насмешливый. Никита, может, и ушел бы, не решившись позвонить, если бы не было этого четкого ощущения, что за ним кто-то наблюдает.

Дверь открыл высокий парень лет пятнадцати, в джинсовом костюме с фирменными пуговицами. Придерживая дверь, вопросительно посмотрел на Никиту. У парня был высокий лоб, гладкие, зачесанные назад волосы и блестевшие не меньше пуговиц глаза, благо лампочка горела прямо над дверью.

— Мне бы Антонину Ивановну, если, конечно, она дома, — скороговоркой отрапортовал Никита.

Парень сделал шаг в сторону и пропустил Никиту в просторную прихожую, снизу доверху отделанную пленкой «под орех».

— Ма-а-а! К тебе.

Голубым облаком выплыла в прихожую Антонина. Был на ней диковинный нейлоновый халат, стеганый, но, видно, очень легкий.

— Никита! — радостно воскликнула она и протянула к нему обе руки. Никита сильно растерялся, и впервые в жизни ему пришла мысль: надо бы поцеловать их. Но как это делается? Чтобы выйти из положения, он с необыкновенным усердием стал вытирать ботинки о жесткий волосяной половичок.

— Да хватит вам, — сказала Антонина. — Без подметок останетесь. И не вздумайте разуваться. Проходите, Никита.

Комната, в которую провела его Антонина, была площадью не менее тридцати метров; мебель хорошая, и огромный шелковый абажур на проволочном каркасе. Такую штуковину Никита не видел со времен своего детства. У него даже как-то потеплело на душе. Все на люстры перешли, на стекляшки, а чем они лучше?

Вдоль одной стены размещались, как шахматные клетки, застекленные книжные полки. В просветах стояли сувениры из дерева.

Все это Никита охватил единым взглядом. Не упустил он и того, что в углу работал телевизор и паренек уселся перед ним в кресло, закинув ногу на ногу.

— Мой сын Аркадий, — кивнула на него Антонина.

— Очень приятно. А я думаю, что-то вас долго не видно. Думаю, надо бы уточнить. Правда, мои рейсы не единственные…

— Я к бабушке ездила, она сильно болела.

— Ну а теперь как, получше?

— Умерла.

— Во-он ка-ак…

И он подумал, что после этого говорить ни о чем нельзя.

Выручил Аркадий.

— Ма-а! — властно позвал он. — Что там по второй программе?

— Минуточку. — Антонина легко снялась с кресла, подошла к телевизору, на котором лежала программа. — Та-ак, «Селекционеры и животноводы», телевизионный фильм.

— Ну дают! — сказал паренек значительным молодым баском. — Ладно, пусть остается первая. Только звук прибавь.

«Вот барин! — восхитился Никита. — Самому — руку протянуть».

Антонина стала настраивать телевизор, а Никита встал и, стараясь не очень сильно приминать ворс паласа, пошел рассматривать деревянные сувениры.

Потом к нему подошла Антонина, запросто, как-то по-товарищески и, как еще показалось Никите, трогательно-невинно положила руку ему на плечо, обдавая влажным теплом, прошептала в самое ухо, потому что телевизор гремел на всю катушку:

— Идем пить чай.

До Никиты не сразу дошли слова Антонины. Он сжался весь, замер, стараясь подольше удержать ладонь на своем плече.

Вышли на кухню.

— Вот чайник, вот чайничек, а вот заварка. А я на одну секунду… — Антонина исчезла, прикрыв за собой дверь.

Стало тускло и мрачно. Холодным светом блестели дощечки для разделки пищи, разрисованные масляными красками и покрытые лаком. Их было много. Наверняка чье-нибудь, как его там, хобби?

Никита вздохнул и достал спички. В голове не было никаких мыслей…

Антонина пришла в зеленом платье. Он посмотрел на нее, и пропали предметы, окружающие его, и дощечки пропали с выпуклыми блестящими узорами: так она была красива.

Потом они пили чай, Антонина шуршала то вафлями, то шоколадной фольгой и вдруг взялась рассказывать о болезни бабушки. Та жила с другой внучкой — следовательно, с двоюродной сестрой Антонины, которая сразу прислала письмо, как только с бабушкой случилось несчастье.

— Рассказывать трудно, лучше прочтите кусочек из письма. — Антонина мигом принесла двойной тетрадный лист, исписанный круглым почерком. Письмо было порядком потертое, видно, читалось и перечитывалось. У Никиты осталось после него на душе неприятно-тягостное чувство, словно, поддерживаемая уколами, не старушка умирала, а девушка в расцвете лет.

— Очень печально, — сказал Никита. — В этой жизни нет ни победителей, ни побежденных, все приходят к одинаковому концу.

— Это ужасно, — сказала Антонина.

У зеленого платья Антонины был стоячий, плотно облегающий воротник, который прямо-таки заставлял обратить внимание на высокую шею, изящество которой подчеркивали пушистые длинные волосы, уложенные на затылке калачом. Нос тонкий, начинающийся у переносицы крутой горбинкой. И вся она, Антонина, наводила на мысли о лете, о тишине, когда нет ветра, когда в природе совершенная тишина, когда дым от сигареты тут же истончается, тут же впитывается воздухом.

Долго смотреть в ее глаза он не мог: сразу начинал чувствовать свою неполноценность, свою вдруг отчетливо осознаваемую второсортность. Но когда Антонина закрывала глаза, он старался бегло и воздушно, как слепой пальцами, рассмотреть ее.

— Почему ты молчишь, Никита?

Она закурила длинную сигарету «Ява», которую в народе прозвали «долгоиграющей», смотрела на Никиту ободряюще, и он понял, что любое сказанное им слово будет понято именно так, как он того хочет, и что любые грехи его примутся к сердцу и будут тут же отпущены.

— У меня такой же растет, как твой Аркадий, — перешел на «ты» Никита. — Только мой с улицей связался.

— А ты не печалься, — поддержала его Антонина. — Твой вырастет самостоятельным, будет уметь давать сдачи.

— Если бы, — сказал Никита угрюмо, потому что знал больше Антонины и про улицу, и вообще…

— Да-а, — задумчиво сказала Антонина. — Как там у Льва Николаевича?.. Все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая несчастна по-своему. У меня вот муж — алкоголик. Где-то сейчас, наверное, погибает под забором. А какой умница был, золотая голова и золотые руки. Уже при мне пить начал. Не знаю, чего ему не хватало…

Антонина усмехнулась и стала тушить окурок в плоской медной пепельнице.

17

Очень скоро Никита зашел к Антонине опять и теперь уже чувствовал себя свободнее. За это время им было столько передумано, что казалось — прошла вечность с той поры, когда он впервые заговорил с этой женщиной.

На этот раз Антонина только что пришла с работы, была в темно-синем костюме, расшитом белыми нитками, и Никита вначале подумал, что Антонина опутана паутиной.

— Есть хочешь? — спросила сразу Антонина.

— Не-ет! Только ел.

— Ну, смотри… Садись вот здесь. — Она указала на низкое кресло с выгнутой спинкой. Никита сел, и колени его оказались на уровне лица. Он машинально поискал рукой рычаг, чтобы вернуть спинку в нормальное положение, и уже потом сообразил, что он не в автобусе.

Антонина дала ему альбом с иностранным текстом и красивыми цветными картинками и ушла на кухню, как она сказала, дожевывать бутерброд.

Судя по картинкам, книга была о каком-то зарубежном городе. Если он фотографировался с высоты птичьего полета, то были видны белые лучики улиц. Были здесь и церквушки, и кирпичные башенки, и каменные узоры на стенах. «Вот и жизнь на вторую половину перевалила, и положение есть, и заслуги на работе, и сам, можно сказать, всю сознательную жизнь в непрерывной поездке, а чужих стран не видел, — подумал Никита. — Как они там поживают, иноземные города? Надо бы повидать…»

Он закрыл альбом и стал осматриваться: три комнаты, центр города, планировка и метраж — дай бог каждой трехкомнатной квартире. Умеем делать, когда захотим. Муж-то, наверное, был заметным человеком, за здорово живешь такие квартиры не получают. Интересно, если она любила такого большого человека, сможет ли она полюбить его, простого шофера? Может, и малограмотного в сравнении с тем… И Никита даже удивился: вот он как себя! Интересно, стоило ли жить, скрипеть суставами сорок лет, чтобы начать рассуждать вот так, подобно безусому юнцу?

— Не уснул? — спросила Антонина, появляясь в дверях.

— Ты что, как можно, вот все смотрел, такой красивый город.

— Рига — действительно красивый город, — сказала Антонина, ставя книгу на место. — Ты бывал там?

— Не приходилось. Я все ближние места осваивал, — сказал Никита, чувствуя сильную неловкость перед городом Ригой.

В прохожей раздался щелчок замка, затем сильный удар дверью, и в комнату вошел Аркадий.

— Прошу простить меня, — сказал он, — я сейчас общался с народом, поэтому полон недостатков.

— Он добирался до дома на автобусе, — перевела Антонина.

Она подошла к сыну, расстегнула и сняла с него влажный плащ и берет и отнесла в прихожую. Обратным рейсом она возвратилась с тапочками, присела на корточки перед Аркадием, и Никита увидел, как она сноровисто расшнуровала ботинки и надела на сына тапочки. Аркадий в это время смотрел на люстру и нетерпеливо подрагивал ногой.

«Чудеса в решете», — изумился Никита.

Но это было приятное изумление. Красивая женщина до этого словно стояла на заоблачной вершине; простые домашние действа были как лестница, по которой она спускалась вниз.

«Она создана, чтобы поддерживать домашний, очаг и гордиться мужем».

Аркадий уселся в кресло перед телевизором.

— Ма-а, что там сегодня?

Как и прошлый раз, Антонина вслух зачитала программу и вопросительно посмотрела на сына. Аркадий немного подумал, поглаживая ухо.

— Ладно, включай первую.

Через минуту на экране появились широкоплечие хоккеисты в красной форме. Крики болельщиков и скороговорка комментатора так уплотнили воздух В комнате, что он стал давить на барабанные перепонки.

Никита посмотрел на Антонину, она поманила его пальцем, и они вышли.

— Пойдем в мою комнату, — предложила Антонина. — Правда, немножко не убрано. Не придавай значения, ладно?.. У меня к телевизору особое отношение, — продолжала она, когда пришли в ее комнату. — Муж сильно ревновал последнее время. Когда приходил домой, сразу выключал телевизор, боялся, как бы я не влюбилась в какого-нибудь диктора.

— Какая чепуха! — сказал Никита, испытывая удовольствие оттого, что лично он до такой ерунды не додумался бы. — Интересные у тебя отношения с Аркадием, — сделал Никита первую попытку обсудить устав чужого монастыря.

— Да? А чем именно?

— Ты с ним как с грудным младенцем, а парень все-таки уже в годах.

— Ладно, Никита, какие это годы — пятнадцать лет. Просто Аркадий растет непрактичным человеком.

— Будет страдать в жизни, — сказал Никита, припоминая своих товарищей по гаражу и при этом представляя, как будет чувствовать себя непрактичный Аркаша, если попадет к ним на выучку.

— Будущее покажет, — сказала Антонина каким-то нервно-повышенным тоном. Может быть, ей не нравился этот разговор? — Будущее покажет, Никита. Если из Аркадия получится большая, сильная личность, наша мелкая житейская суета ему просто ни к чему. Только связывать будет. Пусть шагает широко и смело. — И Антонина улыбнулась Никите.

«Ну и пусть! Пусть шагает широко и смело, если сумеет, — подумал Никита, благодушествуя. — Почему бы и вправду ему не шагать, как хочется матери? Живет Антонина обеспеченно, и ей вовсе не обязательно знать, из каких молекул состоит мир. Для нее все вокруг, должно быть, так же ярко, как в цветном телевизоре. Ну и пусть…»

И тут он вспомнил о Наташе, у которой не был больше недели. Такой она ему представилась беззащитной, сидит, наверное, подобрав ноги, в кресле и читает. А может быть, думает о нем. Сейчас, в окружении тяжелых ворсистых портьер, густого желтого света, исходящего из двух длинных колпаков торшера, паласа, глухого и упругого, подобно хвойному настилу, Никита так остро почувствовал пустынность жилья Наташи, что комок подкатил к горлу. Как много места там для одиночества, для душевной тоски! Впрочем, и у него самого не лучше. В иные ночи, когда шумит за окном ветер, комната начинает отзываться на этот унылый вой.

Надо бы, не откладывая, зайти к Наташе, объясниться и сделать это так, чтобы все выглядело на серьезном уровне.

«И с этой, — подумал он про Антонину, — может ничего не получиться, а уж с той-то наверняка».

— О чем ты сейчас думаешь? — спросила Антонина.

Никита пустился в теорию:

— Думаю о жизни. Как бы тебе объяснить… Я всегда чувствовал себя как дерево, у которого и ветви перестали расти, и листья завяли. Ничего понять не могу… Земля покачивается, а земля, Антонина, не должна покачиваться. Докатился вот до чего: вчера на работу идти не хотелось. И мысль какая-то глупая: неужели так и ходить до конца жизни?

— А кто тебе рубашки стирает? — неожиданно спросила Антонина.

— Рубашки — мелочи быта. Нам надо жить так, чтобы не замечать ни рубашек, ни прочей ерунды. Возможна ли такая жизнь, Антонина?

— Если кто-то будет рубашки стирать, — ответила Антонина.

Тогда Никита сказал, даже с некоторым вызовом:

— Между прочим, я до сих пор не знаю, где у нас хлебный магазин.

— А тебе и не надо знать, — ответила на это Антонина и опять усмехнулась своей непонятной усмешкой, которая словно бы принадлежала ему, Никите, но думала она в это время о другом. — Аркадий, — продолжала она, — тоже не будет знать, где находится хлебный магазин. Хватит того, что мне приходится все знать. Между прочим, в этом вы чем-то схожи с Аркадием. А ты — выше голову. Тебя любят на работе?

Никита помолчал, прикинул, вспомнил лица товарищей.

— Пожалуй, любят. По крайней мере, считаются.

— Ну вот видишь, в самом главном ты спокоен. А все остальное ерунда… Все-таки ты — домашний кот, — неожиданно добавила Антонина. — Все время тебя кому-то надо гладить по шерстке.

Никита посмотрел ей в глаза и увидел, что говорит она серьезно, без шуток, без подковырок. И Никита почувствовал себя спокойно. А когда успокоился, то ощутил такую усталость, что захотелось уткнуться лицом в этот палас, напоминающий настил хвои, и затихнуть, и ни о чем не думать.

18

Больше всего боялся Никита, что Наташа после долгой разлуки бросится ему на грудь, обовьет шею тонкими руками и застынет в таком положении, как уже бывало не раз. Напоследок это будет особенно тяжело.

«Много светлых минут ты доставила мне, Наталья. Твой живой огонек согревал меня. Но мало одного этого огонька. Очень мало. Жизнь прямо-таки зубастая. Тут чего-то надо бы капитального. Какой-то семейный очаг.

И дело тут не во внешней стороне, не в обстановке, не в деньгах на сберкнижке. Чтобы успокоить мою душу, ты, Наталья, должна бы относиться ко мне еще и по-матерински. Но эти чувства тебе пока неведомы. А ждать, когда ты созреешь, прости, нет времени. Ты еще молодая, и тебе еще самой хочется что-то сделать в жизни, ты еще чего-то там изобретаешь, чего-то испытываешь. Ты приходишь и надаешь от усталости, а я, Наталья, никогда не смогу серьезно относиться к тому, что делаешь ты. Увы, Наталья, все мужья такие. Когда мы становимся мужьями, мы становимся такими».

Тяжело будет разнимать эти тонкие руки, осторожно опускать их, видеть, как они становятся такими вялыми, такими безжизненными, что сердце сжимается от жалости.

К удивлению Никиты и даже легкой досаде его, Наташа была спокойна. Никаких восторгов.

— О! Сколько лет… Проходи, раздевайся. Есть хочешь? Странно. Всегда голодный… Ты садись там, а я — здесь, чтобы лучше видеть тебя.

— Чтобы лучше слышать, чтобы лучше скушать, — сказал Никита и потер ладонью о ладонь.

«Надо бы, наверное, объяснить такое долгое отсутствие».

— Понимаешь, Наталья, был в рейсе и сломался. Сильная была поломка, почти авария, если смотреть, конечно, по тяжести.

— Так всю неделю и стоял среди дороги?

— Нет, зачем же, просто там не выпускали в рейс, — разъяснил Никита, чувствуя себя скверно оттого, что так мелко приходится врать, выкручиваться; зачем ему сейчас тратить нервы на всякую ерунду?

— Мог бы позвонить.

Никита откашлялся, гмыкнул, пробуя голос — нет ли каких лишних хрипов. Пора! С богом!

— Наталья, я тебе хочу сказать…

— И я тебе хочу сказать, — засмеялась Наталья.

Никита подозрительно взглянул на нее.

— Чего хотела сказать?

Она, закусив нижнюю губу, загадочно покачала головой. Улыбалась.

— Чего хотела сказать? — повторил он, и неясная тревога охватила его.

— Я хотела сказать — у нас будет ребенок.

— Ты что, серьезно?

— Серьезно.

Она смотрела на него и наслаждалась его растерянностью. А он стал искать сигареты, низко опустив при этом голову, словно рассматривал, что там у него в карманах. Закурил и надолго замолчал. Казалось, глубоко задумался, прикидывая возможности дальнейшей жизни. Все теперь у него должно идти по-другому: новая жизнь!

А Никита ни о чем не думал, просто сидел и курил. Внезапное отупение смягчило первый удар. Очередной удар судьбы. Невидимый узел продолжал свое подлое дело — затягивался. Никита потрогал языком передние зубы, нашел знакомую дырку, ой-ей — она заметно увеличилась.

Встал, заходил по комнате, продолжая курить и стряхивать пепел мимо пепельницы. Затяжки он делал от всей души, с шумом втягивая в себя дым, с таким же шумом выпускал его. Некоторое время в комнате слышалось только тикание будильника да шипение Никиты.

— Что думаешь делать? — спросил он наконец, останавливаясь против Наташи.

— Я не понимаю твоего вопроса, — сказала она, уже не улыбаясь.

Одно-единственное слово вертелось на языке Никиты, но произнести его оказалось не так-то просто.

— Наталья, жизнь совсем неласкова к нам в настоящее время. У меня все дрожит и качается, и тебе еще чего-то добиваться надо. Отношения наши тоже, сама понимаешь… Пуд соли не съели еще, тут и определенного чего-то не скажешь. Ты понимаешь меня, Наталья?

— Нет, — ответила она, — не понимаю. Смотрю и удивляюсь: ты это или не ты? Что тебя так перепугало? Ты что, в самом деле не предвидел этой возможности?

— Откуда же я мог предвидеть? — вырвалось у него, и он испугался. Упрется, чего доброго, тогда просто беда… — Ребенок, конечно, необходим, — стал исправлять Никита положение. — Дети есть дети, и они не виноваты. Но пойми меня правильно, Наталья, ребенок сейчас — это очень рано, преждевременно, я так понимаю.

— Предлагаешь аборт?

— Да! — сказал Никита и почувствовал некоторое облегчение, потому что это чертово слово произнес не он, а она. На какой-то миг ему показалось, что все завершилось как нельзя лучше. — Тут ничего страшного нет. Каждая женщина прошла через это.

Наташа молчала, и Никита хотел добавить что-нибудь утешительное, подбодрить женщину, но паника в душе еще не улеглась, и ему трудно было найти нужные слова.

— Я не буду делать аборт, — сказала Наташа и встала. — Чаю заварить?

— Постой, как это — не будешь?

— Не буду — и все, и давай больше не заниматься пустой болтовней.

Сказано жестко и не так, чтобы случайно. Судя по всему, Наташей принято окончательное решение.

В начале разговора перед Никитой еще брезжил какой-то просвет, еще казалось, что все образуется, поймет же она что-то в конце концов, должна понять. Но просвет оказался тупиком, а она ничего не желала понимать. Терять было нечего.

— Я еще не готов быть отцом.

— Никак не могу понять, когда ты говоришь серьезно, а когда паясничаешь.

— Я говорю правду. И очень тебя прошу: вникни.

«Только бы не начались слезы, только бы не началась истерика», — молил Никита.

Но Наташа вела себя достойно, вскипятила чай, заварила, накрыла маленький чайничек полотенцем, чтобы настаивался. Так все спокойно, словно всю жизнь только и делала, что готовилась рожать.

А Никита не унимался:

— Наталья, мы оба не подготовлены. И у тебя еще столько впереди.

— У одинокой бабы в двадцать восемь лет нет ничего впереди, — грубо оборвала она его. — Или сейчас, или никогда. Ты меня понял? Мне глубоко безразлично, будешь ты со мной или нет. Тебе ясно?

— Ах, вот даже как? Ну, ну…

— Я неточно выразилась, я хотела сказать: даже если ты уйдешь, ребенок все равно будет. Точка! Иди, чай готов.

— Что ты привязалась со своим чаем?

— Мне надоело, я больше не могу жить одна.

Никита тоже стал ходить по кухне, и они ходили вместе и мешали друг другу.

— Я тебя понимаю, Наталья…

— Никита, — перебила она его. — Мы договорились, не надо больше об этом. Считай, что разговора у нас не было и ты ничего не знаешь.

— Л-ладно ерунду плести! Я тебе сказал все! Я тебя предупредил…

Он вышел в прихожую и стал торопливо одеваться.

Он почувствовал, что должен уйти немедленно. У женщин наступает момент, когда свои рассуждения они как бы закольцовывают и никакие разумные доводы не действуют на них. Когда происходил раздел, с Верой тоже ни о чем нельзя было договориться.

Верный «жигуленок» не спеша пробирался к дому. Мир за стеклами был торжествен и тих. На землю ложился крупный печальный снег. Поскрипывая, работал дворник, то в одну, то в другую сторону сгребая большие снежные звезды. Пришла зима. Оформить бы отпуск — и к едрене-фене…

Никита представил, как чист и свеж сейчас воздух, надо бы не в машине сидеть, а идти пешком. Не спеша идти по снежной целине, изредка останавливаться и смотреть на свои следы… Странно видеть их — загадочная четкая цепочка, у каждого следа хвостик, словно у падающей звезды. Хвостики, которые тянутся за следами, говорят, что не юноша прошел, шагающий высоко, как журавль, в годах человек прошел, в годах… Горько все это — так рано задумываться о возрасте.

Неужели таков закон жизни — начинает страдать один, и тут же рушатся судьбы у окружающих его людей? Сам падаешь, и кто-то обязательно падает с тобой. Эти невидимые связи почище магнитных или электрических полей. Видно, ничего просто так не бывает на земле, все продуманно, все подсчитано и даже как будто все предопределено заранее. Даже мимолетная встреча на улице наверняка несет какой-то смысл, обязательно за ней что-нибудь стоит. Так, наверное, и с нашей матушкой-землей: если вырыли яму, значит, где-то обязательно появится бугор.

Никита впервые подумал: может, он сам что-то делает не так? Пора орден получать, а он сидит у разбитого корыта. Но тут же успокоил себя: «Ладно, все как-нибудь образуется. Жизнь на пути расставляет тупики, она же проделывает в них проходы».

Придя домой, он включил все лампочки и только после этого вернулся к входной двери раздеться и разуться. Потом снял рубаху и задумался: умыться на ночь или так сойдет? Вода из крана сейчас должна идти ледяная, а сильных ощущений он не хотел: был за сегодняшний день сыт ими по горло.

Раздался звонок. Кто-то звонил непрерывно.

«Кнопку заело», — подумал Никита, спеша к двери.

— Кто? — рыкнул он, не открывая.

— Открой, — раздался голос Веры, и пока он возился с замком, она успела несколько раз ударить по двери кулаком.

Открыл дверь — и ужаснулся: Веру как будто били и она еле вырвалась. Она прошла в комнату, не взглянув на Никиту, и опустилась на кровать.

— Колю увели, — будничным тоном сказала она и порывисто вздохнула.

Никита молчал. Говорить было не о чем.

Вера начала рассказывать бесстрастным голосом…

— Пришла милиция, позвали соседей, сделали обыск, нашли ножик и какие-то части от машин. Целый чемодан. Коля как-то принес и поставил у себя под столом. А я и не знала, что в нем. Коля сказал, что купил у ханыги за три рубля слесарный инструмент. А неделю назад предупредил: ты, мать, приготовила бы чистое белье, наверное, за мной придут. А кто придет, зачем, — не сказал. Я сначала, конечно, забеспокоилась, а потом решила, что он шутит. Ночи две после этого он плохо спал, а может, и вовсе не спал, как проснусь — он все ворочается. А потом наладилось. Сказал, что ходил в школу речников, будто бы его обещали принять после девятого класса. Я стала его отговаривать, а он посмотрел на меня пристально так и сказал: мать, я хочу в плавание, мне надоели люди. Уйду на два года в плавание, чтобы не видеть никого. Тот, который руководил обыском, сказал мне, было групповое ограбление, и еще сказал, будто Коля «раздевал» чужие машины. Хулиганство еще как-то можно допустить, похулиганил там с мальчишками, но «раздевать» машины?..

Тут, как показалось Никите, Вера впервые заметила его.

— Чего стоишь, надо принимать меры.

Никита молчал. Вера смотрела на него и вдруг заплакала. Она плакала и покачивалась, и Никита чувствовал, как все останавливается внутри, и стоит больших трудов смотреть на бывшую жену, вслушиваться в ее голос. Ушла бы, что ли, скорее…

— А я денег накопила, думаю, пойдем в эту субботу пр магазинам, купим ему пальто и шапку. Вот и все… Будь человеком, помоги.

Вера встала и, не глядя на него, вышла. Звякнул замок.

Никита упал на постель, всхлипнул и мгновенно погрузился в тяжелый беспробудный сон.

19

На следующий день, едва добравшись до работы, Никита пошел в красный уголок звонить Антонине. Плотно затворил за собой дверь, припер ее стулом, чтобы кто-нибудь случайно не вошел. С телефонным звонком можно было бы и подождать, какая разница — поговорить сейчас, вечером или завтра. По крайней мере, ясности было бы больше. Но ему не терпелось, ему казалось, что каждый час промедления оборачивается непорядочностью перед Антониной.

Антонина удивилась и обрадовалась, сказала, что не успела подумать о нем — и он тут же позвонил.

— Антонина, — сказал он, прикрывая трубку ладонью, — у меня беда.

— Что случилось, Никита?

— Сына арестовали.

— Вот как, — сказала она после некоторой паузы, — Помочь уже нельзя?

— Да как тут поможешь?

— Ты откуда звонишь?

— С работы.

— А когда освободишься?

— Сегодня рейс по области, в аэропорт и обратно, часов через шесть, через семь.

— Как вернешься, сразу приходи, ладно?

— Приду.

Он положил трубку и почувствовал, как из глубины души поднимаются добрые, успокаивающие силы. В чудовищном тупике вдруг забрезжил желанный огонек, который с каждой секундой разгорался все ярче.

«Странное существо — человек. Сына арестовали, под прежней жизнью, можно сказать, жирную черту подвели, а тут от нескольких слов по сути дела посторонней женщины вдруг загорелся огонек надежды».

И тут же: «Эх, Колька, Колька…»

К автобусу он возвратился легким, пружинящим шагом. Под его ботинками чуть слышно поскрипывал слежавшийся черный снег.

«Словно специально коптили, — подумал Никита. — А облака высокие, редкие, почти невидные, наверняка к морозу».

У кабины стоял Василий Захарович и тоже смотрел куда-то в небесную высь. Никита хлопнул его по плечу:

— Жизнь-то, Василий Захарович… А? Здорово, правда?

— Правда, — согласился Василий Захарович. — Ты зря такой веселый: багажник плохо закрывается.

— Да ну? Ай-ай! Совсем не закрывается или плохо?

— Плохо. Там щель такая, я два пальца засунул.

Никита осмотрел крышку багажника — щель действительно была.

— Ну и хрен с ней, — сказал он весело, — не пшено возить. И пыли нет.

— Ты даешь, — покачал головой Василий Захарович. — Совсем портишься. Тебя женить надо.

Перед Никитой светлым видением прошла Антонина, пахнула на него дорогими духами. Он зажмурился и покачал головой.

— Василий Захарович, слушай сюда: не в багажнике смысл жизни. Понял?

— Понял. За что тебе только грамоты дают? Смотри, самому ехать.

«Куда ехать? Зачем? Колька…»

Рейс был несложным, дорога хорошая, автобус шел мягко, словно у него были не колеса, а воздушная подушка. Редкие пассажиры дремали за спиной, а Никита думал об Антонине. Больше ни о чем думать было нельзя, все остальное пока под решительным запретом. Больные вопросы будут решаться позже.

Что могла найти в нем Антонина, дочь полковника, сурового, мужественного человека, награжденного многими боевыми орденами? Его фотография висит в гостиной, и Никита искренне жалеет, что фронтовые ранения не дали возможности дожить ему до наших дней. Сам он до сих пор помнит: когда учился в пятом классе, мать купила ему пальто, как тогда говорили, «на вырост». Оно и через четыре года оставалось великоватым, словно росло вместе с Никитой. Вроде бы мелочь, а вот запомнилось.

Вначале ему казалось, что Антонина обратила внимание на его высокий рост, на тяжелую стать, которая определяется только к сорока годам, на волосы, седеющей прядью упавшие на лоб, отчего лицо с крупными губами и внимательным взглядом становилось по-мужски привлекательным. Но чем больше он узнавал Антонину, тем яснее понимал: внешность она, как и каждая женщина, конечно, имела в виду, но не в первую очередь. Что-то было еще, какая-то скрытая пружинка, которую Никита никак не мог нащупать.

И вдруг, словно озарение, — «домашний кот…»

Так-так… Вполне возможно, Антонина устала от прежнего мужа. Алкоголик, каким бы хорошим он ни был, все же остается алкоголиком, и мысли его постоянно крутятся вокруг бутылки. Неплохо бы увидеть ее бывшего мужа, покалякать о том, о сем. Никита даже знает окна, где он живет вместе с матерью. Однажды ехали по городу, и Антонина указала на эти окна.

Пошел мелкий снег. Побелевшие поля словно придвинулись к дороге. В зеркало Никита видел, как отходили от дремы пассажиры, молча приникали к окнам; лица у всех были серьезные, замкнутые.

После рейса Никита пришел к Антонине, и она его домой уже не отпустила. Аркадий, когда до него дошла ситуация, со скептической улыбкой посмотрел на мать и ушел в свою комнату. Все это выглядело довольно мирно. Чтобы как-то скрасить первые минуты неприятной тишины, Никита погладил кота Степана, начал рассказывать:

— Тоже когда-то держал кота. Сначала было нормально, а потом он стал по кастрюлям лазать. Надо, думаю, какие-то меры принимать. Отвез его за пятьдесят километров. Так он через неделю пришел, ободранный, худой. И не разговаривает.

— Не сердись на Аркадия, — сказала Антонина.

Никита махнул рукой и жалобно улыбнулся.

На следующий день у него был по графику выходной, Антонина же позвонила к себе на работу и сказала, что заболела. Сын ее ушел в школу. Антонина была оживленна: видно, и ей надоело одиночество.

День начинался как в сказке. Никита подошел к окну взглянуть на машину, Антонина сказала: «Не беспокойся, я слежу за сохранностью твоего транспорта». Захотелось пить — и она тут же принесла стакан крепкого, уже охлажденного чаю. Сверху плавал кругляш лимона. Вышел в коридор — и сразу увидел, как блестят его начищенные ботинки. Такого внимания Никита еще в жизни не испытывал.

— Мне неловко, — сказал Никита. — Стоит подумать о чем-нибудь, а ты уже сделала.

Антонина усмехнулась.

— Знаешь, я, наверное, для того и рождена, чтобы служить кому-нибудь. По крайней мере, сколько помню себя, в этом было мое назначение. Мамы не стало рано, мне было тогда пять лет, и мы жили вдвоем с отцом. Вся домашняя работа была на мне. Отец был строгий, придирчивый, с ним было тяжело жить. Распорядок в доме установил, как в казарме. А когда появился Олег, забот знаешь как прибавилось? Он был совершенно непрактичный человек… А потом — ребенок. Аркадий и ботинки-то зашнуровать толком не умеет.

— Вот это зря, — сказал Никита. — Ему же потом мучиться. Может и так случиться, что с ним никто жить не будет.

Антонина усмехнулась, и в голосе ее появилась жесткость.

— Ничего, будут жить. С тобой живут? Вот и с ним будут жить. Пусть он от жизни возьмет все. Я ползаю, пусть и другие поползают. Узнают, каково…

— Ты как будто с жизнью сводишь счеты, — пошутил Никита.

— Если хочешь — да! — ответила она серьезно.

Подошла, положила руки ему на плечи.

— Говорим о какой-то ерунде… Пойдем вечером в театр?

Он весь напрягся: только театра сейчас не хватает. «Колька, Колька!..» Осторожно освободился от ее рук, стал доставать сигарету и спички.

— Сегодня, пожалуй, не смогу. Завтра — рейс. Погода неважная, трудно будет.

— Но это же завтра.

— Нет, — сказал он твердо.

К вечеру, как ни радовался Никита, как ни удивлялся он внезапно обретенному покою, неприятное стеснение в груди при мысли о своих делах все больше давало себя знать. То ему начинало казаться, что его разыскивает милиция в связи с какими-нибудь Колькиными делами или Вера сидит в парткоме у Гордея Васильевича. А может, с Наташей происходит что-нибудь из ряда вон выходящее? Ко всему прочему, он не произвел профилактический осмотр автобуса после рейса, хотя до этого всегда производил — серьезная же штука, вдруг там что-нибудь случилось? Теперь настроение окончательно испортилось.

Антонина заметила перемену, забеспокоилась, спросила, не выпьет ли он корвалола?

— Давай, пожалуй, — согласился Никита.

Но разве может помочь какой-то корвалол, если в душе такая сумятица?

Когда пришел Аркадий, Никите стало неловко, словно весь день он занимался с его матерью чем-то недозволенным. Аркадий посматривал на них снисходительно, а казалось, что он посматривает только на него одного.

Никита прошелся по комнате.

— А что, брат Аркадий, не съездить ли нам как-нибудь за город, покататься на лыжах?

— А куда именно за город?

— А куда хочешь, хотя бы к аэропорту. Там хорошие горы. Многие из города приезжают. Главное, спуски ровные.

Аркадий подумал.

— А что, в этом есть резон. Новые лыжи уже несколько лет пылятся на антресолях. Поедемте! А там фуникулер есть?

— Чего-чего?

— Ну, подъемник?

— А-а… Вот этого, брат Аркадий, я тебе не обещаю.

— Что вы говорите? Выходит, съехал с горки, а назад пешком? Нет, брат Никита Григорьевич, так я не согласен.

— Правда, чего там лазать? Еще растянешь мышцы. А ради чего? — поддержала Антонина Аркадия.

Когда за окном установилась прочная темнота и диктор телевидения приступил к изложению последних известий, Никита почувствовал себя совсем нехорошо. Наверняка в том мире, который за окном, происходят неприятные и важные для него события, а он сидит здесь и ни о чем не ведает.

— Антонина, — взмолился он, — я, пожалуй, пойду. Мне удобней завтра на работу из своей квартиры. А потом — может, там чего случилось?

Антонина посмотрела на него сочувственно и сказала:

— Я сейчас пошла бы с тобой, но Аркаша один оставаться не может.

— Вовсе ни к чему, мне лучше одному во всем разобраться.

— Разбирайся, — сказала Антонина. — Только очень прошу тебя: не занимайся самоедством, не терзай себя понапрасну. Жизнь виновата, а не ты.

Она смотрела ему прямо в глаза, и от этого ее слова были еще убедительней.

— И еще, Никита: мы не дети, играть в кошки-мышки ни к чему. Ты для меня стал родным человеком. И видеть теперь тебя необходимо каждый день, каждый час, каждую минуту.

Никита угловато, как когда-то первый раз Веру, притянул к себе Антонину и поцеловал в губы.

20

Когда он открывал дверь своей квартиры, соседка по этажу — словно караулила у замочной скважины — тут же выскочила и обратилась к Никите:

— Все гуляете где-то, думала, уж не придете, на что ему, думаю, приходить, а вот тут повесточка к судье. — Она протянула листок, похожий на почтовую открытку. — Я и расписалась за вас.

— Мерси, — сказал Никита и хлопнул дверью.

Тут же, не раздеваясь, прочитал текст повестки. Началось…

Если он будет у следователя к девяти утра, то, пожалуй, еще успеет на работу. Никита достал выходной темно-синий костюм, повесил на виду, на стуле, галстук положил сверху, Потом убрал галстук, потому что не нашел свежей рубахи. Решил под пиджак надеть «водолазку». Ничего, с ней тоже красиво.

«Разваливается семья — кто страдает в первую очередь? Ребенок. Именно у него получается искалеченная жизнь, — думал Никита. — Я Веру гнал из дома? Нет. Все сама затеяла. Ей, видите ли, захотелось свободы. А что поставлено на карту? Судьба ребенка. Я бил тревогу, ходил в партком, предлагал Кольку оставить у меня, рабочего человека. Не получилось: у него есть ма-ать… Вот с нее и спрашивайте».

«Может, и Веру не в чем винить, — продолжал размышлять он. — Так судьба распорядилась, и нас не хватило друг для друга на всю жизнь. Но этого следователю не расскажешь: времени надо много, да и может не понять, если сам молодой и по личной судьбе благополучный».

Следователь действительно был молодым человеком. Вопреки ожиданиям Никиты, он встретил его вежливо, аккуратно подбирая выражения, расспрашивал о том, о сем. Знал ли Никита Григорьевич, что сын ведет антиобщественный образ жизни? Часто ли он виделся с сыном? Не просил ли тот у отца какой-либо помощи?

На эти вопросы Никита отвечал отрицательно. Вот так-то, гражданин-товарищ следователь, в случившемся моей прямой вины нет. У кого хотите узнавайте. А мать — да! С нее надо бы спросить строже. Следователь попросил говорить подробнее. Никита уважил его желание. Тогда следователь предложил рассказ о Вере, о ее человеческих, душевных качествах изложить в письменном виде. Никита подумал и отказался. Следователь не стал настаивать. Но все равно его просьба произвела на Никиту сильное впечатление. Словно заманили Никиту в мышеловку и он услышал, как щелкнула за спиной пружина.

«Он таких, как я, — подумал Никита о следователе, — наверное, тысячи перевидал. Его ничем не удивишь».

— Я еще сам не знаю, толком, кто из нас виноват в разводе, — неожиданно сказал Никита.

— Сейчас все так говорят. Смотрят телевизор, читают книги и выявляют несходство характеров. Вот, прочитайте и распишитесь.

Никита прочитал и расписался.

— Скажите, лейтенант, много дадите сынишке?

— Дает суд, а не я. Мое дело — провести следствие и подготовить материалы.

— Лет пять дадут?

Следователь посмотрел на Никиту:

— Думаю, дадут.

Никита посидел, прикидывая, сколько бы это значило — пять лет. Какой отрезок жизни могут вместить они? Выходило, очень много. За пять лет можно, начиная с нуля, стать водителем первого класса.

— Вот так все вышло… — вслух сказал Никита и пояснил следователю: — А все жена.

— Но вас-то родительских прав не лишали?

— Не за что, — сухо сказал Никита.

— Значит, и ответственность на двоих.

Тон следователя продолжал оставаться таким же бесстрастным. Это вначале даже несколько задело Никиту, который ожидал бурных споров о смысле жизни, о нравах человека вообще и обязанностях родителей в частности. Но ничего этого не было. На протяжении всего допроса тон следователя оставался бесстрастным. И вдруг Никита понял: молодой человек с лейтенантскими погонами рассматривает его как величину формальную, как обыкновенного свидетеля.

От него, Никиты, не видят никакого прока… Такого еще не бывало.

Шел на работу, а ноги не шли. Было предчувствие, что там ждут его сейчас со злорадством, посматривают на часы: где он, наконец, этот Никита Григорьевич?

«Ничего, — успокаивал он себя. — Не имеют права!» А что не имеют права, кто не имеет права — он и сам толком не знал. Не имеют нрава — и все!

Увидев Никиту в новом дорогом костюме и новой, еще ни разу не стиранной «водолазке», врачиха оживилась, заулыбалась:

— Ну вот, совсем другое дело! Сразу видно — режим наладили. Как огурчик, как юноша из средней школы.

Ее слова ободрили Никиту: как бы там ни было, личные дела есть личные дела, а работа есть работа.

Когда выписывал путевой лист, столкнулся в коридоре с Гордеем Васильевичем. Тот куда-то несся на всех парах. Но все же притормозил и сказал, как показалось Никите, даже с некоторой долей задора:

— Что, доигрался?

— Вы о чем, Гордей Васильевич?

Старик молчал, смотрел на Никиту. И Никита, как ни чувствовал себя растерянно и беззащитно, все же уловил — в задиристом тоне Гордея Васильевича тоже таится какая-то растерянность.

— Покалякать надо бы, — сказал Гордей Васильевич.

— Надо бы, — согласился Никита. — Мне сейчас в рейс. Я сам приду, Гордей Васильевич.

— Разведены-то хоть официально?

— Естественно.

Гордей Васильевич помолчал, опустив голову, и пошел дальше по своим делам. Никита посмотрел ему вслед. Кажется, пронесло.

Было бы совсем скверно, если бы у него не было Антонины. Человек спокойно может жить на земле лишь тогда, когда точно знает, что живет еще хотя бы один человек, который думает о нем самым лучшим образом.

Василий Захарович, когда Никита снял в кабине пальто, удивился и сразу прицепился с вопросами:

— Ты откуда такой красивый? — Из загса.

— Ладно тебе, я серьезно. Ты чего вырядился, как жених?

Никита покосился на сменщика и подтвердил:

— Я тебе точно говорю: думаю создавать семью.

— Если это правда, познакомил бы, — приосанился Василий Захарович.

— Да ты видел ее. Помнишь, ту, с «штучным лицом»?

Василий Захарович от удивления присвистнул.

— Ну, Никита, ну даешь… Такую женщину… Ну, сукин сын…

Так отрадно, так невыразимо приятно было слушать слова Василия Захаровича, что Никита чуть руль не выпустил. А что, елки-палки? Так оно и есть!

— Меняетесь, наверное, — ее квартиру и твою? Комнаты на четыре, поди?

— Меняться ни к чему. Будем жить у нее, а моя квартира пусть остается как резерв. Дети подрастут, заведут семьи, их куда-то девать надо.

— Верно, — вздохнул многодетный Василий Захарович. — Им жилья нужна прорва. Тут остаток жизни самим пожить бы, да где там.

— Ладно прибедняться, — сказал Никита. — Тебе любой позавидует: большая дружная семья.

— Тоже верно, — сказал Василий Захарович. — Большая семья — это счастье. Но все равно, как-нибудь по праздникам выпьем со старухой четверочку, разомлеет она и сразу; дед, а дед, вот бы одним пожить хоть чуток. Но это блажь, конечно. Я, Никита, чувствительный человек: всех жалею, у кого чего плохо. Старых и больных очень жалею, но больше всего, Никита, жалею старых одиноких людей. Вот тут уж действительно, хоть расшибись, но ничем не поможешь.

Василий Захарович не знал, что своими рассуждениями изменил настроение Никиты. Правду говорит Захарыч, так говорит, словно ему, Никите, проповедь читает. И, чтобы переменить тему разговора, он спросил:

— Скажи-ка, Василий Захарович, как друга спрашиваю, тут про меня ничего лишнего не болтают?

— Про тебя? — удивился тот. — А чего про тебя болтать?

— Ну, разное…

— Нет вроде. Чтобы говорили, надо сделать или что-нибудь плохое, или, наоборот, что-нибудь очень хорошее. А так чего болтать? Так, выходит, без толку. У каждого своих забот хватает.

Никита сбросил скорость, нервно выпрямил спину и спросил, стараясь, чтобы голос его звучал как можно равнодушнее:

— Выходит, я серединка на половинку? Может, меня вообще не замечают? Не приду на работу, и никто не заметит?

— Это ты зря. Вот когда не придешь на работу — тогда заметят, а если еще без уважительной причины — вот уж начнут болтать!

Никита даже голову повернул, чтобы лучше рассмотреть, какое выражение лица у Василия Захаровича: обычное добродушное выражение человека, совесть которого чиста, и поэтому ему не надо хитрить.

— Что-то мы с тобой разболтались, — сказал Никита. — Разговорчики за рулем запрещены.

— Тоже верно, — согласился Василий Захарович.

А Никита подумал:

«Много ли их осталось, на кого можно рассчитывать в случае беды?»

21

Единственным надежным человеком осталась, пожалуй, Антонина. Но почему все-таки она выбрала его? Никита чувствовал: если он отыщет правильный ответ, то будет знать, как сложится дальнейшая совместная жизнь с Антониной. Что ни говори, а встретиться с ее бывшим супругом просто необходимо. И встречу провести на хорошем, достойном мужском уровне.

Не откладывая дела в долгий ящик, он при первой же возможности отправился разыскивать Олега.

Зимний город был тих и спокоен, как старец, убеленный сединами: ночью шел снег, и улицы сверкали белизной. Застыли, боясь шелохнуться, чтобы не повредить свои пушистые кроны, деревья; на тротуарах, подобно большим черным муравьям, копошились дворники. Они сгребали снег на обочину, их фанерные лопаты были так велики, что если их поднять, они будут напоминать парус.

На звонок вышла старушка, седенькая, с настороженными глазами. Была она невысокого роста, и казалось, что голова ее сидит прямо на плечах. Она посмотрела на Никиту вопросительно.

— Олега? — обрадовалась она, услышав вопрос — Проходите. Я мама его, Софья Андреевна. Давайте, я повешу ваше пальто сюда.

— Спасибо, я сам.

Окна в комнате были зашторены зеленым штапелем. Мутный полумрак откровенно отдавал сыростью. На железной кровати — никель на спинках совсем потускнел — полусидел, поддерживаемый двумя большими подушками, изможденный человек. Кожа, обтянувшая череп, мертвенно желтела; такого же цвета были руки, лежавшие поверх одеяла.

Он смотрел на Никиту и ждал, что скажет незнакомый гость. Софья Андреевна осталась за прикрытой дверью.

Никите стало дурно, потому что он совершенно точно понял: только полный идиот мог придумать такое путешествие. Повернуться же и выйти просто так не хватило характера.

— Я, собственно, на минутку, — сказал Никита. — Я, собственно… — Никита проглотил слюну. — Я, собственно, от вашей бывшей жены… Антонины…

— А чего она? — Олег пожал плечами и посмотрел на дверь, словно знал, что там стояла мать.

— Да так, ничего особенного… Просто как-то разговорились, и она сказала, что вы сильно заболели.

Просто так разговорились… Нет, алкоголики — народ проницательный, как и тяжелобольные. Они все понимают с полуслова, по беглому взгляду, по интонации. Никита это сам почувствовал, когда глаза Олега под желтым высоким лбом погасли, успокоились, отяжелели равнодушным спокойствием.

Помолчали. Олег думал о своем, Никита — об Олеге, поглаживал указательным пальцем подбородок и старался, чтобы лицо сохраняло доброжелательное выражение.

— Чего стоишь? — сказал наконец Олег. — Стул рядом.

Никита сел и перевел дух.

— Значит, вы как-то разговорились, и она обеспокоилась моим здоровьем? Вас кличут…

— Никита.

— К чему бы это могло быть, Никита? Как поживает Антонина? Все такая же пунктуальная и заботливая? Готова ли она служить вам преданно и бескорыстно, как когда-то служила мне? Подает ли чай с лимоном, чистит ли по утрам ботинки?

Олег закашлялся, стал глубоко и длинно дышать, достал из-под подушки полотенце и вытер лицо. Никита смотрел на него с болью, но без жалости. Плохо, что не мог сказать ему: веди себя достойно, мужик. Не мог ударить лежачего, пусть он и кусается.

Олег пришел в себя и тоже, наверное, подумал, что они не на равных.

— Вырвалось внезапно, — сказал он уже спокойно. — Нервы ни к черту. Подыхаю. Так чего ты хотел узнать у меня?

— Чего у тебя узнаешь? Просто так, зашел без всякой особой мысли, — ответил Никита, думая, как бы встать и уйти, чтобы это выглядело порядочно.

— Не болтай, — сказал Олег. — Просто так не ходят. Но от меня тебе пользы не будет, мало что из меня выудишь. Тебя интересует женщина? Так вот — женщина она хорошая, но у меня с ней свои счеты. А у тебя не будет этих счетов. Тебя спасают года. Ты — старый дубосек. Можешь не бояться, ничего с тобой не произойдет. Она тебе говорила, что я алкоголик. Ты чего-нибудь не прихватил с собой?

— Прихватил на всякий случай. Но ты же без подушки держаться не можешь.

— Не дрейфь, Никита. Сам-то будешь?

— Разве что за компанию…

— Да-а, Никита… Откровенно говоря, удивил меня твой визит. А что прихватил — ценю. У тебя работа тяжелая? — спросил Олег, который, выпив, оживился, даже желтизна на лице стала не такой заметной.

— Тяжелая, но, главное, нервная. Вожу междугородний автобус.

— Съездил, приехал, устал, дай отдохнуть? Правильно? — стал домысливать Олег. — Правильно, черт возьми! — Он засмеялся неизвестно чему, неприятный и тяжелый был этот смех. — Может быть, тебе действительно повезло! Нет, тебе наверняка повезло, что тебе не двадцать лет. Ты, по сути дела, пришел на готовое.

— Что значит «на готовое»?

— Хотела Тоня того или нет, но мои уроки она должна была учесть. Баба неглупая.

Никита внимательно слушал.

— Не знаю, понятны ли тебе такие чувства, — продолжал Олег, — но все время, пока я был при ней, у меня было две жизни. Одна, какая-то пошлая и пустая, — дома, в окружении милой семьи, другая — на работе. Тут я был как дома, но уже в другом смысле, в самом хорошем, как в газетах пишут. А в окружении семейства… Сю-сю-сю, сё-сё-сё… Не могу объяснить, но ты понимаешь?

— Понимаю, — сказал Никита серьезно.

— Не чувствовал я себя дома человеком. И ничего с собой не мог поделать. Упорно, прямо с иезуитской последовательностью, подгоняли меня под общий стандарт хорошего человека. В ее понимании, конечно.

«Это не довод, — подумал Никита. — Мало ли у кого какое понимание. Почему у нее обязательно должно быть хуже?»

— Берегись ее, — снова заговорил Олег. — Тонина любовь, а может быть, забота — не знаю, что тут правильней, — беспредельны, доходят до самоунижения. Для меня это смерть, для тебя, может быть, наоборот. В душе этой женщины рядом с удивительным самоунижением уживается удивительный по мощи эгоизм. Эгоизм и жестокость. Ты Аркадия видел?

— Видел.

— Мальчишке пятнадцать лет уже, а я уверен, что до сих пор он не умеет зашнуровать ботинки. Никита, к пятнадцати годам не научить зашнуровывать ботинки — разве это не жестокость?

— Ты сгущаешь краски, — сказал Никита. — Просто слепая материнская любовь.

— Слепая любовь? Но Антонина же, черт возьми, не волчица, не медведица. Она современный человек с высшим образованием. Она прочитала столько книг, сколько нам с тобой не прочитать. Животные учат своих детенышей, животные знают или догадываются, что жизнь — трудная и опасная штука. А эта облизывала сына, будущего мужчину, с утра до вечера и шелестела: киска Мурка, серенькая шкурка… Я однажды от этой киски-мурки чуть с балкона не прыгнул. То, что меня переделывали в домашнего мужчину, то есть лишали каких-то своих черт, данных мне природой, я еще как-то терпел. Но когда я понял, что ребенок окончательно уходит из рук, — тут я надломился. Поправить уже нельзя было ничего. Я в те времена был сильно занят. Три года чуть ли не ночевал в цехе. Да что там… Потом пить начал. Пока не выпью, не могу идти домой. Скоро и это перестало помогать. А ходить приходилось. Ну, что из этого получилось, сам должен понимать.

Никита растерянно молчал. Рассказ Олега напомнил о его, Никитиных, душевных мытарствах. Конечно, все у них происходило по-разному и в то же время как-то уж очень одинаково. Олегу хитрить ни к чему, он уже не жилец. В его положении люди подводят итоги прожитой жизни честно. Похоже, Олег ту часть жизни, которая отведена Антонине, переделал бы решительно. Вообще, во всей сегодняшней встрече: в обстановке, в желтизне истонченной кожи, в глазах, которые чаще кажутся застывшими, чем оживленными, и даже в зеленых шторах, создающих из прозрачного воздуха тусклую муть, — во всем этом было что-то зловещее.

Олегу хотелось договорить до конца.

— Все, наверное, можно было поправить, все! Кроме одного: сына вернуть я уже не мог. Где тебе понять: живому отцу — терять живого сына? Это — конец, это — полный проигрыш в жизни.

Олег закашлялся, зашелся в мучительном задыхании. Бесшумно появилась Софья Андреевна.

— Олежек, хватит, хватит, маленький, успокойся!

— Мать, все нормально… все норма… нормально…

22

Разговор с Олегом подействовал на Никиту даже больше, чем он мог предполагать.

Достичь в жизни таких вершин — и все растерять!

Растерять настолько, что даже гроша ломаного за душою не оставить. И терять он начал, когда жил с Антониной. То есть Антонина была свидетелем его первых неудач. Олег утверждает — причиной, но Никита считает — свидетелем. Большинство людей убеждены — работай хорошо, а личная жизнь — дело второстепенное. Ан нет. Космонавтов и то подбирают, чтобы совпадали характеры. А казалось бы, какая разница — сиди и занимайся своим делом, не обращай на другого внимания, если он тебе не нравится. Но, выходит, нельзя хорошо делать дело, если рядом человек, с которым ты по внутренней жизни, по душевным устремлениям не совмещаешься.

Самому-то когда стало трудно работать? Когда начались домашние неурядицы. Все время в голове крутятся тяжелые мысли, и от этого так начинает ломать всего, как, наверное, ломает и корежит стариков перед сменой погоды. Конечно, и внимание рассеивается. А для водителя автобуса, когда за спиной сорок пять человек, подобные состояния опасны.

С врачихой тут не посоветуешься: сразу отстранит от рейсов, начнутся обследования, и неизвестно еще, чем все закончится. Возьмут да и переведут на более легкую работу. И при машине будешь, да без руля. А выполнять второстепенные работы Никита уже не сможет. Никогда в этом случае он не отделается от ощущения своей второсортности, от предчувствий, что другие обсуждают его в тесных кружках точно так же, как обсуждают, допустим, диспетчера Зою. Тогда только один выход: увольняться.

Уже сейчас он подумывает иногда: не одно же автохозяйство на белом свете… А месяц назад, всего какой-нибудь месяц, он посмеялся бы над этой мыслью.

У Олега к Антонины все в жизни происходило по-своему, но многие моменты совпадали с его, Никитиной, жизнью, хорошо так накладывались друг на друга. И неприятно думать, что Олег, как и он, Никита, шел в первых рядах в своем рабочем строю, а умрет — некому будет идти за гробом.

Проходили дни, а Никита так и не мог понять — правильно ли он поступил, навестив Олега. Ну, хорошо это или плохо, теперь ничего не изменить. Никита решил молчать.

Антонина одела и обула Аркадия, он поднял руку, пошевелил пальцами в знак прощания и удалился. Антонина постояла в прихожей, прислушиваясь к удаляющимся шагам, потом присела на корточки, достала из ящичка щетку и крем и стала наводить свежий глянец на ботинки Никиты. Никита молча смотрел, как она вовсю орудует щеткой, вспомнил насмешливые слова Олега насчет обуви, и тут само вырвалось:

— Я заходил к Олегу.

Антонина дочистила ботинки, убрала щетки и тюбики в ящик и только тогда взглянула на Никиту. Он увидел, что к ее белому бархатному лицу прилила кровь, и подумал, как она от этого похорошела.

— Ну и… что? — спросила наконец Антонина.

— Плохи дела. Наверное, скоро того…

— Что значит «того»?

— Сердечная недостаточность и еще что-то, он говорил, я не запомнил. Худо дело, одним словом, недолго протянет.

— А зачем ходил?

Никита замешкался, придумывая ответ.

— За-чем ходи-ил? Я тебя спрашиваю!

Никита вздрогнул от ее командирского тона.

— Сам не знаю, — соврал он, и в том, что ему пришлось врать, он мгновенно, неожиданно для себя обвинил Антонину. Что же выходит: абсолютно честная, лишенная всякой лжи, даже самой маленькой, жизнь невозможна? И Олег, наверное, начинал с какой-нибудь пустяковой неправды.

Антонина спросила тоном следователя, и он, Никита, сразу почувствовал себя словно бы преступником. Вот и включилась защитная реакция организма. С бывшей женой Верой защитная реакция, наверное, была включена постоянно, поэтому и превратилась жизнь в каторгу.

И еще он подумал: скотство какое — Кольке дали пять лет усиленного режима, а он, отец, не пошел на суд. В тот день с утра он чувствовал сердце так, что немела левая рука. С обеда ушел в рейс. Отпрашиваться, даже придумав другой повод, было выше его сил. А в суд идти все равно было ни к чему. Ничего это не дало бы…

Антонина взяла тряпку и демонстративно стала бороться с пылью. Но теперь — и это Никита видел вполне определенно — с фланелькой разгуливала совсем другая женщина, другой человек: нервный, напряженный, с неестественно прямой спиной, с резкими, да что там с резкими, с прямо-таки злыми движениями.

Безделушек, нуждавшихся в протирании, была тьма-тьмущая. Никита видел, что она с нетерпением ждет подробностей, но сама вызывать его на разговор не хочет.

— Олег лежит один, — сказал Никита. — К нему, наверное, никто не приходит. Только он да мать, шустрая такая старушка.

— Мог бы и не говорить. Кого-кого, а Софью Андреевну я знаю прекрасно. Вот именно, шустрая…

«Ну скажи, скажи, прошу тебя, хоть одно добрее слово», — стал мысленно заклинать Никита. Ему сейчас было очень важно знать, что и упавший человек, которого если не любили, то хоть уважали, оставляет в других сердцах частицу доброты и сострадания.

Но вышло по-другому. Антонина стремительно повернулась к Никите и сказала с вызовом и злорадством:

— Допрыгался! Так ему и надо! Все легко ему давалось в жизни. Слишком легко! Хотел стать великим. Стал! Семью забыл… Сына забыл… Один теперь? С мамочкой? Зато слишком много было друзей. Он думал, всегда так будет. Нет, так всю жизнь не бывает. Что-нибудь одно! Друзей было хоть отбавляй, а гроб выносить — некому. Понял? Некому! — И она засмеялась легко и зло. Никита увидел, что ее действительно переполняет радость, и ему стало жутко.

Как она может?

Антонина в эти минуты была ненавистна ему и в то же время особенно желанна. Сильная, красивая и жесткая женщина…

— С пылью тихий кошмар. — Антонина бросила тряпку на подоконник, похлопала ладошками, словно стряхивала эту самую пыль.

Она умела владеть собой. Никита подумал, что сейчас она полна торжества: ее жизненная позиция победила.

— Ну, чего нос повесил?

— Завтра в рейс.

— Никита, ты прости за откровенность, но знаешь, что недавно сказал Аркадий? Он сказал, что сначала появился твой автобус, а уже потом жизнь на земле. Мило, не правда ли?

Никита мрачно ответил:

— Посмотрим, как будет шутить Аркадий через десять лет. Много ли он тогда найдет веселого в жизни.

— Ну, не надо сердиться. Я же по поводу твоего Коли ничего не говорю.

— Тебе просто нечего сказать.

— Не обольщайся.

И усмехнулась. Глаза ее повлажнели и стали выпуклыми, словно затянулись прозрачным ледком. Никита вдруг забеспокоился, посмотрел на часы и сказал деловито:

— Пойду-ка взгляну на машину, как бы чего там…

— Ой, господи, да иди ради бога, а то и правда, как бы чего там…

И стремительно вышла в другую комнату.

Никита постоял еще некоторое время, испытывая то же, что было уже однажды летом, когда он неудачно пригласил диспетчера Зою на чашку «Цейлонского» чаю. Он чувствовал себя чужим среди неподвижно затаившейся мебели, под пустыми взглядами зашедшихся в крике глиняных масок на стене, в окружении металлической и деревянной чуши. Удивительно все изменилось за каких-нибудь полчаса. Никита почувствовал, как наливаются кровью и словно разбухают кончики пальцев. Еще раз окинул взглядом комнату, оделся и, не попрощавшись, вышел.

23

Он не стал дожидаться лифта, как это делал всегда, сразу побежал вниз, на ходу застегивая пуговицы пальто. На широком крыльце остановился перевести дыхание.

Зимний вечер был тих и прозрачен. Снег, убранный с дорожек, высился в отдалении аккуратным ровным гребешком.

Перед крыльцом была высокая прямоугольная клумба; сейчас, припорошенная сверху снегом, она напоминала заброшенную могилу.

Никита сел в машину, запустил мотор и стал ждать, когда он прогреется. «Жигуленок» ворчливо тарахтел: или успокаивал Никиту, или выговаривал за что-то.

Никита припомнил вчерашний разговор. Сейчас вспомнил то, на что тогда не обратил внимания: после его слов о совместной жизни Аркадий улыбнулся как взрослый.

Совершенно явственно, словно разговор происходил минуту назад, Никита увидел, какие лица были у них, когда они обменивались улыбками. Они улыбались как люди, у которых есть свои тайны, свой собственный совместный жизненный опыт.

Это было содружество матери и сына. И выходило так, что он, Никита, примыкал к этому содружеству. При-мы-кал! Как у овоща есть кожура и сердцевина, так вот и здесь получалось — он, Никита, представлял собой кожуру. И сколько бы ни прошло времени, что бы ни делал он, всегда останется кожурой.

Свою квартирку Никита увидел новыми глазами, будто вернулся из далекого странствия. Мысленно он уже распрощался с нею, и теперь, в первые минуты, она показалась ему маленькой, заброшенной, с устоявшимся нежилым запахом прокисших окурков и сладковато-пыльной сырости.

Никита открыл форточки, поставил стул в центре комнаты и закурил. Одиночество было абсолютным, как в космическом корабле. Разница была лишь в том, что за космическим кораблем, затаив дыхание, следило все человечество, а за Никиту не переживал никто. А ведь он тоже, подобно космонавту, в своей наглухо изолированной от мира квартире вместе с землей несся в космическом пространстве.

Конечно, у него с Антониной может все складываться хорошо, но до тех пор, пока он на коне. А случись наоборот, или же, допустим, он захочет устанавливать какие-то свои порядки — они тут же объединятся, чужой сын и его мать. А неродной, почти взрослый сын — это очень серьезно. Тут и захочешь, но ничего не поделаешь.

И вот еще что получается: мы, старея, теряем силу, а молодые, мужая, набирают ее. И сын, взрослея, будет иметь все большее влияние на мать.

Наталья все-таки совсем другое. Ребенка от него ждет. В любую «тьму тараканью» побежит за ним без оглядки. Может, позвонить? Номер телефона так и крутится в голове…

Несколько дней спустя он позвонил.

— К тебе можно зайти?

Она помедлила с ответом. В трубке было слышно ее дыхание.

— Ну что ж, приходи, — сказала наконец.

И словно десять солнц на небе вспыхнули для Никиты. Пусть теперь что угодно происходит — он эту птицу из рук не выпустит.

Шел к ней и думал: хорошо, когда кто-то ждет. Голос вялый — это ничего, это у женщин бывает. А на деле, наверное, другое: от окна сейчас не отходит, от шума любой машины вздрагивает. Вздрагивает, вздрагивает, Наташка такая. А он идет пешком. Идет и дышит свежим воздухом.

«А что? Вот возьму и женюсь! Все равно теперь никуда не денешься — ребенок! И ее понять можно: ей ребенок сейчас просто необходим, время уходит».

Волна непривычной нежности накатила на Никиту, когда он представил, как возле окон мается Наталья.

«Пусть рожает! Рожай, Наталья, выкормим! А случись между нами чего — поддержу. Крепко поддержу, в обиде не будешь. А ты мне нравишься, Наталья, даже настырностью своей. Нравишься — и точка!»

С такими мыслями поднимался Никита по знакомой лестнице на четвертый этаж.

К его удивлению, на звонок Наташа долго не выходила. Вот так номер, не ванну же она принимает!

Наконец открыла и молча ушла в комнату.

«Ну и приемчик», — покрутил Никита головой.

Он положил шапку на трюмо, причесался, машинально отметив: со следующего лета надо на велосипеде кататься, а то одолеет полнота. В комнату он вошел крадущимся шагом, который появляется, когда пришедший хочет сообщить неожиданную, но приятную новость.

Наташа лежала, прикрыв ноги пуховым платком. Он придвинул к постели стул и начал издалека:

— А раньше меня кое-кто у окошка встречал… Выхожу из машины, поднимаю голову и вижу в окне любимый силуэт.

Наташа посмотрела на него долгим взглядом и отвернулась к стене. Что-то было в этом взгляде…

«Хватит кривляться, — вдруг с отвращением подумал Никита. — Говори дело, успокой женщину. Скажи ей по-мужски просто: «Мы два одиноких существа, Наталья, давай объединимся».

Но прямо говорить всегда труднее: такое ощущение, будто деловитость и ясность обесцвечивают слова.

— Как будто болеешь? — спросил он. — Вот несчастье! Будущей матери не надо болеть.

Наташа промолчала, лица к нему не повернула.

Никита смотрел на сбившиеся тонкие волосы. Она их моет ромашкой, они должны пахнуть полевой ромашкой.

— Наталья, — сказал Никита, старательно придавая голосу торжественную суровость. — Наталья, ты слышишь меня? Повторяю: будущей матери болеть не полагается!

Наташа повернула голову, увидела оживленные улыбкой глаза Никиты, резким толчком поднялась. На секунду сверкнула в вырезе кофточки грудь. Наташа тут же подтянула пуховый платок к подбородку. И сказала, подделываясь под Никитин тон:

— Нет будущей матери! Нет и не будет. Все!

— Ты хочешь сказать, — начал Никита, чувствуя, как наваливается на него усталость, — ты хочешь сказать…

— Да! Да! Да! — зачастила Наташа. — Ты мне противен! Я презираю тебя! Я презираю себя!

Глаза ее были широко открыты, и Никита увидел, как выкатывались из этих глаз круглые градинки слез и соскальзывали, не оставляя следа, по Наташиным обескровленным щекам.

— Если тебе сейчас деваться некуда, — сказала она, — возьми в шкафу матрас. Но лучше будет, если ты уйдешь.

И снова легла, отвернула лицо к стене.

— Та-ак… — протянул Никита.

Скрипя половицами, прошелся по комнате, стал у окна.

В большом дворе было пустынно, и Никита подумал, что рановато бы еще для безлюдья. Может быть, по телевизору хоккей передают или фильм про шпионов?

— Ты не знаешь, что сегодня по телевизору? — спросил он.

Наташа не ответила, и собственный вопрос показался ему глупым.

— Ты не хочешь со мной разговаривать? — спросил он, хотя сам отлично понимал, что разговаривать, в сущности, не о чем. — Может, мы оба виноваты?

— Уйди, прошу тебя…

Никита побарабанил ногтями по стеклу, словно ему было очень важно проверить — звонко ли оно поет.

— Хорошо! Очень хорошо! Пожалеешь еще, ох как пожалеешь, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать, чтобы не уходить молча. Странное ощущение — словно этими словами он что-то оставлял после себя, не исчезал бесследно из этой комнаты, из памяти женщины, с которой всего лишь час назад мысленно соединился на веки вечные.

24

Никита брел домой по ночной улице, которой не было ни края ни конца. На обочинах, выгнув тонкие шеи, стояли современные светильники. Сейчас они горели вполнакала, и неон в продолговатых трубках светился неровной, дрожащей белизной.

Никита шел и основательно, с интересом, словно при осмотре мотора, рассматривал себя со стороны.

Странное состояние: ни жалости, ни злости, ни каких-то устремлений; полное равнодушие ко всему. Похоже, что время остановилось.

А если бросить все, уехать в другой город?

Поехать в чужой город, обосноваться как следует и стать человеком без прошлого… Красота! Все останется где-то там… А перед тобой все чистенькое — рисуй как хочешь, и все будет верно. Это даже интересно — живешь, а о тебе никто ничего не знает.

Но тут Никита стал думать, что все это интересно только на первый взгляд. Ты, конечно, можешь отделаться от прошлого, сделать вид, что не было тех моментов, которые хотелось бы забыть. Но голову-то не переделаешь, мозги-то не встряхнешь… И кадровик, когда будешь устраиваться на работу в новом городе, откроет паспорт, увидит загсовские штампы, увидит Кольку, вписанного в соответствующую графу…

Нет, видно, жизнь заново не начнешь. Не тешься пустой фантазией, Никита.

Он подошел к дому и увидел у соседнего подъезда одинокую женскую фигуру. В первое мгновение ему показалось, что это Вера. Наверное, боится идти в свою одинокую квартиру… Что-то теплое шевельнулось в груди Никиты.

Но это была не Вера, а высокая незнакомая девица, которая решила покурить на свежем воздухе. А может, ждала кого?

Где-то в самой глубине сознания возникла мысль: предстоит разговор с Гордеем Васильевичем.

Как-то он сложится?..

1

Алексей Борисович проснулся от странного ощущения, будто кто-то ходит по его груди. Что за чертовщина? Он открыл глаза и встретился с глуповато-нахальным взглядом петушка. Что-то преступное сквозило в этом взгляде, какая-то в нем была холодная расчетливость, и Алексей Борисович испугался. Хорошо, что проснулся — кто его знает, какие у птички мысли: подойдет да и клюнет, чего доброго, в глаз.

— Кыш, погань этакая, — злобно прошипел Алексей Борисович и вспучил ногами одеяло.

Петушок взмахнул крыльями, не удержался и соскочил на пол. И от досады, что ли, вытянул шею, распустил жидкие перышки, зажмурился и кукарекнул. Это было ужасно: смотреть не на что, а крикнул с таким протяжным надрывом, с такой силой, что некоторое время после этого стояла каменная тишина.

Проснулась Вика, приподнялась на локте и стала смотреть на мужа.

— Чего смотришь? — спросил Алексей Борисович. — Сколько раз просил закрывать его на кухне!

— У тебя на бровке опять длинный волос, — ответила на это Вика. — Дай выдерну!

— Пусть растет, если ему нравится.

— Ты им заколешь меня когда-нибудь.

— Вот когда заколю, тогда выдернешь. Кстати, эта пташка, — качнул он головой в сторону петушка, — сегодня все утро гуляла по моей груди.

— А вчера он начирикал на твое кресло. Хорошо, я быстро спохватилась.

— С сегодняшнего дня гони на балкон.

Алексей Борисович сел, пошевелил усами, потер голубоватой белизны колени, почувствовал, как тянет по ногам свежим воздухом: вот какие сильные получаются сквозняки, если не закрывать двери спальни.

— Это уже не дом, — в сердцах сказал Алексей Борисович. — Это какое-то болото.

Он набросил на плечи полосатый махровый халат и прошел в кабинет. Следом за ним чуть было не прошмыгнул петушок, но Алексей Борисович ловко дал ему подножку.

Окно кабинета выходило на север. Здесь никогда не возникало солнечного оживления, всегда стояла пасмурная погода. Алексей Борисович привык к этому быстро, да и книгам было лучше: не так желтели корешки.

Когда он по утрам приходил в свой кабинет, он особенно остро ощущал быстротечность времени и казнил себя за беспечность, слабохарактерность, за то, что позволяет втягивать себя в водоворот каких-то необязательных дел, мелких событий… Ну, прямо беда. Сейчас Алексей Борисович, успокаиваясь, набрал полные легкие родного кабинетного духа, развернул крутящееся кресло и начал искать пятно, посаженное петушком. Но на красном сукне не то что пятна — пылинки не было. Хвала вездесущей жене!

Сейчас ему стало совершенно ясно, что петушка — эту бесцеремонную, нахальную живность — господь бог задумывал не для города и уж тем более не для квартиры. А заимели они его весной, когда только-только пробивалась на деревьях светлая клейкая зелень. В тот день Алексей Борисович встретил Вику с работы, они шли не спеша домой и увидели, как на углу крестьянка продает прямо из ящика желтенькие пушистые шарики. Шарики пищали, толкали друг друга, пытались выбраться из тесного ящика.

— Цы-ыпа, — прошептала Вика грудным голосом, которым она разговаривала только с внучкой Викочкой. — Какая прелесть, боже мой!

Алексей Борисович растерялся, стоял, очарованный этим желтым шевелением. Они такие хрупкие… Что должна чувствовать эта крестьянка, которая запросто, без всякого душевного трепета запускает в ящик руку и тащит, сколько вытащит?

В конце концов ни он, ни Вика не устояли. Одну штуку, один шарик, одну цыпу — купили внучке. Принесли в кульке из газеты, раздобыли пшенки. И вот — бумеранг возвратился: получили цыпу назад. Она выросла в приличного петушка, ярко выраженного холерика, и стала всем мешать. Петушок хотел иметь свою личную жизнь и строил ее на нервах окружающих.

От соседей, сквозь стенку, проник сигнал точного времени. Алексей Борисович взглянул на ходики — девять часов утра. И, словно подтверждая это, зазвонил телефон. Все бесчисленные друзья — а врагов у Алексея Борисовича не было — давным-давно усвоили: трубку он берет только после третьего гудка.

— Я слушаю вас, — произнес Алексей Борисович и придвинул шариковую ручку, чтобы во время разговора рисовать квадратики и елочки.

— Елагин беспокоит, с телевидения. Не разбудил? Знаю, знаю, встаете с петухами.

Алексей Борисович поморщился, но ответил со спокойным достоинством: все люди делятся на жаворонков и сов; так вот, он — жаворонок.

— Есть один разговор, но не телефонный. Как бы встретиться?

Алексей Борисович выдержал паузу.

— Сейчас посмотрю, как планируется неделя.

Он полистал еженедельник. Страницы были пусты. Всегда с этим еженедельником получалось одно и то же: или забывал записывать, или забывал просматривать. И тем не менее без него он чувствовал себя как без рук.

Елагин не выдержал затянувшегося молчания.

— Алексей Борисович, дело-то серьезное. Если вы не против, я подошлю машину.

Алексей Борисович посмотрел на часы.

— Ну, давайте, если так срочно. Адрес известен?

И по тону, каким было сказано:

— Найдем в телефонной книге, — понял: шутка дошла.

Перед ним на столе лежала аккуратная стопка чистой бумаги, стояли наготове авторучки в деревянном бокале, и он подумал: своя работа снова без движения. Ничего не поделаешь, опять он где-то необходим. Да… злой рок! «Мне дым отечества и сладок и приятен», — неожиданно припомнилось Алексею Борисовичу. «Сладок и приятен! Наверное, жгли осенью костры, горели желтые листья. Дым от такой кучи действительно всегда сладок и приятен».

Он пошел переодеваться в спальню, где стоял шифоньер.

Вика еще не вставала, читала в постели «Советскую культуру».

— Все забываю тебя спросить, — сказала она. — Тут вот один все пишет серьезные заметки о театре, это не он, случайно, был с нами в Пицунде?

— Он, дорогая, — ответил Алексей Борисович, вытаскивая вешалку с костюмом. — Ты его должна хорошо знать, у него были голубые брюки и замшевый пиджак.

— Помню, помню, он еще у тебя пять рублей взял и не вернул.

— Не-ет. Ты имеешь в виду другого, из министерства. А этот — профессиональный литератор. Большой человек.

— Вообще-то как можно — взять пять рублей и не вернуть?

— Сколько угодно. Мужчина на отдыхе — не в рабочем кабинете, это совсем другое. Здесь вступают в силу законы мужской солидарности. Здесь тот горит, кто экономит на мелочах. Я, например, никогда не экономил на мелочах.

— Я тоже, — сочла необходимым подтвердить Вика. — А куда ты собираешься сейчас?

— На телевидение. Что-то у них случилось. Интересно, что они будут делать, когда я умру?

— Начнется междоусобица, как после Ивана Грозного.

Алексей Борисович подошел и поцеловал ее в лоб.

— Энциклопедисточка ты моя… Какой из меня Иван Грозный? Старый больной человек…

— Любишь? — спросила она, обхватив его шею руками.

— Да-а.

— У тебя есть прекрасная возможность доказать это.

— Что ты имеешь в виду?

— Помоги вечером распустить кофточку.

— Посмотрим на твое поведение. Ну ладно! Будь умненькой. А птицу, э-э-э, на балкон, только постели газету. Да, сегодня, между прочим, похороны Бори.

Лицо у Вики стало скорбным.

— Это ужасно, ужасно… такой человек… и так рано…

— Что поделаешь! В народе говорят: хорошие люди нужны богу.

2

Алексей Борисович вышел на крыльцо и огляделся. Черной телевизионной «Волги» нигде не было видно. Что за ерунда! Илья Кузьмич Елагин — человек обязательный, и такие внезапные приглашения уже давно отработаны до последнего движения, как старый спектакль. Вначале звонок, потом короткие сборы, и Алексей Борисович выходит на крыльцо. Он видит машину, шофера возле нее, который большой тряпкой — четверть простыни как минимум — протирает ветровое стекло. Алексей Борисович подходит к машине, шофер в это время делает вид, будто ничего не замечает, продолжает заниматься стеклом. Алексей Борисович громко произносит:

— Здравствуйте!

Шофер оборачивается, с неподражаемым удивлением, как на десантника, вдруг упавшего с неба, смотрит на Алексея Борисовича. Все они на телевидении — от директора и до вахтера, сами того не ведая, становятся артистами.

Пустынность асфальтового пятачка покоробила Алексея Борисовича, потом встревожила. Что могло случиться? Не исключено, что дорогой произошла авария или, скорей всего, поломка: у них весь транспорт разбит. Это предположение успокоило его. Он вышел на дорогу, поднял руку с вытянутыми двумя пальцами и через пятнадцать минут был на телевидении. Во дворе он увидел знакомую черную «Волгу», а на крыльце — директора Илью Кузьмича. Алексей Борисович не успел и слова молвить, как Илья Кузьмич бросился с жалобами:

— Нет, вы подумайте, что делается! Час назад, не меньше, шофер ушел выяснять, кто снял ночью щетки и зеркало, и как сквозь землю! А машины все в разъезде, одна на ходу… Кстати, заодно сняли транзисторный приемник. Если хотите, посмотрите, какая осталась безобразная дыра.

И, громко пожелав пропавшему шоферу счастья в личной жизни и долгих цветущих лет, он повел Алексея Борисовича к себе.

По пути Илья Кузьмич успокоился. Он быстро остывал. Несмотря на малый рост и худобу, человеком он был здоровым, никакую «химию», то есть лекарства, не признавал, все теплое время года ел супы и салаты из крапивы, по утрам тридцать минут бегал в скверике и спать ложился в девять часов. И это было единственное уязвимое место в идеальном режиме, потому что он не смотрел обязательную для него, руководителя, программу «Время». Сотрудники, узнав об этом, попытались было проявить остроумие, но, как известно, занятие сие в отношении начальства кратковременно и сильно обременительно для шутника.

Илья Кузьмич взлетел на третий этаж через ступеньку, Алексей же Борисович поднялся не в пример медленней. Скверно. Как-никак одногодки.

— Ну, что у вас тут случилось? — спросил Алексей Борисович, сдерживая одышку и опускаясь в кресло у стола.

Елагин приступил издалека.

— Вы, Алексей Борисович, всегда относились к нам с достаточной теплотой.

— Ну так и что?

— Вот, почитайте, — Илья Кузьмич протянул листок с телетайпа.

Алексей Борисович достал очки, поднес их к глазам, а листок поднес к очкам. Текст сообщал, что к ним в город прибывает старший редактор Центрального телевидения. Просьба встретить его и устроить в гостиницу.

— А я при чем здесь?

— Некому встретить. У меня просмотр видеозаписи о художниках и современности. Как сами понимаете, кому-то передоверить просто боюсь. Мало ли что… С художников и взять нечего. Послать на аэродром кого-нибудь из своих — все, кто мог бы поехать, в командировках. Вот, собственно, и все. Долго прикидывал, но послать, кроме вас, больше некого.

— И не на чем, — вдруг хохотнул Алексей Борисович, Интересная привычка — внезапно взрываться хохотом, главное, никогда не угадаешь, когда это произойдет, сердце на секундочку замирает у всех.

— Как — не на чем? Шофер все-таки найдется, не на небо же он улетел.

Тут, словно по заказу, открылась дверь, и на пороге появился шофер, известный всему городу дядя Саша, отец одиннадцати детей. Дядя Саша развел руками и покачал головой.

— Очень хорошо, — сказал Илья Кузьмич. — Ты не нашел зеркала, ты не нашел щетки, ты не нашел транзистор. Но где же, черт побери, ты был все это время?

— Бегал за сигаретами.

— Бе-егал… Куда бегал, в Магадан?

— Не-ет, сначала в один магазин, а там ничего не было, я тогда в другой.

— Ид-ди, — попросил Илья Кузьмич и посмотрел на телефон, как на желанный сейчас кусок кирпича.

— Вот результат нашего благодушия. Пора переходить к приказам.

— Давно пора, — подтвердил Алексей Борисович; глаза его потемнели, но сразу же снова стали ясными.

Алексею Борисовичу приятна была беспомощность Ильи Кузьмича. Любишь властвовать — умей и получать… Сегодня Илья Кузьмич получал свое, хотя именно ему Алексей Борисович меньше всего желал плохого.

С телевидением у Алексея Борисовича были давние серьезные счеты. Не со всей организацией, разумеется; в организации, даже самой отсталой, всегда есть честные труженики. Претензии были у него к прежнему директору.

— Когда самолет? — спросил Алексей Борисович. — Не забудь: сегодня похороны Бори.

— В десять тридцать местного. Вполне успеваете. Подумать только — какая утрата…

Алексей Борисович тяжко вздохнул. Побарабанил пальцами по кожаной крышке «атташе кейс».

— Ладно, последний раз.

Он извлек из чемоданчика записную книжку. Уголки ее пожелтели и обтрепались, и от этого она выглядела толще, чем была на самом деле. Воздел очки и поверх них посмотрел на Илью Кузьмича. Илья Кузьмич не выдержал и отвернулся.

— На вашем тарантасе нечего позориться, — сказал Алексей Борисович. — Вы можете найти зеркало, но приемник вы не найдете. Вам придется чем-то заделывать дыру. А это будет такая самодеятельность…

Илья Кузьмич промолчал, подумал, молча согласился и сам пододвинул ему телефон.

— Миша, — сказал в трубку Алексей Борисович. — Привет.

На том конце провода аж задохнулись от радости.

— Не ожидал… А вспоминаю вас часто.

— Взял бы и позвонил.

— Все не отваживаюсь. Столько дел у вас, такая занятость, а тут по пустякам.

— Напрасно, Миша. Ты для меня не пустяк. Что нового в жизни?

— С тех гор как вы заступились за меня, ничего особенного. Буду рад видеть вас у себя во Дворце культуры.

— Как-нибудь сделаем.

— Да, Алексей Борисович, хочу два кружка организовать дополнительно: бальных танцев и флейты. Бальные выбил, а вот флейту…

— Миша, флейта — это, конечно, очень хорошо, это говорит о твоей личной масштабности. Но наплюй на флейту, если можешь. Для нее еще не наступило время. Не лезь лишний раз в глаза.

— Но это так украсит!

— Не спорю. Я мог бы, конечно, как ты понимаешь, вмешаться, но тогда будет подразумеваться вмешательство начальства свыше. — Алексей Борисович искоса взглянул на Илью Кузьмича. — Улавливаешь, Миша? Нас не поймут.

— Да ради бога! Вы и так для меня…

— Сам талантлив! Сам талантлив!

— Давайте не будем. Я собака такая — и зло помню, и добро. Добро не забываю никогда.

Алексей Борисович шевельнул усами, что-то прикинул.

— Слушай, Миша, я давно не видел тебя. Позвони мне вечерком, надо бы встретиться. Можно даже у меня. А сейчас вот что: дай-ка свою машину, часика на полтора. Только не задерживай, сильная спешка.

Во время разговора Илья Кузьмич сидел за столом, положив руку на руку, словно школьник, и смотрел в окно. Он видел далекие полупрозрачные облака и на фоне их сизоватую струю дыма, которая пересекала окно по диагонали. Если приподняться, можно увидеть и саму трубу, тонкую и черную. Дымит она, не переставая, круглый год, и без нее теперь не обойтись — как узнаешь, куда дует ветер?

Удивительный человек Алексей Борисович! Уму непостижимо, сколько нитей связывает его с другими людьми. Их, наверное, поболее, чем волос на голове.

«А откуда он, собственно, взялся?» — неожиданно подумал Илья Кузьмич.

И едва подумал он об этом, как почувствовал головокружение, словно толкнули его на утлый плот и пустили по стремительному потоку. Плот закружился волчком, и Илья Кузьмич потерял всякие ориентиры.

3

В аэропорт прибыли вовремя. Алексей Борисович сходил на радиоузел и попросил, когда прибудет самолет, передать по трансляции, что гостя с Центрального телевидения просят подойти к машине под таким-то номером.

В зале было прохладно и, к удивлению Алексея Борисовича, не так уж много народу. А он-то думал, что яблоку негде будет упасть…

Он купил газету и тут же, у киоска, развернул, пробежал глазами заголовки, но читать не стал. Непонятная тревога мешала сосредоточиться. Что-то подтачивало изнутри, как будто он забыл о каком-то важном деле и вообще все вокруг стало не таким… Уж не общее ли течение жизни беспокоит его так сильно в последнее время? Русло незаметно меняется, подрастают акселераты, не нюхавшие пороха, а поседевшие ветераны, которым довелось понюхать порох, где-то допускают слабинку… Кстати, особенно хорошо это заметно по москвичам. Посмотрим, каков этот, с ЦТ.

Не так давно приезжала оттуда влиятельная женщина. Алексей Борисович букетик цветов послал ей в гостиничный номер. Пусть знает — не медведи живут в провинции, пусть почувствует — провинция сейчас поднимается до лучшего европейского уровня.

На банкете Алексей Борисович знал, что выглядит лучше всех, одет не хуже коммерческого директора важного промышленного комплекса. Вокруг все суетились, хотели показать, что тоже не лыком шиты, но до Алексея Борисовича им было далеко. А он не торопился, изучал обстановку, ждал, когда все обратят на него внимание, оценят его незаурядную внешность. А когда это произошло, он вальяжным шагом направился поприветствовать гостью. Разомкнул кольцо, окружающее ее, вышел в первый ряд, взял ее руку и впился таким красивым и непринужденным поцелуем, что кое у кого дух захватило.

А через месяц эта самая москвичка вернула по почте большую проблемную статью Алексея Борисовича с короткой ободряющей запиской. Ему-то ободряющие записки… Скомкав бумажку, он с удивлением подумал: и этой бабе он целовал руку! Здесь, в сердце, можно сказать, России их встречаешь как родных. А они…

Свернув газету трубочкой, Алексей Борисович прохаживался по залу, часто вскидывая руку и глядя на часы.

Отчего все-таки тревожно на душе? Может, смерть Бориса? Да, конечно, и это тоже. Ушел из жизни достойный человек. Но спокойствие стало пропадать еще до Бориной смерти. Что-то должно случиться — и все тут.

Алексей Борисович остановился у стеклянной стены: отсюда хорошо просматривалось взлетное поле. Там не спеша прокатывались машины спецслужб, в отдалении сбоку стояло несколько самолетов, они были красивы, на них можно было смотреть до бесконечности. Алексей Борисович глянул на них вполглаза, он «проигрывал» в памяти сегодняшний день в надежде отыскать хоть какую-нибудь мелочь, дававшую повод для плохого настроения. Но день складывался как всегда. Он складывался даже лучше, разнообразнее, чем другие дни. Тут ему показалось: что-то упущено, забыто. Но что именно, вспомнить не мог.

Объявили о посадке самолета из Москвы, и Алексей Борисович отправился к машине.

Он полез было в кабину, но, несмотря на открытые дверцы, на густую от дерева тень, там стояла такая духота, что он с неожиданной для самого себя резвостью выскочил наружу.

Потянулись прибывшие. Первая волна, самая дееспособная, накатила на стоянку такси.

Алексей Борисович отошел в сторонку и, взглядом выхватывая из потока наиболее представительных товарищей, старался первым, определить «своего». Однако «свой» появился неожиданно, встал перед Алексеем Борисовичем и спросил насмешливо:

— Это вы объявляли?

Алексей Борисович смутился, и было от чего. Во-первых, он стоял не около машины, а чуть в стороне, и на лбу у него не написано, что встречающий именно он. Во-вторых, никогда-никогда Алексей Борисович не поверил бы, что этот юноша — о т т у д а. Какой-то хиленький, ну никак не более тридцати лет, с редкими, словно выщипанными усиками. На худощавом лице вытянутый острый нос, как у Гоголя, а может, и побольше. На голове курортная фуражка, длинный пластмассовый козырек лежит почти на носу. Голова вскинута, хоть роста он одинакового с Алексеем Борисовичем, но это, наверное, чтобы лучше видеть из-под козырька. Сильнее же всего Алексея Борисовича смутил потертый джинсовый костюм: швы на куртке стали совсем белыми. И переодеться гостю было не во что: руки пустые, впрочем, не совсем — такая же газета трубочкой, как и у Алексея Борисовича, да на плече репортерский магнитофон. Можно подумать, что он не из другого города приехал, а прокатил остановочку на автобусе. Как же он будет ходить, если потребуется, по высоким инстанциям? По тем местам ходят в костюмах и при галстуке. Пусть камень плавится от жары, но обязательно темный костюм и строгий галстук. Традиция, не нами заведено.

— Так это вы объявляли? — переспросил молодой человек.

— Да, да, — ответил наконец Алексей Борисович, и лицо его приняло привычное внимательно-доброжелательное выражение, а рука сама протянулась для знакомства. — Алексей Борисович.

— Чемодуров Иван, Иван Митрофанович.

Все не соответствовало в нем, даже имя, сам — прутик, да еще с какими-то выщипанными усиками, а поди ж ты — Иван Митрофанович. Как в насмешку.

— Карета подана, — радушно сказал Алексей Борисович и повел рукой в сторону темно-вишневой «Лады». Шофер, не дожидаясь команды, запустил мотор. Неторопливо, враскачку Иван Митрофанович прошел к машине и без приглашения уселся рядом с шофером. Алексей Борисович был на против, но бесцеремонность гостя покоробила.

Опять стала наваливаться какая-то тоска, и Алексей Борисович взял себя в руки.

— На студию? — спросил он.

Гость, полуразвернувшись, чтобы видеть собеседника, ответил:

— А чего там делать? В гостиницу.

Машина покатила.

— Весь этот год в командировках, сил уже нет. К вам — последняя. Все! Пусть хоть лопнут! Больше никуда!

— Простите, а вы где там?

— Редакция народного творчества.

— Коллеги, — удивился Алексей Борисович. — Я тоже в свое время начинал как специалист по народному творчеству. Прекрасные были времена.

Иван Митрофанович, развернувшись сильнее, аж сиденье скрипнуло, взглянул на Алексея Борисовича. Тот сидел, опустив веки, погрузившись в приятные воспоминания. Какое действительно хорошее было время — изо всех сил боролся за народную культуру. Ее, бедную, растаскивали по молекулам, дискредитировали доморощенные вокально-инструментальные ансамбли и весь этот суррогат, идущий с Запада.

— А к нам зачем? — прервав воспоминания, обратился к гостю Алексей Борисович.

— Старушенций послушать. Старухи хор создали, деревню не помню, в блокноте записано. Свои песни поют, как в юности. А самой молодой, между прочим, не то шестьдесят пять, не то семьдесят пять.

— Знаю, знаю, — подхватил Алексей Борисович. — Точно, знаю!

А сам подумал: хотел же посетить бабушек, командировку выписывал, термос литровый купил, чтобы чай заваривать, а так и не собрался. И вот — кусочек уплывает…

— В принципе, я мог бы вам составить компанию, — сказал Алексей Борисович спокойным, скрывающим истинные чувства тоном.

— Посмотрим, — ответил на это Иван Митрофанович. — Тут масса сложностей. Будем друг другу советами мешать.

Алексей Борисович было обиделся, но, здраво поразмыслив, решил, что вряд ли он сможет в ближайшее время вырваться в район. А москвичи-то все одинаковы: только и смотрят, где бы что урвать.

Не доезжая до гостиницы, остановились, вышли посмотреть набережную.

— Удивительное в этом году было полноводье, — сказал Алексей Борисович. — Река до сих пор никак не может войти в берега.

Он как старожил и большой знаток этих мест начал давать дотошные, прямо-таки агитирующие за здешний край пояснения. Можно было подумать, что рядом с ним как минимум турист из братской социалистической страны.

— Бордюрный кустарник частично вымерз: там, там и вон там, — указывал Алексей Борисович на коричневые пятна в зеленой квадратной изгороди.

— Что же теперь будет? — встревожился Иван Митрофанович.

— Как что будет?! — воскликнул Алексей Борисович. — Вырежут, естественно, а другие посадят. Но возни…

— Очень жаль. Сколько положено человеческого, труда!

— А черемуха — молодец, и сирень — молодец. Эти выстояли, цвет выбросили.

— Где?

— Да вон…

— А… Правда… Это уже хорошо. Это уже радует, — сказал Иван Митрофанович.

Они подошли к самому парапету. Река была вздувшейся, тяжелой, мутного глинистого цвета. И если бы не торжественное движение мусора, она казалась бы застывшей. Ширина ее была сейчас километров пять.

— Я много рек повидал, — задумчиво проговорил Иван Митрофанович. — Но ваша — впечатляет. Какой спокойный, истинно народный характер.

Алексей Борисович расцвел, словно его самого одобрили, и подумал, что джинсовый костюм, может, и не самая большая беда. Не в обком ехал, а в деревню. Георгу Отсу во вкусе не откажешь, весьма интеллигентный был мужчина, а выступил как-то раз по телевидению в концертном номере в джинсовой куртке, и рукава еще были засучены.

— До гостиницы отсюда далеко?

— Да вон она, пятиэтажная. Если повезет, будете окнами на реку. Полная красота откроется. Между прочим, когда я последний раз, в январе этого года, был в Москве, я останавливался в гостинице «Россия». Окно выходило как раз на Спасскую башню. Я даже не пользовался своими часами. Я на т е смотрел. Сейчас мне это представляется чудесным сном.

— Сильно повезло, старик, — тоном старшего, чуть иронично откликнулся Иван Митрофанович. — Отпускайте машину да зайдемте-ка посмотрим местный буфетиус.

— Не могу, у меня время крайне…

— Отпускайте, — повторил Иван Митрофанович с бо́льшим нажимом. — Времени потратим немного, и для будущего знакомства не повредит. Вы можете быть свободны, — крикнул он шоферу, который маячил по ту сторону кустарника.

Шофер и ухом не повел, он смотрел на «шефа». И Алексей Борисович проявил интеллигентскую мягкотелость: хоть и не хотелось отпускать шофера, он, поддавшись настроению столичного гостя и ощущая какое-то бессилие, махнул рукой:

— Ладно, поезжай. Своему начальнику — привет и благодарность. Передай, что позвоню.

По пути в гостиницу Иван Митрофанович купил в палатке бутылку водки и положил ее в «дипломат» Алексея Борисовича, в душе которого по этому поводу разыгрался большой протест. Не двое юношей, в конце концов, не два бедных студента… Но он промолчал. Не тот ранг для высказываний.

В гостинице Иван Митрофанович быстро заполнил анкету, отпустил хороший комплимент дежурному администратору, засунул ключ от номера за пояс, деревянной блямбой наружу, и они прошли в заведение под названием «Вечерний ресторан».

В просторном зале не было ни одного посетителя, лишь стая официанток белела в углу возле буфета.

Они сели, к ним подошла девушка.

— Вам меню?

— Тебю, тебю, — подтвердил Иван Митрофанович.

Официантка промолчала и, судя по ее лицу, что-то приняла к сведению.

Заказали томатный сок и холодную закуску. Сок попросили принести в первую очередь.

Иван Митрофанович тут же выпил свой, второй стакан разделил и потянулся к «дипломату». Алексей Борисович все понял, похолодел, потому что ему подумалось: именно сейчас на пороге возникнет милиционер. Хорошо, что в «кейсе» лежат разные серьезные удостоверения.

Но Иван Митрофанович держался непринужденно и дело свое делал на столь высоком профессиональном уровне, что Алексею Борисовичу стало неудобно за пораженческие мысли. Он сказал:

— Даже не знаю, как определить, что у вас получилось…

— Какая разница, лишь бы костей поменьше.

Иван Митрофанович выпил, Алексей Борисович лишь пригубил. Но все равно — резко, толчком, настроение улучшилось. Ничего, можно иногда и п о м а л ь ч и ш е с т в о в а т ь!

— Как живете-то? — спросил Иван Митрофанович. — Строительство у вас — как на БАМе. С квартирами, наверное, и горя не знаете?

— Знаем, и много.

— Да ладно, такие махины возводите… В одну, наверное, все лачуги уместятся.

— Неправильно. В лачуге, допустим, шесть каморок, в каждой каморке по три семьи, плюс еще по кошке, — и Алексей Борисович хохотнул. Иван Митрофанович дернулся, но тут же взял себя в руки.

— Сколько ехали, а лачуг с каморками что-то не заметил.

— Это наше достижение, — с гордостью сказал Алексей Борисович.

Официантка принесла закуску. Иван Митрофанович задумчиво поковырял вилкой мелкие кусочки сельди.

— Мне, наверное, скоро дадут поближе к центру, — сказал он. — Так надоели электрички, хотя всего тридцать минут от Ярославского вокзала.

— Было бы замечательно, — подхватил Алексей Борисович. — Я всегда удивлялся, откуда у москвичей такая подвижность; каждый день из деревни ездить на работу.

— Ну-у, во-первых, не совсем деревня, а во-вторых, не каждый день.

— Получите новую квартиру, заклинаю вас всеми святыми, будьте бдительны. В новую квартиру вселяться очень сложно. Самое главное — захватить ее. Я лично этого момента очень боялся. У меня уже и ордер был на руках, и ключи. Ну, а что это давало? Это ничего не давало. Ключи — это железки, а ордер для хама — пустая бумажка. Стандартный замок хам откроет любым ключом. Он влезет, а потом выгонять его — целая история. Надо в квартире оставлять какие-то вещи, на первый случай, пока совсем не переедешь. Вот положеньице интересное: а что оставить? Конечно, в первую очередь оставлять надо то, что будет не жалко, если утащат, а с другой стороны — оставленная вещь должна быть символом. Хам должен по ней составить свое представление о хозяине. Я из положения вышел так: я оставил старые штаны, расстелил их в центре комнаты и сверху положил молоток. Пусть хам испугается — в квартиру вселяется мужик.

Рассказ на Ивана Митрофановича произвел сильное впечатление. Он сказал Алексею Борисовичу:

— Вы — гигант. Вас, наверное, в свое время жизнь потрясла как следует. Чувствую, горький опыт отложился.

— Не совсем так, — покачал головой Алексей Борисович. — Горькие минуты безусловно бывали, но быстро и счастливо разрешались. Мне всегда везло, я всегда попадал на хороших людей. Я чувствую к вам полное доверие, и мне не стыдно признаться: основы своего житейского опыта я заложил в биллиардной.

— Вы хорошо играете? — быстро и с надеждой спросил Иван Митрофанович.

— Совсем не играю. Руководил.

— Понятно… Еще будете? — указал на стакан.

— Ни-ни-ни… Бегу!

Иван Митрофанович поманил пальцем официантку:

— Прикинь, мамочка, — и выложил на стол десятку. — Кстати, хорошее сухое вино у вас есть?

— Есть. Марочное. Карданахи.

— Это же сколько, семь рублей бутылка?

— Шесть.

— Как, вы сказали, название?

— Карданахи.

— В таком случае — карданет.

Алексей Борисович подумал с завистью: «Везет столичным штучкам. Прямо-таки пропитаны непринужденностью. Ничего не скажешь. Таким-то образом обскакивают провинциалов. В столице все пробиваются, а тут сиди! Будь хоть на десять голов умнее, рядом с ними — как вахлаки. Когда же сотрем эту проклятую грань?..»

На крыльце Алексей Борисович с чувством произнес:

— Я глубоко извиняюсь, дорогой Иван Митрофанович, что приходится покинуть вас. Мы, уверен, славно провели бы время, но большое дело гонит меня прочь, и немедленно. Сегодня похороны очень хорошего человека, крупного специалиста в области народной культуры.

Иван Митрофанович с треском потер подбородок, глубоко затянулся табачным дымом.

— Во-он как… Примите мое глубокое соболезнование. От чего он, от возраста или от рака?

— А я и не знаю, — Алексей Борисович был застигнут врасплох этим уточнением. — Давно не видел его. Вообще-то он болел. Но весь трагизм — умер-то молодым, всего пятьдесят пять.

Иван Митрофанович протянул руку:

— Будь здоров, старик. Не забывай. Магазин тут далеко?

— Сразу за поворотом.

4

И остался Алексей Борисович один на пустынном уличном асфальте. Улица поднималась в гору, к Холму Трудовой славы, идти Алексею Борисовичу надо было пешком, и ни единого деревца не росло по краям тротуара, сплошной невыносимый солнцепек. Над асфальтом стояло знойное марево, и далекий Холм Трудовой славы с огромным обелиском на макушке виделся словно сквозь слюду. Нужная трамвайная остановка была аж за тем холмом. Пойдешь — и случится солнечный удар.

И снова навалилась тоска… Собственно, зачем он, заслуженный работник культуры, всеми уважаемый человек оказался здесь, возле паршивой гостиницы? И что это за дела — ради кого-то жертвовать своим временем, своим сердцем. Им, Алексеем Борисовичем, распорядились как пешкой, куда захотели, туда и двинули… И о последствиях не думали. Какие последствия могут быть — пешка. Это ужас, но чужая воля становится законом. Каждый раз кто-то находит для него какие-то дела. Какой смысл тогда казниться по утрам в кабинете? Взывать к себе с надеждой: ну сделай что-нибудь долговечное, книгу, что ли, напиши, оставь после себя хоть какой-нибудь след на стене времени, хоть царапину гвоздем…

Алексей Борисович взглянул на часы: однако, пора! Трусцой, черт возьми, трусцой!

Когда Алексей Борисович перевалил Холм, залез в трамвай и немного отдышался, он почувствовал, что воздух совсем загустел от зноя, превратился в какое-то горячее желе. Сделаешь движение — и дрожит, и обволакивает нечто липкое, крайне неприятное. Не приведи господи умирать в такую жару. Это же сколько дополнительного страдания окружающим! Хотя в мороз тоже… Алексей Борисович помнит, как хоронили одного заслуженного кинодеятеля. Такой мороз трещал, но это еще ладно. Сквозняк тянул с севера, вот это было — да! Дубленку он продувал мигом, как будто она была пошита из марли, а ноги в ботинках словно кто-то сжал мертвой хваткой и до самого конца уже не отпускал. Ноги отошли дома, в кипятке с горчицей, под Викины ахи и охи, постепенно переходящие в суровый сарказм.

Алексей Борисович сошел с трамвая и сразу услышал медленные печальные звуки; они, словно туман в ненастье, приплывали волнами, перекатывались через дорогу, через блестящие рельсы. И воздух ему показался прохладнее, как будто эти траурные волны уносили с собой частицу зноя.

Народу во дворе было больше, чем он мог предположить. Люди стояли группами под каждым деревом, в тени трансформаторной будки.

Давненько не собирались в таком составе. Какое созвездие! Отцы культуры, законодатели мод, формирователи вкусов, вершители судеб…

А музыка приходила сверху: колонки вынесли на балкон.

Алексей Борисович обошел все группы, с кем-то обменялся кивком, кому-то пожал руку. А потом поднялся проститься.

Он постоял у гроба, пристально вглядываясь в лицо Бориса, стараясь запомнить его черты, осознавая, что другой возможности уже не будет.

«Прощай, Борис! Прощай, дружище! — неслышно зашептал Алексей Борисович. — В моей жизни ты был подобен молнии в глухой ночи! Спасибо тебе!»

Больше Алексей Борисович не выдержал, у него закружилась голова, заныла грудь с левой стороны. И он побрел, опустив голову, к выходу, на улицу, на воздух.

Как бежит время! Господи, как стремительно проносится оно!

После темной лестницы солнце ударило по глазам. Алексей Борисович стоял на крыльце и часто моргал. В тени, спасаясь от солнца, курили друзья Алексея Борисовича. Эти люди стали его друзьями. Но кто знает, если бы не Борис, может быть, он никогда не узнан бы их, а они, в свою очередь, не знали бы его.

А прошло-то всего пятнадцать лет…

Алексей Борисович только приехал жить в этот город; и вовсе по потому, что ему нравился промышленный гигант. Чему здесь было нравиться? Ни консерватории, ни университета. Это все появилось потом. Переехал Алексей Борисович сюда по совету врачей: и он и Вика стали тяжело переносить южное солнце.

Врачи оказались правы — дышалось здесь легче, но вот жить поначалу было как раз наоборот. Надежной специальности, когда заранее уверен, что тебе обрадуются, у Алексея Борисовича не было. Он закончил военное училище, прослужил около десяти лет и попал под сокращение. Но не ощутил тяжести перестройки жизненного уклада, ему сразу крупно повезло: в том же гарнизоне освободилась должность завклубом. Требовался вольнонаемный — и Алексей Борисович не устоял.

Он без особого труда освоил новое для себя дело: научился сочинять к праздникам сценарии, и при этом — стихами. Речь его стала неторопливой, в голосе появились приятные низкие обертоны, и тот, кто беседовал с ним, наслаждался не столько смыслом, сколько бархатистой, завораживающей музыкой.

Главной заботой Алексея Борисовича стала биллиардная. Здесь собирались мудрые люди, много повидавшие и, наверное, от этого ставшие большими скептиками. Все-то они видели по-своему, во всем находили особый смысл. На первых порах по своей раскрепощенности духа они были недосягаемыми для Алексея Борисовича, как заоблачные вершины.

Когда переезжал сюда, пытался нащупать какие-нибудь связи. Очень хотелось, чтобы кто-нибудь по просьбе оттуда если не помог, то хотя бы морально подстраховал на первых порах. Но ничего не получилось. Тот маленький город варился в собственном соку, и этот, большой, — тоже.

Приехали. И Алексей Борисович неожиданно оказался безработным: местная культура вакантных мест не имела. По опыту Алексей Борисович знал: работники культуры на своих местах — бессмертны.

— Похоже, нам в этом городе делать нечего, — сказал он Вике.

Она поняла его и чуть не расплакалась.

— Что будет со Светочкой, с нашей малюткой?

Дочке тогда шел двенадцатый год.

Оставался последний шанс — попытать удачи на телевидении. Алексей Борисович вспомнил, сколько им написано сценариев, одноактных пьес, просто миниатюр, которые всегда с шумным успехом разыгрывались в клубе.

Директор встретил его не очень приветливо. Он выслушал Алексея Борисовича с кислым лицом и предложил съездить в районный центр, познакомиться с работой драматического коллектива, сделать передачу.

— Только извините, — сказал он, — я не могу вам дать командировку. У нас нет нештатного фонда.

В ответ Алексей Борисович тонко улыбнулся. Но в райцентр поехал.

Недалекий директор — а его вскоре передвинули на менее заметный участок — даже не предполагал, что делает Алексею Борисовичу самое доброе и самое необходимое, о чем тот и мечтать не мог. В неоплаченной командировке в захудалом райцентре, в пустой гостинице, которая трехэтажным кирпичным кукишем возвышалась над поселком, он познакомился с Борисом, Борисом Ивановичем, директором областного Дома народного творчества.

В день приезда Алексей Борисович повстречался с руководителем театрального коллектива и задал ему главный вопрос — как добились таких результатов? Руководитель ответил: стараемся, люди у нас хорошие. Артистов собрать он пообещал в субботу, раньше все равно не получится.

Таким образом, у Алексея Борисовича оказалось несколько свободных дней. Сейчас странно думать об этом, по у него тогда даже не возникла мысль, что можно возвратиться домой, а в субботу приехать снова. Он стал коротать дни в просторной, очень светлой из-за отсутствия штор комнате, наблюдать из окна жизнь городка.

Днем на улице — пустота. Все дееспособное население трудится на заводе строительной керамики. Из ремонтной мастерской восемь часов исходит саднящий душу железный стук. Ближе к заходу солнца на улице появляются ватаги старшеклассников, тенькая на гитаре и дожидаясь темноты. Брюки парней подшиты замками «молния» зубьями книзу.

В сельмаге Алексей Борисович купил приспособление для заварки чая: бронзовое яйцо, все в мелких дырочках. Развинчиваешь его, насыпаешь заварку, опускаешь в стакан с кипятком и держишь за тоненькую цепочку. Чай получается густой и душистый.

А еще Алексей Борисович боролся с мухами. Окно было закрыто, но этих гудящих тварей скопилось в комнате такое количество, что они сталкивались в воздухе. Сперва он их просто бил скрученной газетой, потом стал вести подсчет, после каждого десятка откладывал на подоконник спичку. Через несколько часов была использована вся коробка, а мух если и поубавилось, то незначительно. Алексей Борисович даже подумал: уж не размножаются ли они в воздухе простым делением? И вдруг увидел: подобно тараканам, мухи вползали в светлую комнату из темного коридора, в щель между дверью и полом. Тогда он прикрыл щель другой газетой и вскоре ощутил вкус победы.

До конца командировки в одиночестве Алексей Борисович так и не дожил, тут как раз приехал Борис Иванович, и подселили его к Алексею Борисовичу, в самую благоустроенную комнату.

Когда хозяйка гостиницы, пожелав благополучного проживания, закрыла за собой дверь, Алексей Борисович предложил:

— Я вас чаем угощу. Правда, правда! Что может быть лучше стакана чаю с дороги? Я тут штукенцию приобрел для заварки… Ну и работает, скажу вам, сам не ожидал.

До глубокой ночи яйцо кочевало из стакана в стакан. Алексей Борисович рассказал соседу по комнате все о себе. Никогда еще так самозабвенно он не исповедовался; молчаливая участливость Бориса Ивановича только распаляла, поддавала жару воображению. А у Бориса Ивановича, оказывается, сложные семейные дела: двое детей, мальчик и девочка, золото, а не дети. Но жена всем недовольна, ворчит, ворчит, никуда от нее не скроешься, командировки разве что и спасают. Алексей Борисович всей душой понял Бориса Ивановича и безоговорочно встал на его сторону. Славный был вечер! Незабываемый!

На следующий день, когда снова принялись за чаи, Борис Иванович сказал о бронзовом яичке:

— Действительно, хорошая вещь. Между прочим, вы взяли последнюю. Мне продавщица так и ответила: симпатичный человек из города взял последнюю.

— Спасибо. Кстати, я сегодня сотворил лирический к у с о ч е к, вдруг понадобится для «утепления» передачи. А можно на конец, на пленку. Вот послушайте, тут немного, — и Алексей Борисович открыл тетрадку, лежавшую на столе. — «Ярко светит солнце, — начал читать он, — по улице, взявшись за руки, идут дети. Детский сад на прогулке. Здесь, в селе, малыши кажутся крупнее, чем могли бы показаться в городе. И это оттого, что много света, широка сельская улица и они одни! Не давят их крупнопанельные громады жилищ, не пугают вечно спешащие автомашины. Идут они, взявшись за руки, — будущие хозяева этой земли! Жизнь складывается хорошо. А их отцы и матери сделают все возможное, чтобы складывалась она еще лучше».

Алексей Борисович закрыл тетрадку.

— Как, пойдет?

— У вас доброе сердце, — сказал Борис Иванович.

— Знаете что? — воскликнул Алексей Борисович. — Я дарю вам это яичко. Пусть оно напоминает вам о наших скромных вечерах в глубинке.

— Ей-богу, неудобно.

— Мы родственные души, — сказал Алексей Борисович.

Вот и вышло неожиданное: вначале Алексей Борисович с грустью думал о результатах командировки, а они оказались просто-таки превосходными. Борис Иванович сказал, что уже давненько присматривается к окружающим: нужен ему порядочный, надежный человек. Алексей Борисович ответил, что лично он только тем и жив на земле, что никогда и никого не подводил. А уж если ему сделают добро, он помнит об этом постоянно. Тут же в гостиничном номере Алексей Борисович написал заявление. Борис Иванович положил листок в папку; прожжужал замок «молния», и на Алексея Борисовича снизошла безмятежность. Стало ясно как божий день — бедная малышка, родимая кровиночка, дорогая доченька нужды отныне знать не будет. Нужда прошла стороной, как тучка небесная.

А траурная мелодия звучала не прерываясь… Шли и шли приглушенные печальные волны, спускались с балкона, обволакивали, расслабляли, растворяли человеческие души… Неожиданно Алексей Борисович подумал, что под эту музыку приятно мечтать, — закрыть глаза и чувствовать, как тебя отрывает от земли и уносит к тем берегам, где все сбывается… Тут Алексея Борисовича толкнули. Извинились. Люди входили в дом, выходили. Выходивших было больше, значит, скоро будут выносить.

Он сошел с крыльца, но решил ни к кому не подходить. Неприятны ему были сейчас разговоры о том, что подолгу не видимся, что стареем, что у тебя, Алексей Борисович, стали совсем седыми усы. А почему, собственно, усам не быть седыми? Текущие дела скручивают в бараний рог, и ни конца им, ни края. А у них, у старых приятелей, тоже лица не молодеют.

Алексей Борисович посмотрел, куда бы встать. Свободная тень осталась только под аркой. Ну что ж, можно постоять и под аркой.

Опустив голову, он прошел по двору. Наверняка все обратили внимание на его одинокую молчаливую скорбь. Кому-то, может, стало стыдно за пустопорожние, неуместные сейчас разговоры.

Арка — полукруглый свод, который поддерживался двумя мощными квадратными колоннами, — делила дом на две половины. Алексея Борисовича сразу обдало сырым сквозняком. Откуда только могла взяться сырость в этот жаркий день? Еще не хватало простыть!

Он причесался, дунул на расческу, обычное это дело чуть-чуть успокоило его. Хорошая тень под аркой. Тут он увидел телефон-автомат на одной из колонн и сразу вспомнил, что именно сегодня он должен позвонить в магазин. Два раза в неделю, в день получения товаров, он созванивается с директором. В семье обнаружилась острая нехватка новейшей модели холодильника «ЗИЛ», а это сейчас такой дефицит… Спасибо товарищам из торговли — пошли навстречу.

— Мне Клавдию Ивановну. Клавдия Ивановна? Не узнал, быть вам богатой. Почему же, это, как и Вселенная, не имеет предела… Что вы говорите! — выкатил Алексей Борисович глаза. — И сколько штук получили? Как — один? А что тогда делать? Мне сейчас невозможно. А если к трем? Сразу же после обеда? Ой! Уж вы его как-нибудь в сторонку… — Сердце Алексея Борисовича билось часто и гулко, и за весь день это был единственный случай, когда не требовалось лекарство.

Он повесил трубку, а волнение стало еще сильней. Он уже не замечал благостной арочной прохлады. Он чувствовал себя так, словно внезапно провалился в какую-то глубокую яму, и сыростью несет именно от земляных отвесных стен. Необходимо было срочно действовать, быстрее выбираться наверх.

Клавдия Ивановна обещала сохранить холодильник до четырех часов. Она достойная женщина; но характер служителей торговли настолько неуправляем, что окончательно верить им — верх наивности. Вот в чем вопрос!

Борю что-то долго не выносят, как будто промедление воскресит его. Чего тянут? Время к двум. Людей пожалели бы. Жарятся. Возмутительно, что отсутствуют телевизионщики.

Но вот музыка стала громче, из подъезда потянулся народ, и Алексей Борисович понял — начинается!

Он покинул спасительную тень, подошел к двум молодым людям, которых знал смутно, а они его — хорошо, даже поздоровались первыми.

— Жара, — сказал Алексей Борисович.

Те закивали, а один вытер лоб носовым платком.

— Слушайте, ребятки, а вы на кладбище едете?

Один пожал плечами, другой сказал неуверенно!

— Да надо бы…

— Жара! — повторил Алексей Борисович. — Послушайте, вы не могли бы мне помочь холодильник перевезти? Там дела немного: на машину, а потом до лифта.

Те переглянулись. Тогда он слегка нажал:

— Конечно, если вы хотите ехать на кладбище, то езжайте. Только что там делать в такую жару? Так как, а? Ровно в три. Договорились? Буду ждать, ребятки, буду по гроб обязан. Нам еще жить вместе.

Он объяснил адрес магазина и тут же отошел, словно подвел черту, лишив их возможности высказать какие-либо отговорки.

Медленно тронулись автобусы, и тут Алексей Борисович увидел за стеклом директора телевидения. Тот дергался и делал ему какие-то знаки.

«Не знает результатов встречи, — подумал Алексей Борисович со злорадством. — Ничего, дорогой, в следующий раз будешь сам ездить». И помахал директору рукой.

5

Время шло, а улица перед магазином была пустынна — что налево, что направо. Когда же стрелки часов замерли на пятнадцати ноль-ноль, сомнений не осталось — либо молодые люди уехали на кладбище, либо игнорировали его предложение. Недостойное поведение их произвело на Алексея Борисовича удручающее впечатление. «Друзья познаются в беде», — подумал он.

Шофер нанятого грузовика отправил щелчком окурок в газон.

— Может, кореша возьмем? Чего тянуть?

— Так взяли бы, а где?

Шофер подбросил на ладони ключ и взглянул на Алексея Борисовича с едва заметной усмешкой.

— На той улице, за углом — винный отдел, — сказал он и, не дожидаясь ответа, пошел.

Возвратился он быстро и привел с собой рослого малого с добродушным припухлым лицом. Брюки на малом были узкие и короткие, поэтому сразу замечались черные туристические ботинки на толстой рубчатой резине. Когда Алексей Борисович посмотрел на них, то помимо воли пошевелил пальцами в своих светлых индийских сандалиях.

— Что ли, этот? — указал малый на холодильник. — Давай, батя, мотор поближе.

Грузили стремительно и так ловко, словно были профессиональными такелажниками. На долю Алексея Борисовича выпало лишь упереться указательным пальцем в боковую неоструганную доску. Кажется, получил занозу.

— Лезь наверх, — сказал шофер малому. — Тут недалеко, милиция не остановит.

Алексей Борисович забрался в кабину показывать дорогу.

Когда подъезжали к дому, Алексей Борисович ожидал плохого. Он не сомневался, что лавочки перед подъездом будут заняты нежелательными сейчас старухами; разомлевшие на солнце, от жары и безделья оцепеневшие, они при виде его немедленно разинут свои гляделки — и засветится в них такая заинтересованность, что станет не по себе. Но сегодня повезло — лавочки были пусты.

Заминка произошла перед лифтом. Алексей Борисович сам удивился, сколь узкой оказалась дверь. Хорошо живут конструкторы, не приходилось им, наверное, собственные холодильники поднимать. Но деваться было некуда, стали пробовать. Заводили, просовывали и так и этак, и углом и днищем. И почти получилось, наверняка получилось бы, если бы сбоку лифта не было вертикальной железной планки. Алексей Борисович потрогал ее. Пальцы ощутили такую толщину, что руки сами опустились.

— Да-а, — сказал малый, отдуваясь; он все никак не мог успокоить дыхание. По его круглому лицу катился пот, и он смахивал влагу ребром ладони.

— Толстая, негодяйка, — сказал Алексей Борисович. — А что хотите? Металл у нас не экономят. И шурупы тоже, смотрите — в палец… Может, сбегать за отверткой? У меня есть настоящая профессиональная отвертка из тракторного поршня.

— А ну-ка, я сам попробую, — вызвался малый.

— Пустое, здесь поможет только кувалда, — заметил шофер.

— А мы без кувалды, — судя по голосу, у малого не было никаких комплексов. Он зашел в кабину, повернулся ко всем спиной и стал колотить по планке ногой. Все почувствовали, что сила у него не мерена, а полуметровые ботинки бьют не хуже кувалды. Бил он самозабвенно, вкладывая душу в каждый удар. Пока остальные, оторопев, смотрели, как работал малый, появились первые результаты: планка слегка развернулась, а от щита, к которому крепилась она, отвалился солидный кусок.

Алексей Борисович схватил малого за плечо.

— Достаточно! Достаточно!

— М-мда… А какой у вас этаж? — спросил шофер. — Третий.

— Чего же тогда курочим? Тут тащить-то всего ничего.

Они изловчились, удобнее подхватили ящик и потащили его наверх. Алексей Борисович, чтобы не мешать, шел сзади и чувствовал себя так, словно его самого несут и колотят то головой, то ребрами, то позвоночником о ступени, о стенку, о перила. Ныла в пальце заноза. Не приведи господи, если вдруг дома окажется Петр Васильевич, сосед по площадке, и если он, услышав шум на лестнице, выйдет узнать, в чем дело. А если он еще узнает про лифт да припишет это дело Алексею Борисовичу, тогда можно спокойно менять квартиру. Вряд ли кто выдержит ежедневные встречи с Петром Васильевичем, который будет каждый раз вскидывать голову и демонстративно отворачиваться. Он человек из народа, нервы у него сильные и сердце не такое изношенное, как у Алексея Борисовича.

Сердце Алексея Борисовича вообще стало часто давать сбои. Шевельнется в груди — и как будто повернется другой стороной. Вот совсем недавно обсуждали одного деятеля на художественном совете. Пьеса так себе, однако не хуже уже поставленных. Все, как сговорившись, стали выступать, что, мол, пора зажечь зеленый свет. Алексей Борисович внутренне был с этим не согласен. Сидел он сбоку председательского стола, место это, несмотря на жесткий старый стул, своей близостью к председателю считалось престижней пустующего кресла. Одет был Алексей Борисович в светлый летний костюм, а на куртке посверкивал знак «Заслуженный работник культуры РСФСР», издали его можно принять за лауреатский.

Когда невмоготу ему стали эпитеты со знаком плюс, он наконец вмешался.

— Не стоит горячиться, — предложил он. — Надо бы еще раз тщательно все посмотреть и взвесить. Как вы знаете, автор допускает идеологические промахи.

Все стали обдумывать сказанное, но неожиданно выступил председатель. Он сказал, что с работой ознакомился очень внимательно и никаких промахов там не нашел.

— Все равно должны быть, — уперся Алексей Борисович. — Я просто не верю, чтобы такой человек да без промахов. Все-таки две жены…

— Одновременно? — уточнил председатель.

— По порядку. Я имел в виду два брака.

Председатель отчего-то разнервничался: хватит, вроде того, лепить друг другу ярлычки.

— Мы не лепим. Мы переживаем за общее дело, — ответил Алексей Борисович и поджал губы, его короткие седеющие усы встали дыбом.

Председатель начал шевелить бумаги на столе и, как хотелось думать Алексею Борисовичу, пошел на закругление углов. Он сказал примирительно:

— Есть за нами грешок, любим иногда надувать шарик, пока не лопнет.

А что толку от этих закруглений, от хорошей мины при плохой игре? Остаток дня Алексей Борисович жил на валидоле.

На свой этаж холодильник втащили удачно: никто не встретился и, главное, дверь у Петра Васильевича была затворена, ничто за ней не скрипнуло, не звякнуло. Алексей Борисович впервые обратил внимание, и притом с радостью, что у соседа нет дверного глазка. А почему, собственно, такие опасения? Не так уж часто встречаются они. Сосед — не домохозяйка, работает в каком-то ГПТУ, кажется, наставником. Вот и наставляет он сейчас свою молодежь. И правильно! Наставлять должен, а не дома сидеть!

Холодильник распаковали в прихожей, потому что Алексей Борисович не смог бы один передвинуть его на кухню и установить на отведенное место.

Проволоку, которая была сверху, перекусили кусачками, маленьким топориком отделили доски и составили в угол одну к другой. Сбоку сложили внутренности: бачок, решетки и еще что-то из непонятной мелочи. Инструкция растолкует что куда.

А когда занесли его на кухню и поставили в угол, он заиграл ослепительной белизной. Красавец, богатырь! Изящество и мощь! Именно о таком думали они с Викой. Но этот был даже лучше.

Больше всех радовался малый.

— Гормоза-а, — восхищался он, — ну и гормоза-а…

В устах малого это была похвала высшего качества. Радость его была столь неподдельна, что Алексей Борисович подумал: плохо мы знаем современников. Да, выглядит малый на данном этапе неважно, но он молод, и все, следовательно, у него впереди. Вполне возможно, проснутся у него угрызения совести, и он раз и навсегда покончит с выпивкой, купит себе хороший костюм, отличные летние сандалии, закончит институт и, допустим, напишет хорошую книгу. Расскажет малый, как выбирался из тупика, как победил самого себя, и сразу завоюет сердца миллионов читателей. А холодильник для него сейчас — как символ лучшей жизни, как маяк…

А малый тем временем открыл дверцу, и предстала перед ним беленькая чистенькая комнатка. И он — простая душа — не выдержал, шагнул туда. Спасибо шоферу, успел вовремя осадить его: схватил за шиворот и рванул на себя. Но все равно под ботинком идиота что-то хрустнуло. И как будто это хрустнуло сердце Алексея Борисовича. Он весь задрожал, почувствовал желание отхлестать малого по припухлым щекам. Пьянь несчастная… Ничего из лоботряса не получится; мама-природа забыла отпустить положенное.

Надо им срочно по десятке и — адью! А то натворят, всего заранее не предусмотришь. Конечно же, это была единственно правильная мысль, но она оказалась невероятно заковыристой в исполнении. Хотя жизнь Алексея Борисовича принадлежит им, скромным, незаметным людям — из этого вытекают и все его действия, — он отвык от общения с «простыми» людьми. Вот как сейчас быть? Просто подойти и отдать деньги? А вдруг обидятся? Вдруг при этом должна присутствовать какая-то еще дополнительная тонкость? Может, их предварительно надо к столу пригласить? На помощь Алексею Борисовичу пришел шофер.

— Доволен, хозяин? А нам пора бы идти, так что давай рассчитаемся.

— Да, да, конечно, — засуетился Алексей Борисович, доставая бумажник. — Случится быть в моих краях, заглядывайте на чашку чая.

— Это уж точно, — подхватил малый. — Чай без сахара очищает сосуды.

Алексей Борисович согласился, но любовь к малому ушла безвозвратно.

В комнатах, как и на кухне, было душно. Алексей Борисович сунулся было открыть балкон, но увидел там петушка. Петушок подпрыгнул и, склонив голову набок, уставился на Алексея Борисовича.

— Бедная цыпа, ни папы, ни мамы.

Алексей Борисович прикрыл дверь и позвонил Вике.

— Да-а, — сказала она.

— Тю-тю, — сказал он.

— Да-а, — снова пропела Вика.

— Радость моя, мне очень жаль петушка, ему, наверное, скучно без подружки?

Вика подумала и ответила:

— Пока наверное, нет, он же еще мальчик.

— Ты так думаешь? Мальчик ведет себя как дурно воспитанный сиамский котик, он прыгает на человека.

— А что у тебя нового?

— Он здесь. Он уже на кухне. Все так удачно…

Алексей Борисович почувствовал, как стала дрожать в нем каждая жилка от радости, потому что он чувствовал, как задрожала каждая жилка от радости у Вики.

— Он такой, как мы хотели?

— Он еще лучше, — ответил Алексей Борисович.

— Хочу посмотреть… Дорогой, сгораю от не терпения. Может, отпроситься?

— Отпросись. Да, а с Борей все в порядке, простился. Людей было очень много, а я, ты помнишь, еще переживал за Борю. Но все было так, как и положено: достойно прожитая жизнь, достойные проводы. Я тебе ничего не могу обещать, но если сяду писать книгу, отведу в ней Боре целую главу.

— Целую тебя, — сказала Вика. — Бегу отпрашиваться. Скажу, что у тебя плохо с сердцем. А вообще-то, Алик, ты действительно какой-то отечный последнее время. Сходил бы к врачу.

— Это не телефонный разговор, — Алексей Борисович нахмурился. — Так я жду.

Он положил трубку и пошел посмотреть на себя в зеркало. Какой, однако, неразумный шаг! Алексей Борисович забыл об одной мелочи: когда тебе за пятьдесят, лучше не подходить к зеркалу при ярком свете. Оно отразит такие безобразия, что настроение испортится надолго. Алексей Борисович никогда не был выпивохой, даже более того, и устно, и письменно осуждал других за лишний стаканчик; так откуда же взялись на собственном носу эти тонкие красные змейки, да еще в таком количестве? Вертикальные складки на щеках теряют былую упругость, расправишь их двумя пальцами — и получается рубец, кожа слежалась так, словно прогладили утюгом через мокрую тряпку, а на шее она и вовсе дряблая, точь-в-точь как у курицы из полуфабрикатов. От этой необратимой теперь дряблости жалостливо сжимается сердце. Но самое тяжелое ощущение от мешков под глазами. Мешки выпуклые, с какой-то прозеленью, словно наполненные раствором медного купороса. Левый мешок стал вздрагивать, и Алексей Борисович отошел от зеркала. Было противно: подмигиваешь сам себе, как будто дразнишься. Совсем не помогли двадцать уколов кокарбоксилазы, принятые в прошлом месяце. А уж если они не принесли облегчения, что же тогда остается еще? Привиделось Борино неподвижное лицо, бледное, как при искусственном освещении; закрытые глаза окружает густая, в черноту, синева. Говорят, он тоже сильно отекал в последние недели. Смерть все высушила. «А на кладбище надо было бы съездить», — подумал Алексей Борисович. Только неизвестно, что получилось бы с ним самим в такую жару. Конечно, все заметили, что он не поехал, осуждают, наверное, а если не осуждают, то зарубочку на память каждый сделает наверняка. Зарубка — дело нехитрое.

Алексей Борисович зашел на кухню еще раз, издали, от порога, обласкал взглядом холодильник. Он постарался взглянуть так, «как будто видел в первый раз», и еще так, «будто это смотрит Вика». Ничего не скажешь — красота и благородство, нет-нет, кухню сейчас без него представить невозможно. Смешно даже вспоминать о тех временах, когда его не было. Алексей Борисович хохотнул, повел по сторонам хитроватым кошачьим взглядом и прижал палец к губам.

Юнцы из института культуры на помощь не пришли, бог им судья, разберемся со временем, жить пока вместе.

Вспомнилась еще одна подробность: лицо у Бори было повернуто в сторону, откуда подходили прощаться, будто для того, чтобы дать возможность лучше рассмотреть себя. Сейчас, когда Алексей Борисович мысленно восстановил картину, он увидел, что Борино лицо было какое-то по-особому чуткое, словно он что-то видел из-за опущенных век, прислушивался к происходящему вокруг. Если бы не жара, Алексей Борисович обязательно поехал бы на кладбище. Н-нда…

Была бы сейчас шапка-невидимка, с удовольствием посмотрел бы со стороны, какое будет лицо у Вики, когда она остановится на пороге кухни. Увидеть бы этот самый, самый миг. Алексей Борисович умеет сопереживать и находит в этом большую радость.

Почему все-таки не пришли те двое? Это, конечно, их дело, приходить или не приходить. А хотелось бы знать, почему они не пришли. Ради принципа. Вообще-то их поступок можно рассматривать как протест, как бурю в стакане. Настроение Алексея Борисовича ухудшилось, как только он вспомнил этих современных Брутов. Вот опять немеет в груди и уже чуть-чуть отдает в левую руку… В поведении молодых товарищей Алексей Борисович почуял какое-то новое отношение к себе. Раньше такого безобразия быть не могло. Дело Алексея Борисовича — говорить, их дело — слушать. Может, он где-то допустил «прокол»? Все об этом знают, а до него еще не дошло? Маловероятно, маловероятно…

Он еще долго будет иметь перед ними преимущество, ибо, как писал поэт: молодость может, но не умеет, а старость, наоборот, не может, но умеет. К тому же до старости еще далеко, а умения вполне достаточно. Вот он, живой свидетель творческого соединения теории и практики — нестерпимо ослепительный в косых солнечных лучах, стоит себе как монумент!

— Последняя модель, — сказал Алексей Борисович вслух о холодильнике. «Модель… Модель… Стоп! Модель… Конечно же, модель… Дом моделей… О ужас! Сегодня же в двенадцать ноль-ноль конкурсный показ моделей! Слово дал, что приду. Проклятое телевидение! Паршивый еженедельник! С понедельника все дела буду записывать».

Алексей Борисович был членом жюри Дома моделей и ничего зазорного, как некоторые, в этом не видел. Он понимал, Дом моделей — это не МГУ и даже не местный пединститут, но, честное слово, мода не меньше хоккея влияет на умы современников. А на молодежь и подавно. Молодежь з а ц и к л е н а на моде, и та с ней делает что хочет. За юные умы положено биться, это наш завтрашний день.

Надо позвонить директрисе и объяснить ситуацию. Ай-яй-яй, как все-таки нехорошо!

Алексей Борисович сначала походил около телефона, потом постоял в глубокой задумчивости, скрестив руки на груди. Он собирал волю. Почему-то оказалось непросто снять трубку и набрать номер. Какая-то странная внутренняя скованность. Ну — все! Глубокий вдох, порывистый выдох по системе йогов.

— Алло! Руфочка? Здравствуй, солнышко.

— Здравствуйте, Алексей Борисович, — ответила Руфина Григорьевна со спокойствием бо́льшим, чем это можно было ожидать от такой эмоциональной женщины. Она даже в движениях резка. Если пройдет рядом — то как ракета пронесется, оставляя после себя воздушное завихрение, отдающее лучшими духами. Когда пролетала она, хотелось дышать полной грудью.

— Ругаешь, наверное? — Алексей Борисович хотел сослаться на внезапную болезнь, но порядочность не позволила. — Ты прости, Руфочка, день был какой-то кошмарный, просто забыл.

— Да чего там… Сначала, каюсь, ругала вас маленьким язычком. Но так, слегка, для проформы. А потом подумала: как можно, человек просто не принадлежит себе.

Алексей Борисович промолчал.

— Спасибо, хоть фамилию разрешаете выносить на афишу.

— А что, была афиша? — удивился Алексей Борисович. — Этого я не знал. Прибереги, пожалуйста, одну. Ну, а как прошло? Все в порядке?

— В целом хорошо прошло. Празднично. А знаете, что имело успех? Женская куртка, та самая, с высоким воротком и тройным швом. Да вы знаете, из джинсовой ткани. Ну, та самая, которую мы хотели назвать «камазовкой», а вы предложили — «бамовкой».

— Да, да, конечно, — согласился крайне польщенный Алексей Борисович, хотя никаких этих кофт и сарафанов не помнил. Эскизы ему, правда, как-то показывали, но разве там что поймешь? Тонконогие уродцы с угловатыми плечами и синими глазищами…

А Руфина Григорьевна продолжала, захлебываясь и, наверное, усиленно жестикулируя:

— Очень хорошо, что мы дали широкий манжет. Скажу вам: честно, мы его вообще расширили почти до локтя.

— В этом большой резон, — поддакнул Алексей Борисович. — Я только не помню: мы хотели сзади резинку, или так просто?

— Просто. Зачем она?

— А все-таки, Руфочка, резинка впотай — дело неплохое. И складки получаются очень симпатичные, и заодно достигается, как бы сказать удачней, некая универсальность.

— Понимаю вас, Алексей Борисович. Вы — друг нашего Дома, и ваши добрые советы близки и дороги нам. Даже не представляю, что было бы с нами, если бы не ваш тонкий вкус. Конечно же, мы все учтем на будущее. Могу сказать больше: вот сконструируем что-нибудь оригинальное и посвятим вам.

— Это лишнее, пожалуй, — снова почувствовал он теплую волну в груди. — Просто стараюсь в меру своих сил. А делаем мы общее прекрасное дело.

— Спасибо вам! — пылко сказала Руфина Григорьевна.

— Руфочка, так одну афишечку…

Алексей Борисович положил трубку и размечтался.

«А что, какую-нибудь ветровку из тончайшей, плотнейшей синтетики, спортивную курточку на сплошной молнии (нечто похожее было на Олимпиаде). И назвать «алькой». Богатство родного языка позволяет. Просто — «алька». Акселераты давят друг на друга в очереди, потому что каждому хочется иметь «альку». В чем это они идут? Вон та симпатичная девушка или вон тот стройный юноша? Они идут в «альках»!»

Глупости, конечно, а приятно. Алексей Борисович усмехнулся и указательным пальцем расправил усы.

6

Вскоре явилась Вика. Она не отпускала кнопку звонка до тех пор, Пока Алексей Борисович не открыл дверь. Плавные сигналы «динь-бо-ом» заполнили всю квартиру. Алексей Борисович считал, что у них звонок с «вечерним оттенком», любил этот звук, всегда радовался, когда кто-нибудь звонил, но сейчас сигналы впервые показались ему неприятными — вспомнил похоронную музыку.

— Ленивый какой, — сказала Вика, бросая на тумбочку трельяжа пакетик с зеленью. — Для цыпы, — пояснила она. — Мальчику необходимы витамины.

— А ты знаешь, я двоих пригласил помочь, а они не пришли, — неожиданно для себя сказал Алексей Борисович.

— Какая разница, ты же обошелся.

— Я увидел в этом принцип.

— Не туда смотришь, дорогой. Не пришли, значит, не смогли. Нашел чем голову забивать… Так где о н?

Мудрая женщина!

Когда Вика остановилась на пороге кухни, Алексей Борисович впился глазами в ее лицо. Какая она все-таки красивая, его жена, и радости отдается, как младенец, без остатка. Чтобы увидеть еще раз ее счастливое лицо, Алексей Борисович готов купить два, три холодильника и без всякой машины, на собственном горбу, перетащить сюда.

К н е м у Вика шла на цыпочках, наверное, чтобы не вспугнуть.

— Именно это я и хотела, — сказала она. — Алик, давай жить по-новому: будем заполнять его два раза в месяц — и никаких забот.

К приятному удивлению Алексея Борисовича, Вика быстро и без всяких инструкций разобралась что к чему, все расставила по своим местам и включила холодильник. Секундочку постояла, навострив ушко, и сказала нежным грудным голосом (каким разговаривала лишь с внучкой):

— Чудненько! Совсем не гудит.

— Японский мотор, — на всякий случай сказал Алексей Борисович.

— Умеют «загнивающие». А я поднималась пешком, какое-то хамье дверцу в лифте изуродовало.

— Сильно изуродовали? — задерживая дыхание, уточнил Алексей Борисович.

— Хо-хо, два слесаря пришли.

— Катимся, — сказал Алексей Борисович с грустью. — Я прилягу, дорогая, что-то с сердцем. Не знаю почему, но такое ощущение, будто хожу по какой-то грани и вот-вот упаду.

— А-алик… А-алик… Давай вызову врача?

— Я все же лучше полежу, успокоюсь.

И Алексей Борисович ушел в кабинет. Только там проводил он дневной досуг.

Он разлегся на удобной тахте, накрывшись пледом, у которого ему нравилась густая бахрома. Этот плед — как солдатская шинель: зимой не холодно, летом не жарко. Алексей Борисович заложил руки за голову, прикрыл веки и затих. До него дошли едва различимые стуки — лифт, наверное, чинят… А может, в ушах стучит. Может, это не сердце, а давление так разгулялось у него сегодня? Спокойствие, главное — не рефлексировать, не заниматься самоедством, переключиться на что-то стоящее. Надо думать о великом и вечном, тогда сегодняшние сиюминутные неурядицы покажутся мелочью. Сломался лифт, ну и что? Думать надо было, когда проектировали, не для страны лилипутов он предназначался, а для нормальных людей, которые, между прочим, живут в окружении громоздких вещей. Так-то!..

Когда возникает необходимость переключаться. Алексей Борисович мечтает, думает о родной земле, какой она будет лет, допустим, через сто. И сразу сладостно начинает кружиться голова. Все, все изменится, ничего сегодняшнего не останется. Даже Александр Сергеевич Пушкин, не такой уж далекий предок, предвидеть не мог, что города будут состоять из микрорайонов, а те в свою очередь — из многоэтажных жилых конструкций; что появятся магазины под названием «Универсам», в которые для удобства продавцов установят турникеты. Величайший человеческий ум не знал того, что сейчас элементарно для каждого. Какое, однако, обеднение разума было всего-то сто, сто пятьдесят лет назад! Обидно за великих.

Мечтающий Алексей Борисович обычно быстро засыпает. Вот и сейчас очертания города будущего стали меркнуть, размываться, вдоль всей картины протянулась зеленая лента. Она вздрагивала и становилась все ярче. Потом на ленте возникло самодовольное лицо Петра Васильевича. До последнего времени Алексей Борисович со своим соседом только здоровался. Никаких личных контактов. Петр Васильевич носил зимой и летом один и тот же костюм, непременно был при галстуке и всегда казался Алексею Борисовичу настроенным чуть-чуть насмешливо. Эта его манера насмехаться, не раскрывая рта, выводила Алексея Борисовича из равновесия, потому что у Алексея Борисовича была привычка все переводить на себя.

Контакт возник случайно, во дворе, мимоходом. На скамейке, разбросав руки по спинке, сидел Петр Васильевич. Алексей Борисович склонил голову: «Здрасьте», — и хотел пройти в подъезд. Но сосед остановил его каким-то вопросом. Слово за слово, Алексей Борисович присел, скорее всего из вежливости. Разговор зашел на тему почти профессиональную, правда, с большим зарядом шутливости, которой способствовал легкий предвечерний час. И еще, наверное, благодушное настроение Петра Васильевича, иначе с какой стати сидеть ему на лавочке. А затронут был вопрос: кому принадлежит будущее, то есть о ком будут помнить завтра или даже послезавтра? Для Алексея Борисовича здесь была полная ясность, и он сказал: никогда не забывают писателей, художников, композиторов и еще актеров — они сеют доброе и вечное. Сказал, разумеется, с некоторой долей юмора, хотя какой здесь может быть юмор, если это действительно так. Он не видел лица Петра Васильевича, но почувствовал, как уголки губ молодежного наставника опустились в иронической усмешке. Петр Васильевич тут же захотел показаться грамотней, он привел не то цитату из учебника, не то чье-то высказывание, дескать, будущее за теми, кого любит молодежь. В связи с этим сосед предстал как на ладони: на Алексея Борисовича пахнуло такой махровой ограниченностью, что на душе сразу стало спокойно. А он-то думал… Только где истоки его постоянной вежливой неприязни? Соль вместе не ели, рука об руку не работали. Может, зависть? Других причин Алексей Борисович не видит. Но чему завидовать, если разобраться? Сосед может и не знать общественного положения Алексея Борисовича, правда, он может угадывать, что оно значительно и неординарно. За Алексеем Борисовичем часто приходят машины, это же не остается без внимания. Алексей Борисович первый перекрыл стенкой общий коридор, выгадав тем самым себе еще одну прихожую. Завидуете? Так сделайте себе такую же. Вам же проще: Алексею Борисовичу пришлось нанимать плотника, а вы можете сами. Вы готовите рабочие руки, которые нужны государству. Алексей Борисович же, как поэт в известной песне, ходит по лезвию ножа и режет в кровь свою босую душу. Областному управлению культуры без него — зарез: то и дело надо что-то обсудить, одобрить, подсказать товарищам. Высоко? Высоко! Можете улыбнуться, если ничего не понимаете. Но только не надо завидовать!

У Алексея Борисовича хорошая память, к тому же он умеет раскручивать время в обратную сторону. И когда он припоминает прошлое, он обязательно останавливается на некоторых подробностях, милых его сердцу и поныне. Никогда не забудется, как в седьмом классе он рисовал стенгазету. У него была хорошая колонковая кисточка. Послюнишь ее, и ворс так сильно слипается, что кончик становится острым, как у иголки. Прекрасной колонковой кисточкой и ленинградской акварелью он нарисовал свою лучшую стенгазету, половину которой отвел под сатиру и юмор, и здесь он не рассчитал — кое о чем надо было, наверное, промолчать. Учителя, например, не знали, что Коля пишет записки Ире, что Вася после уроков расквасил нос Вадиму. После этого номера мальчишки дали Алику как следует и тем самым поступили в ущерб себе. На следующий день все стало известно классному руководителю, директору, секретарю комитета комсомола. Классный руководитель тут же назначил родительское собрание, директор беседовал с каждым поодиночке, а комитет комсомола срочно организовал боевую группу по борьбе с хулиганством. Главной задачей группы стало провожать редактора Алика до дома.

Как далеки счастливые годы, будто несколько жизней прошло… Где-то на самом дне глубоченного карьера еле видна крошечная точка — это он, Алик, а рядом еще несколько точек — это комсомольцы с красными повязками. По Петру Васильевичу выходит: кого они любили тогда, за теми сегодняшний день. А кого они любили тогда? Вот этого сейчас Алексей Борисович сказать не может. Всех любили, кто был хороший! И хороших было много… Кто из них лучший, кого вспоминать?

Алексей Борисович не знает, как складывалась и складывается личная жизнь Петра Васильевича, но то, что тот всегда в отглаженном костюме, а костюм из ткани, которая должна сильно мяться, говорит о хороших нервах наставника, о душевном и семейном благополучии. Впрочем, это одно и то же. Бытие современного человека дробится на тысячи мелких дел, и крутятся они, крутятся, образуя своим стремительным вращением то ли смерч, то ли что-то похожее. До каждодневного ли тут, спрашивается, глажения?..

Петр Васильевич незаметно растворяется в белом тумане, и на его месте возникает Иван Митрофанович в узких, изрядно потертых джинсах. И стоят они на набережной. А по вспухшей реке не спеша проплывает щепа.

— Красиво идет, собака, — указывает на нее московский гость.

И так забилось от восторга сердце, и такой прохладой повеяло от реки… Кто-то звал его издалека, может быть, даже с того, еле видимого берега… До Алексея Борисовича не сразу дошло: далекий голос принадлежал Вике, а речная прохлада была ничем иным, как сквозняком из отворенной двери.

— Алик, ты любишь меня?

— М-мм… — что означало: безусловно. Он уже проснулся и с тревогой прислушивался к сердцу, которое продолжало бешено колотиться.

— Алик, ты меня оч-чень любишь?

Странное дело, такая тревога в голосе, словно прощается навеки.

— А как же иначе?

Он приподнял голову и посмотрел на Вику внимательно. Одета она была, как всегда, просто и со вкусом: черные трикотажные брюки в обтяжку и сверху цветастая рубаха, завязанная на животе узлом.

«Уж не распускать ли кофточку зовет? — подумал Алексей Борисович. — Неужели не видит, как болею…»

Придерживая ладонью прыгающее сердце, он слегка повысил голос:

— В чем дело, дорогая?

— А-алик… Я выплеснула бриллиант.

— То есть?

— Я смотрела телевизор, а заодно мыла в тазике хрусталь. И совсем забыла, что он лежит в чашечке. Когда слила воду, только вспомнила.

Алексей Борисович мгновенно все понял, он даже не испытывал каких-то сильных чувств, как будто заранее был подготовлен к сообщению почти трагическому. Так оно, наверное, и было. Уже больше года купленный по случаю бриллиант хранился то в стопке, то в рюмке, а теперь вот и в чашечке, точнее говоря, в солонке. Все никак не могли выйти на надежного мастера, который смог бы сделать приличный перстень. Алексей Борисович многократно предупреждал Вику: убери подальше, что-нибудь случится, опрокинется, допустим, стопка — соскользнет малышка на пол, закатится между паркетин… А Вика лишь улыбалась в ответ. Удивительное легкомыслие серьезной женщины в отношении дорогой, а в наше время плюс ко всему остродефицитной вещи. Алексей Борисович сейчас, пока еще лежал с закрытыми глазами, очень хорошо представил таз, теплую мыльную струю, в которой неслышно и невидимо скользнула бусинка, крохотулечка… Алексей Борисович постепенно пропитывался горечью и злостью, и ему захотелось бросить Вике в лицо справедливые слова дедушки Крылова: «Ах, ты пела, — это дело, так поди же, попляши». Где же, дорогая супруга, твоя былая самоуверенность?

— Алик, ты почему молчишь?

— А что я должен говорить, Вика?.. «Умница, все прекрасно, люблю тебя»? Я это должен говорить? Я не могу этого сказать сейчас.

— Я не думала, что ты такой жестокий, — вдруг всхлипнула Вика и вышла, осторожно притворив за собой дверь.

Она плакала редко, и слезы ее действовали на Алексея Борисовича так, будто к телу подносили кусок раскаленного железа. Одновременно с физической болью он испытывал и невероятные моральные терзания. Со всей очевидностью Алексей Борисович понимал, что человечишко он дрянной, всем несет лишь горе и недостоин того хорошего, что имеет. Глухая охватывала тоска, накладывала железные щипцы на горло. И тогда казалось, что единственная возможность исправиться, доказать свою порядочность — это прыгнуть с балкона. Но до балкона не доходило, хотя это, безусловно, был бы мужественный шаг. Пока Алексей Борисович ходил на кухню, пил сердечные лекарства, они мирились.

7

Когда за Викой закрылась дверь, Алексей Борисович хотел сделать глубокий вдох, а тот никак не получался: какая-то преграда задерживала воздух на полпути.

«И она еще имеет мужество жить с таким подонком…»

Алексей Борисович вышел в залу. Вика стояла прислонившись лбом к стене.

«Милая бедная девочка…»

Он обнял ее за плечи.

— Вика, прости меня. Подумаешь, какой-то камешек… В настоящий момент, вот прямо в эту секунду, столько людей в мире теряет жизнь. Ну, дорогая… У нас дети… Мы себе не принадлежим…

Вика повернулась к Алику и страстно зашептала:

— Я виновата… Я! Я! Мы так радовались, так мечтали… Я себе никогда не прощу.

Алексей Борисович разгладил морщинки под Викиными глазами. Святой человек, как быстро успокаивается.

— Алик, что будем делать?

— Предоставь это мужчине.

Алексей Борисович прошелся по комнате, постоял, пощелкивая суставами пальцев перед горкой с хрусталем. Хрусталь блестел немыслимо. Надо же такому случиться… Алексей Борисович подумал, что состояние у него, как у солдата во время атаки: его ранило, а он и не заметил этого, продолжает бежать, выполнять положенные действия. Но закончилась атака, и невыносимая боль навалилась кошмарным, опустошающим приступом. А врача поблизости нет… Посему, надо действовать. В первую очередь необходимо собрать рекогносцировочные данные. Они подскажут. И Алексей Борисович отправился в туалет.

Он зашел туда и впервые не обратил внимания на плиточки арабского кафеля, не испытал сладкого тщеславного толчка: а все-таки что-то сто́ит он на этой земле. Алексей Борисович посмотрел на белое изящное сооружение. В братской Югославии, где создавалось оно, дело свое знали туго: дизайн плюс мощь.

— Ты просто слила из тазика или спускала воду? — крикнул он Вике.

Он не видел, что жена стояла за спиной. Она ответила тихо, медленно, восстанавливая мысленно последовательность своих действий.

— Сначала принесла тазик, потом, значит, вылила, потом спустила… нет, кажется, не спустила, пошла ополаскивать тазик…

— Так я не понял: спустила или не спустила?

— Алик, если бы я знала, что надо запоминать, я бы тебе ответила точно. Наверное, нет, но, может быть, и да.

— Вика, подумай хорошенько, это очень важно. Давай не будем волноваться. Все по порядку, как было. Вот так — ты приносишь тазик, — стал работать Алексей Борисович с воображаемым предметом. — Значит, сливаешь… Да?

— Да… — прошептала Вика.

— Следовательно, обе руки у тебя заняты и ты до рычажка достать не можешь. А?

— Да… — сказала Вика, потрясенная проницательностью мужа. — Но я могла поставить тазик и одну руку освободить.

— Хорошо, допустим, ты освобождаешь одну руку, а зачем? Смысл какой? Ты же ничего не испачкала, вода в тазике чистая. Смывания не требуется.

Вике нечего было возразить. Несмотря на постигшее горе, она нашла в себе силы любоваться Алексеем Борисовичем, она была почти счастлива: какой достойный человек выпал ей в спутники жизни.

— Я не зажигала свет. Если бы зажгла, может быть, и увидела… — она запнулась, — камушек. Конечно бы увидела. И почему не зажгла свет? Всегда зажигаю.

— А петушок не мог склевать? — спросил Алексей Борисович, чтобы полностью исключить случайность.

— Да ты что, я его не выпускала с балкона.

Все ясно, где-то лежит сейчас камушек, может, совсем рядом, только руку протяни.

— Какую хоть передачу смотрела?

— Бокс, первенство РэСэФэСээР.

Если бы Вика сказала, что показывали инопланетян, Алексей Борисович и то не удивился бы так. Он опешил, его брови поднялись к самым волосам, он причмокнул, покачал головой.

— Ой-ей-ей… Ви-ика-а… — По его тону стало ясно: любая передача стоит бриллианта, кроме этой. — Ты мне ответь, Вика, зачем интеллигентной, уважающей себя женщине смотреть, простите за выражение, эту дикость? Может, ты и на футбол ходишь?

— А-алик… — такая обида прозвучала в ее голосе, такая беззащитность, что он тут же сменил пластинку.

Алексей Борисович сходил в кабинет, достал из письменного стола профессиональную отвертку, откованную из тракторного поршня. Контурами она напоминала раскрытый зонтик, гриб на длинной ножке. Прекрасная вечная вещица — подарок заводских тружеников, над которыми он осуществляет культурное шефство, делится с ними творческими планами, а те в свою очередь дают ему материал для будущей книги.

Перед белоснежным сооружением Алексей Борисович опустился на корточки и стал изучать систему. Его мысленный взор проникал глубоко, просматривал возможные отстойники, возможные проходы в движении водяного потока, и по всему выходило, что где-нибудь там — в извилинах, на стыках, в швах, наконец, — камешек осесть все же мог. Настоящий кристалл должен выпасть в осадок.

Алексей Борисович посмотрел, чем же крепится сооружение, — и безмолвно ахнул: шляпки у шурупов были размером с трехкопеечную монету. Это же с ума сойти, это же какой длины сам шуруп, аж до нижних соседей, наверное. Сидят по три с каждой стороны, как зубы мудрости. Алексей Борисович подумал: уж не сходить ли, не посоветоваться ли с Петром Васильевичем? Тот в этих вопросах — открутить, закрутить — должен собаку съесть. Отказать в помощи не должен: простые люди любят, когда к ним обращаются. Казалось бы, хорошая мысль — действуй. Но Алексей Борисович чего-то медлил, какое-то сложное чувство удерживало его. Очень может быть, нерешительность Алексея Борисовича связана с поломкой лифта, хотя, конечно, это чушь. Никто не знает, кто сломал его, откуда же тогда знать соседу? Он не провидец, и взгляд у него не рентгеновский.

Алексей Борисович ковырнул отверткой черное колечко, окружавшее шляпку шурупа, и удивился: резина. Эта находка изменила направление мыслей, открыла новые горизонты воображению. Вот если бы вытащить резину, можно шуруп ухватить плоскогубцами. Но делать этого Алексей Борисович, разумеется, не стал: целостность прокладки — залог надежности. Он решил попробовать по-другому: постучать по отвертке — а вдруг шуруп раскачается. Утрем нос дорогому Петру Васильевичу!

Ручка у молотка была удобная, хотя и государственная, с мелкой насечкой, сама головка тяжелая, но на то он и молоток. Вика пробовала колоть им орехи, несмотря на предостережения Алексея Борисовича, и ушибла палец. Когда сняли маникюр — увидели синюю полоску.

Вначале Алексей Борисович был осторожен, прежде чем ударить, примерялся и прицеливался. И все пошло хорошо. От частых дробных щелчков создавалось ощущение — если шуруп не крутится пока, то основательно раскачивается в своем гнезде. А это уже что-то.

Чтобы лучше дышалось и не хватил предательский сердечный удар, Алексей Борисович сходил выпить сосудорасширяющее лекарство. Затем снова опустился на корточки. Он принес с собой еще пятикопеечную монету: когда шуруп достаточно раскачается, его можно попробовать выкручивать монетой.

Где-то он здесь, рядом, любезный бриллиантик, лежит притаившись, не дыша… В черный день был куплен он, раз принес в дом столько хлопот и страданий. Будь проклят этот кривоглазый маклер со щеками, синими от бритья, и странным, нелюдским произношением, когда кажется, что, произнося слова, он не выдыхает воздух, а, наоборот, вбирает в себя. Заставить бы его самого ковыряться сейчас…

Алексей Борисович уже устал от неудобной позы, в висках ощутимо пульсировала кровь. А шуруп стоял неподвижно. Может, резина смягчала удары? Может, еще какой секрет задуман в этой крепежке? Не отломилась бы шляпка, железо не любит, если его колотят сталью. Алексей Борисович попробовал качнуть сооружение. Плечом поднажал. Стоит намертво, как приваренное, как выросшее из пола. Шурупы, видимо, надо ослаблять по очереди, чтобы не создалось перекоса от напряжения или от натяжения, как там… Алексей Борисович вздохнул, потому что сердце чуть-чуть покалывало от недостатка кислорода, и принялся за второй, за третий. Первый, второй, третий… Третий, второй, первый… Точь-в-точь игра на ксилофоне.

Напрягалась в ладони под ударами профессиональная отвертка, гудела, и гул ее каплями ртути скатывался в основание сооружения. Все было четко и ритмично, как под звуки марша. Алексей Борисович стал подбивать и снизу, исподволь раскачивая всю систему.

Работа спорилась, и у Алексея Борисовича появились посторонние мысли. Когда работаешь и думаешь о чем-то другом — это просто здорово. Это отодвигает усталость, рождает ощущение полета, а в полете чувствуешь себя человеком.

Сначала Алексей Борисович не сообразил, в чем дело. Все произошло быстро и как-то буднично. Молоток соскользнул с полукруглой ручки отвертки и со всего маху клюнул сооружение. Звук получился глухой и глубокий, по-своему деловитый, словно раздавили электрическую лампочку или же из термоса с горячим кофе вылетела пробка. В пробитую брешь хлынул поток, но тут же иссяк, словно загипнотизированный взглядом Алексея Борисовича. Это, видимо, вылилась лишняя вода, которая скопилась в тех самых отстойниках и переходах, которые он искал.

Истина предстала в суровой наготе. Алексей Борисович понял: никаких там особых переходов-проходов нет, так же, как нет и отстойников. С чего бы им взяться? Даже смысла в них никакого.

Лязгнула отброшенная отвертка, улегся рядом с ней сделавший свое дело молоток.

Алексей Борисович поднялся, кровь толчком ударила в голову, блестящую кафельную стену затянуло синевой.

Алексей Борисович взялся за сердца и прошел в комнату.

Вика сама распускала кофточку. Она посмотрела на Алексея Борисовича с некоторым даже испугом. Но он сказал первый:

— У нас есть медицинский пластырь?

— Должен быть. А что случилось?

— Ты залепи там… на первый случай… как-нибудь поаккуратней. А я пойду… полежу.

— Ты такой бледный.

Алексей Борисович хотел ободряюще улыбнуться Вике, чтобы она лишнего не переживала, но вместо широкой улыбки этакого бесшабашного ироничного парня у него мелко задрожали растянутые губы.

— Петушка покорми, — прошептал он и закрыл за собой дверь кабинета.

8

Он лежал, укутавшись пледом, и ни о чем не думал. Странная пустота и странное спокойствие охватили душу. Алексей Борисович не знал, сколько прошло времени с того момента, когда осторожно скрипнула половица и прошелся по лицу легкий сквознячок.

— Прости, Алик, ты не спишь? Дай, думаю, загляну.

— Я работаю, — лаконично ответил Алексей Борисович. Голова его не шевельнулась, она покоилась на сцепленных ладонях. — Я думаю.

Зря он уточняет, Вика давно усвоила, что самый каторжный, изнуряющий донельзя труд — это когда супруг лежит и думает. Уму непостижимые вещи происходят тогда в его голове. Вика представляет, какие там идут противоборства — связываются и распадаются судьбы, совершаются события, сопоставляются времена, оживают эпохи, которые в другом случае никогда не ожили бы. Острые мысли впиваются пчелами и несносно жалят. Но хуже всего, когда раскаленный стержень как бы пронизывает насквозь: как живем? Чего не хватает, чтобы жилось еще лучше? И усиливается победная поступь. И приближается счастливый завтрашний день. Алексей Борисович ничего не скрывает от Вики, и с его слов она понимает, что это ни с чем не сравнимое ощущение — оставаться один на один с самим собой и чувствовать себя в ответе за всех. Одно только непонятно Вике: как выживает человек при столь огромной нервной нагрузке? Алексей Борисович говорит, что чувствует себя потом, как Христос после распятия.

Вика тихо произнесла:

— Тут тебя по телефону добивается молодой человек, говорит, что ты просил позвонить вечером.

Алексей Борисович приподнял голову. В одной руке Вика держала аппарат, в другой — трубку, зажимая ладонью микрофон. Алексей Борисович свел к переносью брови, продольная складка мудрости стала лепной. Так! Звонить мог только Миша, вернее, звонить могли многие, но упорно добиваться — только Миша. Бальные танцы… Флейта… Тьфу! «Флейта-позвоночник», — вдруг припомнилось откуда-то.

— Скажи, сейчас подойду.

— Одну минуточку, — пропела Вика в трубку. — Алексей Борисович сейчас подойдет.

— Все болит, — сказал Алексей Борисович. — Не дошло бы до врачей.

— А-алик…

— Ладно. Там… это самое… заклеила?

— Конечно. И знаешь, очень хорошо получилось. Я сначала обезжирила, протерла одеколоном, а потом залепила финским пластырем. Помнишь, который мы купили в Пицунде? Финский воды не боится, специальный.

Алексей Борисович промолчал, но живо представил, как эти нежные тонкие пальчики протирают одеколоном дурацкое сооружение… Хорошую устроил жизнь родному человеку. Этими пальчиками кекс нарезать, варенье в розеточку накладывать серебряной ложечкой… Не вовремя позвонил Миша!

— Я слушаю тебя, — с большой неохотой сказал Алексей Борисович.

— При-иветик… — ерническим тоном протянул Миша, и Алексей Борисович подумал: обиделся, долго ждал. — Что новенького в вашей святой жизни?

«Ему захотелось повеселиться, — с тоской подумал Алексей Борисович. — Миша точно рассчитал время. Жизнь — сплошной цирк: один плачет, другой смеется».

— Все новенькое — хорошо забытое старенькое, — с усилием произнес Алексей Борисович, потому что стало жать в груди.

— Машина пригодилась, ничего?

— Вас понял, спасибо за помощь. Слушай, Миша, а чего ты хотел?

Миша на том конце провода, похоже, был сбит с толку недружелюбностью Алексея Борисовича.

— Алексей Борисович, может быть, я некстати? — спросил Миша уже другим тоном, без всякого шутовства, без игривости, то есть так, как и положено.

— Я этого не сказал. Ты позвонил — я ответил.

Алексей Борисович приподнялся и сел, спустил ноги на теплый палас, скосолапил ступни. Вика держала телефонный шнур, и напряженный вид ее говорил, что в любую минуту она готова оказать содействие.

— Ты, Миша, случаем, не загулял? А то мне показалось, будто у тебя удаль какая-то в голосе.

— Нет, Алексей Борисович, еще пока не загулял. А вы что-нибудь предлагаете?

Каков нахал, а?

— Мне, Миша, поздно предлагать, мне даже думать об этом сейчас преступно. Это у тебя период флейты и позвоночника, а у меня этот период закончился, как бы тебе доходчивей объяснить, лет десять — пятнадцать назад. А пятнадцать лет, Миша, это целая жизнь.

Алексей Борисович прикрыл трубку и шепнул Вике: «Корвалольчику капни». Он даже не подумал закруглить бестолковый разговор. Большой навык и редкую выносливость проявлял он, когда дело касалось телефона. Говорящей аппарат был как гость, который значительно выше тебя по положению: он может прийти когда захочет, и его не выставишь…

— Вы много успели в этой жизни, — понесло Мишу.

«Может, за флейту обиделся? Но зачем она ему?»

— Да, успел, конечно; все, что имею, все это, Миша, своими руками.

Здесь был легкий намек: а вот тебе, Миша, пришлось помогать. По своей деликатности Алексей Борисович никогда не напомнил бы об этом, если бы не сильное нервное перенапряжение сегодняшнего дня. Редкостный день по насыщенности.

— Ладно, Алексей Борисович, позвоню как-нибудь в другой раз.

Намек Миша, несомненно, понял, все же в культуре работает, и по каким-то соображениям не стал углублять кризис, возникший в разговоре. Алексей Борисович не без удовольствия подумал, что не в Мишиных интересах углублять… После смерти Бори возможны значительные перемены. Сейчас нельзя даже предсказать, чем все это кончится. Новая метла, естественно, будет мести по-новому и тем самым выстраивать свой порядок. С той минуты, как не стало Бори, никто о себе ничего не знает. Алексей Борисович вспомнил, как отказались два юных друга помочь ему с холодильником, и снова что-то засосало в груди и с левой стороны, и с правой.

— Миша, ты слушаешь меня?

— Да, Алексей Борисович, слушаю.

— Тут возможны большие события. Вот пройдут они, я, наверное, помогу тебе с этой флейтой. Только умоляю — не пропадай.

— Куда я денусь? Это вы не пропадайте.

Нет, разговор все-таки пустейший. Алексей Борисович выпил принесенный Викой корвалол. Любил, грешный, и этот запах, и этот своеобразный горький вкус.

— Так ты сказал, что я пропадаю? — переспросил Алексей Борисович вполне благодушно. После корвалола он даже пожалел, что так сурово отнесся к хорошему человеку, который к тому же всегда готов выручить. Бесценное качество. — Я не знаю, Миша, откуда у тебя такие сведения. Если бы я тебя не любил, я подумал бы, что ты ни газет не читаешь, ни радио не слушаешь.

— Все я читаю, все слушаю, — перебил его Миша. — Ваше устное и письменное слово, дорогой Алексей Борисович, несет большой эмоциональный заряд. Так что успокойтесь, ради бога. Шофер возвратился и сказал — все в порядке, ну я и рад, и душа моя в покое. Чего вы так разнервничались? Давление чаще измеряйте, пустырник пейте. Прекрасное, кстати, средство. Через три недели нервы станут как веревки.

— Ми-иша, — безмерно удивился Алексей Борисович нахальству юного друга: так развязно и мусорно не разговаривал с ним еще никто, даже председатель. Что-то непонятное происходит в жизни. — Уж не из компании ли какой звонишь? Может, тяпнул для храбрости? Я тебя не понимаю, Миша.

— Ну и ладно, это не самое худшее. Вот слышу ваш голос — и хорошо.

Развязность продолжалась. Алексей Борисович наливался гневом, так что шея под ушами напряглась.

— Со мной ничего не случится, понял? — громко, насколько позволяли оставшиеся силы, отчеканил Алексей Борисович. — Ничего не случится. Ты меня слышишь, Миша? А если и случится… — Алексей Борисович сбавил голос и слегка помедлил. — А если вдруг… Миша, не забывай, все мы ходим под солнцем, ты об этом тут же узнаешь из газеты.

— Вы имеет в виду «Советский спорт»?

Пока Алексей Борисович собирал волю, чтобы преодолеть одышку, Миша распоясывался дальше.

— Вы простите, Алексей Борисович, но вот сколько наблюдаю за вами, я вас так и не понял, поэтому — восхищаюсь… Вы давите элементарно, как могильная плита.

— Ты просто пьян! — Рука, державшая трубку, тряслась от напряжения.

— Вы простите, Алексей Борисович, ничего такого особенного я сказать не хотел. Я очень люблю вас и дорожу вашим добрым отношением, но душа поет… А газета о вас писать не будет. Тьфу-тьфу, конечно!

— Ты отвратительно пьян! Наша областная газета…

— Так уж и областная!

— Именно областная!

Вика почувствовала своим женским чутьем, что еще немного, и драгоценный супруг свалится замертво. С криком: «Это ужасно!» она выхватила трубку из ослабевших пальцев Алексея Борисовича и бросила ее на рычаг с таким выражением и с такой брезгливостью, словно какую-то гадину. Но Алексей Борисович все же успел услышать, как Миша спокойно, даже (вот мерзавец!) задушевно сказал:

— Не будет областная газета печатать о вас некролог, говорю совершенно точно.

Кровь ударила в голову Алексея Борисовича. Он тупо посмотрел на Вику и сказал ей как высшей, как последней инстанции:

— Уже написан… лично видел… хранится в сейфе редактора…

— Что? Что написано?

Но Алексей Борисович закрыл глаза и так с закрытыми глазами медленно, словно у него был поврежден позвоночник, опустился на подушку. Ноги его подняла Вика, уложила одна к другой.

— Укрой… морозит… — прошептал Алексей Борисович.

Он смутно ощущал, как Вика ставила ему под мышку градусник, приглаживала волосы, промокала платочком пот со лба. Ее прикосновения действовали на Алексея Борисовича успокаивающе. Здесь был преданный человек, лекарства и телефон. Здесь была защищенность!

Вот тебе и анализ истекшего дня… Вот тебе и раскладки на будущее… Мишин звонок был как аркан кочевника — затянул мертвой петлей и бросил в черные воды омута. И даже круги не пошли.

Алексей Борисович лежал с закрытыми глазами и не спеша, стараясь быть спокойным, придумывал для себя те или иные события, которые по известным причинам не состоялись. Ну и что? Не состоялись, так состоятся!

Вот Алексей Борисович, допустим, вышел на кухню. Томится в ожидании Вики. Последняя, самая престижная модель холодильника уже воспринимается как давно освоенная вещь. Алексей Борисович пальцем проводит по шершавому фирменному знаку и встает у окна. Летучим взглядом окидывает крыши гаражей, которые, подобно пчелиным сотам, лепятся в глубине большого бестолкового двора. Алексей Борисович давно собирается заглянуть в райисполком и спросить уважаемых товарищей: почему не разбиваете сквер в бездарно пустующем дворе? Надо бы сходить туда в ближайшее время, а сегодня сделать пометку в рабочем блокноте. Тогда наши дети и внуки будут дышать не выхлопными газами, не испарениями асфальта — откуда они только берутся в такой концентрации? — а чистым кислородом.

Одно обидно — наслаждаться будут все, но никто не поинтересуется: чья же это забота, чьи нервы, чье сердце, чье здоровье, наконец, положены здесь? Самое сладкое и самое печальное — жить для других, когда другие и не знают об этом.

Все-таки люди рождаются уже с определенной программой: жить для себя или жить для других. Сам себе иной раз удивляешься. Еще когда Алексей Борисович был начальником клуба, ему случилось вместе с коллективом встречать сотрудницу с новорожденным. Во главе всех, разумеется, выступал гоголем молодой отец. Были в тот праздничный день и цветы, и шутки; был задействован весь арсенал, положенный в данной ситуации. Но когда сестрица вынесла ребенка и остановилась в ожидании отца, возникла пауза: папаша вдруг растерялся. И вперед вышел Алексей Борисович.

Как он потом объяснял, его словно какая-то сила подтолкнула. Эта самая сверхъестественная сила всю жизнь, как бы та ни складывалась, в какой бы узел ни завязывалась, обязательно выталкивала его вперед.

Иногда у Алексея Борисовича бывает такое чувство, будто у него нет прошлого, такого, как у всех, — широкой глубоководной полосы, сохраняющей в себе радостное и трагическое. А лишь отдельные островки. И кажутся эти кусочки суши, если плохое самочувствие, маленькими и несчастными. Будто и жизнь прожита напрасно. Но стоит подняться тонусу, они тут же превращаются в цветущие оазисы, становятся вехами на пути, точками отсчета.

Сейчас вдруг померещилась Алексею Борисовичу совершенно странная картина. Будто он, Алексей Борисович, взял да и умер. Это произвело жуткий переполох, все принялись трезвонить друг другу по телефону. А печальную весть разносил черный ворон; летал он из одной организации в другую. Сядет ворон на подоконник и кривым клювом с костяными наростами стучит в стекло или бьет по жести когтистыми лапами.

Председатель, никак не ожидавший подобного — можно подумать, что Алексей Борисович вечен, — носится по лестницам с черно-красной повязкой на рукаве. И то-олько сел он передохнуть — входит Алексей Борисович, здоровый, цветущий. Председатель бледнеет, глаза его округляются… И сразу народу понабежало… И председательский кабинет заполнили, и приемную, и длинный коридор, что за приемной. Те, кто был поближе, норовят потрогать Алексея Борисовича, лично удостовериться. Откуда-то из-за стола высунулась смазанная салом или вазелином отвратительная Мишина харя и гнусаво пропела: «При-иветик…» А два прохвоста из института культуры живо отодвинули сейф и засунули в щель венок. До будущего использования. Один из них шаркнул ногой, поправляя конец черной ленты, чтобы не торчал.

При виде такого беспрецедентного хамства Алексей Борисович стал тяжело дышать, открыл рот, чтобы сказать что-нибудь достойное, но вместо грома и молнии, которые должны были последовать, получился жалкий всхлип. Жалкий всхлип с причмокиванием. Алексей Борисович открыл глаза.

Вика сидела рядом, и на лице ее лежал отблеск уличных фонарей.

— Алик, я вызвала «скорую помощь». У тебя так дергались веки! Я не выдержала…

Алексей Борисович протянул руку, чтобы прикоснуться к жене, и тут же почувствовал, как боком повернулось сердце, ощутил тесноту в груди.

— Долго придется жить, — прошептал Алексей Борисович. — Два раза не умирают.

Рулады дверного звонка еще догоняли друг друга в глубине комнаты, а Вика уже принимала врача.

Врач была лет сорока — сорока пяти женщина с утомленным лицом, как будто сегодняшней ночью она только и делала, что развозила по вызовам беду и сама страшно мучилась от этого.

— Ну, где больной? — низким голосом спросила она.

— Сюда, пожалуйста, — заискивающе пригласила Вика.

Врач ступила на порог кабинета Алексея Борисовича и на минуту растерялась. Стояла, оглядывалась по сторонам. Ее можно было понять: это был кабинет, настоящий кабинет — море книг, шашка на стеке, открытая пишущая машинка на столе, над столом — белая маска Бетховена. И еще — курительные трубки. Они стояли на уступчиках из пенопласта и уходили к потолку.

Врач как будто забыла про Алексея Борисовича. Вика тоже старалась не дышать, чтобы не спугнуть очарованного состояния чужой души. Наконец врач спохватилась, подошла к дивану, сдвинула плед и присела возле больного.

— Что с вами?

Алексей Борисович повернул к ней лицо, белое, как маска Бетховена, и попытался улыбнуться, но в этот момент сердце опять шевельнулось в груди и заняло неудобное положение.

— Не надо, не напрягайтесь, — сказала врач, открывая футляр тонометра.

От ее присутствия, от того, как спокойно и методично она делала свое дело, Алексей Борисович сразу почувствовал себя лучше. Появилось доверие к врачу, этакая зависимость от него. Душа и тело его раскрылись как у младенца. Был он гол, подобно дождевому червю на садовой дорожке, всеми нервами наружу…

Врач присела к столу заполнить свои бумаги, и Алексей Борисович понял, что он остается безнадежным романтиком. Сколько жизнь ни бьет — никак не выучит. Все верится, что душа ближнего и ласковей, и внимательней. А врачам исповеди ни к чему. У этой наверняка еще несколько вызовов, она спешит. Все спешат! Живешь как на карусели.

— Ну что же, — сказала врач, вставая, — страшного ничего нет, но кардиограмму снять не мешает. Вы пока лежите, не вставайте. Где у вас телефон?

— В коридоре, — сразу спохватилась Вика. — Но шнур длинный. Принести?

— Что вы, зачем? — И еще раз прощальным взглядом окинула кабинет.

Потом она вызвала «неотложку».

— Сейчас подъедут, подождем. Где у вас тут можно посидеть?

— Да где хотите, — ответила хозяйка, — в кабинете или на кухне. Давайте на кухне. У нас есть хороший растворимый кофе.

Прошли на кухню.

Врач достала из кармана халата пачку сигарет, ловким щелчком выбила одну и ухватила губами рыжий фильтр.

— Не волнуйтесь, голубушка, подождем «неотложку». Что-то не нравится мне сердце. Тона глухие, — сказала она, заметив Викин вопросительный взгляд.

— Алексей Борисович столько работает, — сказала Вика. — Если бы вы знали, сколько он работает!

— Понятно, — отозвалась врач, прихлебывая кофе и попыхивая дымком. — Только бездельники спокойно живут. Кстати, кем он у вас работает?

— Он заслуженный работник культуры.

Врач помолчала, а потом посмотрела на Вику с жалостью и с уважением одновременно, прямо как задушевная подруга или старшая сестра.

— Понятно-о… — протянула она. — Чего же вы тогда, голубушка, хотели? Уж мы, простые смертные, и то… Чадим, чадим… А они же сгорают, они же падают на лету.

— Да… — только и сказала Вика и заплакала.

Алексей Борисович тем временем крутил головой, подыскивая удобную позу, но все что-нибудь да мешало. В первую очередь мешало перо: вылезло оно из подушки и воткнулось в шею, уперлось жестким концом. Боже мой, как же называется этот дурацкий конец? Ах да, — комель! Ну, конечно же, — комель. Как он мог позабыть это прекрасное народное слово? Сейчас этот комель вредил, словно камешек в солдатском сапоге на марше, когда и не вытряхнешь его — нельзя остановиться.

Алексей Борисович попробовал ухватить перо ногтями, но оно, проклятое, выскальзывало из ногтей и утопало в подушке. Отчего-то ему подумалось, что в этом скрывается значительный философский смысл: ускользает судьба, ускользает с таким трудом сколоченное благополучие — как перо между ногтей.

Алексей Борисович крутил головой и вздыхал. Что же теперь будет? Это невыносимо, когда нет в жизни твердой руки…

Когда пришла «неотложка», Алексей Борисович крепко спал.