Не уймусь, не свихнусь, не оглохну

1990

В Москве холодно. Сегодня −15, а было −25–27. Сегодня понедельник. Выходной! Целый день сижу дома. 2–5 января ездил к своим старикам. Очень порадовались моему приезду. Мама лежала целый месяц, а тут встала, засуетилась. Утешают меня, помогают мне, родные мои.

Сижу дома. Не читается, не пишется… То одну книжку возьму, то другую, покурю, похожу по комнате… На улицу не хочется… холодно. Никто не звонит. Раньше больше звонили. Теперь почти никто не звонит.

Главное, что сейчас делаю, — пьесу Кольтеса (Бернар-Мари Кольтес «В одиночестве хлопковых полей»). Намереваемся с Юрой на серьезную работу… пытаемся, по крайней мере.

Театр плывет (в смысле корабля) по-своему. Непредсказуемо. В чем-то непривычно для меня. В чем-то уже свыкся. А в общем… жизнь позади… Ничего не поделаешь, позади. Тупость, бессмыслие — вот что там… завтра.

15 января 1990 г.

Я все чаще думаю о том, что процентов девяносто наших разговоров — пустота. Пустота не в том смысле, что их можно было бы и не произносить, но даже вред огромный от этого словоизвержения. Слово нужно произносить, только когда оно необходимо, когда без него не обойтись совсем, когда оно срывается и карает неизбежное, необходимое и… меняет, поворачивает ситуацию, пространство, взаимосвязь. Нечто меняет. Все остальное — молча. Мысль сильнее и продуктивнее слова. Не произнести мысль — единственная, неоспоримая, неотъемлемая ценность человека.

11 февраля 1990 г.

Почти весь театр такой — все только о жизни, остальное вообще не ценится. Самой игрой диалога, игрой внутренней логики, т. е. чистым искусством, мало кто занимается. Диалог не в связи с жизнью, а в связи с искусством? Как ведется, как говорится? Логика чиста перед жизнью, у логики нет формы, она сама форма.

26 февраля 1990 г.

Вчера был юбилей театра, отметили 3 года со дня основания, три года назад сыграли мы здесь, в подвале, наш спектакль.

Дни тяжелые, репетировали (и репетируем) целыми днями (с 11 до 23 и больше). Какие-то события происходят в стране, Москва бурлит, демонстрирует, сегодня состоялись огромные демонстрации, а мы тут ничего не слышим, да и не очень хочется слышать…

Как любил говаривать К. С. (Станиславский), «не верю». Учиться, работать, слушать другого, уметь с сомнением относиться к своему мнению, с юмором к себе… Это все не про нас… а без этого… митинги… Митинговая цивилизация. Лучше заниматься искусством, сидя в подвале. Вчера сыграли генеральную со зрителями. Шеф был доволен результатом (наконец-то, до этого много было всего).

Много кардинальных «новостей» в спектакле и в нашей театральной жизни. Подробности излагать не хочется — скучно… но… распрощались с Витасом, следом за ним — с Петей Масловым… Перераспределились, теперь Гриша играет Отца во 2-м акте, Петю тоже заменили с его «незаменимой» гитарой. Я думаю, что так лучше.

Люди очень устали. Очень. Ночью развозят на такси. Мало помогает. Устали. Я тренируюсь усиленно. Переборол грипп, ангину жуткую и радикулит.

А. А., правда, говорит, что для этого спектакля нужна усталость.

Играем завтра что-то вроде премьеры (хотя и сегодня зал полон), 27-го — выходной, и потом играем — 28-го, 1-го, 2-го и 3-го марта.

25 февраля 1990 г.

Вчера вяловатый спектакль был. Сегодня полный (переполненный) зал. Идет все гуще, плотнее, на хорошей «подушке».

Я думаю, напрасно шеф отменил спектакли на Таганке. Все могло выглядеть очень даже достойно. Ну, что? Проехало.

Позавчера в 3-м акте сидел и… стали возникать стихи:

Потом обязательно допишу до конца. Хорошие стихи.

Хорошо… Хорошо. Идет. Ладно… Поехали. Странное дело. Странная жизнь… Главное в ней вовсе не главное… Впрочем, еще один день заканчивается… еще один спектакль… Вот и вся Философия… Мне тошно, одиноко и бессмысленно. Льет безумный весенний дождь, просто ливень. В феврале-то месяце. Тепло, весеннее. В башке — обмен… дался мне этот обмен, как будто он что-то решает. Может быть, просто хочется забиться в свой угол и затихнуть. Может быть, я никогда уже больше ничего не буду делать. Скоро (вспомнил) стукнет сорок три года. Говорят, это еще молодость… а у меня жизнь позади. За что зацепиться? За что?

26 февраля 1990 г.

Самое сложное искусство — делать простой театр. У театра как у визуального искусства очень много средств (прежде всего визуальных) для воздействия на публику.

Когда мы оказались в подвале, практически все эти средства исчезли и остался только играющий человек. Стал — всем!

Актер в этой ситуации должен быть и композитором собственной роли, и представителем стиля, в этом смысле Автором. Не менее мощное воздействие могут оказать 2–3 музыканта (в сравнении с оркестром) за счет импровизации, сочинительства. Нотная музыка, конечно, очень сильна (оркестр), но сочинительство дает новые средства.

28 февраля 1990 г.

Сегодня мы импровизируем.

Человек — актер — персонаж одновременно. Играющий актер должен играть про-дол-жая, т. е. должен быть лишен экспозиционного чувства. Актер, как правило, является толкователем прошлого времени. Актер погряз в прошлом. Особенно это видно в монологах: все монологи — воспоминания. Говоря «Я вас люблю», — никогда не играется приходящее сейчас чувство, всегда — я вас любил.

10 марта 1990 г.

Идет последний спектакль этой серии. Спектакль сильно изменился. Нет, не стал хуже (или лучше), стал несколько другим. Я думал, что не стоит играть в подвале, и сейчас думаю — напрасно шеф отказался от Таганки. Сейчас-то просто уверен, что был бы большой успех. Но и здесь, в подвале, температура хорошая, принимают хорошо.

Серия была тяжелая (в физическом смысле). Устали. Ну, все, последний. А завтра — опять… На 16.00 назначена встреча с А. А. Какие-то планы, даже не знаю, какие.

Хотел лететь на пару дней в Ростов, надо отложить. В Киев приглашают сниматься в картине «Симон Резник». Не знаю… Полная неясность.

Не знаю, как выразить. Как описывается это состояние? Чувствую разрушение, внутри, в себе. Может быть, равнодушие. Временами пыжусь… что-то пытаюсь… но… честно, сам себе говорю: лень, лень, лень, мне не хочется ничего. Вот только еще бездомность донимает. Страшно волнуюсь и боюсь, что случится что-нибудь непоправимое, не-по-пра-ви-мое. Хотя… понимаю, что не-по-пра-ви-мое уже позади. Иногда забываюсь, бегу, стараюсь успеть, сделать, позвонить, вдруг останавливаюсь: зачем? мне? не хочу… не надо. Редко стал писать маме и папе, казню себя за это… казню и не пишу. Телефон подстраховывает. Перед сном пью коньяк. Не читаю ничего. Включаю тихонько «Свободу» и засыпаю. Днем… бегу. Вечером — играю… Вот такой внутренний монолог. Ладно, хватит.

18 марта 1990 г.

Прилетели вчера… Будем играть три спектакля в театре-лаборатории Гротовского. Видно, за последние пару лет произошло что-то, поездки, страны, города… много невероятных событий произошло с нами. Поэтому трудно до конца оценить эту скромную поездку во Вроцлав.

Вот эта арка… узенький переулок… вот крутая лестница туда, наверх. Вот входим в зал. Сколько было слухов, разговоров, легенд, мифов!!! Ежи Гротовский! 60-е, 70-е годы — Гротовский… И если бы тогда кто-нибудь из нас попал сюда, только во сне… Зал… даже зальчик, с усеченным потолком, два окна… Понимаю, что святыня, понимаю, что история.

Ksiaze nieztomny. Akropolis. Tragicne ozieje doktora Fausta. Apokalypsis cum figure. Все это здесь, в маленьком зале Laboratory theatre of Wroclaw, или teatr laboratorim, если по-польски.

Но чувство пригашено. Боюсь, что это только у меня. Спрашиваю ребят… нет, со всеми что-то подобное. Хотя со мной, может быть, больше, чем с другими, происходит. Может быть, даже возраст начинаю ощущать. Все-таки мне 43 года… а живу все как-то по-студенчески, по-актерски. Задержался в этом состоянии. Хорошо или плохо это… не знаю. Чувствую только противоречие, явное противоречие.

Сейчас репетируется 2-й акт. В музее, на первом этаже (теперь здесь музей). Фотографии, фотографии, афиши. Вот костюм стойкого принца, вот ботинки на деревянной подошве из «Акрополиса»… Музей. Важнейшие даты театра. Печальное, печальное, грустное зрелище. Безнадежная попытка остановить мгновение, задержать, остановить то, что не останавливается, — Время… Театр. Закрадывается еретическая мысль — а нужно ли все это? Музей? и проч. Вот и мы так, скоро рассыплемся… перестанем быть… и что? Музей в подвале на Воровского, 20? Да, наверное, там мог бы получиться хороший музей, не хуже этого.

Расписание, как всегда, плотное.

Живем в чудесном месте… Возят на автобусе.

14 апреля 1990 г., Вроцлав

Расписан весь день. Еще втиснули все-таки просмотр нескольких видеокассет о Гротовском и его спектаклях. Получается — весь день. Завтрак с 8 до 9, выезд где-то в 9.30 в театр… тренаж (Абрамов), фильм, Васильев, Юрова, Скорик опять с нами и т. д. В 9 вечера приезжаем на ужин в гостиницу и в 22.00 репетируем «Сегодня мы импровизируем» для Пармы. В первом часу ночи расходимся спать и т. д.

В первый день, 14-го, я заболел сильно. Ангина, наверное. Даже отвезли днем с репетиции домой, снабдив аспирином. Лечился всеми средствами. Расстроился, что не смог петь в этот вечер с ребятами пасхальную литургию, которую готовили несколько месяцев специально для Пасхи. И ко всенощной тоже не смог поехать. Наши были в православной церкви местной.

Ночью вышел на улицу. Место, где мы живем, почти пригород, какое-то богатое военное охотничье хозяйство… Рядом костел. Тихо. Почти деревня. Темно. Помолился. За Танюшу помолился. Вспомнил, как на прошлую Пасху мы с ней были в храме на Якиманке. Детонька, родная моя. Она так молилась. Мы не знали… не знали… не знали… Была последняя Пасха. Я думаю, что душа Танюши спокойна. Я верю. Она слышит, как я с ней разговариваю, и она в покое, в вечном Покое. Это так. Она самый светлый и самый добрый человек. Самый светлый и самый добрый из всех, кого я знал на этой земле. Вместе с ней кончилась моя жизнь. Так ясно и просто сознаю это, и никакой печали нет в душе у меня, что жизнь моя позади. Честное слово. Позади с ней. Впереди с ней. Теперь я могу посмотреть на всю свою жизнь со стороны.

А теперь… что-то другое… остаток, отросток… какая-то другая посторонняя ветка… Вот что теперь моя жизнь.

Вчера был тяжелый день. В духе наших «борений». Все устали. Ничего не успеваем (правда и то, что много времени тратилось нефункционально). В 22 шеф сказал, что съездим на ужин в гости и вернемся на ночную репетицию (что вообще обычно у нас). Поехали, поужинали… вернулись, начали репетицию со 2-го акта. Усталость, раздражение… Наташа К. впала в транс… Зал другой… мизансцены надо менять и т. д. Нервы, срывы… Хамство… Шеф прекратил репетицию, ушел в кабинет… Началось… ну к черту, не хочу про это… глупости, все мрак и пустота… неверие и невоспитанность, хамство и нецивилизованность, не творчество и не знание… в общем, мрак.

Утром история продолжалась. Она не вышла к завтраку, закрылась в номере. Не поехала на репетицию (9.30 утра). Вернулись с несостоявшейся репетиции в третьем часу.

Тем не менее спектакль идет. В театре-лаборатории Гротовского. В стенах, которые столько видели великого, совершенного, человечного и нечеловеческого. Спектакль идет. Хорошо идет. 1-й акт играть было хорошо. Может быть, даже опьянение, хотя и… Вот шеф вошел, говорит, недоволен актом. «Без репетиции вы играть не можете…» А я по трансляции слышу, мне кажется, хорошо идет, ладно. «Нет, Коля… это все примочки», — и четки перебирает. Уставший, уставший человек. Как я на него вчера был зол, за то, что он вызвал меня на ночную, хотя я не занят во 2-м акте. А вот теперь сидит он в гримерке, теребит четки, молчит, слушает сцену по радио. Мне жалко его. Сердечно жалко его. А можно ли помочь, дано ли кому-нибудь помочь ему…

У меня мысль появилась одна. Навязчивая мысль. Очень важная. Обдумаю и, может быть, завтра запишу. А может быть, так и сделаю.

Сегодня 17-е, первый спектакль. Еще завтра и послезавтра.

17 апреля 1990 г., Вроцлав

Большой успех. Особенно хорош 2-й спектакль. Последний вечер — прием в музее. Осинский (Збигнев Осинский — директор Института Гротовского во Вроцлаве.)

Без даты

«Мы проделали с вами вместе большую работу. Я благодарен вам за это. С Богом!» Такими словами начал сегодня шеф первый акт третьего, и последнего, спектакля в Польше. Последнего в Польше и, может быть, совсем последнего… По крайней мере, так было решено им раньше… Чувства разные… и предчувствия у всех разные… Кто-то говорит, не верится, что последний… что это все… Но… тем не менее, на сцену шли как-то тихо… поглядывая друг на друга и похлопывая по спине, по плечам… Ну, мол, что, приехали… Finita.

Днем фотографировались у театра… У театра-лаборатории Гротовского… Вчера-то мысль у меня была заманчивая, вот какая: не поставить ли и мне точку в своей актерской биографии здесь, сейчас… А что? Очень даже подходящий момент. Красивый даже момент! Мог ли мечтать тогда, в 68-м, актер ростовского ТЮЗа… Плохо ли, хорошо ли… жизнь прожита… Столько всего было, пора. Да… Наверное, так и будет. Есть в этом смысл.

Вчера был классный спектакль. Так легко, открыто шел… Мне зал кажется идеальным. Играется в какой-то тихой радости. 60 человек зрителей… (у Гротовского было, кажется, 40 или 44). Малейшее напряжение чувствуется сразу, сцена «зависает» и движется как бы на инерции, без подкачки, без лишней энергии… Чувство… Не знаю, как сказать… сладостное… Нет, совсем не то слово. Наркотическое? Нет, тоже не то. В общем… счастье. Сегодня еще была возможность побродить по городу. Заходил в костелы. Молился. За Танюшу молился. Разговаривал с ней. Ничего словами не выскажешь. Но… Бог ведь все понимает не через слова. Так же и Танюша теперь слышит не слова мои, а сразу чувствует сердцем, все, что на сердце… Я ничего не прошу у Бога, теперь уже ничего.

Только упокоить ее душу. Благодарю Бога за всю нашу жизнь, никакой другой нам не надо… и в мечтах не надо. Вот та, которую мы прожили с ней, единственная наша жизнь, и за каждый день, за каждый час этой жизни свято благодарю Бога. Ни на что другое, ни на какие блага, славу, долголетие, счастье, ни на что не променяю нашу, Танюша, жизнь… Это правда. Это единственная, святая правда, с которой стою перед лицом Всевышнего… Он слышит, и ты слышишь, родная, единственная моя, родная, любимая. Целую тебя, целую и благодарю. Благодарю Бога, благодарю тебя.

Упокой, Господи, душу рабы Твоей Татьяны. Упокой, Господи.

18 апреля 1990 г. Вроцлав

Самолетом из Вроцлава в Варшаву (20-го). В Варшаве долго сидели в порту. Уже сели в самолет, опять высадили. Хорошо хоть накормили. Потом летели до Милана. Прилетели часов в 11 вечера. Встретились с другой нашей группой в аэропорту. Здравствуй, Мilanо! Долгая процедура dogano… мы и поляки, остальные сразу прошли. Автобусом до Пармы ехали часа два с лишним.

Отель «Вattоn». В центре. Город чудо! Чудо! Гулять некогда. Все вместе сходили только в театр Фарнезе. Репетиции начались на следующий день. Через день открытые, т. е. со зрителями (за плату).

Кризис. Дикий кризис. Полный букет… Ненависть, злость, бессилие, крик и т. д. Тяжелейшие дни. Подобное редко. С 25-го начинаем репетировать в Фонтонелато.

В основе спектакля, сыгранного в маленьком итальянском городке Фонтонелато, была пьеса Л. Пиранделло «Сегодня мы импровизируем» с разными фантазиями на другие темы.

21 апреля 1990 г.

Театр! (Театрик?). Провинция. Монастырь, карпы. Люди. Бар театральный. Велосипеды в театре. Ездим каждый день (автобус). Утром в 10–11 уезжаем (ехать минут 30–40), возвращаемся ночью в час-два.

Репетиции (открытые, 2 часа) очень тяжелые.

28-го — кризис. («Я уйду! Я уеду, где машина?..» — Слезы, стресс.)

Ребята держат ситуацию. Тихо, спокойно. Работаем.

29-го спектакль назначен на 5.30, перенесли на 6.30. А. А. откладывает на 21.00!! Скандал. Потом на 20.00. Зрители? Как хотят. Начну в 20.00. Работаем. Игорь Попов! Володя Ковальчук! Ваня Даничев! Андрей Зачёсов! Классная работа. Костюмы. Реквизит. Декорация! Свет! Работаем. Перерыв на обед не делаем.

Спектакль частично записан на пленку. Успех огромный. Центральная пресса и ТВ…

Много статей (в один день в 3-х центральных газетах восторженные рецензии). Кризис миновал.

25 апреля 1990 г. Фонтонелато

Обратно в том же порядке. У нас с Юркой, правда, не было мест на самолет из Рима. Грозило застрять в Риме на 2 дня… Я не волновался… Улетели в Москву.

Тут кошмар. Пустые магазины, очереди и т. д. Дикий кошмар. Мы там еще в газетах обратили внимание на сообщения из Москвы, но то, что произошло за пару дней, даже не предполагали. А здесь хаос… паника, ужас.

Без даты

Первая встреча с А. А. после Италии. Все странно и печально. Опять претензии, опять угрозы. Я (именно я) не чувствую себя виноватым перед ним, перед театром ни в чем. Ни в чем!

7 мая 1990 г.

Перерыв отменил. Что говорить, не знает. Постепенно раскрутились на воспоминания спектакля в Фонтонелато (с претензиями, конечно, и обидами, что не помним). В основе спектакля, сыгранного там, была пьеса Л. Пиранделло «Сегодня мы импровизируем с разными фантазиями на другие темы». Бессмысленный, ненужный разговор.

9 мая (День Победы)

Летим (опять) на Сицилию. На этот раз с радостной миссией — «помочь» шефу получить Premio Europa.

Город Таормина на Сицилии учредил пару лет назад такую премию. В этом году премию получает Стрелер и специальную, под названием «Новая европейская реальность», наш А. А.

Летим двумя группами (сложности с билетами) — шеф, Гриша, Наташа и Ирина через Париж и Рим, мы (Скорик, Юра, Олег и я) через Рим.

Хороший перелет. В Риме все удачно, с рейса на рейс с ходу.

Восьмиместный «Мерседес» от компании, где приземлились, за час докатил до Таормины. Поздний вечер.

Встретил Игорь Попов (он летел вообще один через Франкфурт).

Мы живем в отеле «Изабелла» (рядом с театром), тут, правда, все рядом. Совсем рядом и Римский театр.

Город — belissimo! Шеф в отеле «Сан-Доминико» (сад, бассейн… море).

25-го — наш вечер (презентация).

Интерес огромный к нам. Битком зал. Играть крайне трудно. Крайне трудно.

(Гриша — Ира — из «Идиота».)

Потом из «Персонажей». Потом письма (Ира). Потом Гриша — Наташа.

Газеты опубликовали сумму, которую получит наш шеф, 17 ООО экю (25 миллионов лир)!!

В этот день вечером шеф сделал прием.

24–25 мая 1990 г., Рим-Таормина

Вручение премий. Приезд Стрелера (Джорджо Стрелер (1921–1997) — крупнейший итальянский и европейский театральный режиссер. Первый увиденный мною спектакль в его постановке — «Буря» Шекспира, — буквально потряс, ошеломил меня. Мы имели честь несколько раз по приглашению Мэтра играть в его театре в Милане).

Вечерние костюмы, регламентация и т. д.

Довольно серьезно все.

УЖИН!!! Пожалуй, только в кино видел такое. Умереть!.. (Меню прилагается.)

День был великолепен. Вечер невероятен. А вставать в 4 утра.

Да, за премиями ездить гораздо интереснее, чем их зарабатывать.

1990 г., Таормина

Кризис, или как назвать, не знаю. Пишу, потому что уже невозможно слушать. Тяжелые дни. Крайне тяжелые. Июнь, июль работаем по 10–11 и больше часов каждый день. Без выходных почти. Какое-то время было ничего, продвигались, сделали один замечательный показ по первым двум цифрам. А. А. был доволен, хохотал. Действительно, была удивительная репетиция. Дней пять назад что-то с ним такое произошло. Опять — все чепуха. Заболел. Пошел на нас с кулаками и тяжелой ненавистью. Стращания, угрозы, уходы, неприходы и т. д. Затяжной военный роман. Кто об этом напишет правду? Никто. Потому что никто не сумеет рассказать правдиво. А правдиво, значит, без однобокой позиции. И без эмоции. Тяжело. Он сидит и говорит часами. Он не любит нас, да что там — просто мы причина его болезни… и предатели и т. д.! Господи, что несет? Что несет? Какая-то черная туча.

Дал же себе слово не говорить, ну и молчи, дурак, он же не слышит ничего.

12 июля 1990 г.

Лето. Холодное, неуютное московское лето. Живу в новой квартире. В своей квартире. Это еще совсем недавно было недостижимой мечтой, недосягаемой. И вот, вот это есть. Господи, жизнь бежит к смерти. Молча и бессмысленно я живу. Весь день провожу в подвале. Плесень подвальная. Поздно вечером еду домой. Очень спешу домой. Даже что-то радостное есть в душе, когда еду домой. Начинаю суетиться, готовить ужин. С Танюшей разговариваю. (Я покупаю ей цветы, к портрету.) Мне нравится дома. Хорошо. Покойно. Сажусь ужинать, включаю телевизор или видик. Пью коньяк и ужинаю. Хорошо. Ноги отдыхают. Потом тошно и нет сна. Пью еще. Курю. Сдыхаю. Видео крутится — я сплю. Утром будильник звенит. Ругаю себя, говорю, что больше не буду пить в одиночестве. И иду в театр. Зачем все?

Думаю о том, что нужно бросить страдания и муки. Танюша очень бы была мной недовольна. Она бы изругала меня за сегодняшнюю жизнь. Изругала бы — это точно.

Импровизация — это состояние души. Драма, как и все виды искусства, абстрактна, как музыка. Она становится конкретной от нас, проходя через нас.

15 июня 1990 г.

Театр — дом, дом — театр… по 10–12 часов ежедневной работы… полезной, бесполезной, нужной, ненужной, толковой, бессмысленной… разной…

Состояние тоже разное. Был разговор с шефом, личный. Оказывается, плохо умею говорить (и это плохо). Недоволен разговором и собой. Не сумел объяснить, не сумел сказать… вообще ничего не сумел. Ну, что ж. Значит, такой я. Теперь такой.

Завтра утром улетаем в Австрию. Там будем репетировать «Сегодня мы импровизируем». Потом в Югославию.

Без даты

Вчера в 10.30 утра вылетели из Москвы аэрофлотовским рейсом до Вены. Из Вены на автобусе до Зальцбурга, 3 часа.

Вечером в театре «Stadtkino» смотрели канадскую труппу (пластическую). «Мамана» или как-то так называется спектакль. Мне понравилась труппа. У наших разное отношение.

Фонтан… публика… день, солнце… Моцарт.

Музыкант с гитарой и с губной гармошкой… Девочка сидит на ступеньках, пюпитр перед ней, играет на флейте… очень тихонечко, для себя… но и для меня, если мне этого хочется…

Публика… публика… публика… музыка… музыка… музыка…

Опять это чувство… после дома, после России, после Москвы — конфетно-шоколадно-игрушечное царство. И люди празднично наряженные, счастливые и щебечущие, кажется, не живут на свете, а специально договорились, чтобы поражать мое воображение.

19 июля 1990 г., Зальцбург

Уже не помню, вернее, не заметил, сколько мы ехали из Зальцбурга сюда, в Гольдег, на автобусе… что-то час или полтора.

В Зальцбурге вечером (после ужина в ресторане) мы сидели на скамейке у реки, и я уснул. Может быть, на несколько минут.

Несколько прекрасных минут на скамейке, на берегу… били колокола… проезжали на велосипедах пряничные австрийки… Вечером было прохладно. Наконец пришел автобус. Поехали. Забыли Гюзель, вернулись. Опять поехали.

От красоты и покоя сходишь с ума…

Уже… уже не хочется отсюда уезжать.

Утром не спеша идем на завтрак из наших Zimmer в соседнюю гостиницу…

Встречные улыбаются и здороваются, говорят: «Морген» или: «Бог с вами», — и улыбаются…

Завтракаем все вместе за одним столом.

Без даты

Открытая репетиция. Сейчас перерыв, и через четыре минуты начнем первый акт в прогоне. Через четыре ровно, чтобы совпасть с ударом колокола на соседней ратуше. Валера крутит подъемную лебедку старого замка, на чердаке которого мы репетируем (и показываем). И… бьет колокол (7.15).

26 июля 1990 г. Гольдег

Открытая репетиция вчерашняя прошла очень хорошо. Поначалу А. А. волновался… как-то неуверенно, медлительно все пошло, да и переводчик Андрей Бородин не в тоне, в разладе начал… Потихоньку выравнивалась атмосфера, разыгрались хорошо в этюде «с пушинкой», вернулся к шефу покой. Состояние игры. Кинул связочку направо, налево, качнул действие, свинганул, пошла, пошла сцена, задышала, как иногда дышит только у нас. Так ловко первая часть прошла. Потом небольшая пауза, антракт… и пошли весь первый акт в прогоне… Почти без остановки, чистенько все шло. Где-то в одном месте подкинул шеф «оперку», спели нечто, заладился акт. Слава богу!

Вечером сидели в ресторанчике со знакомыми немцами, югославами, австрийцами, пили красное вино. Хорошее красное вино. Феликс, Даниэла, Яна, Нева, Божидар, наши ребятишки. Казалось, прошло много, много часов… а вышли из ресторана, посмотрел на часы — только половина первого.

Темнота… черная, сплошная и огромные сытые звезды. Мы шли с Р. до моей гостиницы в прохладной глубине ночи…

27 июля 1990 г.

Второй акт играли позавчера. Настроение было не блестящее. Тихое. Сложено все довольно удачно, но исполнялось вяло, глухо. Может быть, стало гаснуть в первой половине, т. е. в части «концерта». Итальянский успех здесь, конечно, подтвердиться не мог, чинно и спокойно выслушивал австрийский зал номер за номером, даже «убойный» Сашин номер «Мама» не вызвал заметной реакции… Видимо, эта неожиданная тишина смутила подсознательно… и так все пошло. Расходились вечером скромно. Хреновина получилась. Хотя шеф… вдруг (не похоже на него) спокойно оценил — как необходимую репетицию, полезную, нужную и отвечающую целям. Тем не менее… день 28-го — мимо. И было бы грустно, если бы не вчерашний третий акт! Вот это — да! Вчера — победа. Без всяких дураков. За день сложили, а вечером блестяще сыграли, совершенно очаровательное действие.

Строгое (с напряженным содержанием) — 1) начало (в изящном рисунке, через танец), 2) яркий, театральный переход к «опере» и опера — легкая такая игра, контактная, в согласии с залом… блеск, 3) переход к сцене Рикко Вери (моей), красивый, на пластике, к концу сцены круче действие, 4) здесь монтируется из «Шести персонажей» наша сцена с Юрой (иллюзия — реальность), заводится на хор, поднимается, дает эмоциональный трамплин, и дальше блестящая сцена 5) «Монина — Вери» — и Наташа, и Гриша блестяще сыграли и строго, 6) монолог о театре Иры (я смотрел и плакал хорошими слезами, Ира классно это сделала).

Вот такой хороший день. Счастливые вышли из замка. Шеф превзошел сам себя — сказал нам какие-то очень добрые слова в том смысле, что убеждается, что мы люди образованные… — не удержался и добавил — хотя и капризные.

Сидели в том же ресторанчике. Выпивали и пели, пели много песен. Вспоминали всю мутоту 50-х, 60-х, 70-х годов и т. д. Тонны мифической хреноты. Сколько радости, узнавания, знания, соединения и… и… и… Нас, сорокалетних, это вяжет…

Ну, что? сегодня все три акта вечером. Сейчас кончится дивная репетиция. Обед. Опять репетиция (на час перерыв). В 7.30 начало.

29 июля 1990 г., Гольдег

30-го показали блестящий спектакль. 4 часа классного театра. Праздник! Победа! Отзывы — самые, самые. Уорн (продюсер из Вены): это конец старого театра и начало нового! Это революция. Это сравнимо по уровню только с фильмами Тарковского и т. д.

В финале стучали ногами, орали, аплодировали очень долго.

Потом пили пиво в погребке отеля «Nеue Wirte» с приятелями Куртом и Надей.

31-го — один из самых прекрасных дней. С тех пор как ушла Танюша, пожалуй, не было такого светлого и покойного дня. Один из тех дней, которые вырываешь из цепи потока и помнишь (или вспоминаешь) потом всю жизнь.

Этот день в Гольдеге такой. За спиной хорошая работа, победа… Впереди — переезд в другую страну, к другой работе, в другую среду. Да еще настоящий выходной! Я избавлен от хлопот покупок и прочей дребедени.

Первую половину дня провели на Золотом гольдегском озере. Игорь, Ваня, Белкин, Иванов, Р…, Алехандро. Ребята купили смешную надувную лодку, катались, купались, визжали, снимались на фоне Австрийских Альп, чинные австрийцы смотрели на нас издали, по-моему, с хорошей завистью… Выпили много вина. Прекрасного вина. Прекрасные, радостные минуты. Когда я шел утром к озеру, один, по тропинке, смотрел на горы, позади белел замок и ратуша с золотым крестиком на готическом острие колокольни, — перехватило дыхание и заплакал, так ощутил твое, милая, отсутствие в мире… Стал молиться, перебрал все молитвы… и после каждой молитвы просил: «Господи, упокой душу рабы Твоей Татьяны». Потом издалека увидел Белкина и других, они махали мне руками. Отпустило дыхание, Танюша подтолкнула меня в спину своими ручками, я ее чувствовал так просто в этот момент за спиной у себя и в то же время вокруг меня — везде, я пошел быстрее и свободнее, и сказал «Аминь», и подошел к друзьям… Я сказал: вот, иду и молюсь за Танюшу, молюсь… за упокой… почему она никогда этого не видела. Юра налил в кружку вина и сказал: «Выпей молча». Я выпил. Все.

В 16.00 выезжали из Гольдега в Зальцбург.

Как нас провожали местные жители… Не забыть никогда. Никогда! Счастливые добрые люди. Те женщины, которые обслуживали нас за завтраком и обедом, с порога гостиницы (все вышли, такой стайкой) махали белыми полотенцами. И в эту секунду пошел роскошный дождь сквозь чистое, солнечное небо. Гольдег плакал… Дальше, дальше, дальше… Несбыточная красота, справа, слева, сверху, внизу… горы, ущелья, склоны, подъемы… Замок на вершине… нет… нет… нет, не под силу, не пишется.

У Р. вся рожица светилась счастьем. Едем, едем!

В Зальцбурге — дождь. Мы с Игорем и с Расой были в гостях у Курта и Нади. Красивый вечер.

Сделал себе в память об этом дне отличный подарок — трубку и хороший голландский табак.

Посадка в поезд. Студенты на полу в спальных мешках. Мы навеселе. Счастливые лица, хохмы… смех. Шеф одобрил мое приобретение… Обкуривать, конечно, только под его руководством. Тут же набил первый раз табачок. Кажется, в час ночи поезд тронулся. Зальцбург-Сплит. Еще колобродили, пили вино. Бродили из купе в купе и т. д. Засыпали. Утром опять пили пиво, вино. Ехали уже по Югославии. Солнце, солнце… Приехали в Сплит часов в 6 вечера. Значит, 1 августа, так, что ли. СПЛИТ… Старый знакомый. Печально и радостно. Вот подъехали к оперному театру, где мы играли два года назад. Где был такой головокружительный успех наших «Персонажей».

8 вечера (1 августа) садимся на паром. Два часа пути морем — и остров HVAR. Хвар.

Тает Сплит… Красиво… Темнеет. Мы на верхней палубе. Прохлада от моря. Кучкуемся, болтаем.

Кто-то сидит в баре. Мы не спускаемся вниз, здесь хорошо. Шеф в добром настроении. Море. Паром причаливает через 2 часа в Старом городе, а не в Хваре. Уже 11-й час. Теперь нужно через весь остров ехать на автобусе до Хвара. Едем. Ночь. Узкая, вьющаяся дорога.

Конец июля — начало августа 1990 г.

Расписание такое: встаем в 8 утра, купаемся. В 8.45 автобус везет на завтрак, в 10 — тренаж с Абрамовым, первый час — стрейдж, второй час — танец. В 12 — вокал с Г. Юровой. В 13 — Васильев на один час (разговор). В 14 — обед. Тут уже жара полная. Едем в отель. Отдыхать. Жара.

В 18 — отъезд из отеля и репетиция с шефом до 23.

Очень жарко. Днем невозможно. Отдыхающим, наверное, легче.

Состояние шефа критическое. Не может начать репетировать. Конфликты с фестивалем, с Брегичем. Я не знаю всех причин, да, наверное, их и нет в полной мере… Он сам выбрал это помещение, театр, где не играли 300 лет, собственно, это музей, и только, огромное количество технических сложностей, вплоть до отсутствия туалетов и даже воды во всем помещении. (Мы бегаем в кафе, вниз.)

5 августа 1990 г. Хвар

В таких условиях не приходилось работать никогда в жизни… Целый день идут туристы… То итальянцы, то немцы, то югославы, даже русская группа мелькнула… Заходят в ложи, смотрят, щелкают аппараты, снимают на видео… Репетиции идут своим чередом, на второй день уже привыкли, никто на них не обращает внимания.

Шеф долго собирался на этот раз. Были очень тяжелые минуты. Истерики и все такое. «Я один, никто не помогает, я тону, а все смотрят, выплывет или нет» и т. д. 7-го только вечером началась нормальная репетиция. Труппа держится нормально, хотя усталость накопилась немалая. И соблазны южные одолевают, но все в общем держат форму.

Основные трудности с обжитием, подчинением дома (театра). Все-таки театром здесь уже не пахнет. Все мыли, обтирали пыль, как-то обживались. Стало легче. Уютнее, обжились. Игорь с Иваном по свету хорошо определились. Задача была разомкнуть рамки зала, прорезать среду зала извне…

Зал — встроенный (типа Фарнезе в Парме), на втором этаже большого старинного здания. Огромная терраса… море в двух шагах, т. е. в прямом смысле в двух. Площадь… Площадь гудит. Самый курортный пятачок… Лавочки, торговцы, гуляющая публика, разноязычие… Гул слышен в зале до глубокой ночи, тоже проблема.

Сегодня репетируем 2-й акт. 3-й вчера наметили, но только технически. Сегодня более подробная репетиция.

Божедар и Нева (югославские актеры) будут с нами работать. Васильев иногда вводил в спектакль одного-двух актеров из страны, где мы гастролировали, придумывая специально для них разнообразные функции. Это придавало спектаклям особый колорит, взаимопонимание, душевность и юмор. Театр как бы «освобождался» от национального языка и переходил на свой «театральный» язык, понятный всем, кто внутри. Оставалось только зрителей «подтянуть» в свою среду, «внутрь», и атмосфера возникала неповторимая… Надо ли говорить, что часто мы с этими актерами становились друзьями на долгие годы.

Последние пару дней работали до 2-х ночи.

Сейчас половина двенадцатого. Идет второй акт. Хорошая репетиция.

На террасе рабочие югославы (хорваты) пьют вино и соблазняют актеров, канистра вина белого… Глумцы, по-хорватски, актеры. «У здоровье», т. е. за здоровье.

Вот, для памяти. Если напишу когда-нибудь книгу о шефе, придумал название: «Он совсем другой». Если изложить все как есть — это точное название и широкое, верное. Он — совсем другой… всегда.

Завтра представление. Спектакль. 1-й акт еще не трогали.

9 августа 1990 г. Хвар

Пролетело. Спектакли 10-го, 11-го, 12-го и 14-го. 13-го — выходной (полный). По зрительскому приему — блестяще. Прессы много, но… на этот раз не единодушно. С ТВ югославским просто поссорились. А. А. на премьере просто выгнал съемочную группу. Ну, и соответствующее отношение. Пару статей было кислых в центральной прессе. Были и восторженные. А объективно… Третий спектакль уже можно назвать спектаклем… и четвертый тоже хороший. Мне многое не нравится из того, что получилось. Многое принципиально не принимаю, особенно то, что касается игры, как таковой…

Мне кажется, только сцена Гриши и Наташи в этом смысле на достаточном уровне. Флер импровизации съедает неразбериха, случайность, неловкость. Правда, это почти неразрешимая задача, почти невозможная — играть не зная, незаконченно, «сыро», в то же время существуя в игровом изыске, изяществе, я бы сказал.

Грань между хаосом сценическим и художественной свободой, вольностью — почти не обозначена, почти не существует… Без конца заступается, мнется, сминается и… просто грязь в результате…

Шеф напирает на разбор. Часами говорит с пьесой в руках. Часами. У актеров слабеют мышцы. Расслабляется инстинкт игры, привычка игры. Он нервничает, недоумевает, требует. Но получается замкнутый круг. Об истериках вообще нечего говорить. Столько губится в этих криках и скандалах. Странная и непростая ситуация. Разрешить которую мы, наверное, уже не сумеем. Не сумеет он, потому что не может измениться, стать другим, поменять свое отношение к каждому в отдельности и ко всем вместе. Не сумеем мы. Подчиниться уже невозможно, да и не принесет это пользы уже… а всякий «обратный ход», всякое движение к паритету им будет воспринято как бунт и тоже поведет к разрушению.

Конец сезона. 15-го — паром в Сплит, из Сплита автобус до Белграда.

Прощальный ужин (речь шефа со словами благодарности Западу). Ночь в автобусе.

Я теряю свою трубку! Конец.

Гостиница «Сирена», Адриатика. Спасибо.

16-го — Москва. Кошмар. Нет табака, нет еды, ничего нет.

Август 1990 г.

Несколько дней в Москве. Последний разговор с А. А. Говорили больше часа… Как и что… и как дальше. Я и не надеялся, что получится дельный и конкретный диалог, да и вообще существовал последние дни размягченно и равнодушно… Такое состояние возникло, очевидно, как защитная реакция на абсурд нашей жизни последних месяцев… Бессмысленные скандалы, истерики (почти женская истерия) довели людей до отупения… Логика, какая бы то ни было, отступает. Казалось, он ежедневно прилагает все свои силы, чтобы разрушить все, что мы вместе делали эти годы, а главное, уважение и понимание между нами всеми. Минуты просветления… даже искренние слова благодарности в эти минуты тут же перечеркивались многодневными тяжелейшими сценами хмурой ненависти, недоверия, унижения всех и вся. Только наши «закаленные» артисты могли все это вынести в большинстве своем да еще находить силы ломать атмосферу и делать спектакль. И выигрывать. Только наши ребята, я уверен. Но не бесследно, конечно же.

30 августа 1990 г., Одесса

Мой бессрочный фильм. Смешно и грустно. Это, действительно, анекдот уже. Первый раз так тошно и пусто было в Одессе. Хотя… что в Одессе… В основном был в море. В 7 утра уходили на «Призраке» и приходили в Ильичевск затемно… после 9 вечера. Осталась одна сцена.

Быть здесь просто невмоготу. После работы каждый день выпивал. Плохой сон… душа болит. Мне плохо. Лечу в Москву.

29–30 августа 1990 г. Одесса

Сбор труппы — в 11.00. Летел из Одессы первым рейсом (8.15), успел. Пришел к началу. Встреча с мэтром — ничего нового.

30 сентября 1990 г.

Бессмыслица, бессмыслица, бессмыслица. Надо что-то делать — идет время, бездарно и монотонно идет время.

2 октября 1990 г.

Какие спокойные осенние дни начала сезона. Упругий морозец утром. Легко идти в театр. Солнечно, светло в подвале, солнечные квадраты окон на полу.

Неспешные теоретические разговоры. Ощущение единственного смысла в том, что есть эти разговоры, и какими бессмысленными в эти часы кажутся репетиции спектакля, чтобы потом показывать публике бессмысленность набегающей на песок волны. А вот эти беседы, вовсе не прикладные, бесцельные в каком-то смысле, — эти беседы представляются наполненными смыслом и значением и, в конечном счете, — целью.

Театр — как философские разговоры о нем.

Несколько дней таких бесед — как остановка во времени — сидим, смотрим друг на друга, говорим. Вспоминаю пана Гротовского.

Плохое всегда проще, чем хорошее, — плохое всегда понятнее.

Как передать вдохновение, желание жить, желание нравиться (все такое хорошее)? Как передать? Чувство радости как передать?

Смешно… банально… но как можно ставить Мольера без жажды, без радости жизни? Конечно, без этого возникают иногда прекрасные пародии.

В науке говорят: зачем вы открываете колесо? Оно уже есть. В искусстве обязательно надо каждому изобрести колесо. Каждому обязательно.

Свободно возникающая сцена поражает более, чем свободно возникающая музыка.

5 октября 1990 г.

«Самое большое испытание для художника — это педагогика, потому что обучение константам — это знание, всегда речь о знании. Очень опасно, потому что в прямом творчестве это исключается. От незнания начинаешь плыть.

Эфрос в конце своей жизни не знал, как делать последний акт. Прекрасный художник, великолепный — вот не знал. Он работал интуитивно, он знал, он умел, но жизнь менялась. Он терялся, не находил контакта с актером, с собой, и разрешение носило математический характер, что ли… замечательный талант распределения действия. Но в „На дне“ весь четвертый акт должен опираться на третий, а этого не было. Это вопросы творческие».

6 октября I 990 г.

Я придумал фразу о Фрейде: «Всю свою сознательную жизнь он отдал бессознательному».

Еще один бесконечный разговор, и разговор, который никуда не приведет и привести не смог бы никогда. Договоры, уговоры, нравственные обязательства, кто кому больше должен, кто кому принадлежит, мы театру или театр — нам.

7 октября 1990 г.

Вчера был выходной день. Замечательный выходной. Сидел дома, никуда не ходил и счастлив этим. Если б можно было так просидеть неделю, наверное, мне и этого было бы мало — чем менее значительно дело, тем больше тихой радости доставляет его делание.

Без даты

«Мне показалось, что влияние Станиславского для Америки больше, чем Чехова. Чехова влияние локальное, мне кажется.

Набором приемов добиваться хороших результатов. У американцев магазинное все-таки понятие — сложные организмы не приживаются.

Только внутри стиля бывают новые вещи. Пиранделло, а посередине авангард. Олби.

Самые лучшие фильмы отражают реальность. В лучших фильмах актер всегда модель. А модель — это портрет времени. Актерское кино — что о нем говорить, это вообще не кино. Настоящий театр — условная структура, а кинематограф больше связан с реализмом».

16 октября

«Александровский сад». С режиссером А. Пимановым

Сделали два этюда на первую сцену «Три сестры». В этюде задание и органика вступают в противоречие. Чаще всего органика рушит задание. Присутствие на сцене связано с процессом пройти то, о чем договорились. Театр как таковой здесь отсутствует. Мы можем рассчитывать на секунды свободной жизни, которые нам дает точно выполняемое задание. Должен быть исключен и театр (для кого-то). Вы и партнер внутри, и задача.

20 октября 1990 г.

Условием нашей работы является ошибка. Тема все равно называется, пусть неверно, но называется. Важно, что каждый распределяет себя сам, сам называет. Репетиция есть последовательное движение от начала пьесы к концу, т. е. корректируется ошибка. Драматическая ткань первой сцены (монолог Ольги) — в слове. Ткань сцены ухода Маши — в тишине.

«Чайка» — Сорин, Треплев. Любительский подход к делу: свобода, понятая как «что я хочу — то и делаю», «какое настроение есть — то и несу». Получается — говоришь одно, получаешь другое. Что неправильно.

…А текст у Чехова очень смешной. Начало «Чайки» очень смешное. Текст «Три сестры» очень смешной.

21 октября 1990 г.

Мы решили читать и говорить об «Иванове». У нас сегодня дурное настроение. Очевидно, будем капризничать.

22 октября 1990 г.

Вчера был выходной. Сегодня опять разговор, и опять «безнадежный». Игра есть сам разбор (а не игра внутри разбора). Говорить адекватно своему настроению — значит быть человеком. Прятать свои чувства (скрывать) — это сегодняшний человек. То, что сегодня из человека сделали.

Реализм Чехова довольно прост. Очень похоже на жизнь и в то же время сочиненное. Несложно понять Иванова. Сложно найти ракурс его истерии. Я не вижу, что Соленый способен на длинную фразу.

Темы, связанные с искусством, могут разрабатываться вечно. Мне не кажется, что нужно трогать те темы, где что-то рассказывается о той жизни, к которой пришли современные люди сегодня. Племя людей, занимающихся такими чувствами, идейками, — сор. Как в конюшне — смыть бы надо, и все. Подвиг в этом. В малом количестве, может быть, и может что-нибудь произойти. Невзирая на сегодняшнюю жизнь, при помощи нашей жизни, надо рассказывать о том, что было прежде, о том, что будет потом. Остаются две темы: или об искусстве, или…

Не думаю, что можно показать, что такое истина, — вот это истина! Но в соотношении, мне кажется, можно рассказать.

Есть какое-то другое состояние души, которое это знает, но которое этим не пользуется (современным). Есть мы, но есть и те, что жили до нас — они то живы (как будто мы присягу дали в атеизме — есть только мы). Нет, я не хочу сказать, что мы рассказываем о прошлом. Рассказывая о прошлом, они рассказывают о себе. Конечно, моя мысль элементарна. Не реставрация, не воспоминание о прошлой жизни.

Не надо подмигивать и расшифровывать экспозицию. Не надо знать все. Знать больше, чем значит слово (вкладывать в него больше смысла, чем оно имеет). Мхатовцы искали в слове весь смысл! Непонятное должно остаться непонятным, потом станет понятным.

31 октября 1990 г.

«Чайка».

Для того чтобы открыть поведение Треплева, нужно ответить на один вопрос — разные темы (говоря о всех) или одна и та же? Ответ о действии не отвечает о том, как распределены слова. Действие — одно, слова — другое.

Медведенко — Маша — диалог встречный. Сорин — Треплев не встречный диалог. Этот диалог — монолог Треплева, которому аккомпанирует монолог Сорина. Тема театра: я — театр, мать — театр, Нина — театр и т. д. Никуда нельзя уйти из атмосферы театрального.

I ноября 1990 г.

Если вы пытаетесь догадаться о том, что вне вас (а только в пьесе), то вы не репетируете. Мы тогда находимся в литературном семинаре, ориентированном в сторону драмы. Мы должны заниматься другой практикой. Отклик, который случится внутри вас от текста, — и начиная с себя начинаете разматывать, считывать. Это уже приближается к репетиции. Т. е. вы совершаете эмоциональный процесс и строите некоторый план.

1. Выход на площадку

2. Уточнение

3. Повтор

1. Взаимоотношения с текстом

2. Договор с партнером

3. Площадка и т. д.

2 ноября 1990 г.

Природа русской культуры, культуры философствования, культуры умных бесед. Это было, это будет всегда. Самое сложное — какое-то знание внутри, которое можно выразить любыми словами. Как понятие отражается в действии, в словах. С этого начинается импровизация. Это признак свободы.

Войницкому (1-я сцена) — удерживать все идеи российской интеллигенции, которые превратили обычное слово «любить» в долг, в обязанность, в гражданское чувство.

3 ноября 1990 г.

Ну… вот… беда случилась со мной. Наконец-то. 6-го ноября сильное головокружение неожиданное, потеря сознания и т. д. Слава богу, случилось это дома. Хотя один… помочь некому. Не мог дойти до телефона, вызвать «скорую». Долежал до утра на диване, «летал» в космосе. Утром сумел вызвать «скорую». Они что-то такое укололи, сказали лежать, вызвать врача после праздников (у них все еще праздники). Вроде из-за радикулита кора головного мозга не получает достаточного питания и прочее, и от того головокружения.

Вызывал врача из поликлиники. Одного, потом другого.

Пью какие-то лекарства… «стугерон», еще что-то… обещают консультацию хорошего терапевта. Лежу. Уже неделю лежу… Немного легче. Могу смотреть телевизор. Читать еще не могу. Идиотское положение. Господи…

Поездка в Ленинград срывается. Да что теперь поездка… Выкарабкаться бы из этой ямы. Сегодня уже совсем неплохо себя чувствую… Вот, даже писать могу, чем сразу и воспользовался. Толик Кригмонт был сегодня у меня в гостях (проездом в Ленинград). Ему понравился мой дом. Поужинали (без выпивки!).

Ночь с 12-го на 13 ноября 1990 г. Москва

Очухиваюсь. Долго на этот раз. Наши в Ленинграде, пожинают славу. Белкин звонил, счастливый.

Я дома целыми днями. Копаюсь в бумагах и проч. Понял, мне очень нравится сидеть дома. Вот уже сколько дней не устаю, сижу дома с радостью, с удовольствием… Уже воспринимаю свое ореховское жилище как дом.

20 ноября 1990 г.

«Чайка». Четыре парные сцены. Маша — Медведенко; Сорин — Треплев; Треплев — Нина; Полина Аркадьевна — Дорн. Одна массовая: Аркадина, Сорин, Тригорин, Шамраев, Медведенко, Маша.

И театр — (!). (1-й концерт для фортепиано, Чайковский.) Страдающая, стоящая в кустах (образ Полины Аркадьевны) и равнодушный, сидящий на террасе Дорн.

Любить в наше время актеров — нормально — идеализм (Дорн). Страсть! И никакого «идеализма» — вывод Полины Аркадьевны. Комическая тонкость в том, что доктор сидит на сырой террасе.

Она меньше страдает от того, что он прикован вниманием к Аркадиной, чем от того, что он прикован к ней в сырую погоду. Он не щадит себя! (Потому что всякий мужчина не щадит себя, когда перед ним актриса.) Он не щадит себя!!!

У Чехова есть секрет слов, как они написаны. Мы привыкли, что этo жанровая сцена, уездная, с претензией доктора и любовницы. Но, может быть, любовь-то от нее давно ушла, но есть забота, и от нее уходит забота. Абсурдистский нюанс возникает — беспокойство от того, что человек сидит и «увлекается» в сырую погоду. Это другой образ. И из него должна рождаться сцена.

Самое важное для меня: притчевые взаимоотношения между персонажами… философствование.

28 ноября 1990 г.

«Мне кажется, я скончался как художник…» — это в связи с тем, что сегодня шеф получил приглашение на постановку в Комеди Франсез. «Что тут говорить о содержании роли, когда нужно говорить о содержании воздуха! Получаться будет, если вы не исключаете, а пытаетесь пройти. Если вы „прошли“ уже и пытаетесь пройти потом перед нами — получаться не будет. Это о процессе, вопрос — как? Игра существует для вас самих, а не для того, кто вас наблюдает».

Среда 28 ноября 1990 г. 18.40

«Дядя Ваня». У него лес является категорией (метафорой) «прекрасного» (Астров). Просто повествовать о лесах — неверно, это то, через что он выражает. Платоновский тип Астров. Упорядоченный интеллект, горячий интеллект. У Войницкого много Я, у него все вокруг души, у Астрова повыше, у него вокруг духа. Две-три вещи, от которых он еще «заводится»; у него нет иллюзий.

29 ноября 1990 г.

Если когда-нибудь буду писать книгу — вот про такие вечера. Удивительно! Позавчера и сегодня показывали работы самостоятельные по Чехову. Много прекрасных работ, очень много. В театре празднично, странно-празднично. Такой театр без публики — сами для себя, и это прекрасно; как говорят, был бы еще буфет! Что это за род театра? Сами для себя — что это за театр? Не знаю, но он прекрасен — ей-богу, прекрасен!

5 декабря 1990 г.

Ну, что, наверное, сегодня не обычный рядовой день. Олег подал сегодня утром заявление об уходе. Гриша, как видно, не собирается возвращаться (по крайней мере, сейчас) из Канады (сейчас он в Вене). Звонил вчера, говорил с Александром по-английски (скрываясь). Сейчас 5.30. Показали еще две работы (оставшиеся от вчерашнего). Теперь слушаем шефа. Время поглаживания по головке закончилось, теперь мы должны разговаривать на равных (!).

Но тон спокойный, ровный (!). Театр составляет из себя пять пальцев вместе. Для меня то, чем мы занимаемся, и есть театр. Вот такой несовершенный, может быть убогий, — это театр. Поговорил минут 30 о Грише, Олеге, о том, о сем и начал рассказывать спектакль, который видел недавно в Турции. Вот и все.

Олега нет, и разговор о нем закончился уже через несколько минут. Наша жизнь. Вот наша жизнь. Улетает, пролетает. Вот цена. Все глупо ужасно. Олег вроде как уже и не против говорить с шефом. Это глупость, все глупость. Еще хуже, чем было.

6 декабря 1990 г.

«Вишневый сад». 1-й акт. Сон Лопахина. Ему приснилась Любовь Андреевна и эта сцена, когда отец кулаком ударил. Он проснулся только что. Монолог? Лопахина. Параллель с Дуняшей — одевается как барышня. Его (Лопахина) существование не повествовательное. Нужно исходить из того, что этот дом уже его… (но изменился ли он за эти годы). С какой жестокостью он говорит о себе в монологе. У него нет в интриге истории покупки дома.

Все-таки — это поэма. Уже «Три сестры» поэма, а здесь при чистом взгляде на Лопахина сугубо метафорическое. Интрига продажи дома может быть физической, а может быть метафизической. Здесь, конечно, метафора, поэтому можно говорить, что дом уже принадлежит Лопахину. Первым в пьесу «въезжает» Лопахин. Не Раневская. Он сидит и чувствует себя с «разбитым носом» при совершенно благополучном обличии.

Дуняша: испытывает чувства дочери (Ани), не имея права этого испытывать. И Лопахин видит это. И, конечно, первым войдет Лопахин. Ведь это его возвращение. Возвращение мальчика с разбитым носом.

Этюд с Епиходовым.

Зачем? Оттеняет предыдущее. Проявляет сложность системы. «Конкретный» человек с конкретными, простыми вещами: букет, сапоги, стул и т. д.

Если роль строить на жизненных впечатлениях (на робости, скованности и пр.), ничего у нас не получится. Скорее какое-то высказывание — открывает дверь в 2 часа ночи, извините, есть мысль некая. За счет комизма и серии неловкостей он как бы подбрасывает монетку и переворачивает сцену.

Дуняша-Аня.

Сцена внешне не конфликтна. Конфликтны темы, при неконфликтности разговора. Конфликт в том, что поменяны роли. Здесь Дуняша — Аня и наоборот. Моя комната. Мои окна — важная самая, она настаивает на вечности поместья — родины. Важно: как говорится Аней — Петя! Эта короткая реплика может дать «освещение» Ани. Ситуация наполненной муки (не просто усталости).

Театр понятие динамическое, т. е. движущееся. Движущиеся картинки, как и кинематограф, и нельзя в цифре № 1 делать то, что нужно делать в цифре № 2.

7 декабря 1990 г.

9 декабря рано утром позвонила Настя… Ничего не мог понять сначала… Понял только, что-то ужасное случилось… Вчера поздним вечером скончалась Наташа. Наташа Трояновская — моя первая жена, Настина мама. Ей было 44 года, было. Что скажешь? Господи… царствие небесное… Надо ехать на похороны.

Сидел во Внукове два дня (11-го, 12-го), не летали самолеты… из-за отсутствия топлива! Прилетел только 12-го вечером. На похороны, конечно, опоздал. Поехали на кладбище с Настенькой 13-го.

Мне очень не хочется писать… Холодно было, сильный ветер, вспаханное поле. Могила на самом краю… венки, цветы. Совсем недалеко, в пяти минутах ходьбы от Танюшиной могилы. Стояли с Настюшей. Липкая глина. Ветер.

Потом пошли к Танюше. Постояли там. Выкурили по сигарете. Настя дрожит. Ноги у нее промокли.

Вот мы остались одни. Двое нас осталось… Про это и говорили, когда шли к городу… Сели на попутный автобус.

15-го улетел назад в Москву.

Без даты

«Вишневый сад».

Сад за окном, конечно, красив. Но Раневская вкладывает в него еще и всю свою фантазию. И он красив уже настолько, сколько в него вложено.

Чисто русское желание: страстное желание поговорить по душам с человеком, находящимся на перроне, пролетая мимо в вагоне поезда.

17 декабря 1990 г.

Второй день отдыхаю. Каникулы… 4 января встретимся только. Хорошо. Сижу дома. Хорошо дома. Последние полмесяца лихорадит весь театр. Совсем неожиданно удар пришел от Олега Белкина… После показа работ по Чехову 4 декабря А. А. делал разбор… Отметив, что много хорошего, решил говорить о том, что плохо. Обыкновенный профессиональный разговор, рабочий. С этого все началось. Вообще-то, я думаю, не с этого, тут какие-то другие дела, так я думаю. Во всяком случае, на следующий день лежало заявление о расторжении договора от Белкина. Ну и началось… Разговоры, выяснения и проч. и проч.

В конце концов собрались мы без шефа, труппа и Олег. Часа два толковали, очень лояльно, надо сказать, искали выход из ситуации, пытались помочь ему и т. д. Нет! Безрезультатно все. Ухожу, и все. Вот так. Никакие уговоры, разговоры… ничего не помогло.

Ни то, что рушатся планы всего театра, ни человеческие судьбы, судьбы друзей-товарищей, ничто не возымело действия.

30 декабря 1990 г.

Я дома. Один. Встречу Новый год в своем новом доме.

Отошли как-то сами собой знамения, мистические знаки и т. д. Просто через час наступит другой год. Вот и все.

31 декабря 1990 г., 23.00

1991

Хорошие, спокойные дни, потому что — дома. Сегодня ходил в театр получить деньги, встретил там Мих. Миха, долго очень говорили. Встали просто покурить, а получился долгий и прекрасный (как и всегда с ним) разговор… Сначала, конечно, о Белкине и всей этой кромешной ситуации… Святой человек Мих. Мих… Он решил, что Олег заболел. «Да, да, Коля, посмотрите, у него глаза навыкате, как при базедке… он заболел серьезно, другим ничем нельзя объяснить его поступок». Долго говорили… что ж… Там — точка, большая точка. Удивил он меня уверенностью в оптимизме шефа… Он просто уверен, что никакие планы не сорвутся, что шеф примет другие решения и возобновит прерванные было контракты… Дай-то Бог! Мы в последнем нашем разговоре с шефом много доводов приводили с тем, чтобы убедить его продолжать начатые планы, ничего не рушить из начатого… Мне тоже показалось, что многое его убеждало в наших доводах. Не знаю… до конца я не уверен… но вот Мих. Мих. уверен, что шеф в полном порядке теперь… и… все впереди… Хорошо бы… хорошо бы… Нельзя откатываться назад. Те, кто по тем или иным причинам изменили нашему делу, не должны влиять на наше движение. Их выбор должен оставаться только их выбором. При всех внутренних неурядицах и местных разногласиях, локальных конфликтах мы все делимся на тех, кто, в конечном счете, верит в наш путь, в единственность (для нас) нашего пути… И тех, кто следует по инерции, выбирает свои маленькие выгоды, как то: зарубежные гастроли, некоторую престижность причастия к имени шефа и т. д.

Всем нам надо остановиться и подумать. Подумать и решить. Решить и выбрать.

3 января 1991 г.

Записываю позднее. Наученный горьким опытом, не могу себе простить, что не описал весной после Пармы поездку к Гротовскому, понадеялся описать все подробно потом и… вот… пробел. Сейчас понадобилось вспомнить хотя бы сроки поездки, и вдруг обнаружил, что ни одной записи по этому грандиозному событию!

Итак! Стокгольм!

14~18 марта 1991 года

Альшиц Ю.

Яцко Игорь.

Чиндяйкин.

Каляканова Н.

Дребнева.

Принимали: стокгольмский городской театр, Объединение (или ассоциация) импровизаторов Театрспорт. Семинары, совместные репетиции.

Два спектакля в Театре Супа. Моноспектакль в театре «Скала».

Спектакль с Orionteatre по Стринбергу. Замечательный спектакль (3-го марта).

Наша встреча с Театрспорт состоялась 17 марта. Прошло все очень успешно, хотя… поступили шведы с нами по-джентльменски и играли по-дружески, разделив команды по два человека от каждой в интернациональные команды.

Играли с нами: Ленарт, Педер, Пия и Лоре… Вел встречу Нельге.

Жили все в доме у Ленарта.

Музей Меллиса!

Сейчас пишу, а на экране телевизора — Полтава, 1709 год, Петр, Карл, битва со шведами! Нет, у нас получилась дружба. Хорошая.

21 марта 1991 г. (Стокгольм)

Вчера вечером вернулся из Омска (9–13).

Очень тяжелые дни… Предполагал, что непросто будет все довести до конца. Но… Конца-то еще не видно, а проблем море оказалось с памятником Танюше.

Никто не отказывает, все вроде хотят помочь на словах…Теперь камнем преткновения оказалась бронза… Обивал пороги горисполкома, начальников больших и маленьких, «Омскглавснаб», «ОМПО» имени Баранова… и еще и еще что-то…

Обещал помочь Павлов Гена, он теперь самый большой начальник в Омске. В общем, четыре дня ходил, писал какие-то письма, кого-то заверял, кому-то носил… Теперь, значит, так… Если все будет идти нормально, без новостей, то числа 20 мая должен буду отправлять памятник из Омска в Ростов…

Если все будет нормально… Ко второй годовщине, наверное, уже не успею поставить.

Сегодня целый день дома. Отхожу. Звонил в театр. Там какая-то «волна» про мой уход и прочие сплетни. Гудит.

Много открытий за последнее время произошло для меня в театре.

Как просто открываются некоторые ларчики. Боже мой, как просто!

Подступает тоскливое безразличие, когда понимаешь «мелочи жизни».

После последних событий с труппой (роспуска и т. д.) шеф решил собрать отпущенных, а проще сказать, оставленных им актеров на какую-то искусственную сессию по Чехову. Все понимают искусственность и пустопорожность ситуации. Между собой много говорили об этом… Кто-то решил отказаться от участия в сессии…

Мне тоже показалась нелепой затея с сессией, в которой должны участвовать осколки бывшей труппы (по его же словам, «не труппа»), люди оскорбленные, деморализованные и выброшенные, по сути…

Я и сказал об этом шефу 6 апреля, заканчивая работу с Томасом над «Славянскими пилигримами»… («Славянские пилигримы» — совместный проект театра «Школа драматического искусства» и Рабочего Центра Гротовского в Понтедере (1991, 92). Курировали проект: от театра ваш покорный слуга, от Центра — Томас Ричардc, нынешний наследник Ежи Гротовского.) Шеф вскипел. Времени для разговора не было, он улетал, и, ничего не решив, мы расстались.

14 апреля 1991 г.

Вчера вечером прилетел сюда на съемки.

За это время много чего произошло… Главное, разговор с шефом, который состоялся, если не ошибаюсь, 16 апреля.

Разговор был последний (думаю), и серьезный. Доброжелательный, как ни странно, с обеих сторон… Жалко, что невозможно теперь все точно вспомнить и записать. Скорее, это была жалоба А. А. на жизнь, на невозможность работы настоящей. Он говорил так, будто я пишу книгу о нем и он хочет, чтобы я все запомнил. Мы говорили в музее, а за стеклом Мих. Мих. занимался со своими студентами. «Вот, — сказал шеф, — только я могу дать им возможность заниматься делом, заниматься театром… И я тяну этот воз… А зачем мне это? Что это дает театру? Я тяну этот груз, занимаюсь помещениями, прописками, жильем, деньгами… Мозги перестают подчиняться. Я перестаю быть художником. Но я делаю это, потому что никто этого не сделает». Говорили о педагогах наших, о невозможности преодолеть дилетантство, любительство…

Более всего не хотелось, чтобы разговор перешел в предъявление претензий друг другу. Во всяком случае, с моей стороны. У меня ведь и нет, действительно, никаких претензий к А. А. И до сих пор считаю, он во всем прав по большому счету. Во всем.

Нет, не получается… Не могу передать разговора. Не могу передать состояния времени… Состояние театра нашего, наших «обломков» от славных лет «Персонажей», и новой свежей поросли молодых студентов…

Вообще мне кажется все закономерным… Трагически закономерным… Река… И ничего с этим не поделаешь… Годы идут, и можно только, судорожно вцепившись в дело, пахать и пахать ежедневно, не заботясь о цели, стараясь забыть ее. Не видеть потерь слева и справа и, если еще можно идти, делать — шаг за шагом… сколько возможно… Когда остановишься, задумаешься, соотнесешь с намерениями, становится дурно. И хочется бросить все, что бросить не можешь, потому что прикован отсутствием всего прочего в жизни…

Конечно, легче делать спектакли, снимать фильмы и проч., научившись в молодые годы. Это делать неплохо. И — не «заводиться», не хвататься за неподъемный вес… за фантастический неподъемный вес… Не думать о том, что есть невозможное… Даже не легче… нет… просто только так и можно выжить, остаться в здравом уме, со здоровой психикой и, может быть, даже сделать неплохие вещи в искусстве. Вполне, вполне. То есть только так и нужно… Никакого оттенка уничижения в этом нет. Никакого. Только так. Заступать за линию невозможного… глупо и не по-человечески. Человек все-таки наделен — должен быть — инстинктом самосохранения. Здесь уже тема рока, то есть уже Бог метит (может быть, наказывает). Тут обреченностью отдает.

Ха! Все не так просто! Не спешите в герои! Жизнь несправедлива! Вот главное! То, что всегда выносится за скобки, не учитывается. Жизнь несправедлива! Рок не значит — жизнь взамен истины. Ну, скажем, творческой истины. В том-то и дело, гарантии никакой. Как комета — пролетает и сгорает… и, может быть, никто ее не видел в этот момент.

А я лежал в траве в этот момент, в эту самую секунду лежал в траве у реки и видел эту сгорающую в долю секунды комету…

10 мая 1991 г., Одесса

Ценность дневниковой записи только одна… единственная… та, что она — дневниковая! Это записано сейчас (то есть в то самое время), вот и все!

Нет никакой тяжбы с литературой у дневника, но… свое неоспоримое достоинство он тоже не уступит! НОЧЬ…

Одесса. Ну, уж совсем добью аргументом в пользу дневника. 3.50 ночи. Вот. Именно сейчас, ни минутой раньше… сижу в номере 410 отеля «Черное море»… Выпивали сегодня водку… потом… опять выпивали, купались на пляже «Отрадное», и опять выпивали… А теперь — я (может быть, в первый раз за всю жизнь) лежал и читал… как книгу… как чужую, постороннюю книгу! А знаете, господа, это, может быть, интересно не только мне! Может быть, потому что выпил, мне так кажется. Но… Нет. Интересно. Наверное, час уже лежу и читаю…

Надо приняться и писать дальше. Хотя бы в общих чертах.

Столько уже всего произошло…

Ночь. Одесса.

Я снимаюсь в новой картине у Игоря Апасяна. Названия еще пока нет.

Кино… кино…

Сугубо секретно…

Нет, не признаюсь, даже сюда не напишу!

Театр. Театр!

«Школа драматического искусства». Все!

Все! Буду уходить! Отовсюду! Отовсюду!

Ночь с 16-го на 17-е июня 1991 г., Одесса

Сначала маршрут. Выехали из Москвы поездом с Киевского вокзала 28 июня в 2.47, через Львов и Чоп. В Чопе были почти через сутки, потом Будапешт, Вена, границу Италии пересекли в Тарвизио, Венеция, и сегодня утром (в 5.00 местного) прибываем во Флоренцию. Встречали Карла, Мод и другие. На машинах до Понтедеры минут 40, может быть, чуть больше.

Итак, семинар «Славянские пилигримы» начался.

Поездом я привез две группы, львовскую и пермскую (5 + 4 человека).

Своим ходом, на машинах, добирались ленинградцы — «Терра мобиле». Их должно быть девять человек в группе, но… где-то двух «потеряли», пока еще не выяснились подробности. Так или иначе все (почти) на месте. Сегодня в 21.00 первая встреча с Гротовским. Дорога была замечательная. Сплошные воспоминания. Будапешт — это было… У Танюши был первый кризис… Все гастроли в Будапеште прошли для меня как в бреду… Скорее, скорее домой… Она лежала в клинике на Березовой… Будапешт…

Вена… Из поезда не выходил, посмотрел на знакомые остроконечные купола… Достаточно.

Потом через Альпы… За каждым невероятным извивом дороги мерещится Гольдег… Так все похоже. Хотя ехали мы в другую совсем сторону от Зальцбурга… Но все… «узнавал». Когда так долго, так красиво… не веришь в реальность. Вечное представляется мимолетным, зыбким, случайным…

Дети мои балдели от восторга, что иногда могли выразить только нечленораздельными звуками. В Тарвизио на итальянской границе произошел казус, который мог кончиться большой неприятностью. Марина не снабдила меня нужными документами (что мы едем по приглашению), очевидно, раньше ничего не требовалось. А в этот раз нас чуть не ссадили с поезда, так как мы не могли показать достаточного минимума валюты для въезда в страну. Помогла одна итальянка, попутчица, долго объяснялись с властями… И потом еще чудо: я дал телефоны Центра Гротовского (было воскресенье), но совершенно случайно Карла Поластрелли зашла в офис на несколько минут, и в это время позвонили пограничники из Тарвизио… Это нас спасло! Они убедились, что нас ждут, что мы не повиснем на шее у итальянского правительства, и пропустили дальше. По Италии продвигались медленно, с длинными стоянками, но в Венецию опоздали, выбились из расписания (вагон наш, едущий до Рима, все время перецепляли от одного состава к другому), и вместо почти двух часов положенной стоянки в Венеции всего несколько минут потоптались на перроне.

Так что молитва моя — еще раз побывать в Венеции — и сбылась, и не сбылась. Из окна вагона было видно лагуну и огни Волшебной Венеции… потом Местре… После — дальше через Падову… Потом я спал и проснулся, почувствовав, что поезд стоит… В Прато! Да, в Прато! Стал будить ребят. Скоро Флоренция.

1 июля 1991 г., Италия, Понтедера

Вчера отдыхали немного. Водил ребят по этому небольшому городку. У них все равно очень много впечатлений. Ничего не поделаешь, обычный супермаркет маленького городка вызывает бурю чувств у советского человека…

«Терра мобиле» приехали группой в 8 человек (участников семинара 6 и двое из техперсонала), нет троих из названных ранее. Значит, у них будет группа из б человек, вместе с Михеенко.

Малкин Яков, Курушин Николай, Курушина Марина, Михеенко Надежда, Варкина Татьяна, Михеенко Вадим — лидер.

Пермяки: Игорь Носков — лидер, Жан Хоменко, Алексей Савицкий, Наталья Белоусова.

Львовяне: Наталья Половинка — лидер, Марьяна Садовская, Олег Стефанов, Роман Рос, Орест Гелитович.

Вечером встречались с Учителем. Были также Томас, Мод, Карла (говорили на польском, французском и немного на русском).

Большой стол с красным вином кьянти, сыр, мясо, овощи, целый набор мороженого.

Сначала несколько тихо все было. Ребята чуть зажались, хотя всячески боролись с собой. Учитель приветлив, с задумчивой тихой улыбкой. Трубка, как всегда. Не очень старался всех развеселить, но подбадривал редкой шуткой и предложениями выпить еще вина.

Пели… Львовяне свое, украинское, пермяки — чудный русский фольклор, ленинградцы (питерцы!) показали кусок из спектакля нового (брейк-данс по Гоголю).

Дорога общая уже отразилась на расстановке связей. Львовяне и пермяки явно сблизились и представляют на сегодняшний день нечто общее. Питерцы — чуть отдельно. Хотя, конечно, все доброжелательны и пытаются разрушить натянутость.

На первые четыре дня работы так и поделились.

Томас с группой нижнего этажа будет работать с «Терра мобиле». Мод со вторым этажом и берет львовян, пермяков и меня. Начинаем сегодня в 17.00. В 4.40 за нами приедут… Я рад, что не буду просто свидетелем. Учитель все-таки решил включить меня в практическую работу. Это было приятной новостью вчерашнего вечера. Хотя внутренне я надеялся, что так и будет.

Днем по факсу пришло приветствие от Васильева: То Slavic Piligrimage, frот Апаtоliy Vassiliev: «Участникам семинара „Славянские пилигримы“. 2. 07. 91. — Сердечно поздравляю с началом семинара. Простите за сантимент, но я тридцать лет ждал этого события. Будьте дружны друг с другом и благодарите Господа! — Ваш Анатолий Васильев».

Всех очень взволновало это короткое послание, тут же размножили на ксероксе, чтобы каждому взять на память написанное рукой благодетеля нашего письмо.

Время себя не видит, время не знает о себе почти ничего.

Надо написать об этом проекте. Статью или что-нибудь другое. Не знаю пока. Попробую. Сейчас много времени отнимает английский язык. Все почти свободное время терзаю свои книги по языку. Надеюсь, что живая практика здесь подтолкнет это безнадежное в моем возрасте занятие. Но отступать некуда. Без языка, хотя бы на самом примитивном уровне, двигаться некуда.

2 июля 1991 г., Понтедера, утро

Вчерашний день: начало работы в 5.00 вечера, окончание в 4.00 утра (сегодня). Группа Т.М. — нижний этаж, Томас. Группы львовян и пермяков — верхний этаж, Мод.

Первый час. Встретились с группой первого этажа (6 человек). Познакомились. Пили чай… Оговорили условия работы и т. д. Подробно: как вести себя в доме, до мелочей.

Первых два блока по 2 часа с одним перерывом после первого блока.

1-й блок — физический тренаж. 2-й блок — пластический.

(Язык — французский, английский, разговоров — минимум.)

1-й блок. — Общая разминка до пота (примерно 20 минут). Вел один человек.

Легкое передвижение по площадке со сменой ритма, направлений, шага и т. д. Тело по зонам. Немного дыхание (не специально). Без всяких слов. Стая. Потом по одному и по два человека к инструктору.

Кувырки. Стойки на голове, плечах, полусогнутых руках. Не спеша, но без остановки. Шаг за шагом. Элемент к элементу. Поза — баланс — следующая поза. Свобода. Игра. Легкость. Отсутствие мышечного напряжения. Чувство вертикали.

Рисунки.

Рисунок. — И производный из этого. Соединение дальше: двух кульбитов вперед — назад. Кульбит с выходом на стойку. И т. д.

Не должно быть: оценки собственной, восклицаний, сожалений, пыхтения, неудовольствия и т. д., сидения, мечтания, отдыха, потирания ушибленных мест…

Должно быть: внимательно смотреть, как и что делает инструктор. Тут же пытаться повторить в меру возможности.

Главное: точность… осмысление движения. Мягкость. Легкость. Неторопливость. Исключено гроханье о пол.

Занятия только в плавках, девочки — в купальниках.

Рядом полотенце, майки.

1-й перерыв минут 15–20.

Чай, кофе, минеральная вода, фрукты. Можно курить (только здесь). Можно теплый душ и массаж, если есть сильные ушибы (лучше потом). Атмосфера спокойная, тихая, семейная, немного приподнятая.

2-й блок — пластика. Все на ногах. Распределение групп то же.

Рисунки.

Голова. Увидеть. Резкие повороты. Возврат. Сначала просто в сторону. Назад, вперед. Фиксация. Удар (как гвоздь в стену головой). Изменение ритмов, потом направлений. — Остальное тело свободное, но неподвижное — только голова.

Далее. — Импульсы. Грудь. Плечо. Спина. Таз, бедра. Изменение направления. Не стоять все время на месте, изменять пространство. Брать импульс партнера. Передавать импульс. Передвижение импульса по руке: плечо, локоть, запястье, кисть — космос — возврат руки (не плетью) на отработанной энергии.

Смена точек импульсов.

«Бокс». — Рисунок.

Локоть по кругу. «Скрутка». — Рисунок. Здесь: точность, чувство партнера, открытые (излучающие) глаза. Чувство вертикали. Отдельно части тела. Постепенное соединение элементов… Нахождение общего ритма пребывания в упражнении (ломаного, но гармоничного), отсутствие суеты… радость.

2-й перерыв. — Чай, кофе, бутерброды. Отдых. Болтали обо всем с новыми друзьями.

Открытость, дружелюбие. Приход Гротовского (в плаще, пиджаке, белой рубашке, потом знаменитая накидка — сутана, пончо).

Они все переоделись в белое. Мы привели себя в порядок, тоже оделись.

Пение.

Постепенное соединение. Мод втягивает по одному в центр…

Две группы.

Она туда-сюда. Перекличка. Повторение одной фразы бессчетное число раз. Рисунок движения вольный. Смысл берем только в звуке, окраске, интонации. Постепенно фраза «устанавливается». Варианты. Вновь и вновь «чистая» фраза. Темы (песни) меняются через короткую паузу. Разговоров никаких. Долго. Очень долго. Учитель сидит молча за столом, покрытым белой скатертью. Чуть дымится трубка. Аромат. Табак как «священное» курение. Что-то вроде индийских ароматных палочек. Долго. Мод уже посматривает на Учителя. Он неподвижен. Маленьким кивком головы в паузе между песнями останавливает занятия. Мод идет к нему. Разговор очень тихий. Короткий.

На сегодня все.

Опять пьем чай. Состояние трудно передать. Все родные. Утро. На своих машинах везут в Понтедеру…

Спать не хочется.

Размышления. — Конечно, конечно… Сами по себе упражнения важны… Какие они… Их чисто физический состав, что ли… да, это так. Но не в этом смысл школы. Как музыка между нот, как спектакль в паузах, как роман между строк. Где-то тут тайна, или, по крайней мере, секрет. Среда и способ работы. Очевидно, во-первых, освободиться от конкретной близкой цели. Не объяснять себе, зачем я это делаю, и не ждать объяснения. Все наши тренинги прагматичны до полного высушивания иного смысла. Цель — в самом процессе делания. Категория времени должна отойти сама собой… Это делается в этом процессе. Смысл — сейчас.

Тренирую руку, чтобы лучше кидать потом, тренирую ногу, чтобы потом бежать быстрее, тренирую себя, чтобы быть пластичным на сцене — потом. Когда ждать результата? Почему я еще незаметно пластичен? Наверное, это плохой тренинг. Есть лучше. И т. д.

Лучше вообще не пользоваться этим словом. Это процесс… он и есть цель. Сегодня, или завтра, или вчера. Он вне времени. По сути, он не прерывается. Паузы между конкретным деланием суть элементы общей структуры процесса.

Черт возьми, только надо договориться, понять сущность, что мы имеем в виду, произнося слово пластика… Вся путаница здесь. Я произношу — ПЛАСТИКА — как комплексное, структурное понятие (это слово затаскано до физкультурных упражнений). ПЛАСТИКА — материализованное чувство. ПЛАСТИКА — может быть, самая крупная категория искусства. На самом деле, добираясь до истоков, у художника не так много категорий, которыми он апеллирует к миру. Совсем немного. Это надо понять. Надо хотя бы один раз подняться над калейдоскопом исторических наслоений. Пожалуй, этих категорий только две: пластика и ритм.

Пластика — пространство во всех его ипостасях макро- и микромира. Ритм — организация пространства.

Соединение этих двух категорий есть акт творчества. Тайна. Ибо в этой точке нематериальное сублимируется в материю. То, что мы так просто называем «выражением чувств». Но это ежедневное, обыкновенное чудо — выражения чувств — есть величайшая тайна Божьего мира, есть дар человеку, на основании которого сказано: «по образу и подобию Божию».

Итак, когда мы спускаемся на грешную землю (в репетиционный класс) и начинаем делать что-то очень простое, что называем привычными словами — тренинг, работа над собой, муштра и проч. и проч., начинаем заниматься пластическими дисциплинами, — в нашем солнечном сплетении каждую секунду должна жить память о пластике как категории. Этим мы сейчас занимаемся, никак не меньше.

Это помнить — самое трудное… Но без этого все мертво. Впрочем, физкультура тоже очень полезное дело. И не просите, пожалуйста, доказательств! Не требуйте гарантийного срока в награду за терпение и доверие. Ничего этого нет! Или — есть!

3 июля 1991 г., Понтедера

В роли Саввы Мамонтова

(Фильм. Тренаж. Чеслик.)

1-я часть — пластика — примерно 45 минут.

Голова. Плечо одно, два. Грудь — вперед, назад, в сторону, вращение.

Таз и бедра — вперед, назад, в стороны, вращение.

Колени: вперед-назад, вращение.

Локоть — по кругу от себя.

Кисть — в одну, другую.

Кулак (потом два).

Пальцы.

Окраска.

Рука — от плеча, в стороны, вперед.

Работа в паре, паузы, смена элементов.

Контакт. Постоянный контакт. Не механические движения.

Ассоциации. Что мне это напоминает?

2-я часть, «физика», примерно 45 минут.

1. Кошка.

2. На голове. — Рисунок.

3. Плечо. Голова лежит свободно, рука вдоль, баланс. Баланс — не усилие.

4. Прогиб. — Импульс. — Рисунок.

5. Голова. — Рисунок.

6. Рисунки.

7. Рисунки. — Поперек спины линия.

8. Кульбит. — Рисунок.

9. Рисунок. — «Лягушка» на одной руке.

10. Переход с головы на плечо. Сначала одна рука кладется, после «сползание» на плечо. Баланс. Следить за балансом.

11. Голова в замке.

12. С плеча лечь, прогнувшись, на живот.

13. Из «березки» — со спины — переход на грудь в стойке и назад.

14. Кульбиты. Двойные, тройные с остановкой в стойке на плече и т. д. Слитное передвижение. Фиксация — движение — фиксация — движение. Элементы внутри точные.

15. Замедленное движение — слитное в одной скорости. По команде меняется скорость.

16. Работа в паре. Видеть партнера. Очень длинная работа «в импровизации».

Фильм. Рена Марицька, тренаж с Гротовским, 10 минут.

Занятия — 19.00–3.30 утра.

Работали «физику».

«Пластика», «марш», пение.

Записывал фильм, старался не упускать подробности, но надо расшифровать.

4 июля 1991 г.

Распорядок почти тот же в этот день. 19.00 — в 4 утра закончили. Было маленькое приключение. Приехали домой (то есть в театр) и долго не могли открыть дверь.

Наверное, час простояли, пока Фернандо не залез в окно второго этажа.

Занятия: 1. Пластика. 2. Марш (часть группы). 3. Опять пластика. 4. Пение (Жан), наверное, 2 часа без перерыва. 5. Опять пение.

Часов с собой в классе нет, и очень трудно определить время. Совершенно непонятно, час прошел, два или больше.

Постепенно «встраиваемся» в структуру. Труднее всего даже не сами упражнения, хотя, конечно, это труднее всего, а «манера».

Тишина, почти полное отсутствие разговоров (разговоров по делу, конечно, о посторонних и речи не может быть). Работа совсем без пауз, долгое время без остановки, только иногда оботрешь полотенцем градом льющийся пот.

Никто ни разу за весь цикл, идет он полтора или два часа, не остановится, не пройдется по залу, не посмотрит, как там сосед работает, не перекинется замечанием да не посмотрит в сторону Мод или — тем более — Гротовского: скоро ли там конец? Ничего подобного!

Мод идет тихонько, скорее шепотом, даже скорее улыбкой дает знать, что надо заканчивать, но и тут все не кидаются вон из класса. Кто-то еще минуту доделывает начатое упражнение, кто-то продолжает импровизацию, другие вытираются, но представить невозможно, чтобы кто-нибудь поторопил, сказал: ну, хватит, Петя, ты всех нас задержал, пойдем курить. И даже никто не войдет в «зону» работы, аккуратненько, по стеночке, и посматривают. Затихло все… Стайкой вышли из зала. Тихо. Без всяких разговоров. Разве улыбка скользнет, взгляд, подмигивание…

Пришли в комнату отдыха. Тут, казалось, взрыв хохота, гомон спортивный, такой любимый боевому советскому сердцу, суета, анекдоты. Нет. Улыбок, конечно, прибавляется. Какие-то разговоры, но тихо, опять тихо, негромко, спокойно. Чай, кофе, кола… фрукты. И юмор есть… Иногда что-то промелькнет, соединит всех, искреннее веселье, смех… Но не грохот. Сдержанность и искренность… Так бы и сказал еще… к соседу внимание. Один туалетик, пардон, тут же, почти в комнатке… Конечно, очередь в туалет — предмет смеха. Нет, нет… все просто… нормально. Стоит Фернандо, подошла, характерно поеживаясь, Паула, улыбнулся, пропустив «даму» вперед. За столом переглянулись, лица вспыхнули короткой улыбкой… Какое-то замечание вроде: о, настоящий джентльмен… и все.

То есть… все как бы и есть в перерыве, на отдыхе… и расслабленность, и юмор, и разговоры о том о сем, и толчок дружеский в плечо, и история какая-нибудь коротенькая… но все это в меру как-то, без «головой об стену».

Таким же легким кивком заканчивается перерыв. Никаких ахов, вздохов, «я чай не допил», «я пописать не успела» (вот бы уж нам причина! туалет-то один!). Спокойно, по-деловому, смотришь, уже переодетые в беленьких (идеально беленьких) костюмах. Стайкой вышли в «предбанник», перед залом маленький коридорчик, здесь оставили тапочки и босиком, стайкой, т. е. друг за дружкой, вошли в зал. Вот. Это вот наше: сейчас Вася подойдет, у него резинка порвалась. Все вот это «собирание», «подтягивание» по одному — наше родное, непобедимое. «Сейчас народ подтянется, и начнем». Все это мимо.

Полотенчики (для пота) аккуратненько разложили вдоль стеночек, маечки сложили (сложили, а не повесили на гвоздь!), и уже — все! Все… работают.

Что делать, сказали раньше, во время перерыва.

Жуткая советская привычка спрашивать: что будет? Мод говорит, приготовиться к «пластике». Сразу несколько голосов: спросите у нее: а что потом? Как дурак, спрашиваю, едва заметная улыбка. «Потом я скажу». Так несколько раз… даже Марьяна, девочка, поняла: «Слухайте, не пытайте, що будэ! У них нэ принято».

5 июля 1991 г., пятница

Так же, 19.00–4 утра. Гротовского не было.

1. «Физика».

2. Перерыв. — Марш.

3. Пение. — Перерыв.

4. «Физика».

5. Пение.

Огромные нагрузки в «физике». Буквально истекал.

Небольшая часть времени на отдельные элементы, и в основном парная работа в контакте. Главное: 1) видеть партнера, пространство, 2) общаться, разговаривать, 3) менять ритмы, 4) не прекращать движения. Можно делать совсем медленно, но не прекращать, 5) как можно меньше шума! Добиваться полного отсутствия стука и грохота, полной тишины, 6) включать случайные падения в ткань импровизации, 7) никаких оценок по поводу сделанного (удачно или нет).

Внимание не может задерживаться только на крупных элементах или наоборот. Точки внимания как бы перелетают.

Не играть лицом (даже непроизвольные гримасы, вызываемые напряжением, надо устранять).

Это должно быть похоже на естественное движение природы… например, движение облаков. Мы видим смену ритмов и непрерывность, невозможно представить «остановку» в таком движении. И непредсказуемость. Все, что угодно, самое невероятное. Очевидно, отдельно надо прояснить это набившее оскомину слово — импровизация.

В наших пенатах в отношении этой самой импровизации полнейшая путаница.

Нагляднее всего, думаю, истинный (художественный) смысл импровизации проявляется в тренаже Чеслика (и, конечно, в фильме).

Только надо смотреть с самого начала. А в начале: ШКОЛА. Невероятно точная работа с каждым элементом. Работа изнурительная, скучная, чисто профессиональная. Работа, понятие о которой начисто отсутствует у «энтузиастов».

Железный закон, железная дисциплина в каждом отдельном элементе.

Верхний этаж.

Мод, француженка, — лидер. 2е — Зе, португалец, Fernando (Фернандо), колумбиец, Раolа (Паула), итальянка, Silvia (Сильвия), итальянка, Hernan (Эрнан), француз, Cristine(Кристина), француженка, Аvy (Ави), израильтянин.

Мне, конечно, скажут: да они просто по дороге в «Школу», остановив машину, заходят в магазин и покупают три-четыре сорта бекона или еще мяса какого-нибудь, огромные красивые солнечные помидоры, нежнейшую капусту, сливы величиной с кулак, абрикосы, персики… воду минеральную, воду простую, колу в пластиковых бутылках, во время перерыва (последнего) они вкусно и не спеша едят, пьют чудесный чай, кофе, колу, никто не разворачивает свой липкий бутерброд с вареной колбасой и не грызет втихомолку яблоко. Овощи, фрукты стоят прямо в маленьких деревянных ящиках, их моют и едят, складывая косточки на тарелочку… Никто не смотрит на часы, никто не спешит на метро, каждого или почти каждого ждет машина, своя или приятеля… Мне, конечно, скажут, ну, так можно работать. И тут мне ответить нечего… Да. У них все это есть. Тут я и поставлю точку. А для себя, так, из вредности, допишу: все это так, но только мне кажется, только я почему-то абсолютно уверен, что, будь все это у нас, мы вообще перестали бы работать, то есть напрочь, то есть ни палец о палец. Никто. Растерзайте меня, друзья мои, товарищи. Нехорошо так думать, каюсь. А думаю.

Ави и Сильвия. Работа в контакте. Все остальные в белых костюмах сидят и смотрят.

Разминка. Легкая, до первого пота. Без паузы начинают «физику». Невероятно долго, напряжение фантастическое, минут через 20 спины начинают скользить по паркету с характерным свистом. Работают в полной тишине. Только дыхание. Случайно сорвавшись, палец ноги дает впечатление выстрела, абсолютная тишина, только дыхание. Элемент за элементом, сначала как бы повторяя друг друга и только точно выполняя элементы… потом характер контакта меняется. Ритмы от самого медленного до взрыва… Стойка на голове, плечи, щека, грудь, кульбиты — передние, задние, двойные, тройные, элементы начинают сливаться в бесконечную вязь импровизации… Но внутри — абсолютно жестко, абсолютно точное выполнение. Контакт ни на секунду не прерывается, только меняется качество.

Минут через 30 почувствовал, что у меня начинают болеть мышцы. Не знаю точно, минут через 40, может быть и больше, замерли. Встали. Пот градом. Площадка мокрая. Быстренько ножками встали на полотенчики и, семеня, побежали, вытирая паркет.

Невозможно поверить, что так надолго может хватить энергии, на таких токах, я вздохнул восхищенно, думая, что конец… Боже мой, площадка сухая, секундная пауза, еще раз обтерлись, и началась «пластика» — и еще целый цикл.

Потом за чаем я пыхтел Сильвии комплименты, вроде: фантастика, вери найс, бьютифул и т. д. Она хрюкнула, как поросенок, и махнула рукой. Полтора часа напряженнейшей работы на износ, как у нас говорят, — это вообще никак не обсуждалось.

У ребят наших растерты головы до ссадин, у Игоря даже что-то загноилось.

Паула достала аптечку, что-то помазала, дала подержать ватку и сказала, что все нормально. Это ничего.

Моя лысина держится, но вставать сейчас на голову даже мне тяжело.

Алексей пожаловался Эрнану, что он выдохся, мол, совсем, энергии (я переводил) нет. Эрнан сделал большие глаза и сказал, что тренаж не забирает энергию, тренаж дает энергию. В конце, сказал Эрнан, энергии должно быть больше, чем вначале, и постукал себя почему-то по животу. Красивый, молодой, стройный… не знаю, богатый или нет, но здоровый, это видно. Шел четвертый час работы.

Я спросил у Кристины, какую они получают стипендию, что-то в этом роде, деньги, короче. Она вопроса, видно, не поняла и с гордостью ответила, что мистеру Гротовскому за обучение они ничего не платят. Я с советской настойчивостью завел все-таки о деньгах разговор, тут нам все надо знать — опять, а на что, мол, живете, как это так, ничего не получаете. Она опять что-то про счастье залепетала, что вот, у Гротовского, а учатся бесплатно. Ну, я, конечно, дожал, надо знать, дают или не дают лиры… А в ее буржуазной голове этот вопрос, видимо, никак не разместился… Нет, конечно, ничего не платят. Кто-то раньше платил, чтобы учиться, кому-то помогают… трудно, конечно… и через паузу опять со своим французским прононсом на английском нашенском: но за обучение мы не платим.

Сегодня зашел в магазин купить ручку новую, в моей паста кончилась… Зашел, говорю, дайте мне самую простую, симпл, только черного цвета. Дали. Действительно, простенькая ручка. А что, говорю, по-английски не понимаете, тогда напишите цену. Написали: 1600 лир. Спасибо, говорю. Плачу. Провожают меня с улыбками, еще бы, англичанин, да еще, не дай бог, американец. А американец идет и подсчитывает: 1600 лир, доллар — 34 рубля, здесь больше на 400 лир, значит, купил себе ручку за 40 с лишним рублей. Лев Толстой не имел таких замашек.

9-го вечером в 18.00 выехали в Вольтеру. Около часа на машине от Понтедеры. Сказочная табакерка на вершине горы. Мне напомнил городок Бергамо.

В 24.00 «Терра мобиле» начали играть во дворе консерватории «Шинель» Гоголя. Хороший спектакль. Волновались больше, чем нужно. Несколько больше было пыли от земли, чем хотелось бы. Но в общем это было хорошо сделанное представление, если убрать некоторые длинноты. Это был замечательный день, растянувшийся до следующего утра.

После спектакля, ночью, спускались по серпантину горной дороги. Ощущение полета и отсутствия времени.

В театре уже были приготовлены в зале столы, большой буквой «с». Часа в четыре утра появился Учитель, обласкал всех, сел на специально принесенное кресло в центре.

(Места были расписаны на бумажных салфетках, все очень серьезно.)

Мод обошла, наливая всем вино. Учитель объяснил, что не хочет, чтобы на столе стояли бутылки, они закрывают лица.

Присутствовали все. Вся школа, оба этажа, и мы, «Славянские пилигримы». Гротовский налил себе капельку водки, поднял бокал, предложил всем выпить. Потом сказал, что сейчас время для еды, хорошо ешьте, потом будем разговаривать. Еще подливали вина, подносили горячее. Еда была вкусная и сытная.

Через какое-то время, потягивая трубку, оглядел всех… и сразу затихло всякое позвякивание. Теперь, сказал он, начнем разговор. Будем сначала говорить о спектакле. Мой вопрос. Точная ли это вещь… и отличалось ли то, что мы видели сегодня, от того, что показывали мне в школе. На этот вопрос он попросил ответить сначала Томаса, потом Мод, Игоря Носкова, потом меня, Наташу Половинку…

Как я понял, этот вопрос задавали только лидерам. Потом уже каждый мог принять участие в обсуждении. Этот разговор был долгий, потому что были трудности с переводом, почти все время тройным (Кася — английский, Роман — польский и т. д.).

Потом он опять сделал перерыв в разговоре для еды и выпивки. Сам вышел, надел свежую рубашку. Было невероятно душно. Ставни на окнах закрыты и заклеены лентой крест-накрест. Все выбегали подышать. Курить можно было в зале, но из-за духоты это не приносило радости. После перерыва начал он (по-польски) и, видимо, сначала извинился по-французски, что перевода не будет. Все франко- и англоговорящие сидели как мышки и слушали в течение часа польскую и русскую речь.

6–10 июля 1991 г.

Вольтерра, пресс-конференция Гротовского и Васильева. 12.00 ночи (ровно!).

Выступление.

Первое слово — Васильеву.

Большая пауза. — «На более высоком уровне это — вопросы не только работы режиссера, но и определение взаимоотношения не только близкого и далекого миров, но и отношений человека и Бога (для меня последний вопрос — очень серьезный)».

«Постулат русской театральной школы — пристальное внимание к внутреннему миру».

«Молодым человеком, еще не разбираясь в вопросе методики… (я, конечно, мечтал, но не знал, как сцепить). Моим педагогам много пришлось сделать, чтобы сконцентрировать внимание к внутренней жизни, и потом, когда я сам стал преподавать, я понял, как это тяжело. Что выбрать? Внутреннее или внешнее?»

«Я давно сделал свой выбор. От актера можно добиться такого состояния, когда он прозрачен и сквозь него проходит свет… Мне кажется, это самая важная вещь… театр начинает выполнять свое прямое назначение».

«Само понятие внутренней жизни структурно разделяется, т. е. не все можно назвать внутренней жизнью, глядя с этой точки зрения… Про что-то можно сказать — это псевдо… А что-то — настоящее…»

«Та часть, которая относится к натурализму и к реализму, для меня перестала существовать».

«Для внутреннего характерны 2 конструкции:

1) внутренее помещается внутри объема; человек представляет собой яйцо, внутри которого чувство;

2) когда внутренее выносится наружу… и как бы актер… носитель внутреннего становится, как яйцо, перед которым объект внутреннего. Обе эти структуры имеют отношение у внутреннему, но они противоположны; в первом случае — все внутри, во втором — актер делает шаг назад, и это внутреннее — перед ним. Возникает дистанция, которая позволяет вести действие или управлять энергией.

В 1-м случае внутри энергетический центр. Его надо назвать психологическим. Мы имеем дело с состояниями, данными в статике.

Во 2-м случае мы имеем дело с динамикой. Энергетический центр выносится вперед, и актер ведет вперед… Эту структуру я назвал игровой.

И 1-я, и 2-я имеют отношение к внутреннему, к переживанию, к реализму переживания, но они организованы по-разному.

1-я структура (в драме) появилась только в 20 веке. Большая же часть к игровой. Далее, игровая структура легко переходит в психологическую и далее в метафорическую.

И когда она переходит к обряду и ритуалу, театр приходит к своему смыслу».

Гротовский (говорит по-французски).

Васильев. — «Вопрос физического действия связан с категорией цели. Я делаю для чего-то, эта категория внесла в методику Станиславского материализм. Сам Станиславский никогда не был материалистом, но в советский период его эстетика стала школой материалистической.

Что я делаю? Актеру рассказали, и в этот момент актер начинает сознательно стремиться к цели.

Переделка персонажей — все это суть материалистический мир.

Понятие Цели связано другим, с основным событием пьесы, ролями и т. д.

Я отказываюсь от цели (а…)».

«1. Общий секрет. Тайна. Нельзя называть, тем более настаивать на своих принципах (труппы), на том, что вас роднит и т. д. Нельзя об этом говорить… Если вы настаиваете, говорите об этом вслух, то скорее это говорит о том, что здесь у вас что-то не в порядке.

Принципы вашей труппы — ваша тайна, и только так.

2. Жанр… стиль… одна из опасностей — настаивать на жанре… Опасность писать „черным по черному“ (по Станиславскому).

3. Никогда нельзя определять идею, по крайней мере до конца работы… Вообще, не стоит говорить об идее…

4. Нельзя показывать все, что сделано. Убрать лишнее. Безбоязненно удалять длинноты и лишнее.

Режиссура не теория… Это практическая работа, прикладная, исключительно прикладная…

Нельзя фиксировать чувства… Очень частая ошибка, запоминать и стараться воспроизвести чувство. Чувство и форма — вот как эта водка в бутылке…»

14–15 июля 1991 г., Вольтерра

До чего же туп и равнодушен народ…

Закончил фильм в Одессе, сегодня проснулся в 6.30 утра, чтобы поспеть на утренний самолет, в 7 за мной должна была прийти машина. Пошел чистить зубы, включил радио… и услышал… Понял все сразу, с первых слов. Хотя это было уже окончание обращения, которое потом бесконечно передавали. Итак, вот оно… то, чего боялись и ждали… верили, что пронесет, но… Переворот! Типичный военный переворот.

Едем в аэропорт. Водитель Дима взволнован. Обсуждаем случившееся. Вокруг полный покой. Утренняя Одесса. В аэропорту все заняты своими делами, толпа, голод… Негде попить воды. Впечатление, что никому до этого нет особого дела. Хотя все уже слышали.

У открытой двери такси стоят мужики. Слушают сообщение… Таксист говорит: «Он еще сбежит, его надо поймать и расстрелять…» это он о Горбачеве. Остальные молчат.

Господи! Никаких надежд. Ничего не может быть в этой стране тупых и равнодушных людей. Полная тьма, незнание, непонимание, безграмотность.

19 августа 1991 г.

Слава богу! Нет, уже не та Россия! Не совсем та. Великие эти дни, так случилось, пережил у своих стариков, без конца перебегал от радио к телевизору…

Первый день (19-го) был совсем серым и безнадежным. Одна из первых бесплодных мыслей: профессия диктора телевидения — безнравственна. Вглядывался в серые остановившиеся (такие знакомые) лица, пытаясь прочитать… есть ли что-нибудь за маской… Может быть, я себе дорисовывал, мне показалось, что есть, мне казалось — им стыдно! Может быть, это было мне стыдно.

На такую быструю развязку, конечно, не надеялся. Я думал, что начнется надолго и кроваво… Все шло к этому… Однако уже на второй день появились проблески надежды. Здесь было интересно. Контакт с «низами», как у них все менялось, постукивая костяшками домино… От злорадной радости и радостного предчувствия чужой крови… к полному торжеству и личной победе… Поразительно, что они, кажется, искренне не помнят себя вчерашних… Здесь так много таких примеров… А сегодня с утра все уже просто герои… Были с отцом в бане с утра. Кино! Не описать. Только снимать можно. Теперь уже почти все единогласно матюками клеймят хунту и гадов заговорщиков… Сладостно парятся и весело клеймят во всех красках родного языка… Я сижу на верхней полке, потею, вспоминаю… утро, Одесса, первое впечатление о перевороте… И покорное тихое стадо… советских людей.

22 августа 1991 г. (!)

Проект «Достоевский».

В конце августа кончился очередной отпуск и начался творческий, заявление я написал еще раньше… Но пребывать в покое мне пришлось только пять дней. 5 сентября Васильев пригласил на разговор. Долго рассказывал ситуацию, сложившуюся в театре, плюс свое долговременное отсутствие в этом сезоне в связи с постановкой в «Комеди Франсез». Предложил выйти на работу. Он решил сам взять творческий отпуск. Создать режиссерский совет в составе: Альшиц, Скорик, Чиндяйкин, передать ему все руководящие функции и т. д.

Мы собрались тут же, распределили функции и т. д.

Тут же А. А. поручил мне проект с Тьерри Сальмоном.

Вначале я мало что об этом знал, и он тоже мало что мне рассказал.

Сальмон приехал в Москву 17 сентября (с Кармен). Васильев улетел 18-го в Париж на месяц.

Переговоры я вел уже сам и всю подготовительную работу (17–23 сентября). Группа Сальмона — 14 человек (6 актеров).

Отбирали наших актеров. Тут целая история случилась. Сняли малую сцену Таганки для работы. Проект был подготовлен, без всякой ложной скромности, отлично.

Работа — 6–26 октября. 24-го — открытая репетиция, 25-го и 26-го — показы. Банкет. 27-го утром отъезд всей группы в Италию.

Московская половина работы прошла нормально. В другой тетрадке полная запись тренингов и репетиций.

Месяц последний — напряженный, переполненный работой и размышлениями. Практически оставался один в театре. Васильев в Париже, Юра в Берлине… Скорик… редко появлялся и занимался своими делами.

Вчера во время банкета долго говорили с А. А. по всем проблемам, с которыми пришлось столкнуться.

Вероятно, 26 октября 1991 г., Москва

Последний день — 26-го. Начали открытую репетицию в 16.00, присутствовал весь театр (творческая часть). Репетиция удалась, по-моему. Главное, что все видно… Этот метод работает на результат тем, что «проявляет». Очень ясно проявляет.

В 20.00 начали играть. Закончили в половине десятого. Настроение у всех праздничное, приподнятое.

Банкет был тут же, на Таганке. Очень мило. Пьетро Валенти собственной персоной, два последних дня не отходил от нас. Прекрасный мужик. Наши деятели такого уровня мельче, как правило, и уж конечно, не такие красивые.

Вечер был, мне кажется, искренним и сердечным.

Расходились долго.

Потом еще выпивали с Монтами в гримерке, где и остался немного поспать, так как в 4 утра уже заказан был автобус на Таганку за вещами.

В 5 забрали наших голубей в «России», немного помятых. Погрузились без особых происшествий. В 7.50 вылетели «нашим» («Су-285») рейсом в Милан. 3 часа лета. Здесь пасмурно, прохладно. До Модены полтора часа на машине. Расселились. Пообедали в пиццерии. Итальянцы и бельгийцы на пару дней разлетелись по своим семьям, кто во Флоренцию, кто в Парму, кто в Брюссель и проч. У нас что-то вроде выходных. Вечером всей компанией ездили в какой-то ресторан. Хороший вечер. Валенти в роли хозяина великолепен.

Наша компания — пять человек вместе со мной: Лариса Новикова, Света Чернова, Люда Дребнева и Володя Рогульченко.

27 октября 1991 г., Италия, Модена

Прошло несколько дней работы. Расписание относительно легкое. Начинаем в 11.00 утра с тренажа (Моника), вокал (Патрик) с 13.30, обед, потом с 15.00 — Тьерри до 19. Последние два дня — до 23-х, с перерывом на ужин. Щадящее расписание, прямо скажем. По крайней мере нашим артистам нельзя так благополучно существовать. Сказывается… Такое расписание предполагает полную отдачу, полную трату во время репетиции. Требует присутствия спринтерского чувства, мы же приучены к многочасовой стайерской расстановке сил.

Состоянием (психологическим и рабочим) «нашей» маленькой труппы (русской) я недоволен. Это все опыт, но опыт «поздний». Вовремя решилась проблема с Козловым, я думал, что тот неприятный урок как-то отзовется во всех нас. Ненадолго. Нет.

В подготовке проекта, как теперь понимаю, основная забота уходила на техническое обеспечение. И, как теперь понимаю, это самая большая моя ошибка. С актерами почти никакой работы не было. Люди во многом не готовы к самым простым вещам. Даже смысл, концепция проекта, как выясняется, плохо понимается. От этого многие ненужные «сердечные хлопоты». Пробую «на ходу» поправить ситуацию. Но… Разговор уже в процессе — совсем другое дело, нежели «до». Сейчас надо собрать, поддержать, помочь найти силы и дойти до конца достойно. Другого пути сейчас нет. Все выводы, все решения потом. После дела. Вот на это нужно сейчас мне полностью определиться. Только на это.

А потом (если еще будет необходим такой опыт, такая работа), потом… потом… Все готовить заранее. Как теперь мне это ясно. Как упустил целую половину работы, и притом главную. И ведь были «звоночки», с тем же Сашей, это ведь не просто каприз случайный, это знак. НЕПОНИМАНИЯ… НЕ КОНТАКТА… И нужно было мне точнее анализировать и пользоваться свежим опытом.

2 ноября 1991 г., Модена

Боже мой! Боже мой! Невозможное возможно…

Весь день в Венеции.

В 7.40 утра выехали поездом. В Болонье была пересадка. На всю дорогу ушло три часа, и вот опять… идем по этим — так и хочется сказать — знакомым, — улочкам и мостам. Состояние передать не берусь… Так все запомнилось… Тогда, в 88-м… И тогда на ступеньках Канале Гранде мы долго сидели, бросали монеты, таяли от счастья, и подумал… ну вот какие у тебя желания в жизни, самые большие, чего бы ты хотел по-настоящему. Я точно знал тогда. Одно — вернуться сюда… в Венецию. С Танюшей, когда-нибудь… когда-нибудь.

5 ноября 1991 г., Венеция

Глупая история: мы перепутали числа, оказывается, сегодня 8-е, а мы думали, 7-е… Днем на репетиции спрашиваем наших друзей, что там в газетах о нашей России пишут… Говорят, да это вчера было, отмечали какой-то праздник основания России. Что за праздник, мы так и не поняли… Какой России? Какое основание?

Плюнули и пошли работать дальше. Говорят, что в Москве все по талонам, даже хлеб. Может быть, и неправда, а может быть, и правда. Все может быть в нашей странной России.

8 ноября 1991 г., Модена

Самый критический день был 9-го. Ужасный день. Хамство, распущенность, элементарная невоспитанность и, уже не говорю об этом, непрофессиональность — все вышло наружу у советских товарищей. Я ничего не мог сделать в течение этого дня, ни остановить, ни задавить, ни призвать к элементарному порядку, покою и логике. С., конечно, послужила катализатором этой чернухи. Началось тихое «изведение» режиссера. Тьерри держался очень терпеливо. Во время обеда я пытался как-то загасить ситуацию. Ни черта! Может быть, тут моя вина есть. Поражение. После обеда уже катастрофа. С. самым жутким образом провинциальной героини довела все до взрыва. Взрыв был прекрасен. Я имею в виду Тьерри во взрыве. Он орал! По-французски, но — все! все было понятно. «Почему ты разговариваешь со мной, как с говном!» Переводчица Габриела с трудом, краснея и запинаясь, переводила. Стадо сразу затихло и задумалось…

Сильный момент. Только так, наверное, можно было прекратить эту разливающуюся бесконечную мерзость.

На следующий день, 10-го, все работали почти молча, посапывая. Страсти улеглись, и только вчера, 11-го, когда мы остались одни за обедом, смог уже спокойно поговорить о ситуации. Попросил ничего не отвечать мне и не начинать дискуссию, и только выслушать, что я скажу, и принять к сведению. Выслушали спокойно. И нормально. Работали весь день. Все время вспоминаю шефа… У меня только четверо актеров… и такие возникают штормы… Когда вернемся, надо много и много говорить… Надо наконец-то найти причины этих стихийных бедствий и хоть как-то продвинуться к нормальной творческой атмосфере. Может быть, это самое важное сейчас. Может быть, потребуются серьезные жертвы, надо пойти на них… Что-то надо… Подрастают молодые, труппа обновляется, но эти проблемы остаются…

Неуправляемость стихийная, кабатинство. (Порой мне кажется, что это даже не театральные, а общего порядка проблемы, которые, к сожалению, приходится решать в театре. Но решать надо!)

12 ноября 1991 г., Модена

Встреча с журналистами в муниципалитете.

13 стационарных театров на Италию. 4 театра в Модене. Театр Сторки, Театр коммунале, Сан Джаминиано.

(Театр коммунале хотят тоже сделать стационарным.)

Пьетро Валенти. — «Хочу подчеркнуть. Факт сотрудничества с театром Васильева — это для нас очень важно. Три недели, проведенные в Москве, свидетельствуют о новых явлениях театральной Европы. В феврале 92-го года Васильев обещал приехать для семинара. Очень хочется продолжать совместную работу с театром Васильева».

Тьерри. — «После Троянок» два года преподавал в театральной школе в Бельгии. Там начал работать над «Бесами». К сожалению, поздно узнали о поездке. Поездка дала возможность проверить свои мысли о Достоевском. Очень приятно было работать с актерами театра Васильева. Его театр мне особенно нравится. Я люблю этот именно театр. Работать над «Бесами» — не значит работать над романом, это значит работать над собой. Это работа, которой нужно много отдать. Нужно пересмотреть способ мышления. В России мы, западные люди, чувствуем некоторую зависимость… Россия имеет богатство, в отличие от Запада. Души — вот чего нам не хватает сейчас. Для нас это не просто поездка, это ПАЛОМНИЧЕСТВО, это общая дорога к Достоевскому. Он не в конце этой дороги, он — в пути. Для меня все это стало на редкость важным. Для нас это возможность измениться. Основа этой работы: действия и ситуации. Языковой барьер… мы не могли бы так глубоко работать над текстом. Мы стали искать движения тела, которые идут в согласии с движениями души. Это опасная работа. Притом речь здесь идет об импровизации.

Закрытые двери очень опасны для актеров.

Они очень смелые актеры, и у них есть свои мотивации.

Надо знать об этом, чтобы смотреть этюд.

Вопрос. — Почему все-таки Достоевский, и почему г-н Сальмон любит театр Васильева?

Ответ. — Он хочет работать над душой и духовностью человека, и вообще искать то, что может изменить собственно артиста.

Ответ на второй вопрос, о театре Васильева. — Я много читал о нем, но никогда ничего не видел, и мои друзья говорили, что мне надо с ним встретиться. Я видел позднее его работу, она меня взволновала. У меня такое впечатление, что мы оба ищем одно и то же. Театр — как жизнь. Конечно, он больше меня, важнее меня. Но мне казалось, что я смог бы работать с его актерами, потому что у нас есть что-то общее.

Патрик де Клер, композитор.

Я тоже ответил на несколько вопросов… Постарался несколько раз упомянуть «Школу драматического искусства» и т. д. Хотя и без того о Васильеве говорили с большим почтением и даже более, как о Мэтре.

Вообще беседа прошла очень мило, даже сердечно.

Потом шел, размышлял о наших актерах… о тех, которых знал раньше и с кем работаю сегодня… этой ночью вдруг приснился мне дядя Саша Щеголев, царствие ему небесное. Приснился в своем обычном мрачном (немного актерски мрачном) нестроении. Будто мы ждем Сальмона на репетиции, и он с нами. Потом он встал и говорит: «Я все-таки народный артист», — и ушел.

Что же это за беда, в чем причина? Наверное, мне не докопаться. Неужели я за собой просто этого не замечаю, не вижу… или не видел, когда был просто артистом? Может быть… Во всяком случае сейчас, когда я вспоминаю шефа и наши разные потрясения во время поездок, очень его понимаю.

Может быть, во многом это и не театральные вопросы… не чисто театральные. Вопросы общего воспитания… среды. Общего культурного уровня страны, где мы живем.

Когда происходят такие актерские «закидоны», вроде Ч., я даже как-то поражаюсь скорее, чем возмущаюсь… Мне думается, почему же она себя-то не жалеет, свою карьеру, судьбу. Ведь ясно, что человек себя прежде всего уничтожает собственным хамством. Не в том даже смысле, что работу потеряет, театр потеряет, в конце концов, бог с ним, с театром. Но ведь вот эти минуты, часы, дни… это же и есть ее жизнь. И все это время (дни нашей жизни) собственными руками — на помойку, в дерьмо… Глупо… И в обычной-то жизни расточительно, где-нибудь в n-ском театре, неизвестно с каким режиссером, но здесь ведь однозначно — интереснейший, нетривиально мыслящий, новый, просто как монетка новый, сегодняшний делатель театра! Это же так интересно!

Не понимаю…

Помню, шеф как-то давно-давно сказал по какому-то поводу: все актеры мечтают о хорошей режиссуре, только об этом и говорят, но стоит появиться режиссеру, который попытается работать по-настоящему, — они бросают его…

Нет. Я и тогда понимал, о чем он… но теперь, мне кажется, ПОНИМАЮ ВПОЛНЕ.

14 ноября 1991 г.

Суббота.

Работали обычно с 2-х до ужина, потом с 20.00 был прогон с публикой приглашенной.

Только что закончилось. Тьерри очень доволен и так естественно этого не скрывает…

Есть надежда… Все постучали по дереву.

16 ноября 1991 г., Модена

Еду в Парму. Сейчас утро… В поезде много народа (т. е. не как у нас, как у них много). Моросит дождь. Еще зеленая листва… Но с тех пор как мы приехали, уже прихватило желтизной… Конец ноября все-таки.

Настроение хорошее.

17-го генеральная со зрителями. 18-го, 19-го играли на публику, и сегодня последний спектакль. Завтра утром в Милан и оттуда в 13.15 летим в Москву. Вот и все, вот и конец.

Тьерри доволен. Принимают, действительно, очень хорошо. Франко Квадри обещал статью (он был дважды). Наверное, прессы будет много. Тьерри загорелся возможным продолжением работы.

Пару дней назад прилетала Маша Прохорова. По ее словам судя, меня ждет много суеты с берлинским проектом. По крайней мере, как я понял, пока там ничего не сделано. И все-таки возьму сейчас каникулы, на недельку хотя бы.

Я устал. Странная усталость… Физически чувствую себя неплохо… Делаю хороший тренаж ежедневно… Но…

Дождь за окном. Свежесть. Странно, какая зеленая трава в ноябре.

Получил факс от Васильева и ему отправил вчера. Он очень интересуется обстановкой, разговорами, прессой… Ответил длинным, подробным и спокойным описанием…

20 ноября 1991 г.

Итак, 20-го сыграли последний спектакль в Модене. Принимали очень бурно.

Для меня был просто праздничный вечер: приехала почти вся группа верхнего этажа (…) во главе с Мод. Сильвия, Кристина, Фернандо, Ви, Зе.

Обнялись, как родные братья. Мне, конечно, очень хотелось, чтобы им понравилась наша работа.

Говорили очень хорошие слова. А Мод, по-моему, кривить душой не умеет. Для них это было интересно. Жалко, что мало пообщались, они уезжали сразу после спектакля.

А у нас продолжался праздник. Сначала одаривали всех подарками. Каждому — персональный подарок… Мне, например, кожаный футляр для трубки и зажигалку специальную для трубки. Людмиле одеяло (которое она хотела купить, но слишком дорого показалось), и т. д. А всему театру преподнесли пишущую машинку «0livetti». И сами радовались, как дети, нашей реакции на каждый подарок.

Потом в ресторане прощальный ужин. Прощальные слова, полные любви и надежды на будущее.

Господи, как это тяжело — прощаться с добрыми, милыми, искренними друзьями. Были, конечно, и слезы и рыдания. Я почти не спал всю ночь. Утром в 8.00 выехали в Милан на двух машинах. Пьетро лично провожал, Мари и милая наша Россана. Все плакали.

В самолете пили мартини и страдали Москва встретила, как и положено столице рушащейся империи, сурово и голодно. Здесь страшно. Сегодня был на базаре. Это… ужас. Как жить? Как тут жить⁷

Несколько дней отдыхаю. 28-го возвращается из Парижа Васильев.

23 ноября 1991 г., Москва

1992

Берлинский проект.

Подключился сразу после приезда из Италии, на организацию ушло колоссальное время и силы. Теперь все движется. Немцы приехали 2 января. Группа 14 человек актеров, всего группа 23 человека, наших пока 22 (потом будет меньше). Работаем в «Уране», который смогли как-то приготовить к работе. Главная проблема — холод и… голод (кормим в ресторане «Будапешт», дорого и очень невкусно и т. д.). Итак, работа пошла. Расписание, как всегда, жесткое. С 10.30 утра до 12.30 почти ночи (и позже, конечно). Позади четыре дня. Показали много работ (нашими порядка 20) и уже совместных 4.

7 января 1952 г., Москва, Рождество

Ф. М. Достоевский, «Идиот».

Сцена Аглаи и Настасьи.

«Как надо относиться к теме „труда“ в этой сцене?

Здесь два аспекта, с моральной точки зрения и на самом деле.

Когда Аглая говорит с Настасьей Филипповной на тему труда, это моральный разговор, давайте уточним эти два слова — мораль и нравственность.

Мораль (в русском языке) — это Нравственность в социальном мире.

Нравственность — в мире индивидуальном

Мораль — для людей горизонтальное понятие.

Нравственность — вертикаль (для Бога).

Итак, Аглая предлагает Н.Ф. моральное изменение, то есть труд изменит ее морально.

Теперь посмотрим для Аглаи.

Аглая знает, что такое труд?

Нет, конечно. Где она это узнала бы. Из книг… Так кто из них „книжный“ человек?

Значит, у Аглаи искусственные представления и искусственная идея.

Вот мы дошли до точки: ее мир искусственный… А теперь: ее мир искренний или фальшивый? Искренний. Итак, искренний и искусственный. Как играть? — Искренне, искусственно, несерьезно! (Серьезно — вычитает одно из двух предыдущих качеств.)»

Без даты

Голодная и холодная Москва. Жизнь вокруг потусторонняя. Совершенно непонятная, бессмысленная. Мы как на островке в своем полуразрушенном кинотеатре «Уран»… Выпал снег, похолодало. Снег не убирают…

Входишь в зал, в белую чистую конструкцию, белые деревянные полы… Здесь — красиво, чисто… тихо… Звучит английская, французская, итальянская, немецкая и русская речь… О чем они говорят, эти красивые люди из разных стран? Достоевский, религия, русская душа, дух русский, театр, метод, игра… У маленького круглого столика сидит длинноволосый, бородатый, уставший человек… Он болен, это видно… Включенные диктофоны, открытые блокноты — ловят и фиксируют каждое его слово. Где смысл? Где истина? Там, за стенами, или здесь?

А. А. — «В игровых структурах всегда существуют две функции.

Персонаж — выполняет обязанности действующего лица.

Персона — роль философского трактата или самой личности актера.

Идеи Достоевского представляют собой такие фантомы, имеющие плоть. Это не плоть человека, имеющего мысли, а это смыслы, превращенные в плоть (то, как я смотрю на вещи, или предлагаю анализ и т. д., я исхожу из этого).

Чтобы определить, про что мы говорим, мы взяли эту сцену (Аглаи и Настасьи Филипповны). Мы сказали, что здесь существует грех и чистота. Внутри этой сцены нет сюжета. Он существует в сопоставлении этих категорий.

Она бы и заняла ее место (Аглая), но не может, поэтому, говоря это, она сравнивается в грехе с Настасьей Филипповной, они равные женщины получаются в грехе. Но как только они сравниваются в грехе, Н.Ф. сразу становится выше. Потому что Н.Ф. чиста в сущности своей, а Аглая хотела бы быть грязной, да не может.

(Настасья чиста, пока рядом Мышкин.)

Почему А. стыдится и краснеет. Потому что она любит князя. Как женщина любит. Это же греховная любовь. Н.Ф. не так любит князя!

Роль Н.Ф. начинается только в сравнении с ролью Аглаи. Когда ее Аглая рассказывает — тогда Н.Ф. и есть и только теперь, глядя в зеркало, может сказать, какая я (Н.Ф.).

Надо мыслить общим объемом, отдельными репликами не получится. Надо всю сцену держать (чувствовать) сразу.

Моя просьба, чтобы вначале было слово, а потом плоть…»

13 января 1992 г.

Два дня осталось работы в Москве. Я устал. Много суеты с моими организаторскими обязанностями… Но, несмотря на это, сделал приличную работу с Игорем Лысовым: Лебедев — Мышкин (пропажа четырехсот рублей, эту сцену). Очень хорошо принимали нашу сцену, что называется, «лежал» зал, и потом много хороших слов говорили и немцы, и наши. Вот… Слава богу. Вообще, мне кажется, московская половина проекта удалась, теперь уже можно сказать, удалась. Сейчас идет показ, и завтра последний показ. 16-го — свободный день, уговорил просто шефа не назначать ничего, он было хотел, немцы, бедные, даже по Москве не успели пройтись, каждый день с утра до поздней ночи в театре. Кажется, они уже заразились аскетическим энтузиазмом наших…. Репетируют бесконечно и рвутся на показ. А наши репетируют во всех углах круглосуточно. В театре буквально нет угла, где бы не сидела пара исполнителей (иногда с переводчиком) и, сбивая пепел в стаканчики и жестянки, лихорадочно не перелопачивала бы нескончаемые тексты Федора Михайловича.

У меня прекрасное чувство (хотя и усталость) от этих дней, от этой работы. Как много хороших ребят, классных, просто классных актеров. Как они играют! Да нет, никто сейчас так не играет. Есть школа! Есть школа… Трудно держать, трудно… Чуть слабинка, и исчезает, как мираж, но… есть… Хорошее чувство…

А ничего ведь больше и нет в жизни, если оглядеться, если вдуматься, если честно…

14 января 1992 г., Москва

Последний день проекта. Идет показ. Может быть, не блестящий, были лучше, но несколько работ отличных.

Вчера тяжелейший день. После всего, часов в 12 ночи, засели с шефом и Мариной за окончательный список. Это безумие. Все перепутано, все перетасовано и т. д. и т. п., и ничего уже исправить нельзя. Билеты куплены по старой цене, а несколько дней назад цены взлетели до идиотических размеров. Вместо 2000 рублей теперь билет до Берлина и назад стоит 28 тысяч. Сидели до трех часов ночи, крутили и вертели весь состав отъезжающих… Уезжаем завтра, сейчас вечер поздний и никто еще не знает, кто же все-таки едет, а кто нет. Картина для нас обычная, но теперь такая ситуация в этой бывшей стране, что все на грани, буквально все, хоть и сам проект. Сейчас кончится показ (последняя работа идет), и все-таки надо будет назвать фамилии. Как он тянул с этим, как тянул… иногда мне кажется, что он просто боится брать на себя такие вещи, как ни странно. Нет, не знаю, чем все это объяснить. Мне, конечно, хотелось бы больше ясности, четкости, порядка в работе… хотя бы в том, что касается организации. Очень трудно работалось (работается) на этом проекте. Чего мне хочется? Хочется домой. И свободных дней с недельку… Хочу посидеть в доме. В Берлин не хочу, никуда не хочу… Это правда.

Как мы будем жить дальше? Мы… то есть театр наш. Жизнь ломается, рушится… Время тупеет… мы занимаемся странным делом для этого времени, странным. Теперь деньги становятся деньгами.

Ладно… глупые вопросы. Нелепые и бессмысленные.

Глупые. Высосал меня театр… только и всего. Ничего нет другого, совсем ничего, ничего, ничего… Хорошо ли это? Не знаю. Так есть. Факт такой.

15 января 1992 г., Москва

«Час Волкова»

16-го с утра был «просвет», свободный день то есть. Спал до половины 12-го. Потом собирал вещи. Больше возился, вещей: несколько маек и пара рубашек. Вечером — прощальный банкет в гостинице «Россия». Шикарный закатили банкет — рассчитывали на 70–80 человек, но народа было меньше почему-то. Кажется, все были довольны. Гости наши. Потом (в 21.00) в автобус и на Ленинградский вокзал. Без происшествий не обошлось (одного студента пришлось нести на руках, вырубился).

Вся группа (наших 23 человека и иностранцев 22 немца плюс шесть французов, переводчики, администрация) устроилась в вагонах СВ…

В Петербург прибыли в 7.50. Гостиница «Советская». День в Питере тяжелый и суетный. Экскурсия по местам Достоевского, музей Достоевского. Вечером театр. На следующий день, т. е. вчера, 18-го, вылетели из Пулкова в Берлин.

Здесь дождь (после питерского снега) ужасно льет весь день.

Вчера был прием и знакомство с Kunstlerheng Betanium.

Проблемы и сдвинутости начались прямо вчера. Не хочу… лень писать… так же мерзко и буднично, как дождь в Берлине.

Сегодня ездили по городу на автобусе. Обедали в ресторане где-то в центре. Потом смотрел спектакль у Генриха Барановского.

Завтра начинаем работу с 10.30 утра.

19 января 1992 г., Берлин

Живу в узенькой, маленькой комнатке с умывальником и с игрушечным шкафчиком для одежды. Актеры на этом же этаже в комнатах по 2 человека.

Завтракали сегодня в 9.00. Рядом с местом, где мы живем. В белой светлой студии на 5-м этаже.

В 10.30. начали службу с чтением Евангелия (Отче наш, Господи, спаси, Аллилуйя).

Утро замечательное. Вчера был дождь, сегодня морозец, проблески снега, свежесть.

После службы провел тренаж с «нашими», немцы занимались речью с Камышниковой.

Теперь с Васильевым. Разбор сцены Аглая — Настасья Филипповна.

«Доминанта принадлежит философскому взгляду (эмоции не принадлежат жизни). Если только философия — это будет абстрактный ход, только конкретные жизненные мотивы, конкретный взгляд. Нужно играть вместе, но при доминанте философии.

Методология роли Мышкина: не все чувства должны быть исполняемы в этой роли (не все чувства знакомы этой роли), но, чтобы дойти до этого, сначала нужно брать все чувства, условно — белые и черные. Если вы будете сразу брать только белые, положим, вы будете иллюстрировать, т. е. показывать, что вы думаете про Мышкина.

Путь для каждого артиста индивидуален, но на этом пути нужно брать более богатую палитру.

Вы как актеры (немцам) находитесь в системе театра, где разбирается, изучается следствие, а не причина…

Я заканчиваю разговор на причине. Зная следствие, я часто молчу о ней… Мы изучаем причину и пытаемся ее сделать, следствием занимается третий человек (читатель, зрители).

Если бы Мышкину дано было познать Настасью Филипповну через нее, он познал бы всех, всю Россию, потому что в ней, как в фокусе, сконцентрировано все.

Он познает Россию через всех, и через Н.Ф.

Наиболее не мучительная для князя утренняя сцена (на скамейке), как и всякая сцена с Аглаей Ивановной.

Это только одна правда, и потому — несправедливо (Аглая). Это маленькое указание, как играть Достоевского».

20 января 1992 г., Берлин

Вот вчера вечером был классный показ. Даже два последних дня. Позавчера последние две работы были прекрасными: уход генерала — Лысов, Зайкова, Сабитов и примкнувший к ним Рогульченко, это «старая», в смысле в Москве показанная, работа, но здесь Володя Рогульченко вошел в нее вместо Фалина, и работа просто заблистала. Атмосфера во время исполнения просто распахнутая, вольная возникла — блеск. Потом еще одна работа, сцена в поезде из начала романа, Репецкий — Мышкин, Яцко — Рогожин… Лысова в антураже и Клаус в роли Лебедева.

Я хохотал до боли в животе. Блестящая работа… свежая…

А вчера мы показали свой опус… Я — Мышкин (!), Лысов и Сабитов (гости), сцена с разбитой вазой, о католицизме. Это было нечто. Я ожидал, что сцена будет хорошей, по репетициям… Началось легко, с небольшим затыком, но мило… Но потом, как воздух ворвался, что-то переломилось внутри… и хлынуло легко. Боже, как это здорово… Найти, высечь такое игровое состояние. Дальше все… уже как бы и без меня. Зал, сцена — все слилось… И когда в главном монологе, на словах, что нaши (русские), если станут атеистами, то и в атеизм уверуют, пробил рукой стул, то даже и не заметил в первый момент. В зале был стон… Вторую половину, после этого стула, мы уже просто летели. Летели. Финал я придумал, и он получился замечательный. В конце монолога, на самой высокой ноте, я падал в обморок… и лежал какое-то время неподвижно… Мне брызгали в лицо водой, суетились, и потом просто детский переворот, слезы умиления, радости… мольбы о прощении, если кого-то обидел, оскорбил. И, доставая из карманов осколки разбитой китайской вазы со словами прощения, раздавал их зрителям… Тут был просто обвал…

Потом все трясли и обнимали нас и целовали. Слава богу!

Вечером долго пили чай вместе…

Прекрасный, прекрасный день! Хорошая работа.

24 января 1992 г., Берлин

«Я прежде всего ценю в человеке дарование, дар». — Шеф и сегодня повторил эту фразу в разговоре. Ему не нравится сегодняшний день, как он идет, с утра. Состояние людей, сами тренинги и вся работа…

Несколько раз затаскивал меня в угол и пытался «разгореться» на эту тему… Хорошую, по-моему, фразу сказал: «Театр начинает разлагаться с тренингов… там сначала все проявляется…» (Стопроцентно согласен). «Завестись» так сил и не хватило, он тоже сильно устал.

Потом (после обеда уже и вокала, который был в 17.00) ушли в коридор какой-то пустой и долго там разговаривали о состоянии труппы. Много пришлось говорить о Наташе К. Ситуация с ней, мягко говоря, непростая… Я оценивал некоторые неприглядные поступки ее по человеческим, так сказать, качествам, от характера идущим. Он все объяснил творчеством, вернее, творческим кризисом, и разобрал ее путь от самого начала с этой точки. Тонко и верно, кажется.

Но у меня все равно где-то внутри остается что-то очень простое. И при всех сожалениях о прошлом, главное теперь — курс-труппа. Прекрасная труппа на подходе, мне кажется… Но в то же время… разрушить, зарезать ее — пара пустяков.

Я не знаю, что делать и чем жертвовать в таких случаях… не знаю… Знаю только, что если ему не удастся оградить от прошлой ржавчины этих теперешних детей… потеря в таком случае неизбежна, крупная потеря…

Остановил-таки показ после второй работы… Не нравится ему. Начал разбор.

И великолепно разобрал сцену Вари и Гани.

«Психологические характеры у Достоевского — это следствие, они идут послеигры, слов. Сначала нужно черт-те что сказать, а потом уже — черт-те что сделать!»

25 января 1992 г., Берлин

Вопрос присутствия на сцене является основной категорией, после которой идет все следующее.

Присутствие в этой роли и на сцене.

«За крик прошу извинить меня, а за все остальное — нет… Это, конечно, безобразие (о работе „День рождения Н. Фил.“)». Страшно ругался, остановив работу в середине. «Кто вас этому учил? Я выкорчую это! Как вы позволить себе могли выйти на сцену с этой сатирой» и т. д.

«Когда трудно что-то исполнить, актеры и режиссер ищут обходные варианты и страшно рады, если удалось обмануть кого-то, а мне кажется, что в отчаянной ситуации надо выбирать самый простой, самый незаметный ход.

Все на сцене имеет отношение к ДВИЖЕНИЮ…

Одна из самых распространенных ошибок — остановки.

Видеть за текстом материю, из какой материи сделана сцена… вот этим я 20 лет занимаюсь. Это я называю наукой… а остальное… да, талант.

Театр внутри нас, а не вовне. Со всеми образами, со всеми мизансценами… все внутри, и люди тратят годы, чтобы в этом убедиться.

В диалоге Достоевского участвуют собеседники, есть общее, и это общее — смысл. То есть мы можем видеть несогласие персонажей, но должны видеть согласие людей (актеров), иначе не получится ни один диалог в этом романе.

Ирония составляет атмосферу этих диалогов. Перед всеми встанет этот вопрос».

26 января 1992 г.

«Представьте себе писателя, который, когда начинает писать, знает немного и когда заканчивает (главу, допустим), то знает много, все знает. Так обычно строится экспозиция.

Если человек, фамилия которого Раскольников, убил другого человека, которого зовут старушка, то не это писал Достоевский.

Все-таки это собрание сочинений русской мысли, а не криминальная хроника».

30 января 1992 г., Берлин

1 февраля показы в 16.00 и в 19.00. 2 февраля показы в 18.00.

Показывали всего 25 работ в три показа. Без повтора.

Итак, месяц работы над Достоевским позади.

Вероятно, 3 февраля 1992 г.

Коротко итоги.

Показы прошли замечательно. Много лиц из разных стран, как всегда.

Васильев устроил тотальный театр, так сказать. Два вечера подряд беспрерывное театральное действие на хорошей мощности и поступательно. Ребята работали порой блестяще. 1-го практически без перерыва шел показ, с 4 вечера до 12.00. И на следующий день, 2-го, с 6 вечера до 11.00. Ни одна работа не повторялась. Показали 25, а всего за проект сделали около 140 работ.

У нас была еще отдельная радость: приехали наши любимые друзья по проекту Сальмона, во главе с Пьетро Валенти. Мари, Россана, Кри-Кри, Патрик, Пьеро, Кармен. Обнимались, целовались, плакали. Даже с учетом того, что всякое ощущение сказки и чуда уже как-то мимо проходит (наверное, в связи с возрастом), даже с этой скучной, но неизбежной сноской, очень сильное и волнующее чувство… Играем в Берлине, и приезжают друзья, близкие друзья! из Италии, Бельгии, Швейцарии (они тоже были), в общем, полон зал милых, знакомых, дорогих разноязыких лиц. Некоторые из них приехали буквально на день, чтобы только посмотреть премьеру.

Все горят желанием продолжать нашу совместную работу. Пьетро имел разговор с Васильевым. Есть надежда, что — да… Если это получится, то продолжение будет потрясающе интересным. Вся работа займет около полугода. Очевидно, это будет в Сардинии! Предположительно, мы должны поехать в мае в Модену, на короткий срок, с тем чтобы с августа уже начать длительную полугодовую работу.

Васильев разговаривал со мной на эту тему. Долго говорили. Пока он, как всегда, не знает твердо. 16 февраля он летит в Модену на официальные уже переговоры с Валенти.

Ах, боже… Было бы здоровье, все остальное будет. У меня хорошее настроение, хотя устал очень и неважно себя чувствую. В городе почти не был. Один раз поехал (вчера) на метро в центр к Zоо… голова закружилась, прошелся несколько минут и скорее опять в свой Крозберг…

Вчера и сегодня «Фьоренца».

Не помню, записал или нет. Когда улетали в Берлин, в Шереметьеве, заполняя декларации, некоторые наши актеры с недоумением поднимали головы и спрашивали: какое гражданство писать? И это не в шутку, нет… Такое вот безумное время… Потом посмеялись, правда, но, действительно, несколько минут подлинного замешательства было. СССР глупо писать, хотя на паспорте СССР написано… СНГ… тоже непонятно, что это и чьи же мы граждане, в конце концов. «Пишите — Россия, не ошибетесь!»

Так и написали.

4 февраля 1992 г.

Наконец-то заболел… и, кажется, хорошо заболел. Лежу дома уже четвертый день. Голова кружится… шею повернуть не могу, и вообще худо. Самое печальное, что читать тоже не могу из-за головокружения. Тупо смотрю в телевизор, благо в наше время это интересно. То есть уже, конечно, ничему не удивляешься… Но и то… бывает… Вдруг обычная фраза, вроде «развалившийся СССР» или «бывшие советские республики» — вызывает странное чувство томления, невозможности происходящего. Танюша, милая, моя девочка… Часто думаю… как бы она все это воспринимала сейчас.

Ба-ба-ба…

Мы всегда не доживаем до чего-то интересного, всегда не успеваем что-то узнать, вот, кажется, еще бы немного, и узнал что-то. Так вот… раз уж заболел и валяюсь, запишу немного из жизни нашего славного, знаменитого театра.

После Берлина была очень интересная полоса жизни. Шеф работал со 2-м курсом, иностранная стажировка, и с 4-м (на Сретенке). Не так чтобы очень серьезно, но решили отметить наше пятилетие. Да, да, да, пятилетие «Школы драматического искусства», открытыми показами.

Из Берлина вернулись б-го, 7-го — отдыхали один день, а 8-го уже начали работать с полной нагрузкой. То есть по 12–14 часов ежедневно, как и всегда. Очень мощная была дистанция по напряжению и результатам. Просто мощная. 4-й курс вырастает в хорошую труппу, со своими лидерами. Крутыми, я бы сказал, лидерами: Лысов, Сабитов, Фандера, Бородина… и еще пять-шесть человек, не меньше, работают уже на большом, настоящем уровне. В них уже явно видна Школа. Это, пожалуй, самое главное… как они играют.

Шеф улетел в Бельгию 16-го (там у него семинар) и затем в Париж. И все показы проходили уже без него. И это тем более важно. Итак: 16, 17, 18 — Т. Манн, 12, 19 — Достоевский, 21 — Платон, и 24 играли «Регfоrmance» в развалинах 1-й студии. Это, наверное, историческое событие. Как-то оно зафиксировано на видео ТВ. Играли Платона, «Государство», Яцко, Ануров, Лавров, Храбров, Вороненкова; Т. Манна «Фьоренцу», Лысов и Толмачева.

Достоевского Ф. М. 1. Яцко — кн. Мышкин, Репецкий — Рогожин. 2. Чиндяйкин — кн. Мышкин, Лысов — Иван Федорович, Рогульченко — Иван Петрович. (О католицизме.)

29 февраля 1992 г., Москва

Швейцарский проект.

22 февраля — 4 марта. Москва. О. Уайльд, «Саломея». Реж. Ливио Андреа.

Показы (открытые) в Москве, в «Уране», 19–20 марта.

Без даты

Вчера в Доме кино состоялась премьера, наконец-то, нашей летней картины «Мертвые без погребения, или Охота на крыс». Такое вот название.

Выходил на сцену, получал аплодисменты и поздравления. Все, как положено.

Банкет.

Настроение скверное.

22 марта 1992 г., Москва

Полгода со дня последней записи.

Уже не упомню даже самые главные события. Много всего. Главное, пожалуй, выбор. Выбор, который пришлось сделать. Это очень длинная, запутанная и, как всегда в нашем театре, тягостная история, связанная с продолжением работы над «Бесами» Тьерри Сальмона (Тьерри Сальмон — бельгийский режиссер, много работавший в Италии. Неутомимый исследователь, экспериментатор. Создал несколько заметных европейских проектов. К огромному сожалению, Тьерри рано ушел из жизни, разбился ночью на автостраде, возвращаясь после очередной премьеры из Италии домой в Бельгию). Короче, было очень выгодное предложение от Валенти и Сальмона. То есть я должен был уехать в Италию на год (или даже значительно больше). Вначале шеф (т. е. Васильев) отнесся к этому весьма одобрительно, тем более всю историю сам же когда-то начал раскручивать, потом начались у него сомнения, колебания, незнания и т. д., обычным путем до истерики и наконец привычно-приятного состояния стабильного конфликта.

Насколько мы с ним разные люди. Для меня подобное состояние — самое худшее, что есть в жизни. Он (по крайней мере, впечатление такое) просто не может долго существовать в другом пространстве.

Впрочем, я не собираюсь описывать всю историю эту. Она достаточно тривиальна и выделяется только содержащимся в ней предметом.

Короче, я плюнул и сказал: все, я уже никуда не еду. Мне все равно, пусть будет как будет.

Толя моментально успокоился, стал опять приветливым, заботливым другом и… конечно, не знал, что же теперь со мной делать (в смысле работы).

Таким образом начались бесконечные каникулы.

В июле Достоевский.

Август, сентябрь — каникулы.

Сегодня собираемся. Но сам он приедет только 27-го (из Парижа).

Лето было замечательное. Трудно даже выговорить: я ездил в деревню Чёрное. В бывший ЛЗК. Я не был там 33 года. Раса охотно согласилась на эту поездку. Вот тут-то и чувствуешь, что не писатель, а только лицедей. Как описать, да просто зарегистрировать факт, как? Нет, невозможно.

Эта летняя поездка — что-то особое в моей жизни. Что-то небывалое, страшное, невероятное, лиричное, нежное… конечное.

Показы: 24 — свободная тема, Гете, Пушкин, Лермонтов, Тикамацу. 25, 26 — «Иосиф». Публика была примерно 70–80 человек. Для этапа очень хорошие показы. Несколько работ просто отменных (Яцко-Фандера, например), и несомненный общий рост. Сегодня разговор. Две темы сегодня: организационная и творческая. Лучше начать, конечно, с творческого.

23 сентября 1992 г., Москва

Моя жизнь, так сказать, личная, персональная, перестала быть, как бы и нет ее вовсе, то есть не как бы, а нет. Утром просыпаюсь, спешно завтракаю чем бог послал и бегу… в театр (на работу, как угодно), и весь день проходит здесь, в «Уране». Весь буквально. Иногда на несколько минут выхожу, чтобы купить хлеба. И покупаю, если в булочной нет очень уж большой очереди, а то и махнешь рукой, плюнешь и идешь без хлеба.

Сделал несколько хороших работ. Живем мы здесь замкнуто. Работаем с 11.30 утра до 22-х примерно, потом артистов отпускаем и еще сидим с шефом. Пьем чай, говорим допоздна, до 12-ти, до половины 1-го, но уж в половине уходим обязательно, чтобы успеть на метро (в такси я уже не езжу, совсем). Почти каждый день к концу репетиции приходит Никита Любимов. Это хорошее время… можно не спешить, поболтать обо всем.

Работаем над «Иосифом и его братьями». Интереснейше работаем. Это непереводимо… Связано с Библией, с песнопениями духовными, с человеком. Для подобной работы нужна новая генерация артистов. Иная.

Пять раз в неделю — Община (то, что раньше называлось показом). Начинаем ровно в 6 вечера с песнопений, и потом переходит все к чтению Библии (Бытие), и вместе с этим (а не на фоне) начинают играться сцены романа.

Бывают и просто потрясающие вечера. Может быть, возрождение мистерий. Или не возрождение, а начало.

Начало. Шеф не скрывает, что работа эта впрок (в будущее). Потребуется 1,5–2 года, так он думает.

Так течет день. Расписание плотное. Три раза в неделю занимаюсь тренажем. Группа у меня небольшая, 5 человек. Но хорошая группа. Очень хочу работать с ними хорошо и с пользой для дела. Возвращаюсь в свое Орехово-Борисово, конечно, поздно, принимаю душ, немного ем иногда и ложусь… Пытаюсь читать немного или слушаю вражьи голоса (ну, это раньше были «вражьи» голоса, а теперь… другая жизнь), слушаю «Свободу». Что в мире творится, слушаю, в ближнем и дальнем.

Вот тут только что-то и узнаю… Эмоций по поводу всяких теперешних новостей уже никаких нет… Даже наоборот бывает, даже думаешь иногда, надо же, привел Господь дожить до каких времен. Часа в три, в четвертом отключаюсь. Иногда и радио забываю выключить, так и сплю под озабоченное кудахтанье…

И все сначала… Новый день. Так прошел сентябрь, так прошел октябрь.

30 октября 1992 г., Москва, Сретенка, «Уран», вечер

Труппа вышла из отпуска 23-го. Начали самостоятельные репетиции. Вчера А. А. вернулся из Парижа, и сегодня первая встреча. Стоит декорация «Иосифа». То, что мы сегодня начинаем, должно закончиться, т. е. что-то должно быть, вы новый ансамбль театра, и этот ансамбль должен прожить (в своем основном составе) очень долго, хотя опыт говорит, что долго не бывает. Самый долгий срок у меня был 12–13 лет. Ну, конечно, с процессами. И это не были радостные дни прощания — нет, нет. Это были тяжелые дни, как разлад в семье, и до сих пор у многих эти раны еще отзываются, бывает, и так или иначе выражается это — да… до сих пор.

Мои ученики от 1981 года (курс Эфроса), я на них сильно рассчитывал. Но они оставили театр быстро, каждый по-разному, но… быстро. Клименко, Юхананов, Берзин уходили не просто. И тоже до сих пор конфликты существуют в прессе, в высказываниях и т. д.

Следующая труппа прожила (курс Буткевича), просуществовала 3,5–4 года — до 90-го года, и в 90-м перестала существовать. Здесь более мирно расставались люди, но не все. Это был крутой, прочный ансамбль.

Я начал заниматься театром с 68 года, всегда наблюдал один и тот же процесс. Я выполнял роль посредника между старым и новым. Я усваивал старые идеи и вырабатывал новые и передавал их.

Меня мало любили, много оскорбляли. Я дожил до времени, когда мои ученики не признают, что воспитание и эстетику они получили от меня. Таков путь мастера. Начиная этот путь, надо знать, что придет время, начнут отказываться от того, что все получили. Я никогда не относился смиренно к этому. Грустно сознавать, заканчивая 25-летие, — ничего нет, под моими спектаклями могут подписаться мои ученики. Актеры, которые со мной работали, говорят об унижениях и смерти.

Вот и мы с вами начинаем нашу новую жизнь, и надо иметь мужество, чтобы понимать, что этим закончится. Единственное мое желание, чтоб ансамбль (потом спектакль) прожил довольно долго. Может быть, дольше предыдущего.

Очевидно, многие скажут так, как на каком-то семинаре, по-девичьи: «Он никогда не был нашим педагогом». Ладно. Я не настаиваю на том, что я много сделал в театре. Но я был посредником между прошлым и будущим (если бы не я, был бы кто-то другой). Этого отнять невозможно.

Как раз я находился (и другие люди рядом со мной) в месте, где публика, принимавшая мой театр, была публикой другого театра. Это перекочевавшая публика. Для нового человека это были басни дедушки Крылова, я понимаю. И критика тоже… Они были попутчиками иногда, но ждали своих героев.

В конце концов я оказался в странной ситуации, когда самое лучшее место для меня в самолете. Я должен был бы сказать оптимистические слова, но то, что связано с работой, связано с оптимизмом. То, что связано с жизнью, пессимистично. Я желаю эту минуту отдалить.

Я не собираюсь ничего менять в правилах и творчестве и правилах творчества. Я не стремлюсь ни к каким усовершенствованиям, ни к каким успехам. Думаю, может быть, мои взаимоотношения с актерами меняются с качеством, в котором они находятся. Может быть, мне тоже надо подумать. 1, 2 курсы меня поразили. Я был влюблен, все мне нравилось, но я ничего не сумел передать, научить, просто молодость и невежество.

Мои отношения с ними были бы более лояльными, более милыми, если бы это были только студенты и мы иногда бы встречались.

Речь идет о завершении. Что будет происходить в 93-м, 95-м гг.? Я всегда мечтал о создании генерации. Я хочу завершить опыты лабораторные. Рано или поздно этот дом, где мы сидим, сидим с вами, будет построен (если летом не начнут рыть котлован, нужно жить совсем по-другому). Летом 95-го здесь должен быть Дом.

Думаю, репертуар сложится в этом сезоне. Мы много репетировали, и что-то опустится, это да, но репертуар, то есть все узлы завязаны, надо затянуть. И это в этом сезоне надо сделать — в этом.

Судя по тому, что происходит в Советском Союзе, можно ожидать чего угодно — война. Нам это не должно помешать, вот в чем дело. Я отдаю себе отчет, что такое этот сезон.

28 сентября 1992 г. 13–00, Москва, Сретенка

11-го поехал в Ростов поездом «Тихий Дон», можно сказать с оказией (сопровождал группу швейцарцев, и поездка в один конец получилась бесплатной). 13-го ездили к Танюше на могилку: мама, Вета, Толик, Нина (Сережа не поместился в машину). Осень. Холодно. Сильный ветер. У Танюши камень лежит на могиле. Мрамор белый, привезенный из Омска. Большой, тяжелый. Но еще не все готово, еще не все. Но все равно главное уже сделано. Самое тяжелое, самое трудоемкое, слава богу.

Разговор после показа (5 сцен). Устремление к чему-то — понятие внутреннее или внешнее? Думаю, внутреннее. Мы ощущаем это как разворачивающееся событие. Ощущаете ли вы, что то, что в конце концов разворачивается, дано в начале? Да. И это правильно. Это правильно сделанная работа. Ясно, что исходное событие всегда лежит в начале сцены. И оно может начать осуществляться сразу, но может быть в момент действия исходного события, может происходить соединение игровой и психологической структур, то есть вы можете двигаться, не загружая себя сразу.

Нас должно интересовать действие, совершающееся здесь, сейчас! (В этом случае как никогда.)

15 октября 1992 г.

Вчера после репетиции долго разговаривали с А. А. вдвоем. О всей жизни театра. О третьем курсе (там опять студенческие неприятности). Потом вспомнились наши «путешествия». С горечью вспоминаем «Сегодня мы импровизируем». Он говорит об этом спектакле, как о потерянном ребенке. Потом по секрету рассказал историю о гастролях в Париже «Серсо» в [Бобиньи] и все тяжелые перипетии, с этим связанные. В один из самых тяжелых дней, когда все рушилось, проходя мимо «Комеди Франсез», он сказал (про себя, конечно) — здесь я буду ставить.

— Причем, ты же понимаешь, никаких даже малейших оснований к тому не было, наоборот, состояние было ужасное, предчувствие неизбежной катастрофы, провала. Я никому, конечно, не сказал тогда этого, но, кажется, в дневнике записано — буду здесь ставить.

Интересно, что до этого разговора я фантазировал, разбирая, почему он принял приглашение «Комеди Франсез».

17 октября 1992 г.

Было несколько дней «семейных» потрясений. Дети устали, появились пропуски и опоздания (не к Васильеву, конечно). Он поднажал, потребовал и т. д. Начались сдержанные, но роптания. Тяжело, семья, дети и т. д. Что понятно. Расписание довольно жесткое:

11.30 — служба

12.00 — репетиции

14.00 — вокал, речь и т. д.

16.00–18.00 — репетиции

18.00–22.00 — Васильев

Итого 10 часов 30 минут. Шеф рассердился, ушел с репетиции, пошли с челобитной, начались разговоры.

Он предложил решить самим закон жизни (расписание). Долго судили, рядили (я не стал присутствовать при этих разговорах), придумали удобное для всех расписание, но тут демократия и кончилась, слава богу. Хотя уступки кое-какие он все-таки сделал. Осталось с 11.50 до 22.00 (но служба общая только с 13.30). Итак, есть возможность для вариантов, но в остальном все принял и укрепил, «ропот» закончился, продолжается работа, нормальная.

Несколько дней очень холодно в «Уране», работаем в пальто и теплой одежде, и голодно.

I ноября 1992 г.

А. А. — «Это видно — тот, кто не участвует, убегает от действия, общего действия, еще и ворует воздух, просто ворует — это видно. Вы не представляете, как мне дороги эти часы, проведенные здесь с вами, как режиссер говорю.

Конечно, вы по-разному прошли эти годы, кто-то только сейчас постигает сущность. Но вы теперь в том периоде, когда уже нужно использовать знания. В целом весь ансамбль в периоде нахождения себя как личности на сцене, художника, мастера. Коллективно вы в этом периоде. Если вы будете продолжать находиться в пионерском возрасте первокурсников, это все мимо будет».

5 ноября 1992 г.

Плохой день. А. А. не в духе. Одна работа заявлена. Остановил начало показа.

— А в конце этой недели я скажу, с кем я буду работать дальше и с кем я не хочу работать… (пауза). И скажу, что нужно делать тем, с кем не буду работать. Я должен идти вперед. Каждый день идти вперед.

Шеф говорил круто и открыто: «Стариков не уважать не позволю. Вы должны знать: я с ними уеду, а не с вами останусь» и т. д. Описывать все коллизии не буду, они того и не стоят, все тривиально. Как точно определил шеф — все начинается (разлад) не с творческих отношений всегда, а потом уже начинают делить методы и стили.

Долго потом ночью разговаривали обо всех этих, почему-то неизбежных для театра, перипетиях. Последнее время почти каждый день сидим с А. А. допоздна. (Очень интересно о Лермонтове вчера.) Почему Бог его погубил — ведь он гений, а его не стало в 27 лет. (Потом о связи Достоевского с Лермонтовым, об очень глубокой связи.)

Странно работает природа: если из чашки выливается — она полна! И если не выливается — она сразу же становится пустой. Так почему-то актер хранит свое чувство. Из двух путей: есть чувство или нет, он, конечно, выбирает — есть!

Вы всегда должны выбирать путь, когда буря в сердце больше, чем буря снаружи.

14 ноября 1992 г.

Соломон Константинович Апт. Встреча с переводчиком «Над страницами Томаса Манна». «Избранник», роман. Замечательное знакомство. Милейший, умнейший человек. Достаточно пожилой уже, может быть, старый. Тихий голос, живой взгляд.

Читал нам статью из своей книги о работе над переводом. Потом разговаривали, много вопросов, и, по-моему, ему все очень нравилось. Какая-то сердечная, человечная встреча.

От сердца наговорили ему комплиментов, но они, конечно, ничто рядом с великим семилетним титаническим трудом.

18 ноября 1992 г.

На этой неделе шеф решил прервать показы, вернее общины, и всю неделю проведет репетиции сам, то есть с остановками, правкой и пр. Все очень рады такому предложению.

19 ноября 1992 г.

Отец Сергий сегодня освятил наш дом. Сначала мы пели духовное. Потом молились вместе. Отец в красивом облачении, свечи. Пели замечательно, мне кажется, как-то легко, воздушно пели.

Потом прошли по всему театру, окропляя стены, и пели «Иже херувимы». Весь-весь театр обошли, как положено по чину. Все приложились к кресту. Вот и слава Богу! Репетицию поэтому начали поздно и поздно, наверно, закончили, в полночь или еще позднее.

21 ноября 1992 г.

Вся прошедшая неделя состояла из рабочих показов. В день от 4 до 7 работ (только повторы). Сегодня собрались для подробного разговора о сделанном. К сожалению, не получилось разговора, может быть по нездоровью. Начал было разбирать первую работу, потом что-то случилось вдруг сразу, осердился на Бородину, кажется (типа того, что «начала защищаться» — если я буду говорить, а вы «защищаться», бессмысленный разговор). Потом большой перерыв. Он сидел в кабинете, видно сердце прихватило. Мы в зале пели духовное — тихонько. Вернулся в зал, проскочил по всем работам одним-двумя словами: «то», «не то», «не так», «неправильно» — и замолчал. Пауза.

— Не знаю, что сказать… Сами вы можете оценивать работы иначе, действительно, не так мрачно.

23 ноября 1992 г. Понедельник. «Уран»

«Всего-то — изучая театр, ученик изучает, что в себе увеличить или что уменьшить. Все это варварство. На протяжении столетия режиссура настаивает на высоком искусстве театра. Когда же театр станет в тот же ряд искусств, как, например, музыка? Театр рассматривается только как дионисийское действие развлечения толпы, поэтому не изучается серьезно, как другие виды искусства. Из многих исполнительских искусств театр наиболее сложное, где инструмент и исполнитель — одно лицо.

Может быть, когда стали требовать правдоподобия, [конечно], есть в этом какая-то справедливость. Все, что требовало универсальности, отдалось другим искусствам. От театра требуется реализм, даже в таком оазисе нереализма, как „Комеди Франсез“, прежде всего встречаешься с реалистическим мышлением.

Это удобная форма наслаждения. Наибольшее наслаждение человек испытывает, глядя на обезьяну или себе подобное. Вот я смотрю на женщину, вот я пью чай, вот я нервничаю и т. д. и т. д.

Выход на сцену связан с познанием, а не для демонстрации себя или самовыражения. Когда театр стал разрабатывать свою материю (а не литер), кто мог производить эту материю? Режиссер, конечно. Я отказался от профессии постановщика сознательно и давно, во Францию я поехал от отчаяния. Педагог должен быть покладистым, универсальным, зачем настаивать только на одном! Постановка — необходимая вещь, и не ради одной только педагогики я это сделал. В конце концов я хочу сделать ансамбль актеров, которые могли бы делать то, что другие не могут. В этом мой интерес, и поэтому я оставил часть моей профессии.

Но одному это тяжело. Нужен отклик, нужна уверенность. Я еще не разочаровался до конца в этом намерении — но надо сказать, силы мои подходят к концу. Ясно, что это не просто. Если добровольно я избрал такую цель — то и к результатам я отношусь довольно строго (к себе, прежде всего, не к вам).

И вот как на этом пути себя вести? Ждать? Когда подоспеет? Ускорить? Вы же все разные и, конечно, по-разному проходите эту дорогу: быстрей, медленней, совсем отставая.

Время от времени приходится говорить, сообщать энтузиазм, стращать и т. д. Это понятно, большой ансамбль, но все-таки притча о плохих именах и хороших — нужно чтобы все подросли, а там будет видно.

Давно, лет 5 назад, может быть, я решил лишить себя инициативы и передать ее тем, кто сидит передо мной. Это и от силы ансамбля зависит, от грамотности. Мы провели эти 11 недель. Что-то изменилось, мне кажется, я не торопил и не торопился, но если спрашиваю себя — хоть одну сцену довел ли я до конца (не как постановщик, а как объяснитель), то не могу сказать, что я это сделал.

Есть работы, где и вовсе нет „завязи“. Значит, не только вы не умеете это делать, но значит, я не мог. Путь разработки вы проходите неплохо. Но там, где содержание уже должно становиться формой, — это тяжело».

28 ноября 1992 г.

Первая половина декабря очень плохая. А. А. болел, был в тяжелой депрессии, все его раздражало, угнетало, мучило. Тут, как на грех, перестали топить в «Уране». Холод дикий, даже присутствие на репетиции в пальто не спасает. Три дня просто замерзали, какая-то авария на участке. Все ведь рушится, везде и все. И в стране. Вы знаете, что — «кризис правительственный», как объясняют по ТВ. А проще — хаос. Цены дикие и растут каждый день.

Мы едим рис и чай и работаем. Может быть, и это еще на шефа подействовало. Очень тяжелый был несколько дней, вообще не выходил из дома. Мы одни тут работали. Постепенно отошел, но с «разборками». Не все, естественно, выдерживают напряжение. Он из последней мочи пытается собрать людей, дело не растерять, то, что с таким трудом ковалось почти 5 лет. «Если я потеряю эту труппу, — говорит, — все, на другую у меня уже не хватит сил». Итак, это последняя надежда. И в каком-то смысле он заложник сложившейся ситуации. С одной стороны, надо быть жестким и безжалостно расставаться с людьми, с другой — каждый человек — труд вложенный, и каждый на счету.

Был очень славный показ Мольера на 3-ем курсе. И мы 19-го показали хороший вечер самостоятельных работ (Платон, Гёте, Лермонтов, Пушкин, Тикамацу). 24–27 будет «Иосиф».

Вторая половина декабря

1993

Сбор труппы в 13–30. Весь состав театра (3 и 5 курсы, то есть все). Беседуем с шефом. Примерные планы жизни на ближайшее и дальнейшее время. Пока никаких особых новостей — Т. Манн, продолжаем «Иосифа», в апреле возможен Вроцлав, в августе — Япония.

Вроцлав с 25 апреля — 1 мая. 13, 14, 15-го работали на Воровского (теперь опять Поварская, переименовали наконец-то, вернее вернули имя улице). Там чисто, уютно в 3-ей студии, первая в развале, но что-то двигается, не исключено к весне или лету иметь студию обновленную.

Вокруг идет война — Грузия, Абхазия, ингуши, осетины, Таджикистан и пр. и пр. Растут цены, космические цены, холодно, батареи часто отключаются. Ну и вообще жизнь вокруг нас скрипит каким-то образом. Странно иногда, если посмотреть на нас со стороны. Как мы живем, чем? Каким-то чудом мы все-таки существуем, есть помещение, горит свет, правда, холодно, но крыша над головой есть и даже вареный рис на обед.

17 января 1993 г.

Сегодня вырвался во время обеда в Дом кино. С. Члиянц показывал свою картину «По прямой» (Довлатов). Показывал уже почти готовую, но еще рабочую копию. У меня там эпизод небольшой, но довольно приличный.

Картина могла бы быть очень хорошей. Но все-таки просто хорошая получилась. Много, много, много причин тому.

Мои размышления на репетиции: почему Господь любит грешников? Потому что познание своего греха — путь к Богу. Это не значит совсем, что надо грешить, чтобы двигаться, нет, конечно.

28 января 1993 г. Четверг

Заканчивается январь. Дни, дни, дни пролетают. Утро, день, вечер, ночь. Нет, этих смен почти и не замечаю. Только утро и вечер. Утром выхожу из подъезда, иду до метро — тридцать минут безвременья, потом две минуты от станции «Сухаревская» до театра. Потом время опять останавливается. Конец дня воспринимается только ужасной усталостью. В одиннадцатом часу вечера (или ночи?) поднимаемся с Васильевым в кабинет. Актеры расходятся. Мы пьем чай или даже принимаем что-нибудь и разговариваем о том, как прошел день, репетиция, о том, что будет завтра. И обо всем. Иногда приходит Борис Лихтенфельд (директор), и тогда еще говорим об общих делах театра. Иногда появляется Никита Любимов или еще кто-нибудь. Уходим обычно после двенадцати (чтобы успеть на метро). Вместе едем до «Третьяковской», там Васильев садится на поезд в центр, а я на свой поезд, и опять без времени кусок жизни.

Потом выхожу из метро «Орехово» и еще несколько минут иду по темноте. Осознаю, что ночь, что еще день прошел. Домой вхожу уже совершенно уставший. Чай и сигарета, душ (или наоборот). Ложусь, читать уже почти не могу, нет сил. Через силу смотрю кое-что, несколько страниц. Иногда включаю телевизор, если еще что-то есть (все равно что). Часа в три заставляю себя выключить свет. Тихонько включаю приемник. Радиостанция «Свобода».

Странно, странно сознавать, что вокруг безбрежный мир за стенами моей маленькой квартиры. Там… там… там… Югославия (такая памятная, любимая, нежная, разноцветная, пляжная Югославия, спектакли, успех, цветы, дружелюбие, ночь, вино, море)… танки, кровь, мертвые дети. Хорваты, сербы, боснийцы. Не помню, кажется, мы тогда не задумывались, не знали, в Хорватии мы или в Сербии и кто ближе нам.

Странно, непостижимо странно. Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые. Может быть, и блажен. Скорее всего что так, блажен. Зачем же гневить Бога? Блажен. Отдаю ли себе отчет, что именно в роковые минуты? Да, вполне, наверное. Однако, может быть, всю трагичность и высоту, роковую высоту мгновения человек (человечество) способно ощутить только с определенной временной дистанции, через время. Так, сейчас видя, слыша и оценивая события каждогодня, все-таки движешься в общем потоке ежедневного бытия. И, может быть, величайшие события, катастрофические даже события, выглядят суетой сегодняшнего дня, хотя бы и государственного, но быта.

На самом деле понимаем ли мы, что страны, в которой мы жили, плохой ли, хорошей ли, не об этом речь сейчас, страны привычного и каким-то образом обустроенного пространства — этой страны — нет! И не будет больше уже никогда!

Нет. Думаю, нет. Холодного, ясного знания (а значит, и ясного нового мироощущения), конечно, нет. Фантасмагория неурядиц, хаос горького юмора.

I февраля 1993 г.

Васильев, разговор. Вчера была плохая репетиция, ситуация кризисная во всех смыслах. Он начал репетировать «руками» несколько дней назад. И вот вчера решил посмотреть на работы, которые делал. И катастрофа. Все так плохо, что у меня сердце заболело. И потом говорили до последнего метро. Теперь ему нужно говорить, говорить, очень, очень много говорить.

Из вчерашнего.

— Я не собирался ставить реалистичный спектакль, тем более исторический сюжет Бытия. Это с большим успехом можно прочитать в Библии. Я думал организовать некий процесс жизни для […], в котором каждый обретет своего Бога. Каждый своего. И, может быть, это могло бы стать примером для других. Не на уровне веры — на уровне цивилизации. Чтобы это помогло выйти человеку на уровень цивилизации! И только.

Методика — как делать дела не для того, чтобы делали один раз, нет, а для того, чтобы делать много раз. Правила эти включают повтор, обязательно. Абстрактный мир, который реален.

Васильев болеет, уже три дня работаем без него. Кажется, все вместе на него навалилось — усталость от непомерных нагрузок, творческая депрессия, думаю, связано с почти невозможностью исполнения его намерений. Другими словами, его театральные, да нет, не театральные даже, философские может быть, духовные может быть, поиски в постоянном противоречии с человеческими возможностями, с грубой материей жизни. Титанические усилия только ярче высвечивают эту пропасть, эту непреодолимость.

Упрощенчество — самая общая и вселенская беда. Русской идее присуще обратное — она обращена сразу к самому сложному — к познанию Бога, не расчленяя при анализе неделимую и почти не познаваемую в своей сложности идею.

14 февраля 1993 г.

Васильев все-таки пришел, хотя плох. — Те, кто занимается искусством, у них такое убеждение, что тут надо уметь врать и лучше тот, кто врет ловко. Я сделал ошибку любви (о 3-ем курсе) — рано-рано, совсем не оперившихся, бросил их в омут театра со всеми проблемами, рано.

Девки без царя в голове и, кажется, дуры. И каждый себе на уме. Нет надежд никаких там. Мы всегда играем что-то по отношению к событию, то есть имеем традиционную прочную основу самой истории, события, только механизм игры, может быть структурированной как-то особо, а в этой пьесе («Каждый по-своему») знание удалено по поводу события. И вот это знание является предметом пьесы, то есть этот предмет является самой историей драмы.

Может быть, единственный пример такой драматургии, да еще замешено все на суровом психологизме. Как иначе делать эту пьесу? Иначе нельзя — и что мне делать? Драматический кружок сельскохозяйственных интеллигентов, русская и европейская провинция — бардак слов, мнений — все это приговорен выслушивать. Господи! Действие понимают, как «играть с настроением», как некое статическое чувство.

16 февраля 1993 г. Вторник, 11–30

Репетируем с утра с Васильевым. Глава «Это я». На площадке Борис Шнайдер и Игорь Яцко. Общие разговоры о монологе.

— Эту сцену можно сделать только по аналогу, а аналогом может быть только собственная жизнь. Конкретное событие, которому надо дать формулу, а формула всегда мифологична, тогда открывается вещь и перед тобой чистое небо. Все, что посвящено любви, он исполняет как Иаков (Иуда), а все, что связано с убийством (смертью), он исполняет как Иуда (в слове «убийство» заключен акт, который навязывается). Парадокс действия в том, что как только оно названо — оно не существует. Нужно слышать потенциал.

19 февраля 1993 г. Пятница

«Иосиф», репетиция. Вчера была большая репетиция-показ. Шел показ с 18–00 до 22–00, всего десять работ было показано. Так много материала набралось, огромное количество материала. Кажется, с [исполнением] что-то нарушилось, как ни странно после приезда Володи из Ростова. Он уникально интересно структурирует хор, но, видно, наш непрофессионализм в этом деле сказывается в другую сторону, то есть даже то, что было уже прилично, некая хотя бы относительная стройность, некие выведенные ритмы, [ск…лованность] — все это полетело, развалилось все, и пока собрать никак не можем.

Эти дни слились как бы воедино. Еще два дня осталось, потом юбилей театра (играем свободную тему в этот день), потом 25, 26 играем. 27-го разговор с Васильевым, и потом каникулы до 8 марта, то есть некий этап, условный, конечно.

Васильев расстроен последнее время работой в той половине труппы (3 курс с итальянцами). В мае они должны уже репетировать и выпускать спектакль в Риме (Пиранделло). Возможно, что придется подключать кое-кого из этой группы, что, естественно, не очень желательно. Здесь тогда нарушается ритм работы, который с таким трудом установили уже.

Я сказал ему, что нужно все-таки идти на компромиссы (имея в виду поступиться чем-то ради конечного результата другого), и в ответ он завелся и кричал, что вся его жизнь компромисс, что он только и занимается компромиссами, и сыпал десятками примеров. Н. живет в двухкомнатной квартире и не работает, а он терпит, и театр платит. Д. — 7 лет работы в театре разве не компромисс? И разве не компромисс и т. д., и т. д. Тут мне, конечно, нечего было сказать, таких примеров много. Но мне-то и кажется, что такого рода компромисс делать не стоит, тут-то и надо проявить [жесткость], которой он вполне обладает, да не там, где нужно, — но я ничего не сказал. Что говорить? Легко говорить, говорить легко.

И все-таки, и все-таки, и все-таки. Иногда он сам кажется мне безумным, особенно когда говорит о безумстве других. Как сегодня, например, о Л.Д., которая сейчас в депрессии, и не знаю, чем закончится ее «закидон». Чужую беду — рукой разведу. Совсем не хочется так думать, но иногда кажется, что можно было бы ему прислушаться к чужому совету. Он никогда не слышит или не слушает, а чаще только отталкивается, чтобы решить наоборот. Ладно.

Сейчас 9–43, вернее 21–43. Скоро конец репетиции, [зашел] большой долгий спор с И. [Лыс.]. Скучный и бесцельный. Гордыня, кроме греха, еще и скучна ужасно. Очередная «история» с Л. Д., глупая и, ну, идиотская. Самое главное в ней (в истории), что она не решаемая, да и вообще, [вата], болото без начала и конца, единственно, что бы мне хотелось, — никак в этом не участвовать и просто не знать ничего.

23 февраля 1993 г.

Однако выходной отменили. Работаем с шефом с 11.30. Только что начали репетицию, то есть разговор, как всегда. Последние два дня были большие показы, много новых работ… Мне лично уже осточертела студенческая милота. Редко, редко серьезные результаты. Правда, трудно назвать репетициями в общепринятом смысле то, что шеф проводит. В основном 90 % разговоры, разговоры, разговоры.

Опять его слова: «Я боюсь, что я сам становлюсь причиной фальши, прием, под который все сходит». Странно, когда такой мэтр говорит такие глупости. Объясняет все ленью и нежеланием трудиться. В конце концов его рассуждения сейчас сводятся к этому. Говорит учительским рассерженным тоном, я бы сказал нудным или обиженно-нудным… претензии, претензии. Но по делу пока ничего. Поразительно. Почти полгода занимаемся «Иосифом», полгода! Не можем договориться об элементарных вещах, говоря все время о невероятно якобы сложных.

Природа всегда развивается эволюционно (постепенно), а потом скачком! (Вот скачка он и ждет.) Это — рассуждения неудовлетворенного человека.

Режиссеру нельзя быть таким неопрятным: в некоторых работах то-то, а в других то-то. Почему он так боится сказать прямо, конкретно назвать меру неудачи? Хотя нет, иногда очень даже может и делает это, но в основном общие разговоры. Всякое начало в театре все-таки связано с реализмом.

27 февраля 1993 г.

24-го, 25-го, 26-го февраля были открытые репетиции «Иосифа».

Все значительно выросло… изменилось. Медленнее всего меняются люди, но и они меняются.

Много всего происходит. Жизнь наша непроста. Были кризисные моменты (кажется, писал об этом в другой тетради).

Кажется, 25-го, ночью, после репетиции сидели в кабинете, шеф, Любимов Никита и я. Анатолий нервничал… много говорил. Накануне, 24-го, юбилейный вечер, театру исполнилось 6 лет, пришли гости, среди них те, кто ушел из театра. Пили шампанское и т. д. Чем-то обидели его, я при этом не присутствовал, но понимаю, как это могло быть, сама ситуация, люди, его покинувшие, на юбилее, у всех хорошее настроение, уже это наверняка взвинчивало его. И он тоже, думаю, не желая того, обидел Игоря Попова, пьющего шампанское в теплой компании ушедших из театра… В этот вечер 25-го он позвонил Попову в мастерскую, желая объясниться, но разговор не получился, вернее, получился тяжелый и нервный с обеих сторон. Он бросил трубку в отчаянии… Потом долго что-то говорил нам с Никитой, оправдывался… Несколько раз назвал Игоря «святым человеком», и что «те просто хотят поссорить его с единственным другом», и что он хочет быть художником, и только художником, а вместо того жизнь уходит на «организацию», «сутолоку» и проч.

Все это было очень тяжело. Потом была пауза большая. Он был подавлен.

Мы с Никитой молча поглядывали друг на друга и на него… Потом Никита тихо сказал: «О чем ты думаешь, Толя?» А он сказал: о смерти… о смерти! а еще точнее — о самоубийстве. Никита уставился на меня безумными глазами. Пауза. Я что-то пролепетал о том, что мысль эта глубоко нехристианская… и что не надо бы так говорить. А он сказал: «Я часто об этом думаю и обдумываю, как это сделать». Он произнес это так просто. Бесстрастно. Ровным голосом (после такого крика и неврастении — очень пугающе звучит спокойный, ровный тон).

Потом еще что-то много говорили. Я говорил о труппе, о молодежи… и что он несправедлив, когда говорит, что никто никогда его не защищает, что некому его защитить, что нельзя видеть только одну половину нашей жизни, действительно тяжелую и, может быть, одинокую.

Долго говорили. И, кажется, успокоились. Но осталась из этого вечера… только вот та страшная фраза, сказанная тихим ровным голосом.

Показы прошли хорошо. Публики мы приглашали немного, человек по 60.

27-го он улетел в Париж на свои спектакли в «Комеди Франсез». Самолет был в 18.00, а все утро с 11.00 я просидел у него дома. Пытались все оговорить и распланировать. Актеры будут отдыхать неделю (до 8 марта), а я раскручивать дела по Вроцлаву и т. д. 28-го встретил Карлу Поластрелли. Сегодня провел переговоры.

Так прошел ноябрь, декабрь, январь, февраль, и вот начался март… Разница только в том, что теперь мы не думаем о еде… В театре готовит обед нанятая повариха… Обедаем все вместе, за одним большим столом.

Мы много сделали, очень много.

2 марта 1993 г.

О! какой день сегодня! Ровно 25 лет назад, закончив театральное училище, я пришел в театр работать актером! Юбилей, стало быть, сегодня — 25-летие, о-хо-хо, 25–25, как все промелькнуло! Ладно, довольно лирики.

Вчера — жуткий день, вечер вернее, до этого за день просидели с Васильевым, Лихтенфельдом и Равкиным в кабинете до 6 утра (сталинское бдение). Дел невпроворот, но казалось, как-то разгребли с расписанием. Думал, сломаюсь, жуткое расписание, просто ни секунды. А вчера у него дикий припадок, дикий, страшный, выбежал без шапки.

14 марта 1993 г. (воскресенье), Сретенка

Далее жизнь становится просто уже неисполнимой. С итальянским проектом (Пиранделло) дело не пошло.

Дети с третьего курса стали доводить его до бешенства (любовь прошла), выгонял как мог, ну и осталось их пока 4 человека (!). Да, да — четыре. Премьера в мае (Рим), не готово ничего, в самом обычном смысле ничего. Итальянцев в проекте тоже человек 6–8 (не помню), ими шеф тоже не просто недоволен, а мутит от упоминания.

(Впрочем, последнее долгое время его мутит, кажется, ото всех. Редкое настроение нейтральное, но тогда и безразличное, в основном — мрак и т. д.) Впрочем, не о том хотел сказать. Итак, как он выразился, решил укрепить стариками. И это не то, что я хотел сказать.

Вот что: устал, дико надоело, до зеленых чертей. Общаемся с больными, разнузданными или ущербными фарисеями. Что-то опять моего терпения не хватает. А дальше еще труднее, теперь вообще ни минуты покоя, расписание переполнено до идиотизма, каждый день по 12 и более часов без выходных. Переезды с Воровского в «Уран» и обратно. Причем до такой степени глупо (да нет, не глупо, тупо!) все организовано. Нанимаются машины, повара, люди. Казалось бы, работа должна кипеть! Вообще-то, мертвое царство, болото.

Правда, и сам он иногда обзывает свой театр санаторием, но он-то в шутку, а это реальности. Вагон бездельников, правда, сутками протирающих штаны и уверенных, что это и есть работа. А мне надоело ужасно, просто уже не выношу.

Бога нельзя знать, его можно только познавать. Это деятельность вне деятельности. Бога вообще не существует вне деяния.

Сейчас позвонил домой. 9 часов вечера, значит на Украине у них 8. У мамы инсульт, отнимается левая сторона. Леночка там, с ней говорил. Плохо дело, совсем плохо. Леночка успокаивает меня, нет, даже не успокаивает. Господи, ну что тут писать? Что записывать? Господи, Господи, помоги моей маме.

27 марта 1993 г. Сретенка

Пять дней пролежал дома с тяжелейшим гриппом. Высокая температура и все прочее. Казалось, и на день нельзя отойти от театра, а вот упал и лежал, ничего не остановилось, правда, Анатолия застал сегодня в ужасном состоянии: «катастрофа, провал, ужас, самоубийство» и т. д. и т. п.

Я еще плох, рано вышел, конечно, хотя температуры уже нет, но кашель тяжелый, сухой, противный — захожусь не могу остановиться. Лежал дома и смотрел телевизор. Сумасшедшее время, может быть, война, может быть, она уже идет. Странно, теперь как-то ясно, что подлинность времени, его действительную драму, высоту, значимость осознают гораздо позднее, но уже никак не раньше. Тем более в сами эти дни, просто грязь, тупость массовая, однобокость «лидеров». Господи, да и «лидеры» смешны ей-богу. И вот это вот лидеры России?! Смешно, право, или надо согласиться, что вымерла Русь и осталось некое «население» на месте святом.

3 апреля 1993 г. «Уран», вечер

Нет выходных, нет ни одного свободного часа. Расписание составлено так, что только успеваю переехать на машине из одного помещения («Уран») в другое (Воровского). Еще есть полчаса на обед. Бывают замечательные, серьезные дни в отношении результатов работы. Чаще здесь в «Уране», на «Иосифе». При всех нескончаемых трудностях и, приходится признать, почти неизбежных театральных нелепостях в жизни труппы здесь многое уже стабильно. Многое уже помещено в людей, в труппу. Много накоплено подлинно.

В Пиранделло по-разному. У Васильева много сомнений и даже может быть кризис. Дня два назад с ним просто тяжело было. Совсем сломался, бросал книгу, уходил с репетиции и т. д. В конце концов решил вообще пропустить несколько дней репетиций (что, правда, не произошло, не утерпел и на следующий день уже работал).

А может быть, и напрасно, надо было бы, думаю, «отпустить» ситуацию, поменять [мизансцену] репетиции, дать нам больше времени на самостоятельную работу. По-моему, было бы вернее так.

11 апреля 1993 г.

Талант не навсегда, вот что нужно сказать. Талант не что-то данное человеку в одном объеме и качестве на все дни жизни. Опыт показывает, наблюдения показывают просто совершенно обратное. И титан вдруг выглядит беспомощным, серым. Тривиальным разговорником «от театра». В этом еще, наверно, нужно практиковать. «Не сотвори кумира», обманешься когда-нибудь еще и потому, что кумир не константа. Сегодня такой, завтра другой.

Вчера возвращались с шефом поздно на метро (после двенадцати). На «Новокузнецкой» молодая женщина упала и разбила голову о мрамор. Мы поднимали ее, с трудом смогла идти, потом в вагоне увидел, что рукава моей куртки в крови. Стал платком вытирать кровь, на платке еще виднее кровь проступает.

Как назло, звонят рано утром, почти каждый день не могу выспаться. Засыпаю каждый день после трех ночи. А утром очередной идиотский звонок (один раз в 7 утра). А отключить телефон боюсь (иногда звонит папа из Перевальска).

С Пиранделло плохо обстоит дело. Работаем каждый день, и каждый день хуже и хуже. Так получилось, что лучшим был первый показ. Шеф нервничает, даже не нервничает, а пребывает в какой-то агрессии. Утром каждая репетиция начинается с какого-нибудь диссонанса, просто с ругани или чем-либо в этом роде. Потом трудно собраться, начать репетицию, часто почти невозможно. Мне кажется, по этой причине репетиции идут по нисходящей.

Уже ясно, что спектакля до отъезда не будет. Что-то придется «изобретать» уже в Риме. В Риме — если ничего еще не переменится, что вполне возможно.

12 апреля 1993 г.

15 апреля умерла мама. Первый раз так просто написал эти слова…

Летел к ней к живой еще, повидаться. Уже перед самым отъездом в аэропорт позвонила сестренка… Господи! Нет… нет сил писать об этом. Похоронили. Батюшка из местной церкви, отец Виктор, отпел мою любимую мамочку. Самый чистый, самый светлый, самый небесный человек в моей жизни.

Похоронили на новом кладбище недалеко от дороги, на выезде из Перевальска (на Дебальцево), где столько раз проезжал мальчишкой на велосипеде, потом на мотоцикле…

Сегодня 9 дней.

Царствие небесное, успокойся, моя страдалица.

Собираю вещи. Сейчас в поезд. Едем во Вроцлав на неделю. Будем играть «Иосифа». Потом в Рим до середины июня… с открытыми репетициями и премьерой Пиранделло «Каждый по-своему».

Вот и все. Состояние? Ну, какое состояние может быть. Тяжело, пусто.

23 апреля 1993 г., Москва

Совсем не собирался начинать новую тетрадку… совсем не собирался. Я никогда не писал достаточно регулярно и подробно, но все-таки многое, в чем приходилось принимать участие, сталкиваться, встречаться, многое в наших поездках, репетициях, спектаклях казалось значительным, по крайней мере важным настолько, чтобы как-то быть обозначенным, зарегистрированным хотя бы несколькими словами.

В этом сезоне, этой зимой в театре появилась новая труппа, т. е. не «появилась» вдруг — точнее, наверное, сказать, установилась, устоялась… Пятый курс, теперь уже бывший пятый курс, немного разобравшись, почистившись от лишнего, стал в основе этой новой труппы. Вот, пожалуй, главное… Всю зиму (с осени) работали над «Иосифом». И над Платоном немного, и над поэзией (Лермонтов, Пушкин и др.).

Шеф решил начать с Вроцлава, с театра-лаборатории Гротовского. Три года назад здесь, в этом зале мы в последний раз сыграли «Шесть персонажей»… Самый последний раз… это был финал, окончание большой, большой дороги. Теперь получается, что мы как бы связываем кончики времени и с этого же места хотим продолжать движение. Поэтому мы здесь. Опять здесь, в Польше, в театре-лаборатории, в центре Гротовского.

На том и закончу лирическую часть.

Выехали из Москвы поездом 23 апреля (в 21.00). (Васильев самолетом прилетел раньше, провел презентацию «Дороги на Чаттанугу».)

Приехали 24-го около 12 ночи.

Отель «Роlоniа» (рядом с вокзалом).

Состав группы: 1. Васильев. 2. Чиндяйкин. 3. Юрова. 4. Андрей Котов.

1. Бородина. 2. Белогурова. 3. Фандера. 4. Зайкова. 5. Толмачева. 6. Торнау. 7. Ширяева. 8. Чернова. 9. Гарнялене (Богданскайте). 10. Эмма Хайнбюхер. 11. Альгулина. 12. Лысов. 13. Репецкий. 14. Огарев. 15. Фалин. 16. Сабитов. 17. Красноперец. 18. Шнайдер. 19. Яцко. 20. Андрей Удалов (свет). 21. Света Забавникова (костюмы).

Программа. — 25-го, 26-го — репетиции. 27-го, 28-го, 29-го — спектакли. 30-го — свободный день. 1 мая — отъезд группы в Москву. В ночь с 29-го на 30-е Васильев и группа в 6 человек — Чиндяйкин, Яцко, Фалин, Альгулина, Забавникова, Юрова — поездом до Праги, из Праги самолетом в Рим. Торнау — 30-го вечером автобусом до Вены.

Зал имеет совершенно особенную, непривычную для нас акустику и непривычно маленькие размеры. Трудно разделить, согласовать, сбалансировать песнопения, чтение, сцену. Репетировали непрерывно (только на обед один час) с 10.30 до 12.00 ночи.

Только перед спектаклем было свободных 1,5 часа, то есть с 15-ти до 16-ти обед, и потом нужно было прийти на репетицию в 17.30.

Васильев. — «Где бы мы ни были, в любой стране, в любом городе, надо помнить, что они (зрители) пришли к нам, а не мы к ним. Мы не собираемся для них петь, не собираемся для них что-то делать, мы не для них надели наши костюмы. Это надо помнить и из этого исходить. Действие, которое мы играем в присутствии публики, завершает наш день.

В эти дни в ваших репетициях были счастливейшие минуты драматического искусства. Я отвечаю за свои слова, я знаю…

И все-таки это разбилось, разбилось. Вот вопрос.

Когда вы теряете слух на невидимое, когда вы перестаете этим управлять, вы, ваша природа хватается за видимое, за известное, вот в чем опасность. Что это за соседи — свобода и несвобода? Долгими часами, днями, годами строгости обретается свобода. Это как попасть в мельчайшее отверстие иголочкой, дальше откроется свобода, но невероятная точность и строгость требуется. Свобода приходит к нам без нас… мы не можем ее взять, мы можем только организовать то, что видимо, добиваться точности и строгости и только двигаясь в эту сторону, организовывая эту точную, строгую жизнь, мы движемся к свободе.

Я не знаю… Я знаю, как рождается вещь, а как она стоИт — я не знаю.

Подмена — прекрасная вещь, только в том смысле, что она свидетельствует о силе инстинкта. То есть не может человек перестать действовать на сцене — лечь и умереть… он все равно заканчивает вещь, но при помощи подмены, значит, это и страшная вещь.

Всякий совет, данный многократно, перестает быть нужной вещью. Он переходит в навязчивую педагогику. В вас нет свободной подчиненности. Вы должны стремиться услышать с первого раза.

О чем вы думаете между гримерной (когда вы одеваетесь) и сценой? Человек мелкими действиями уничтожает все крупное. Одна подмена на невидимом уровне — и все. А невидимый мир разрушить гораздо легче и сокрушительней.

Часто советы выглядят нотацией… я понимаю… но вы должны понять еще и то, что говорящему тоже нелегко.

Итак, кто к кому приходит? Наиважнейший вопрос! Это наш дом! Во имя чего мы выходим? Что есть ткань, а что есть вышивка по ткани? Гармония, контакт, покой? Вы должны быть спокойны за работу…

Это представление не гражданское, у него особый смысл, это наше с вами открытие и наша с вами работа над познанием.

Страх, суеверия, магия и Господь… это не одно и то же. Это важно. Я много прожил. Но! Мы никому не советуем! не говорим — знаешь, старик, делай, как мы. Нет!»

27 апреля 1993 г.

Начало репетиции в 10.30, без перерыва до 15.00. 15.00–16.00 — обед. 16.00–17.00 — Васильев. 17.00–18.00 — вокал (Юрова, Котов). 18.00–19.00 — отдельные сцены. 19.00 — начало спектакля.

28 апреля 1993 г.

Итак, первый спектакль 27-го — комом, как говорится… Особенно начало, первая часть до перерыва… Нехорошее волнение и т. д. Делали свое дело. Самая главная беда — разбалансированность. Почти не слышали друг друга, одно забивало другое — пения сцены, сцены чтения и проч. Пели дурно… В общем, хреновато. Шеф и сам был неспокоен и делал ошибки в проведении… После третьей работы сделал перерыв, поговорил, немного успокоились и как-то выправили положение во второй части, но только «выправили». Общее ощущение туповатости и нестройности пало на весь вечер.

(Потом был скромный прием, без выпивки, по нашей просьбе. Осинский, Молин, Комосский Станислав, директор Стефи… и еще какие-то милые люди.) Потом опять говорили с Васильевым. Зато вчерашний спектакль (то есть 28-го), второй, просто блестяще. Это уже близко, близко к желаемому. Как музыка, как симфония голосов и звуков. Действительно, местами невероятной красоты достигали. Все как-то ладно получалось. После первого отделения все были в возбуждении, и второе началось с пронзительной тишины, высоко и прозрачно.

Замечательный вечер, отличный труд с надеждой на будущее.

Программа 27-го

1. «Нечистый». Бородина — Шнайдер.

2. «Мандрагоровы яблоки». Торнау — Толмачева.

3. «Иосиф читает перед Потеф…». Бородина — Альгулина.

4. «Разноцветные одежды». Лысов — Фандера.

5. «Рувим у колодца». Фандера — Яцко.

6. «Это я». Шнайдер — Яцко.

Начало в 19.00, окончание в 22.00, с одним перерывом.

Программа 28-го

1. «Нечистый». Лысов — Фандера.

2. «Мандрагоровы яблоки». Богданскайте — Зайкова.

3. «Второй год». Ширяева — Альгулина.

4. «Додо с Дуду». Фалин — Огарев.

5. «Суд». Фандера, Лысов, Сабатов.

6. «О любви отказывающей». Репецкий — Яцко.

29-го — последний спектакль.

1. «У колодца». Репецкий — Яцко.

2. «Двухголосая песня». Толмачева — Зайкова.

3. «Мандрагоровы яблоки». Белогурова — Бородина.

4. «У господина». Белогурова — Толмачева. Ширяева — Огарев.

5. «Они придут». Яцко — Чернова.

6. «Это я». Яцко — Шнайдер.

Только что закончился последний спектакль. Не лучший, к сожалению, спектакль. Кажется, все верно, но без воздуха… без движения и т. д. Жалко. Вчерашняя прекрасная удача оказалась единственной.

Сейчас 11.30. Сидим в зале. Шеф говорит. Печален. Заметно. Корит себя за педагогику… Что теряет как режиссер, занимаясь педагогикой.

«Когда вы играете в зале, не понимающем вашего языка, это самая чистая проверка. Если играете правильно, вас всегда будут слушать… Это так! Так. Ну, что. Мне с собой нужно разобраться и с вами. Как отвечать на эти вопросы… Мучи

тельная, тяжелейшая профессия. Господа, отдыхайте завтра. Порадуемся. В конце концов, не все мы хорошо еще ставим.

Надо, чтобы дорога была, и важно ее пройти. А сама дорога может быть несовершенной. Я давно говорю, может быть, уже и непонятно, но… Мучительно наблюдать, как между правильным и неправильным ничего нет.

Если сказать, что нет правил, значит, все зависит только от моего настроения…

Финита… спасибо».

29 апреля 1993 г.

Из Вроцлава выехали поездом ночью (в 2.40). На границе не обошлось без нервотрепки. Шеф «потерял» паспорт, перерыли все вещи, которых у него много… еле-еле нашли, слава богу. Я переволновался, совершенно реально его могли высадить из поезда.

Потом совершенно пьяный пограничник «нацельник», целый этюд… Он просто не стоял на ногах и не мог попасть штемпелем в паспорт. Это немного остудило ситуацию, посмеялись. Приехали в Прагу в 8.40 утра. Мне нужно было купить билеты обратно в Москву на 9 июня и после приехать в аэропорт. Какой-то проходимец сбил нас с толку, желая заработать свои 20 долларов. В результате чуть-чуть не опоздали на самолет. Тоже вполне реально могли опоздать. Пришлось брать такси и опять же тратить доллары. И опять повезло, и мы в самолете.

С Вроцлавом расстались сердечно и трогательно. Спасибо всем чудным людям, Збигневу Осинскому, Станиславу Кротоскому, Урсуле, Стефе…

Последний вечер не был таким пронзительным (в исполнении), как второе представление. Но общее впечатление сильное. За эти дни проект заметно вырос, и это, пожалуй, главное.

30 апреля 1993 г., Прага

Театр «Атенео». Только что вошли… первое впечатление — невероятной красоты и чистоты декорации Попова… Разулись и ходим босиком…

Репетиции начнутся со 2 мая. Завтра относительно свободный день.

Наша группа (русские): 1) Н. Каляканова, 2) Л. Дребнева, 3) Красникова, 4) Вороненкова, 5) Альгулина, 6) Яцко, 7) Ануров, 8) Лавров, 9) Фалин, 10) Чиндяйкин, 11) Забавникова (костюмы), 12) Бурашев (костюмы), 13) Юрова, 14) И. В. Попов, 15) Раскин (администратор), 16) Даничев (свет), 17) Назаров (постановка) и трое или четверо техников.

«Этот проект я придумал назло два года назад, меня пригласили провести здесь семинар по Пиранделло. Это была чума… Сидели несколько калек, с которыми не о чем было говорить, черное помещение с мышами и проч. Когда этот кошмар кончился, я сказал Алессио (переводчику), давай предложим проект… Это надо победить. Если бы вы видели, что здесь было… Вот… это предложение возникло из чувства негодования и от того, что ничего не получается».

Шеф попросил меня вести с русской группой занятия (тренаж или импровизация, как он выразился). Жалко, что не сказал об этом раньше. Что-то действительно придется импровизировать… Хотя, может быть, от декорации… очень хорошее настроение. (Хочу, чтобы занавес упал на публику.)

Оптимистическое настроение. Слава богу, слава богу. Боюсь что-то сбить, сглазить, сглазить боюсь и говорить про это, но только пару слов… Надежда теплится на удачу… И, несмотря на печаль и боль в сердце о моей мамочке… покой в сердце, или, правильнее сказать, на сердце. Дай Бог, может быть, будет хорошая работа здесь, в Риме.

30 апреля 1993 г., Рим, 18.30

В Италии, как ни странно, все еще празднуют 1 Мая, да так широко, что никто не работает и все закрыто… даже театр «Атенео»; таким образом, у нас получился свободный день неожиданно, к большому неудовольствию шефа.

Тем не менее после завтрака пошли гулять по уже хорошо знакомым местам. В центре встретили коммунистическую демонстрацию — человек 150 с красными флагами, под охраной полиции (человек 200). Странно и забавно видеть в Риме такую картину.

Тихонько добрели до собора Св. Петра, оттуда вернулись на такси, оказалось, недорого, всего 12 ООО лир.

Обед приготовили сами в квартире наших монтировщиков. Спагетти, конечно. Поели. Теперь решили поговорить немного. То есть репетиция. Васильев и вся компания.

«Проблема в том, что для этой пьесы нам всем нужно было жить лет на пять раньше… и в первую очередь мне, конечно.

Среда пьесы в том обществе расположена, где больше надежд… человек здесь ветреный… качество его иное, импрессионистичное… Или играть в интеллектуальные игры, что у нас, к сожалению, не получается.

Раньше мне казалось, что когда человек действует, то не присутствует. Ничего подобного! Ведь и присутствие помогает действовать, и наоборот. В этой пьесе исключительно важно слышать, как прекрасно бытие.

В итальянской группе я постарался возбудить… как бы это… они провоцировали обнаженность.

Любое искусственное вхождение в ткань такого текста обедняет. Что подарить этому тексту? Как присовокупить себя к этому тексту? Пафос этой пьесы — не искусство, пафос — жизнь, другое дело, что это подается (как у Оскара Уайльда), когда искусство выше, чем жизнь… реальнее».

1 мая 1993 г.

Истерики, истерики… Разборки с Раскиным (Раскин Аркадий Исаакович — режиссер, философ, администратор. Наш выпускник, много и очень плодотворно сотрудничавший с театром).

«У меня, конечно, не было повода ему хамить… но я прав, прав». «Нет, он искренний человек и много сделал для проекта, он так много работал… но я не могу, не могу!!! Этого не будет». Бесполезно пыжиться — записать поток эмоций самого жуткого качества… Полночи просидели в номере у него с Поповым. Потом я привел Раскина, совершенно размазанного и разбитого. Все началось с начала. Дошло до жутких истерик и воплей. Раскин ушел, хлопнув дверью.

Опять дикое состояние… Порой кажется, бессвязное, нелогичное. Потом Раскину было написано письмо, которое я отнес к нему в номер. Это уже после двух ночи. Я сам валился с ног. Потом еще составляли расписание. Совершенно безнадежное занятие, бесплодное и бесконечное. Кошмар. Пришел домой и уснул сразу же, зная, что завтра все начнется с начала, все изменится, переменится, отменится.

Смотрели по телевизору вести с родины. Первомайское побоище на Красной площади… Печально и страшно. Отсюда все воспринимается, может быть, даже острее.

2 мая 1993 г.

В 10.30 начал тренаж. Занимаемся в Studio Due, приличное пространство, правда, пол покрыт гнусноватым ковром. Есть кондиционер, но мы открываем дверь, чтобы проветрить. Целый день, с перерывами, льет дождь.

Провел два занятия по 1,5 часа. Проходят неплохо, довольно живо и естественно.

Группа, действительно, случайная во всех отношениях, разношерстная, без центра и своего смысла. Хотя по отдельности, наверное, все способные и талантливые люди. Почему он построил такую компанию? Странно.

Потом был вокал, потом 1,5 часа импровизация. Потом пришел Васильев в 15.00, перед тем как начались какие-то претензии (совершенно непонятно, по какому поводу и к кому обращенные, наверное, к Раскину, который тут же присутствовал). На обед опоздали в результате.

Раскин принес в кульках какое-то говно, которое мы и съели без чая и воды. Расписание было названо преступным и отменено, другого назначено не было. Все сели на ступеньках и стали ждать, временами спрашивая меня: что дальше? Шеф решил, чтобы мы смотрели показ итальянцев, чем и занимались с 17-ти до 20-ти. Потом опять — неизвестно, что делать. «Идите работать», — сказал шеф. Пришли во вторую студию. Репетируем, кто что.

Хочется есть и хоть какого-то порядка…

С нами он еще не репетировал с приезда.

3 мая 1993 г., Рим

День рождения А. А. Тяжелейший день. Кризис. Не может собраться. Наедине пытался найти какие-то слова, что-то сказать… но все очень сложно. Временами мне начинает казаться, что это болезнь, в самом тривиальном клиническом смысле… Ход мыслей записать просто невозможно, только на магнитофон. Потом останавливается и произносит совершенно трезво… но… все это — ерунда. «Всему причина — моя психическая болезнь». И опять — о невозможности работать… жить… и т. д. Часто повторяет о самоубийстве, вчера, например, просто сказал: я выброшусь из окна, у меня этаж высокий… Дальше: все бросили, все предали… меня окружают хамы… я сам из хамов, вышел из хамов и туда же вернусь… Много цветов. Итальянцы принесли кучу сладостей, шампанского две бутылки и колы… Что-то пытались петь, как-то поздравлять. Стоял мрачный… насилу выдавил «спасибо». Веселья не получилось. Потом полтора часа на террасе я уговаривал его пойти на репетицию… Невозможный диалог.

В конце концов пришел к нам, молча долго сидел… начал по слову выдавливать по поводу нашего вчерашнего ночного показа (показ, по-моему, был замечательный). Актеры по-своему чувствуют, что ситуация непростая… Спокойны, но напружинены… Мне все они нравятся сейчас, как люди, как актеры… как компания.

Потихоньку, кажется, раскручивается, говорит о вчерашних монологах.

«Тон вчерашней репетиции был очень неплохой, им нужно пользоваться… в дальнейшем.

Если бы спросили, а зачем вы это играете, что доставляет вам удовольствие? — вы бы ответили, мне доставляет удовольствие сочинять игру! Вот какой это текст. То есть искусство для искусства — с одной стороны, но и — красота самой жизни — с другой! Пафос в этом! В невозможности ее исследования, расчленения и т. д. Для этой пьесы — в игре должна быть надежда, чтобы можно было сказать: это и есть жизнь!

В конце концов… вы бы сказали, я сочиняю для того, чтобы спровоцировать силу жить, я верю, что если правильно буду играть — спровоцирую саму жизнь».

4 мая 1993 г., Рим

В 12-м часу закончилась открытая репетиция (10-я по счету), и после короткого перерыва началась наша репетиция (то есть русской группы), итальянцы ушли домой спать.

А у нас показ. Васильев сидит и смотрит молчаливо. Показывают 8 работ. Очень скучно и долго. Я бы никогда не смог все это высидеть и досмотреть, у него какая-то специальная способность смотреть скучные, бесконечные и беспомощные работы.

За эти дни делал записи в другой тетради, к сожалению. Старался что-то зафиксировать из этих безумных, идиотских дней. Эта римская история — невероятная история, хотя, конечно, она никак не кончится, то есть кончится, по обыкновению, хило и благополучно.

Только вот к своему преклонному возрасту стал определенно видеть, как нелогична, абсурдна, безнаказанна эта петрушка под названием жизнь.

Я устал. Чисто физически устал. А труппа (или группа, не знаю, как сказать) просто бездыханна. Вялые молчаливые тени, совершенно анемичные и безразличные.

Расписание составлено совершенно безграмотно, дико. Просто как будто вредители составляли, чтобы все провалить. Собственно расписания, в строгом смысле слова, никакого и нет. Просто жизнь по армейскому принципу: мне неважно, чтобы ты работал, важно, чтобы мучился…

Важно, чтобы актеры с утра до ночи находились в театре, не имели возможности отдохнуть и поесть и вообще, чтобы не было радости на лицах. Особенно раздражает радость и какие бы то ни было жизненные проявления… и т. д. Впрочем, ну что писать про это… Пусто.

За 24 дня работы не сделано ничего! Фантастика! Васильев очень гордится итальянцами, их достижениями в свободной импровизации. У меня нет такого определенного взгляда. Мне кажется, 3–4 симпатичных лица. Несколько способных молодых людей. О профессии говорить пока просто не приходится. Все довольно мило… но для режиссера с мировым именем хиловато, прямо скажем. Но, действительно, итальянцы ходят, разговаривают, органично существуют, иногда с юмором, в какой-то стилистике (несколько месяцев труда все-таки).

А с русской труппой просто завал. Сам он ничего не делает, не хочет. Иногда приходит, высказывает свое отвращение и уходит. В лучшем случае поговорит о сцене какой-нибудь.

24 мая 1993 г., Рим. Точнее, уже 25-е, потому что третий час ночи/

Вчера сыграли 24-е представление… Сколько спектаклей? Сколько репетиций? Развести трудно. Считается, что 27-го, 28-го, 1-го, 2-го и 3-го были спектакли и еще осталось 4-го, 5-го и 6-го, то есть три. Я не записывал подробно эти дни… даже программы не зафиксировал. Не знаю, насколько это необходимо. Были такие программы: «1-я — 6-я картины», «8-я сцена» в четырех составах, 7-я сцена (дубль) плюс 1-я сцена 2-го акта плюс часть экспромта.

В общем, все довольно неплохо. Некоторые из этих представлений были поживее, и публика весьма контактно существовала… Хороший прием в конце (хотя это и мелочь). Иногда провисало… Останавливалось все. В таких случаях Васильев «прикрывает» действие, вводит музыку, пение, пантомиму и т. д.

Но все это в конце концов не так важно. Все это пройдет и очень скоро закончится, так или иначе. А вот все, что касается нашей жизни… взаимоотношений, работы… все, что касается отношений Васильева и труппы (русской), вот это — катастрофа.

Невозможно, просто невозможно физически записать бесконечные его монологи… Говорит он бесконечно, бесконечно… по сути, только это и происходит все эти дни. И по вечерам, вернее по ночам, когда мы возвращаемся в гостиницу, эти монологи продолжаются, в такой же горячке, истерике. Так что иногда я вижу сумасшедшую картину… По ночному Риму движутся две уставшие фигуры, с сумками на плечах, и одна из них орет и трясется, размахивая руками, почти со слезами на глазах, на непонятном языке… Обалдевшие карабинеры сбавляют скорость, проезжая мимо, и долго смотрят на эту странную сцену… Не могу описать также и бессмысленность, абсурд каждодневного расписания… Т. е. никакого расписания просто нет! Нет вовсе! Трудно это представить. Главное, чтобы все торчали в театре — с утра до ночи… с 10.30… до 2-х, 3-х или 4-х ночи… Его жутко раздражает даже то, что нужно отпускать людей на обед… и он говорит об этом! Но уж ничего не может поделать с этим, ничего… (Замечу в скобках, что сам ест регулярно и капризно, как бы ненавидя этот процесс; но тем не менее Фая вовремя приносит ему обед, ужин и почти все время чай с печеньем, фрукты.)

Позавчера, когда репетировали ночью экспромт… опять же условно: «репетировали»: 90 % времени, конечно же, ушло на размазывание собственных студентов, дикое, безграничное размазывание, уничтожение… При этом все время повторяется: «Это все я устроил… вы думаете, это я вам..» и т. д. и т. д. Границ мерзостям, допустимости выражений, ну, не знаю, как сказать — просто не существует… Глупо об этом говорить, когда выискивается самое гнусное, самое невозможное… чтобы бросить в человека; мне иногда кажется, да не кажется, это так и есть, что часто он с трудом сдерживается, чтобы не ударить… Так вот, вчера ночью он просто не удержался и сказал (прохрипел) студентке своей: «Откуда в тебе столько г…?» При этом рядом стоят другие студенты — Игорь, Галя… Ну что тут еще говорить… Что?

4 июня 1993 г.

Четыре года. Да, они пролетели как один день, да, они тянулись бесконечно, как вся жизнь… Ужасно, тяжко бесконечно… Первый раз за эти годы я не на могиле твоей, Танюша… Горький день.

Итак, с Италией закончено. Слава богу, закончено. Закончено. Писать о последних днях, последних спектаклях не буду. Нет никакого желания, никакой силы… Дело затмилось чем-то другим… Ладно… Хватит. 6-го сыграли последний спектакль. Все, как и должно было быть, закончилось прекрасно. Большой успех! А ругательные статьи только подчеркивают высоту взахлеб хвалящих и прославляющих.

7-го и 8-го — свободные дни. 9-го — отъезд. 7-го вечером еще, конечно, была назначена встреча с шефом для разговора (общая). Потом (в 10 вечера) начался прием. Прощальная выпивка. Народцу собралось много. Довольно симпатичный вечер получился. Что-то мы подарили… сувениры и проч. муру. Итальянцы — актеры — несколько печальны, что естественно: конец проекта для них — неясное будущее. Из них по-настоящему одаренных не так много, хотя все ребята симпатичные и способные… а дальше… дальше — случай.

Анна Сацани, Литиция, Мирелла, Жозефина, Аксель (Бельгия), Дезире (Германия) и мужики: Джованни, Доминик (эти оба из Сицилии, и оба — лучшие), Ульдерико (Неаполь, комик), Маурицио, Даниель и Алессио Бергамо (переводчик, он тоже немного играл).

8-го весь день гуляли с Расой по Риму. Устали. Ездили на такси. Хороший тихий день. Единственный здесь в Риме. Васильев улетел (8-го) в Будапешт, затем в Париж. Народ отдыхал и расслаблялся. Когда мы около часа ночи, уставшие, подходили к нашей гостинице «Архимед» на via Mille, вывалила компания уже хорошо навеселе, еще куда-то желавшая лететь, ехать, гулять. Так что чуть и нас не завернули… Но все-таки усталость была сильнее, и утром рано мне нужно было подниматься, в 6. Собрал вещи и лег спать.

Труппа улетела сразу в Москву.

А моя маленькая группа (6 человек) едет иначе. Из Рима долетели до Праги (1,5 часа лету). Весь день здесь в Праге. И вечером уезжаем поездом в Москву (в 19.00). В Москве будем только 11-го в 10.00.

Прага — прекрасна. Бродим. Сидим в ресторанчиках и пьем пиво. Чудно. Только очень жарко.

9 июня 1993 г., Прага

Вылетели в 21.20. «Су-587».

В Шереметьеве все прошло нормально. Боялись перегруза и оплатили заранее 50 килограммов, оказалось, напрасно, осталось недогруза 60 килограмм. Васильев вылетел рейсом раньше на два часа, вместе со спонсором Юрием Крестинским.

Накануне отлета Игорь Попов заболел. В самые последние дни пытались установить точный диагноз, разыскивали нужных врачей, экстрасенсов и проч. Только сегодня утром окончательно выяснилось, что он не может ехать. Очень горько это. Он провожал нас в «Уране».

Выглядит, действительно, нехорошо. Мы поговорили в кабинете как-то спокойно, тепло, обнялись. Первый раз за все эти годы мы едем без него.

Последние дни перед отъездом, как всегда… тяжелые, скандальные. У Анатолия было несколько вспышек, подобных римским. Общая усталость у труппы.

Накануне была история с Ширяевой и Бородиной (не помню, описал или нет). Бородина осталась в Москве. Очевидно, с ней все ясно — вне театра. Это ее собственный выбор. Как актрису очень жалко. Талантливый человек.

Настроение в труппе очень неровное.

31 июля 1993 г., Москва-Токио

Не могу точно разобраться во времени. Мне казалось, что разница между Москвой и Токио гораздо больше должна быть… А получается всего пять часов… или что-то путаю пока… Разберусь.

Итак, прилетели по местному японскому времени — что-то около трех часов.

Долго возились с вещами (Рамиль оставил свою сумку у транспортера и т. д.).

Первые впечатления описывать не стану… невозможно. Чистота!! Везде и повсюду сверкающая, блистающая чистота. Такие же ясные, приветливые, доброжелательные лица… Женщины… Небесной миловидности все без исключения, и красивые и некрасивые.

Устроились на ночь в шикарной гостинице тут же в аэропорту «Нарита».

Бросили вещи, искупались и на скоростном поезде в город, то есть в Токио. Было уже чуть больше 6-ти вечера… Все открыто… Все блестит и сверкает. Немножко побродили, сдерживая охи и ахи, в поисках, где бы поужинать. Выбрали, конечно, нечто в национальном стиле. Всего за 1000 иен очень странно поели. Названия не излагаю, ничего не помню… Что-то этакое… Каждый день есть не стал бы. Хотя Васильев уверяет, что для него это самая лучшая еда. В большой деревянной тарелке много всего вместе, и мясное, и сладкое, и кислое, и макароны, и соусы… Холодный зеленый чай.

Потом на метро проехали куда-то еще дальше в центр. Не помню ни в одной столице мира такого количества световых реклам, такого заливающегося огнями радостного пространства…

Хорошо, что мало времени на прогулки, я утомляюсь, теряю смысл собственного движения и цель. Всякие мелочи… борцы кунфу с напомаженными волосами, сошедшие прямо с цветных литографий, две девочки процокали в кимоно, аквариум с фантастическими рыбками и проч. и проч. и проч. Ладно. Все это мимо, мимо, мимо. Опять в поезд, в гостиницу. Душ… Как приятно надеть свежее кимоно. Вот этого не ожидал. Гостиница дорогая очень, супер.

Ночью читал Библию на английском языке. К собственному удивлению, читаю легко.

Не могу сказать, что мечтал побывать в Японии или что меня тянуло сюда каким-то особым образом. Меня уже давно никуда не тянет (может быть, это печально, может быть, но это так, это правда), но вот приехал и очень доволен. Все мне здесь нравится, все! Глупо и восторженно нравится, по-мальчишески. Приятное чувство.

О деле позднее, в следующий раз напишу. Дел много, хлопот много в театре мелких и больших.

Сейчас не хочется.

I августа 1993 г., Токио

Расписание сегодняшнего дня: 7.30 — литургия (1,5 часа), 9.00 — завтрак, 10.00–14.00 — разбор, исправления и самостоятельная работа, 14.00–16.30 — обед, отдых, 16.30–20.30 — репетиция, 20.30–21.15 — ужин, 21.15–23.00 — репетиция.

Разошлись, конечно, в половине двенадцатого (т. е. несколько минут назад) актеры, но с техниками он еще остался в театре.

Из Токио летели до Тойамы чуть больше часа. На японской аэролинии летел впервые. Впечатляет. Особенно большие экраны в салоне, на которых видишь весь взлет и посадку через камеру, установленную в кабине пилотов. Фантастика. Уж сколько приходилось летать, но такую примочку вижу в первый раз.

В Тойаме сели в автобус и пару часов ехали в горы. Дорога-серпантин. Правда, хорошая дорога и максимум безопасности, все наиболее опасные места забраны металлическими каркасами.

Ехали все в хорошем расположении духа. Весело. Мир вокруг свеж, чист и прекрасен.

Добрались до этой самой Тоги. Как назвать эту театральную деревню? Несколько построек среди горного ущелья, рядом шумит горная речка. Несколько сцен. Главная — амфитеатр на открытом воздухе на берегу озера… Надо видеть. Классическая японская — и студия «восьмиугольник», где будем играть мы. Вчера смотрели спектакль Сузуки-юна «Король Лир» (на классической сцене, «классической», я условно пишу. Скорее японский сарай, крытый соломой, длинный, вытянутый… входишь, конечно, в носках и сидишь на татами).

Спектакль замечательный. Стиль его мне нравится по-настоящему, хотя понимаю, не всем европейцам будет понятен. Впрочем, все глупости, нравится — не нравится. Тут такой уровень разговора, что все неважно в привычных оценках.

Несколько мизансцен просто фантастических.

Сегодня весь день работали неустанно. Вернее, «устанно», но непрерывно. Сделали очень много за этот день. Ничего себе театральное расписание! В 7.30 утра начали всенощную. День получился невероятно длинный.

3 августа 1993 г., Тога

Утром солнце. Впервые. Поднимаемся в 7 утра. Ежедневно начинаем работать в 7.30.

Мы живем с Анатолием в одном доме. Я на втором, он на первом этаже.

Замечательный японский домик. У нас прекрасная кухня, ванная комната и прочие удобства. Труппа живет рядом в доме, где у каждого своя комната. Помещение, в котором играем, в двух шагах.

3-го, 4-го и 5-го — репетиции. 6-го, 7-го и 8-го — «Иосиф». 9-го, 10-го и 11-го — репетиции. 12-го, 13-го и 14-го — «Фьоренца».

5 августа 1993 г., Тога

Вчера Тадаши Сузуки устраивал прием, на который мы не могли не пойти. Весь день работали, а в 8.30 пришлось прервать репетицию и идти.

Все участники фестиваля. Сузуки представлял всех режиссеров (из Америки, Канады и еще откуда-то), человек 7–8. Церемония непродолжительная, домашняя и сердечная. Угощение великолепное. Впервые согласился с тем, что японская кухня — прекрасна. Готовилось все прямо тут, на балконе жарилось мясо, четыре мангала (или как это у них называется), и в зале что-то вроде огромных сковородок.

Саке, пиво и прочие напитки. Вот саке-то и подвело… Мы все же надеялись продолжать репетицию, «отметившись» на приеме. Но шеф увидел, что кое-кто из актеров прикладывается к саке. Стал нервничать, отменил репетицию и, немного посидев, ушел в театр ставить свет. Я ушел домой, хорошенько поужинав и тоже выпив саке, раз такое дело. Где-то в час ночи он разбудил меня… Был в жутко расстроенном состоянии. Повторил все, что обычно говорит в таких случаях. Все отменяет, уезжает, ни с кем из этих… не будет и не хочет работать и проч. И вообще спектакль завтра отменит. Хотел было вызвать всех мужчин немедленно… Как-то уговорил его этого не делать… Он опять ушел в театр, а я лег спать. С 7.30 работа. Кое-кто из мужиков выглядел не лучшим образом. Но репетиция прошла очень даже неплохо.

Как-то за день все собрали.

Начали в 6.30. Играли ровно 1 час 50 минут (литургия). 1. Фандера — Лысов. 2. Торнау — Толмачева. 3. Репецкий — Яцко. 4. Яцко — Шнайдер (три последние пары — сцены).

Зрителей более ста человек. Днем во время репетиции опять шел дождь, и так грохотала крыша, что ничего не было слышно, вдобавок ко всему — комическое событие: где-то в потолке поселилась цикада и орала дичайшим металлическим голосом. Никогда не слыхивал такого. Иван Даничев вначале подумал, что это самолет. Ну просто кошмарная история… Мы начинаем петь — она заводится и… Невозможные звуки, все заглушающие.

Вечером пришли аккуратные японцы, уселись кругом, и мы ровнехонько в 6.30, помолившись, начали.

И ни капли дождя… и цикада молчала терпеливо весь спектакль!

Все прошло замечательно. Как говорит шеф, осторожно… Это и хорошо и плохо. Плохо, потому что уже пора смелее, хорошо — потому что лучше так, чем нагло.

Мне лично для сегодняшнего дня показалось все нормальным. Ну, конечно, как этап.

Нисколько не обольщаюсь тем, что сейчас делается. До спектакля, каким его хочется видеть, дистанция огромного размера. Но… путь виден.

Насколько реально… насколько выполнимо, и сколько для этого потребуется времени? Вопрос.

Дождь опять зашумел за окном. Стеночки тоненькие, все слышно. Япония. Странно. Вчера на приеме очень ощутил странность… фантастичность. Девочка на подносе подает пиалы… движется мелким шагом вполуприсядку… улыбка приклеенная на лице… ну… невероятно. Сузуки семенит, просто падает вперед, ножки совсем от пола не отрывает.

Общаемся каким-то образом на английском, но многие и английского не знают, тогда просто улыбаемся.

Долго говорили с А. по поводу труппы. У него обостренный нюх и чутье на всякие скрытые процессы. Многое из того, что я знаю в силу более близкого контакта с актерами, он чувствует каким-то особенным способом. Точно знает расстановку сил в труппе и, принимая это на сегодняшний день, предчувствует катастрофу в будущем, если ее не упредить. Точно назвал, от кого может исходить такая опасность.

«Надо ударить по ядру… ядро больное… Сегодня нормально, меня даже устраивает сегодня… все устраивает в этих людях, как они работают, как берут инициативу, но в будущем они заразят половину труппы…»

Потом предложил пару совершенно неожиданных для меня вариантов «превентивного удара».

Разговор абсолютно доверительный и, естественно, между нами.

6 августа 1993 г., Тога

Сегодня третий, и последний, «Иосиф».

Вчера сыграли второй спектакль (начало в 18.30). Шел 1 час 50 минут (хотя рассчитывали на 1 час 35 минут). Несколько подрастянулись диалоги.

Состав группы в Японии:

1. Л. Белогурова.

2. Д. Богданскайте.

3. Л. Толмачева.

4. Р. Торнау.

5. О. Фандера.

6. А. Альгулина.

7. М. Зайкова.

8. Э. Хайнбюхер.

9. Г. Ширяева.

10. И. Лысов.

11. С. Репецкий.

12. В. Тереля.

13. С. Красноперец.

14. Е. Фалин.

15. Р. Сабитов.

16. А. Огарев.

17. Б. Шнайдер.

18. И. Яцко.

19. С. Назаров (монтировщик).

20. И. Даничев (свет).

21. С. Забавникова (костюмы).

22. Г. Юрова.

23. В. Цырков.

24. А. Котов (трое последних — хормейстеры).

25. А. Васильев.

26. Н. Чиндяйкин.

Спонсор — Юрий Крестинский.

Все эти дни начинаем работу в 7.30 утра. Обычно утром литургия или всенощная после 10-минутной распевки. В 9 идем завтракать.

В 10.00 — продолжаем работать.

В 14.00 — идем на обед. Вчера был особенно трудный день. В 16.00 — репетиция, продолжалась до начала спектакля.

Закончили свой спектакль и сразу перебежали в амфитеатр на спектакль Сузуки. После спектакля был прием, но шеф, увидев на столах выпивку, сразу напомнил, что после ужина мы должны собраться на несколько минут в театре. Естественно, поев наскоро, все оторвались от фантастически заполненных вкуснятиной столов. Говорил до часа ночи, закончил словами: «Мы сегодня поздно закончили, но завтра все равно начинаем в 7.30».

Только Галя Юрова что-то такое сказала об усталости. Разошлись и сегодня встретились в 7.30, начали литургию. Спектакль Сузуки в амфитеатре. Вернее, фрагменты из его известных спектаклей. Красивое событие в целом, тысячи воркующих японцев собираются со всей Японии, аккуратным ручейком стоят у входа. Пропускают вперед гостей. Актеры очень ловко и громко всех обслуживают, усаживают, руководят всем. Атмосфера праздничная, фестивальная. Раздают целлофановые мешочки постелить, если сыро, бумажные стаканчики, которые потом пригодятся, когда в перерыве между первым и вторым актами Сузуки, опять о чем-то потолковав с публикой, пригласит на сцену какого-нибудь важного гостя, ему дадут в руки огромный деревянный молоток, и актеры выкатят на сцену огромную бочку саке. Очень веселый аттракцион. Под возбужденный гул толпы выбивают из бочки днище, при этом обязательно обрызгав кого-нибудь в первых рядах. Потом можно подходить со своим стаканчиком и пить саке. «Не толпитесь, — предупреждает Сузуки, — еще надо посмотреть второй акт, и тогда все уже остальные тоже выпьют саке». Японцы и так, правда, не толпятся. Только самые желающие успевают наполнить свои стаканы.

Мы сидели наверху с Васильевым и Расой… Какой-то японец сбегал вниз и с нежнейшей улыбкой предложил нам один бумажный стаканчик с саке, он принес два, и еще угостил вкусной закусочкой… что-то соленое, морское, вяленое, может быть, кусочек осьминога. Закусочку, оказывается, тоже неплохо с собой прихватить.

Во втором отделении англичанка (с которой я накануне познакомился в столовой, Элен) играла с японскими актерами «Ромео и Джульетту» и Беккета вперемежку.

И так же летели фейерверки, лопались петарды и т. д. Очень красиво освещаются горы, мощными, зенитными, как раньше говорили, прожекторами.

Замечательное шоу.

Последний «Иосиф» 8 августа. Играли:

1. «Мандрагоровы яблоки» — Эльке — Белогурова.

2. «Человек в поле» — Лысов — Зайкова.

3. «Рувим приходит…» — Яцко — Фандера.

4. «Это — я» — Яцко — Шнайдер.

На этот раз было много актеров с фестиваля. Мы начали в 8.30, и многие уже отыграли свои спектакли.

Первая половина несколько замазана. Нечетко. Качание и т. д. Потом лучше.

Очень много невнимательных ошибок, чисто технических. Песнопения ровно, тягуче, однообразно. Если всерьез, то пока это совсем плохо. Когда Владимир дирижирует (во время репетиции), то это как раз тот терпимый уровень, с которым можно мириться. Во время же представления без дирижера — плохо.

Очень веселились, когда все закончилось. Японская публика, надо сказать, не балует аплодисментами. Хотя, по словам судя, многим кажется серьезной наша работа, и попросту хвалят.

(Один англичанин просто не мог после спектакля встать с кресла… Чем уже мы его так проняли, не знаю… но ревел слезами горючими, и Галя Юрова его утешала.)

Приехала Аня, которая была у нас переводчицей в Авиньоне 5 лет назад. Она уже 4 года, оказывается, живет с мужем в Японии. Неожиданная встреча. Трогательная, сердечная встреча.

8 августа 1993 г., Тоgа village

Вчера долго не ложились спать.

Я попивал красное вино, Анатолий тоже пригубил. Вино подарила японка, переводчица Чехова, в очень красивой обертке с ленточками. Васильев с удовольствием все это распутывал в предвкушении, оказалось наше вино, «Рубин Крыма»!

Недалеко от Тоги возле маленького буддийского храма прикоснулся к уважаемому здесь дереву… как утверждают, ему 1000 лет. Когда отводишь ладонь на 4–5 сантиметров, ясно чувствуется исходящее от него тепло. Мы взялись за руки и обхватили все дерево вдесятером.

Центр современной постройки. Чисто и пустынно. Оформлял некий непальский художник, имя не запомнил…

9 августа 1993 г, Тога

Во второй половине дня начался шквальный ветер. Домик наш весь дрожит. Пришлось плотно закрыть все окна. Вышел из дома в седьмом часу. Дождя нет. Тучи летят над горами с невероятной скоростью. Японцы предупредительно убрали всякие зонтики и палатки, положили на землю дорожные знаки и щиты с надписями… Но все же какие-то куски летят иногда по воздуху… Иногда просто останавливаешься, не в силах сделать шаг вперед — сносит.

В студии наши репетируют «Фьоренцу». Сбились в кучку, крыша гремит и трещит. Сейчас резко потемнело.

У меня счастливый день. Немного занимался бумагами, лежал, читал и даже выспался после обеда. Даже не помню, когда последний раз спал днем. Сейчас 20.00. Через полчаса ужин.

1 час 37 минут ночи.

Долго ругались сейчас внизу, в его комнате, с А. Он пришел с репетиции «Фьоренцы» расстроенный, ничего не идет, ничего не может играть и т. д.

Потом сказал о растренированности, что-то, что нет ничего объединяющего и что плохо, что я не веду здесь тренинг…

Я старался быть спокойным и не заводиться. Но, честно говоря, ужасно надоели его шарахания и безграмотные дергания по поводу тренинга. Я все же начал говорить… и все, конечно, дошло до скандала, в котором заочно уже досталось всем.

Интересно было бы хоть раз записать такой его монолог дословно. В конце концов мысль одна: я ничего не могу, я давно это понял, я вырастил ублюдков, эти русские свиньи никогда не будут играть, никогда. Мне нужно все бросить, Васильев — это миф, легенда, я уже давно ничего не могу делать, ничего! и т. д. и т. д. и т. д.

Рядом с ним можно свихнуться. Предчувствия у меня нехорошие, в том смысле, что его еще ждут проблемы с труппой, которых он все-таки не предвидит. Думаю, осенью начнутся катастрофические движения. Но для него, может быть, это и будет облегчением и решением. Само собой развалится, и ничего не нужно будет делать. Да, что это он еще кричал. «Кто скажет о том, что меня послали на хер все они, не я их, а они меня! Они от меня ушли! Кто вот об этом расскажет!»

Да, расскажу. Расскажу я об этом, Анатолий Александрович… расскажу, раз уж вы действительно убеждены в этом.

Спектакли «Фьоренца» — 12-го, 13-го и 14 августа. Прошли очень хорошо. В результате долгих и мучительных репетиций сложилась довольно ясная и красивая композиция из четырех работ плюс японский актер с текстами на своем языке. Тонко по стилистике, красивая картинка (женские костюмы), плотная, грамотная игра.

10 августа 1993 г.

Вторник. Выходной. Весь день дома, копаюсь в бумагах, пишу письма. Отпуск пролетел. Литва, Паланга, Тильшай.

Начало сезона сумбурное, непонятное. Обиды, разборки. История с Толмачевой и т. д. и т. д. Кажется, этому не будет конца, 5-й курс переименовали в студию… В общем, непонятно ничего.

Сам работал с французами, привезенными из Парижа зачем-то, сейчас улетел с ними в Париж на несколько дней, потом заедет в Будапешт, где собирается ставить с февраля. Что будет у нас? Не знаю. У народа состояние тяжелое.

Пережили гражданскую войну… но об этом напишет история, я не буду. Грустно все, безотрадно.

Только вот снег радует. Чистый снег.

26 октября 1993 г.

Вчера в СТД было нечто под названием «День Гротовского». Милейшая Елена Ивановна Ходунова за несколько месяцев звонила мне по этому поводу, с просьбой принять участие и что-то рассказать.

Накануне позвонила корреспондент радиостанции «Свобода» с аналогичной просьбой, поговорить о Гротовском… беда… Киксанул и почему-то согласился… говорили более 1,5 часов.

Ну, и Елене Михайловне не нашел сил отказать.

Очень толково выступал Андрей Дрознин. Толково и интересно. Потом что-то такое Фокин. Потом я грешил «воспоминаниями». Ужасно глупая ситуация… Говорить о Гротовском, само имя которого презирает болтовню и теоретизирование о том, чего не знаешь исступленно…

Жизнь состоит из суеты, право, сплошная суета. Простите, пан Ежи.

28 октября 1993 г., Москва

Завтра улетаю в Омск на три дня, в Доме актера приготовили большую выставку, посвященную Танюше, и просили приехать на открытие…

Странное, сложное чувство. Конечно, хочется увидеть всех, повстречать родных и близких друзей… И тревога в душе, печаль. Мне тяжело ехать в Омск, это так… Надо признаться. Тяжело.

Холодно в Москве… Сегодня снег пушистый на деревьях за окном, синички суетятся… вороны прохаживаются, разгребая пушистый снег.

Мы завтракаем на кухне у окна, завтракаем на холодильнике, потому что на кухне нет стола до сих пор, да, наверное, уже и не будет. Я уже привык… От окна несет немного холодом.

Завтрак короткий, к сожалению. Такое хорошее время и поэтому совсем короткое, пролетающее. Чашка кофе, сигарета, и все, пора.

Мне трудно уходить из дома по утрам, зная, что уходишь на весь день и вернешься только поздно вечером, к ужину, к позднему, позднему ужину.

Моя теперешняя жизнь, как она устроена, чему посвящена, мне не нравится, резко не нравится. Мне бы хотелось поменять все, прежде всего то, чем ежедневно и бесцельно занимаюсь… Инерция. Самая мощная сила на свете.

«Увидеть, как сделана вещь в ее основе, — это первое».

«Мы познаем, потому что в нас прорастает другая вещь. Значит, мы должны знать эти законы, и это должно быть общим знанием и для актеров и для режиссеров».

«Основное событие отражается не только своим светом, но и своим „устройством“ (не везде, не во всех местах, но где-то ведь обязательно отражается. Такова драма)».

«Открытость, наивность и детская душа — вот что нужно для Платона. В конце концов смысл откроется, придет».

19 ноября 1993 г.

Вылетел 20-го утром из Внукова 229-м рейсом в 12.00. Столько раз им летал в прежние годы. Рейс хорош тем, что почти никогда не откладывается и прибывает в Омск около 18.00 местного времени.

Уже не помню, когда был последний раз здесь. Два… или три года назад? Кажется, очень, очень давно. Во всяком случае, сердце сжималось и разжималось так, что я его слышал. Кажется, несмотря на возраст, на раны и потери, остается во мне что-то сентиментальное, юношеское, чувственное… Сам перед собой я не стыжусь этого, не стыжусь вдруг навернувшихся слез, перехваченного дыхания, излишней аффектации чувств… Внутри меня это не беспокоит, но иногда, оценивая со стороны свое поведение, состояние, раздражаюсь. Мне бы не хотелось, чтобы все это «читалось», было видно другим. А, наверное, так бывает.

В аэропорту встречал Ицик. Сами эти буквы на сером, темном (почти никаких светящихся фонарей) здании аэропорта — «Омск» — сами эти буквы грязного, непонятного цвета… (когда-то раньше тоже светящиеся неоновым светом) вызывают во мне магнитную, жуткую бурю… Снег, мороз… И снег необычный, и мороз необычный, и… серость необычная, не такая, как везде, где-то в других местах. Юрка приехал за мной на «Мерседесе», подаренном театру какой-то богатой (или не очень богатой) немкой.

20 ноября — шесть часов вечера — въезжаем в Омск через Ленинградский мост, еще не совсем темно, но уже почти. Я вспоминаю, что ровно 20 лет назад так же въезжал в Омск впервые, ровно (5 ноября?) 20 лет назад, шофер Федя вез меня на «Волге». Ну, казалось бы, что за факт? Что здесь для эмоций, для Знака, для чувства Знамения?.. А во мне отзывается чуть ли не легким головокружением..

Приезжаем в театр: лица, люди, объятия, улыбки. Поднимаемся в гримерку Елены Ивановны, слезы, объятия. Смотрю спектакль «Гарольд и Мод». Больше наблюдаю за залом… опять трогательно все и сентиментально. Полный зал… доброжелательный, теплый. Как они смотрят! Может быть, так только здесь, в Сибири смотрят? После спектакля вышли все вместе.

Камерная сцена имени Татьяны Ожиговой, такая надпись, аккуратное мраморное крыльцо, массивные двери, мы идем мимо… Сон. Идем к Юре. Выпивать и говорить.

Трудно писать. Васильев говорит сейчас о «Протагоре» Платона. Часа три уже говорит. Он был в истерике несколько часов назад, не знаю, по какому поводу, орал, почти визжал в кабинете, так, что здесь, в студии (…) было звонко… Потом вбегал, тяжело дыша, просил у нас прощения, что не может начать работать… вздыхал, жаловался на жизнь, до такой степени жаловался, что даже переводчица молоденькая, которая переводит нашим французам, расплакалась, в прямом смысле расплакалась… Потом еле-еле что-то начал говорить, разбирать и через пару часов ожил, засветился. Так ему хорошо, не остановить. Сейчас уже половина десятого, и ему главное, чтобы не заканчивалась репетиция. Вот беда.

Открытие выставки о Танюше состоялось 22 ноября в 18.00 в Доме актера. Масса народа, множество знакомых и даже родных лиц, музыка, ансамбль скрипачей, вся верхушка города присутствовала, говорили, губернатор Полежаев, мэр города и т. д.

22–24 ноября 1993 г., Омск-Москва

А. А. — «Что сделал Адам? Он назвал сущность каждого. Бог ему поручил сделать это, Бог сотворил, Адам назвал: льва — львом, зайца — зайцем. Мы называем тайную сущность, когда говорим: врач, архитектор. Когда мы говорим „софист“, имеет ли тайную сущность „софист“? Да! Отсутствие сущности. Когда вы видите льва и говорите „заяц“, вы уже совершили композиционную игру. Вы совершили ловушку».

«Если мы ориентируем свою игру на одну точку, на вторую, третью, четвертую, за нас сыграет природа… сыграет правильно».

I декабря 1993 г.

А это мое.

Раньше в советской нашей жизни было много театрального. Пространство нашей жизни было театральным: парады, демонстрации, спортивные и прочие праздники, похороны великих «деятелей», генсеков и проч. и проч. Тысячи людей принимали в них ясное лицедейское участие. Столько мне приходилось наблюдать и быть участником. Десятками лет вырабатывалось в обществе это состояние «театрального мира», мира, представляющего себя для себя! И это было уже почти естественным, натуральным состоянием массового сознания (ну, только, может, единицы «отщепенцев» или людей более или менее художественного склада могли наблюдать со стороны, оставаясь свидетелями, не соскальзывая в молох карнавала).

Самые большие изменения российские не те, что кажутся большинству. Изменился театр. Социальный театр теперь другой, и это самое главное изменение. Приходится для краткости пользоваться дурным западным термином: сегодня у нас разыгрываются хеппенинги. Август 91-го, октябрь 93-го — самые крупные хеппенинги (или пока самые крупные?) конца века. Массовый театр вырос из детских штанишек. Большевистский любительский изжил себя и лопнул… Массам стало скучно играть. Устали от репетиций и заранее известного финала.

Депутаты, дерущиеся у трибуны, внезапно врывающиеся в Москву танки, горящий Белый дом… — театр спонтанности, непредсказуемости… театр, творящий себя в процессе действия.

Толпа зрителей на мосту во время танкового обстрела Белого дома и миллионы, прикованные к экранам ТV CNN, — вот мой аргумент.

1 декабря 1993 г.

Воровского, 20, студия 3. — Репетиция Платона, группа «М».

А. А. — «В самом высшем смысле мы должны следовать автору. Исполнитель заново пишет текст и тогда становится автором. Литература пишет словами… мы же пишем действием. Наше дело — другой предмет, чем литература. Здесь феномен: свобода возникает в отсутствие самого „я“».

«Единственная цель и назначение занятия искусством — уйти с площадки с ощущением того, что познал нечто большее, чем до этого».

«Мир меняется, вот в чем дело… 20-го века со всем его материализмом и гипертрофированным человеческим „я“ больше не будет! Не будет… И новое время будет решать вопросы Духа! Это я утверждаю! Вопросы Духа во всей их простоте и сложности».

2 декабря 1993 г.

Вчера долго беседовал по телефону с Ниной Кашич… Подробно рассказывала, как там в Омске «живет» Танина выставка… Много трогательных зарисовок, наблюдений.

Кажется, к 25-му января будет готова мемориальная доска, и на Татьянин день намечено открытие. На нашем доме. Советовались, какое место лучше выбрать. Я предложил со стороны скверика на улице Маяковского. Наш дом угловой, Ленина, 53 — Маяковского, 9.

8 декабря 1993 г.

Студия 3. — Утром был тренаж в «Уране» (с 11.30) с той группой. Пытаюсь довести до какой-то черты. Может быть, 20-го устрою открытый урок. Из всех упражнений, композиций хочу сложить нечто, что назвал «Поток». Попытка сложной вещи, структурной, саморазвивающейся. Можно назвать так: «Игровая среда. Пространство и ритм». Должна быть экспозиция, развитие, узлы, прохождение узлов, движение к основному событию и т. д.

Не могу писать, опять же по той же причине. Дикая истерика, до красного искаженного лица. Творческая мука, гибельная. Текст: «Не могу, черт возьми. Ну, у меня внутри одно дерьмо! А у вас-то — что у вас? Я подожгу театр, мне нельзя выздоравливать… такое чувство; я подожгу все это!!! Ничего не могу сделать».

Все эти слова о том, что «мне нечего сказать… нечего подсказать… Я уже все сказал, все. Поэтому меня нельзя назвать твоим учителем, режиссером! Художником! Может быть, сказать-то надо совсем чуть-чуть, но я не знаю! Ужас!!»

«Мне-то казалось, я так много делал, и что же!! Какой отзвук, отплата какая? Пустота. Очевидно, само по себе искусство театра — искусство тщеславия, есть радость, удовольствие от переодевания, перемен и т. д.; очевидно, это дано людям не для познания действительности, а для удовольствия, поэтому театр принимает людей легкомысленных и т. д. Наверное, это не музыка, не стихи, хочется думать, что все сложней, а нет, не получается. Драматический момент в жизни, когда приходит полная ясность, кажется, что все можешь, и потом — ужасно… Ничего я не накопил, кроме болезни… Что я сделал? Ничего. Что является моим личным? Болезнь и раздражение.

…Страна напоминает человека, которого положили на операцию, разрезали и ушли».

9 декабря 1993 г.

Снимаюсь в какой-то немецкой картине «Немой свидетель». Согласился, чтобы заработать денег. Самое странное, что и А. А. отнесся к моей просьбе чуть ли не с радостью. Да, да, конечно, надо же заработать, сказал он мне, отпуская на несколько дней.

Играю на английском языке. Режиссер Энтони Уоллер.

Два последних дня снимался с Олегом Янковским.

Они снимают совершенно иначе. Прежде всего совершенно нет «комплекса пленки». Такое ощущение, что они совсем не считают метры.

Каждую сцену снимают полностью несколько раз, сначала общим, потом средним, потом крупные планы всех участвующих в сцене… и еще отдельно сценки по репликам. Это занимает много времени, зато представляю, какие возможности монтажа у режиссера.

Позавчера подали с Расой заявление в ЗАГС, наше бракосочетание назначено на 12 января.

Очень устал, раздражен… почти постоянно, хотя «все держу в себе», внешне вроде бы спокоен. Так мне кажется. Тяжело ходить на репетиции, физически тяжело. Зачем я согласился репетировать Платона как актер? Я давно уже не имею никакого актерского чувства, желания. Надоело слушать Васильева… Одно и то же, одно и то же, скорее надо закончить бессмыслицу эту. Кончается год… Может быть, еще поэтому такое неспокойное состояние… Все в жизни как-то разъехалось, разлезлось.

Чего бы хотелось? Свободного времени. Нормального свободного времени. Иногда чувствую, что все хочется бросить, абсолютно все, просто стать бомжем хочется, только чтобы никуда не двигаться.

Слово — это текст, цвет — содержание действия. Плюс звук, движение, картинка.

12 декабря 1993 г.

Ночью по телевидению… невиданное по ужасу, распаду, общественному безумию зрелище, якобы политическое шоу в знак окончания выборов и якобы «новой» жизни, «новой» России. Бал сатаны на уровне Булгакова. Но реальнее и потому страшнее. «Новая» Россия в старых гнусных масках неувядающих знакомцев. Лица вне времени, вне пространства. Лица одинаково реально существующие как на страницах романов, так и в материальном пространстве жизни. Эллочка Людоедка, косящая под Снегурочку, на диком своем убогом наречии уговаривала всю страну выпить шампанского за Новый год. Фантастика!! Все Достоевские и Сальвадоры Дали всего мира — скучные, здоровые, правильные дети! Искусству сюра нанесен смертельный удар, оно уже не в силах встать на ноги, чтобы хоть чем-то удивить мир. Понятие «эпатажа» для искусства умерло. Эпатаж — просто-напросто химический состав самой реальности. Я ничего не преувеличиваю и не дорисовываю… Это просто невозможно, просто не дано мне. Они пили кровь из черепов с такой наивной простотой и обыденностью, как если это было бы тривиальное шампанское… Складывали в гроб зловещие символы… как если бы дети припрятывали красивые открытки в бабушкину шкатулку, извергали из пылающих пастей всеразрушающие сатанинские заклинания, как если бы это были милые народные нескладушки, считалки-развлекалки.

Они стучали копытами, копытами, копытами, копытами стучали они по оскверненному кремлевскому паркету. Никогда в жизни я не видел столь однозначно откровенного сатанизма.

И это… не где-то на хуторе близ Диканьки, не затерянная в городских развалинах забубённая компания одиноких вампирчиков… Это… на полмира!!! На полземли… Сразу над всей русской землей в одну ночь на 13 декабря.

13 декабря 1993 г.

А. А. — «Мы ведь всегда Мольера играли как дуэли характеров. А Гоголь? Гоголь и смехотворность — вещи несовместимые, это же не Салтыков-Щедрин, это же Гений… Николай Васильевич. Да, Гоголь на русской сцене — катастрофа. А думаете, Мольер на французской — не катастрофа?

Мы не владеем иронизмом как таковым… расставить героев можем, столкнуть характеры — можем… Ну, ведь тогда Хазанов и Жванецкий — лучшие исполнители для Мольера».

15 декабря 1993 г.

Независимая академия эстетики и свободных искусств.

Презентация и первое заседание. Вручение дипломов академикам. А. А. Васильев, Б. Ф. Егоров, Ю. Ф. Карякин, Б. В. Микушевич, В. Б. Мириманов, Л. Муниц (США), М. Я. Поляков, Д. В. Сарабьянов, В. Страда (Италия), Им. Туманобу (Япония), И. М. Смоктуновский, Л. Н. Столович (Эстония), М. М. Хуциев, Н. И. Балашов.

Доклад «Искусство и личность в мировых религиях», академик В. Б. Микушевич.

Потом нашими ребятами был блестяще сыгран Платон, «Государство» (часть, где-то 1 час 15 минут). Потом «Сирин» под руководством А. Когова, «Плач Иеремии» композитора Мартынова, и легкий фуршет.

Очень милый вечер. Все довольны. Все просто, по-домашнему, хотя «компания», прямо скажем, конгениальная.

17 декабря 1993 г.

Провел «открытый урок» сегодня, что давно собирался сделать. Собственно, последнее время определенно к этому шел. Мне важен этот факт никак не в смысле «показа» или, тем более, «отчета о проделанной работе». Хотелось прежде всего самому вместе с ребятами выйти на некий рубеж. Осознанно выйти… В самих себе разобраться и понять, где мы есть. Как двигаться дальше? Тут ни от кого подсказки не получишь, на это я и не надеялся. Но нужна была некая «провокация», некая «встряска», но естественного характера, не подставка…

Поэтому для нашей абсолютно замкнутой, закрытой работы «Свидетель» мог быть именно такой провокацией. Кроме Васильева, пригласил еще несколько наших актеров. Получилось то, что я хотел. Кажется, получилось… Утром поговорили, размялись (полчаса).

Начали в 12.00. «Поток». Работали 45 минут без остановки. Заранее оговорили все основные узлы и их порядок. Остальное — процесс.

20 декабря 1993 г.

В «Уране» показы 21-го, 22-го и 23-го. Вчерашний длился 6 часов. Пять отделений с небольшими перерывами. Была публика приглашенная, как всегда, немного, но хорошая, своя, например, Фазиль Искандер сидел в первом ряду, внимательный и доброжелательный, ну и другие хорошие люди.

Вечер замечательный, сам по себе. Т. е., конечно, все не равнозначно. Что-то хуже, что-то лучше (и совсем плохое тоже было), но дело не в этом. Дело в том, что, несмотря на такие значительные потери (из-за последних событий — Лысов, Фандера, Белогурова, Репецкий, Толмачева), несмотря на все это, студия есть. Есть ансамбль… есть нечто единое… единый стиль, метод, понимание материала. Некий единый художественный мир. Очевидно. Как много размышлений, как много… Ничего ясного, сплошные противоречия. Вот странно как! С одной стороны, совершенно ясно, что они одни. Он (шеф) бросил их, оставил, давно оставил. Да ведь и прежде почти не работал с ними, что называется, «руками»… По крайней мере то, чему я был свидетель (а я просидел годы на репетициях) — все это мучительные или просто нудные лекции… беседы, как правило, в отрицательных эмоциях… Часто просто в раздражении или даже в истерике, иногда, реже, спокойное чтение текстов, разбор, анализ (причем, как правило, отдельных кусков) и вечное, ежедневное недовольство.

22 декабря 1993 г.

1994

А. А. — «…дальнейшая судьба связана с репертуаром. Театр построят, уже видно. Остались только деревянные работы. А весной, если подпишут контракт, разломают „Уран“».

«Если к весне из этой группы будет сформирован сильный ансамбль…»

14 января 1994 г.

Смотрели репетицию Эсхила у Петера Штайна, «Агамемнон», сегодня с утра. Васильев и нас семь человек, так называемая группа «М». Закончилось все в четвертом часу (началось около 12-ти). О постановке этой уже пишут и говорят как о несомненном успехе и даже более. Конечно, сама фигура Штайна многое определяет в подобных разговорах. Великий режиссер, сделавший действительно грандиозные спектакли, и, что важно для нас, Чехова в том числе. Мне довелось видеть многие из них и здесь, во время гастролей, и там, за рубежом.

Как трудно быть не слепым! Как необходимо быть не слепым. Что бы ни писали, в какие бы анналы ни встраивали, какую бы высоту ни приписывали — видеть! Видеть!

Впечатление не просто тяжелое.

Дело не в том, что они не знают, что делать со страстью. Дело в том, что они погружены в страсть. Нарушено главное в греческой трагедии — бесстрастность.

Старался избежать всяческих разговоров. Ольга Дзисько сразу подбежала, Барбара, пришлось как-то ретироваться.

Зато шеф… просто раскачало его так… наговорил Ольге кучу кошмарных вещей (тогда надо повеситься, сказала Ольга), потом его просто трясло.

И вылилось в длинные, длинные монологи…

15 января 1994 г.

«Реалистический театр 20-го века — это аномалия. Прекрасная, фантастическая, великая аномалия! А родовое значение театра — вот такое!» — Васильев, разбирая Эсхила.

«Алгеброй созданная гармония Ватикана, не алгеброй созданное православие. У Пушкина в „Моцарте и Сальери“: Ватикан, созданный алгеброй, неблагословен. Моцарт благословен, и именно этого не может принять Сальери, ибо это нарушает порядок мира. Последний эпизод можно рассматривать как акт жертвоприношения. (Не был ли убийцей создатель Ватикана?)

В конце концов он говорит о том (Пушкин), что он (Моцарт) уходит из жизни как бесполезное существо».

Январь. — 24-го, 25-го — выходные, с 26-го по 5-е включительно — семинары с Ильей. Ежедневно, кроме вторника, до 16.00.

Февраль. — с 10-го по 25-е — тренажи, Эсхил, Платон. С 25-го — Мольер, «Школа жен», самостоятельно.

10-го — примерно в 19.00 — Васильев. 12-го — Вадим (начало занятий).

16 февраля 1994 г.

Пушкинские Горы.

6 февраля выехали (в 19.45) поездом во Псков (студия «Уран»).

Утром во Пскове — завтрак в гостинице, короткая экскурсия по музею. На автобусе 2 часа до Пушкинских Гор.

Мороз и солнце…

Невероятно красивая погода… божественной белизны и солнечности снег. Холодно. Очень. Все счастливы… сама поездка сказочна.

Хотели играть в имении Петровское. Чистый (стилистически) интерьер. Вечером 7-го (в 17.00) приехали в имение.

Температура в помещении минусовая!

Совещались: что же нам делать? Положение отчаянное. Шеф категорически отказывается играть в НКЦ (научно-культурном центре), типа Дворца культуры. Решили, несмотря на лютый холод, играть в Петровском. Провели репетицию двухчасовую. Окончили. Вернулись на турбазу, где мы жили. Там тоже холодно, правда, несравнимо с тем, как в Петровском. Ночью просыпался и думал — как быть. Утром, после завтрака, еще раз поехал в Петровское…

За ночь мороз усилился значительно. В усадьбе в зале −10! Принимаю решение играть в НКЦ. Попадаем в зал в НКЦ только в 13. Начало представления в 15.00. Два часа на подготовку.

Писал на видео. Шло 3.10. Много. Страшно жалел, что не нашел сил переломить шефа и сократить! Я сокращал, он возвращал. Поругались. В конце концов осталось, как он предложил. И это много. В целом прошло нормально. Но потери (зрительские) огромны.

С Божией помощью отыграли. Академики-пушкинисты в большинстве своем не выдержали, разошлись.

(Бойтесь пушкинистов.)

Вечером сауна!

Здорово!

Много маразма. Встреча с Ефремовым. Катастрофа. Что-то он рассказывал о своих «открытиях» пушкинских… Например, что Александр Сергеевич не идеологизирован (!). Великое, конечно, открытие на старости лет.

Какие-то конференции (записано на пленку).

Общение на этом фестивале определенно показало, насколько мы далеки от привычного театрального пространства. Например, наша встреча с Рецептером В. Э., о которой он сам ненавязчиво попросил, т. е. предложил нам встретиться, желая искренне поделиться своим опытом. Разговор, почти односторонний, получился странным. Он говорил о понятных, ясных и, конечно, правильных вещах: о первоначальной грамоте чтения стихотворного текста, о каких-то общих законах, почти музыкальных и т. п. Никто и не сомневается в правильности этих советов… все так, конечно, так… Но именно сущность, фундамент, метод изложения, то, как он говорил, «основное», что, по его же словам, так поразило и привлекло его в нашей работе, именно это и скрыто от опытного Рецептера навсегда. Невозможно рассказать ему об этом, невозможно и ему познать это… самому. Собственно беседа наша закончилась дружески и почти приятельски… Вот и хорошо.

февраль 1994 г.

Дом…

Какая неудобная тетрадь, писать просто невозможно, и, главное, никакого удовольствия.

А я люблю писать и делаю это с радостью только тогда, когда получаю удовольствие от самого процесса писания. Чтобы была хорошая бумага, блокнот, тетрадь, альбом, хорошая ручка, чтобы было уютно, чисто вокруг, удобный свет и одиночество.

Вот как сейчас (все, кроме тетради).

Раса в соседней комнате строчит на машинке швейной.

Я в своем новом крохотном кабинете. Еще не привык к этой комнате, еще какая-то не моя… Но… что уж… надо привыкать… теперь моя.

Переехали. Успокоились после первых дней столпотворения, связанного с переездом. Как-то разбросали вещи. Более-менее… можно жить.

Еще много хлопот впереди с обустройством. Ремонт тоже, как говорят, стихийное бедствие. Надо бы поскорее начать этот злосчастный ремонт, чтобы скорее закончить.

Два дня был необыкновенный снегопад. Особенно вчера.

19 марта. Москва

«Уран». 18.30.

А. А. вернулся из Будапешта вчера вечером. Вечером же встретились на Поварской (с той же группой). Сегодня первая встреча с «моими» в «Уране». Собрались в кабинете, хотя сейчас уже не так холодно, как еще несколько дней назад.

Настроение у всех доброе. «Сам» тоже непринужденный, весел… Общий такой разговор… кто что делает, что готово к показу… и т. д., прикинули расписание показов на эти дни по «Евгению Онегину».

Венгерский театр дореформенный… практика такая: актер нанимает режиссера (самый совершенный в этой структуре «Комеди Франсез»), он (актер) благодарен режиссеру за то, что сам работает (он не может играть без режиссера). Наиболее сильны для этой территории музыкальные жанры, и практика драматического театра исходит из этого. Скажем, из кабаре. На третий день актер оказывается на сцене и режиссер говорит, куда идти… в какую сторону.

Сейчас Ошер репетирует Пиранделло «Сегодня мы импровизируем». Ну как можно в такой системе репетировать Пиранделло… если он весь направлен против такого театра…

Роли разрабатывают в процессе мизансценирования. Качество исключительно плохое. Нет никакого другого театра, кроме повествовательного.

Такой театр полностью зависит от публики, полностью!

Происходили же какие-то события театральные в мире… Но их как будто ничего не коснулось.

День премьеры является последним днем свидания актера с режиссером. Это то, что меня просто возмутило…

Режиссер просто вычеркивается из сознания. Конечно, они могут «подарить» репетицию, но из сознания вычеркивается.

Французский актер в любом случае не испытывает рабского комплекса ни перед режиссером, ни перед публикой. Никогда!

Венгерские актеры. При огромном собственном даровании всё абсолютно наоборот.

Художник, который постоянно ищет возбуждения для своего искусства в жизни, нуль в конечном счете.

Народ, мне показалось, неразвитый в религиозном отношении… Живут очень суетно… Бесконечно жалуются на отсутствие денег, работают на трех работах все актеры… Понятно, о глубокой работе речи нет. Проявление персонажа только на уровне интриги, другого они не знают.

Такая вот ситуация. Даже на фоне поломанного русского театра.

17 апреля 1994 г., понедельник

23–29 апреля — Одесса, поездом туда и обратно. Кошмарно тяжело.

Доснялся у Игоря в этом самом «Вине из одуванчиков». Глупо все. Не нравится мне. Показывал мне предыдущий материал. Много хорошего, но веры никакой нет, что это может сложиться во что-то толковое.

Без даты

«Уран». Суббота. В 11.30 собрались смотреть видеозапись васильевского спектакля в Будапеште, «Дядюшкин сон». Вся «труппа» и еще кое-кто… Вначале А. А. решил немного рассказать о работе и проч. Кабинет наш переполнен… Все вместе очень хорошо выглядят наши ребята. Хорошая компания, яркая.

Сейчас 7 вечера. Долго, долго смотрели. Шеф нервничал и психовал по причине того, что не так снято. Без конца меняли кассеты: есть два варианта записи (разных дней), снятых более крупно и более общо.

Тем не менее замечательный спектакль, даже глядя на эти кассеты.

В двух словах не скажешь… Надо смотреть, лучше бы, конечно, сам спектакль. Но уж что есть, то есть… Хорошо, если бы у наших актеров была возможность смотреть эти кассеты побольше.

Если слушать слова, которые говорит наш учитель… слушать сегодня, завтра, через год… можно свихнуться. Он не просто противоречит себе, а как танк расстреливает только что или накануне сказанное самим собой. Это принимает фантастические размеры и формы.

Постепенно я понял, что значение имеет только его сегодняшнее, сиюминутное настроение. Сиюминутное! Мне кажется, он абсолютно не слышит этих противоречий, т. е. совсем не слышит… потому что в конфликте со всем, что приходит ему на ум в эту минуту.

Вот в эту минуту уничтожает русских, превозносит венгров… вот через 5 минут уничтожает венгров, гордится русскими.

7 мая 1994 г.

14-го я уехал поездом в Перевальск, ставить памятник на мамину могилку. Приехали Леночка и Петя. Мы с Петей ладно поработали. За один день перевезли памятник (из гранитной крошки, скромный, но хороший, не аляповатый), все подготовили и хорошо поставили. Убрали, или лучше, наверное, сказать, прибрали могилку, с помощью сестренки моей. Посадили цветы. Барвинок, так называются. Постояли, помолчали, поплакали… Мама смотрела на нас с фотографии. Было очень солнечно и почти жарко. 17-го сел в поезд Луганск — Москва и 18-го в половине пятого вечера вернулся домой. Наскоро перекусил и пошел в театр.

За эти дни моего отсутствия ничего хорошего не произошло… Шеф продолжал оставаться в депрессии, которая началась еще до моего отъезда. В театре он не появлялся, на звонки не отвечал, отключил телефон. В этот вечер как раз пришел, и я его застал. Он сидел в кабинете, не сняв плаща… молчаливый, мрачный… Кажется, обрадовался моему появлению, немного просветлел, сказал: «Как хорошо, что ты приехал, а я уже разыскивал тебя…» и что-то еще в этом роде… На мой вопрос о самочувствии неопределенно махнул рукой… Что, мол, говорить. Артисты ожидали встречи с ним, собравшись в гримерной, кое-кто в костюмах — видимо, собирались показывать работы. Было уже почти семь. Но он не шел, о чем-то незначительном поговорил с Назаровым, потом с Забавниковой и опять тянул время. Что-то говорил мне, жаловался. Вот, говорит, дома сижу — все хорошо, стоит выйти на улицу — сразу накатывает… а захожу в театр — совсем темно в глазах становится… Никто ничего не делает… Театр распущен… службы — просто тепло устроились. Пустота, и т. д. В это время зашел наш бывший студент Саша Ишматов, теперь священник в Перми, отец Александр… В темном длинном плаще, черной шапочке, обнялись. А. А. как ждал, долго говорили с ним. Саша, несмотря на то, что еще носит в руках ту же самую черную сумку, с которой ходил на репетиции, уже заметно окреп по-человечески… Говорил спокойно, но твердо. Наставлял (мягко, почти с улыбкой виноватой, но непреклонно) своего учителя. Советовал исповедаться, причащаться… Не сдаваться настроению и одолевающей депрессии. Долгий был разговор. А. А. говорил с охотой, слушал внимательно. Потом, позднее, подошел Никита Любимов…

Я не решался напомнить, что артисты ждут уже три часа. Да он и сам с сожалением об этом помнил. Но видно было, что ему нужен теперь только этот разговор.

В конце концов около 21-го я все-таки стал намекать, что пора бы… Пару раз вышел из кабинета… вернулся. «Ждут», говорю. Он вздыхал, мучился, потом все же сказал — ладно, Николай, позови их сюда.

До половины одиннадцатого говорил с актерами (так и не снял плаща, кутался). В процессе, кажется, немного отошел… Даже шутил пару раз по какому-то поводу. Нашел какие-то простые добрые слова. «Ну, дайте вы мне поболеть… я старый человек, устал, простите уж меня». И т. д.

Спрашивал их впечатления о просмотренном по видео материале (4 вечера последних) римского прошлогоднего проекта «Каждый по-своему» и жутко нервничал, когда не совпадало с его мнением, опять же по поводу русских и итальянских актеров. Сел на своего любимого конька и дошел до таких оскорблений, что сам, кажется, услышал, что говорит… «Русский язык — собачий язык». Все рассмеялись просто в голос, и сам тоже рассмеялся. «Так имеет право говорить тот, кто знает русский язык и для кого он единственный». «И все-таки, — настаивал, — с итальянской легкостью, подвижностью, прозрачностью… у наших все заторможено, тяжело… Это, Маша (Зайковой возражает), не глубина, не глубина, как ты говоришь, это тяжесть… Это несмазанная машина… Правда. Я сам много очень напортил, ужасное было расписание у наших… и я плохо с ними работал».

Потом подумал, вспоминая… «Конечно, — говорит, — если бы не среда, которую именно русские делали, ничего не получилось бы».

Еще о многом говорили, фундаментальном и не очень… Пообещав прийти, когда выздоровеет, отпустил с Богом артистов. А мы остались еще, как всегда.

И далее опять о нем, то есть о А. А. Последнее время его ужасно мучают или, лучше сказать, раздражают несколько моментов, и в частности плагиат, т. е. попытка некоторых его учеников его «обокрасть», все это в разной степени и с разной степенью раздражения, но тем не менее без конца возвращается к этой теме… Спектакль Мильграма по Мольеру в театре Моссовета… попытка Сторчака ставить Платона. Со Сторчаком разговор состоялся при мне. Он, конечно, хамоватый парень, наглый… Мне неприятно было присутствовать при таком разговоре «ученика» с Учителем. Разговор, правда, был недолгим. Шеф просто попросил его уйти. Выгнал, попросту говоря, так ни до чего и не договорившись…

Плюс к этой теме еще пара событий. Мих. Мих. Буткевич опубликовал кусочек из своей будущей книги в «Театральной жизни», где описывает набор в лабораторию, которую вел одно время в нашем театре.

Написано легко, даже изящно. Портрет Васильева дан… ну, как бы это… Да, смотря как к этому относиться. Для меня, например, при всей язвительности и фиглярстве достаточно ясно просвечивает действительное уважение к мэтру, к руководителю и т. д. Шефа же эта статья раздражила и расстроила, хотя, конечно, через снисходительную улыбку и, так сказать, извинение «больному» человеку.

Также и статья в «Театральной жизни» о работе над ролью М. И. Бабановой по Беккету. Тоже уныние на него нагоняет.

Без даты

«Уран».

А. А. — «Странное наблюдение сегодня. Двое играют диалог — один играет, а другой нет. То есть как бы с воображаемым партнером, а не с тем, который есть».

«Когда Иисус совершает свои деяния… он не философствует в это время, только делает. Он всегда говорит до или после. Деяние отделено от слова и никогда вместе не бывает. Объединить сложно. Чтобы и слово было и деяние осуществлено».

«Таганка никогда не была грамотным театром. Она никогда не могла конкурировать с театром Эфроса, единым сущностным, грамотным организмом. Таганка произвела колоссальный эффект в народе, но она жила другими чувствами. Разве Ю.П. написал такую книжку, как Брехт, Вахтангов… такую маленькую заметку, как М. Чехов?»

«Грубо звучит, но вампиризм — обычная вещь в театральной среде. Я заметил, что в России особенно, пожирание без всякого ответа. Это даже не форма театральная, а просто форма жизни».

Еще была новелла об Иванушке-дурачке, который ловит Жар-птицу, это и есть профессия режиссера. Но со временем Иван, к сожалению, становится умным, а Жар-птицу может поймать только дурак. Красивая притча, мне понравилась.

21 мая 1994 г., суббота

Продолжение вчерашнего разговора.

22 мая 1994 г., воскресенье, перенесение мощей св. Николая

Случайно посмотрел сейчас на первую запись в этой тетрадке, оказывается, всего один год (и один месяц) прошел… Совсем немного… Надо же. Казалось… да, всего-то год.

27 мая 1994 г.

А. А. уезжал в Польшу на пару дней (27-го и 29-го) на какой-то семинар или что-то в этом роде. Время до его отъезда было каким-то неопределенным, т. е. актеры так же ежедневно репетировали, иногда он приходил, смотрел, разобрал «Каменного гостя» более подробно… Больше просто говорил, рассуждал о себе, о творчестве, о кризисе. Настроения практически работать никакого не было, о чем он тоже постоянно говорил. В это же время начал монтировать старые свои фильмы («Больница», «Каштанка», «Не идет»), сделанные со своими учениками лет 9–10 назад, для участия в кинофестивале в Петербурге (в конце июня).

Потом уехал, пообещав прийти к нам в «Уран» 1 июня… Вернулся больным (простуда, наверное). Через Свету Сабитову передал мне, что прийти не может, болен, что позвонит… Не позвонил. Телефон отключил. Я тоже перестал звонить.

Так мы работали одни эти дни в полном неведении. Вчера все же позвонил мне домой (из монтажной, уже опять монтирует). Извинился. «Очень нужно поговорить с тобой». Ничего относительно студии так и не сказал… договорились, что еще позвонит, договоримся о встрече.

Вечером студия собралась в полном составе для разговора. Я вначале только слушал. Честно говоря, меня отчасти раздражает инфантильность, рабская зависимость и почти мистическая боязливость малейшей самостоятельности оставшихся его учеников.

Факт перед ними очевидный, как стена. С ними не работают и не желают работать.

У многих прояснилась опять-таки очевидная мысль воспользоваться хотя бы отчасти той свободой, которую он сам же им дал, организовывая студию-3. Но и тут же оппоненты — с предложением «убедить» Анатолия Александровича начать с ними работать.

Разговаривать в этом детском саду не хотелось, но и уходить с неизбежной в таком случае «демонстрацией» — глупо. Сказал то, что думаю. По возможности мягко.

Неужели сами не видят, что превращаются в «разговорников» об искусстве? Конечно, надо поменять внутреннюю позицию, перестроиться с бесконечного «ожидания» на конкретную собственную работу, планировать которую необходимо так, как если бы его вообще не было…

Нет основания выбирать между работать с ним или без него. В данной ситуации выбрать можно только между работать без него или вообще не работать, т. е. разойтись в принципе.

Парадоксально, но только этого он и ждет в принципе и говорит об этом каждый день! Но человек слышит то, что он хочет слышать, но никак не то, что ему говорят. Решили все-таки сегодня собраться режиссерским советом и определиться в своих собственных планах.

Не знаю, чем закончится вся эта история, наверное, так же печально, как и все предыдущие. Компания осталась, хотя и милая и сердечная (в большинстве своем), но уж очень немобильная, без какой-то собственной воли к жизни и творчеству. Жаль, жаль.

Я не хочу быть в роли взрывателя или аккумулятора. В конце концов, все эти дети мне чужие, и история эта не моя.

Я подставился под него, под Васильева, лично, когда он ставил в Париже, а я собирался уехать работать в Италию, имея ясные и реальные перспективы на будущее там, за рубежом. Он убедил меня не уезжать, убедил, что я нужен ему для будущей работы здесь, для создания театра. Вот на это я и пошел… Выбор был серьезный. Собственно, я тогда судьбу выбирал. Выбрал. Остался в России. Остался с ним.

За эти три года ничего не сделано. Театра реально нет. То, что есть, на грани краха. Теперь он уже говорит об эмиграции! Ничего себе мне это слышать!

Вот как обстоит дело сегодня.

Любой инициативе с их стороны помогу всеми силами. Но сам «заводить» ничего не буду.

5 июня 1994 г., воскресенье

«Уран». — Итак, прошел почти месяц. Мы толково провели это время. Шефа не было, он занимался кино… т. е. монтировал, собирал свои старые ленты, сделанные с учениками, для участия в санкт-петербургском фестивале.

Мы построили собственный план работы… до отпуска. Назначили показы, рабочие (для себя) и для публики.

Еще одним важным делом нужно было заняться, выпустить дипломный спектакль.

В общем-то это афера… с дипломным. Дело в том, что пять наших режиссеров, несмотря на то, что год прошел после окончания института, не защитились, т. е. не имели возможности защититься. Васильев не дал им времени, с одной стороны, с другой — и сами они не имели. Короче, мы решили сделать спектакль, на котором сразу защитились бы пять режиссеров.

Случай, мне кажется, беспрецедентный, во всяком случае, Мира Григорьевна Ратнер, работающая в ГИТИСе с 32-го года, не помнит подобного…

Так… пожалуй, пропущу всю эту историю. Она казалась интересной, а вот прошла, и неважно.

Борис Александрович Львов-Анохин (известный советский режиссер, педагог) теперь председатель комиссии. Я пригласил его на премьеру, он оказался очень доброжелателен.

М. А. Захаров пришел неожиданно для нас (на второй спектакль) 26-го. Во всем мэтр, спокоен, снисходителен… смотрел доброжелательно, улыбался (чуть не упал со стула, но не от смеха, а просто стул провалился). В беседе с Васильевым что-то такое сказал: делю на то, что мог бы сделать и чего не мог бы (свеженькая мысль). Надо показывать, продавать билеты, пускать публику. Это должно быть в лоне культуры, а так, ну, что же (все, конечно, спокойно, мягко, ненавязчиво). «Наш» тоже покачивает медленно головой. Вот, мол, последние годы «исследованиями» занимаюсь, как-то не хочется общения, закрыто живем.

«Ну, да, да, понятно, но… надо, по-моему, надо показывать… Достаточно в Москве людей, кому это будет очень даже интересно» (беседуют мастера).

Фрукты, бананы на столе.

План работы: 25 и 26 июня — дипломный спектакль. 3 июня и 1 июля — рабочие показы. 2-го и 3-го — дипломный спектакль. 4-го, 5-го и 6-го — рабочие показы, 7-го и 8-го — дипломный спектакль, 9-го — Мольер, 10-го — разговоры, 11-го — сцены из «Фауста», 12-го — «Евгений Онегин».

Шеф появился только 24-го. Показали ему прогон завтрашнего спектакля. Очень недоволен остался… просто совсем удручен. Только необходимость защиты, кажется, и, может быть, сознание собственной вины в этом заставляли играть.

После показа поднялись в кабинет. В ужасно мрачном настроении… Все закрыть, всех распустить.

«Сыграть и забыть» — главная мысль.

На следующий день, 25-го, очень… нет, не удивился, как же это сказать-то… Короче, спектакль замечательно шел… ребята классно играли, и атмосфера в зале была… без вариантов, отменная, отменная.

Он все воспринимает как новенький пятак. Как бы ничего не было вчера… И завтра будет тоже без всякого отношения к «сегодня».

Замечательно сыграли оба спектакля 25-го и 26-го. 27-го и 29-го (18-го, вторник) показывали ему огромное количество новых работ. Огромное.

Много очень хороших работ. Достаточно и беспомощных. Все как и должно быть.

Пару дней пытался говорить с А. А. о будущем, т. е. о новом сезоне.

«Надо говорить, надо нам с тобой говорить много», но очень не хочет начинать. Позавчера все-таки сели, я приготовил бумагу, взял ручку, чтобы записывать. Долго молчали. Потом он взял карандаш и, как всегда, рисуя графики на бумаге, начал рассказывать «возможности» театра (помещений и т. д.) в следующем сезоне, и так все разрисовал, так «убедительно», что только и оставалось в конце выдохнуть: вот видишь, не может быть никакого сезона!!

Т. е. у него получалось, что просто негде будет работать всем нашим группам.

«Уран» закрывается на реконструкцию, а 1-я студия (по большому секрету) не будет готова к сентябрю, вот и все. Я в ответ предлагаю рассуждать, так сказать, «идеалистически», т. е. творчески, не учитывая материальные возможности… «Вот если бы все у нас было нормально в этом отношении? Чего бы мы в таком случае хотели бы от сезона? Какие цели, задачи? Какие спектакли? Как, для чего бы мы жили?»

Пауза.

«Мне трудно, — слышу в ответ. — Ну что я могу с собой сделать, я же человек, в конце концов. Ну не верю я, не верю… невозможно в этой стране» (и далее — пошло со всеми терминами).

Короче, ни хрена мы не придумали, т. е. что-то фантазировали, вернее, я пытался нарисовать, предложить, он слушал, вздыхал и долго рассуждал о другом.

Вчера отличный Мольер, «Школа жен». 1 час 5 минут прекрасного, стилевого, Васильевского театра! Господи, как неуловимо и зыбко все!

Все эти дни такие тяжелые были… Хотя показы проходили довольно толково. Для зрителей, наверное, достаточно скучно… просто в силу «безразмерности» и неотобранности работ. В конце концов, практически никакого отбора… по 4 часа неравноценного материала…

И вот вчера — бриллиант. Анатолий Александрович, говорю ему, ну, что же вы мне каждый день твердите: «Ничего не сделано, ничего не сделано, все в прорву уходит, жизнь, работа»… Ну вот же, говорю! Вот! Это же очевидно. Этого никто не может даже украсть…

Я действительно был сильно возбужден показом…

Сколько видел я в своей жизни Мольера и всегда только на слово верил, что он автор высокий, т. е. предмет у него юродивый, низкий и излагается всегда при помощи юродства, фиглярства. И вот впервые увидел подлинную высоту, миф частной жизни. И впервые увидел Мольера, данного исключительно через слово, но в то же время гораздо выпуклее и живописнее любых визуальных примочек.

Долго, долго говорили. Ему хотелось все слышать, и, кажется, ожил, просветлел…

И только в конце самом вдруг говорит: «Я боюсь, боюсь, что никогда не смогу опять это сделать… Я мечтал поменять театральный стиль… Чувствую, что могу сделать это, знаю, как, но иногда мне кажется, что никогда не смогу передать свои знания».

На радостях, кажется, сочинили следующий сезон. Хотя с ужасным запевом об общем крахе и т. п.

И все же, и все же…

Пусть в планах, в разговорах пока, пусть. Главное начать.

Надо выпускать сначала Платона, как и положено по школе, потом Мольера (два названия), потом «Иосифа», еще «Бесы», еще «Чайка», 4-й акт, и Пушкин.

2 июля 1994 г.

Весь июнь в Москве был холодный и дождливый, и это хорошо, иначе было бы невозможно выдержать окончание сезона, последние спектакли, последние разговоры.

Я знал, что сразу уеду на съемки в Питер — месяца полтора назад меня пригласил Иван Дыховичный в свою картину «Музыка для декабря». Это знание тоже поддерживало… Т. е. не сам факт участия в фильме, а именно неизбежный отъезд, перемена.

Толя вел себя скверно… постоянно в депрессиях, с просветами равновесия. Иногда его от всей души жалко, особенно в моменты покоя и осознания, когда наедине со мной он начинает каяться, мучиться сам от себя.

— Это болезнь, Николай, я знаю… болезнь. Ведь не было никакой причины сегодня для истерики, утром проснулся и хорошо себя чувствовал, потом, знаешь, накатывает злоба — просто темно в глазах, и ничего, ничего не могу с собой сделать… Понимаешь, Николай, какой ужас — не могу с собой справиться… Что мне делать, дорогой, скажи?

Такие вот монологи…

Или:

— Ни в чем они не виноваты — артисты, что я на них сорвался… зачем? Я сам во всем виноват, кругом виноват… Я бросил вас, два месяца не показывался… Я благодарен тебе, что ты с ними все это время был, вы хорошо трудились, много сделали… Господи, какой ужас… Что же я ору-то… Это — конец. Я серьезно говорю, Коля… я знаю, скоро умру. Не может человек жить в таком состоянии…

Говорю ему:

— Они любят вас… понимают, прощают. Вы же сами видите. Хотя, конечно, в таких стрессах находиться… — говорю. — Надо пытаться сдерживать себя… если хочешь видеть только черное — так и будешь видеть. Нельзя. У нас много позитивного, действительно много сделали, накопили, они чувствуют единый стиль, знают школу, это видно, это любой скажет. Они преданы, работоспособны, готовы… Надо в храм сходить причаститься.

(Я всегда об этом говорю, и Никита тоже.)

Он помолчит, покачает головой:

— Я был. Был…

13-го — последний разговор с актерами. У нас отпуск. Он уезжает на Запад, вернется где-то в конце октября, в лучшем случае. Начинать сезон надо без него. Долго обо всем договаривались наедине. С актерами разговаривал недолго… часа три.

Потом еще сидели в кабинете, вспоминали всякие мелочи, подробности, чтобы ничего не забыть. Он просил еще поговорить с Людмилой, успокоить ее, и еще, и еще, и еще что-то… Вышли из «Урана», я проводил его до машины. Обнялись, трижды расцеловались.

Весь день 14-го двигали с Расой мебель, готовя квартиру к ремонту, вернее, к продолжению ремонта. Мне принесли домой билет.

Вечером того же дня сел в «Красную стрелу», вагон «СВ» (стоимость билета 76 тысяч рублей), и проснулся, подъезжая к Питеру.

8 утра. Солнечно! Легко. Вагон идеальной чистоты, интуристовский. Далее — метаморфоза… перемена — композиционный сюрприз. Меня встречают, улыбаются… На красивой машине везут в гостиницу «Советская», селят, за что-то извиняются, кормят, улыбаются, дают деньги, просят отдохнуть… и вообще главное, чтобы мне было хорошо…

Я принимаю душ, обтираюсь мягкими махровыми полотенцами, немного валяюсь на свежих простынях, набираю Москву, звоню Расе. Надеваю новую майку, белую с синими полосками и надписью «Соmраnу». Меня усаживают в джип «Тойота» (именно такой, о каком я всегда втайне мечтаю), и мы летим по Питеру.

Полдень. Солнце. Хорошая музыка в салоне. Прибранные, вычищенные к Играм доброй воли улицы прекраснейшего города, улыбки, молодые, здоровые, удачливые лица моих новых друзей (и ни зуб не болит, нигде ничего не колет, не жмет).

Золотой купол Исаакия проплывает в музыке. Я смотрю на него и молюсь. Долго молюсь про себя и крещусь незаметно. Поминаю Танюшу, маму, Наташу, Аудру,… прошу здоровья папе и опять молюсь Богородице. И благодарю Бога за все!!

Господи… Какие счастливые минуты были, какие счастливые. И обязательно вот так с печалью, с Таней, с промелькнувшей скамейкой, где мы когда-то сидели… Я молюсь, потому что знаю — за все, за все, за все — платишь.

В Комарове снимаем на даче какого-то профессора. Огромная, двухэтажная, в лесу, на берегу Финского залива. По сценарию — это моя дача (!). Попробовал представить так… реально, что моя… Нет… не могу.

Здесь сказочно. Только комары. Впрочем — Комарово. Второй день съемок.

16 июля 1994 г., Комарово

Поварская, 20.

Прекрасная осень в Москве. Сухая, теплая, солнечная… Говорят, лет 30 не было такой теплой. Тяжело каждый день идти на работу и проводить весь день в театре… в холодном помещении…

А. А. (на репетиции):

— Вы знаете… я подвержен нервным всяким заболеваниям, поэтому пропускать надо: как я выгляжу, как говорю… Да и слова мои не всегда нужно слушать. Иначе я только вред вам приносить буду… Я ведь все равно что-то говорить буду.

— Многие последователи, вышедшие отсюда, на самом деле никакие не последователи… просто — вредители… Ни-че-го они не знают.

— Я обеспокоен тем, что кто-нибудь из вас может подумать, что это и есть дело… это только путь, только путь! Понимаете? (О том, как играют сегодня.)

11 октября 1994 г.

Почти весь ноябрь прошел в одном ритме.

С утра провожу тренаж в одной и потом — в другой группе («Сирин»). Днем репетиции Платона («Евтифрон»).

Васильев приезжает в 6–7 вечера. Смотрит (в основном), иногда говорит, т. е. разбирает вещи. Где-то в 10, в половине 11-го актеров отпускаем (никогда не раньше), потом сидим в кабинете, пьем чай и говорим. Обо всем. Пытались составить некий перспективный план жизни театра… Правда, ничего конкретного так и не вышло из этих стараний.

Часто приходит Никита, и тогда беседуем втроем… на темы более общие… я бы сказал, философские… теологические и т. д.

Анатолий в такие минуты «отходит», иногда даже что-то похожее на эйфорию посещает нашу компанию… Болтаем с удовольствием бесполезности и необязательности нашей беседы.

Но часто ничего не помогает, и он продолжает свои монологи, заводясь еще больше, и доходит до крика… уже ни к кому не обращаясь. Некий эмоциональный клубок, сгусток боли и нервов… без начала и без конца, без ясной мысли… как два дерущихся нанайца — на снегу: шапки, шубы, руки, ноги, руки, шубы, шапки, ноги и т. д.

На днях, устав, видно, от такого монолога, он долго молчал, потом говорит с таким изяществом побитого:

— Да не хочу я ни с кем соревноваться в этой стране! Ни с кем! Я все уже сделал! Все!

Потом, помолчав, говорит:

— Вот с Бруком… да. Хотел бы… но… поезд ушел. С Гротовским хотел бы, но это невозможно… Не по силам мне…

Никита мягко так говорит:

— Почему? Толь?

— По-то-му… потому что! — вдруг заорал Толя.

Как он выдерживает — целый день находиться в таком состоянии — черноты и отчаяния, трудно представить.

В полночь идем на метро «Сухаревская». Там у нас знакомый дядька, ростовчанин, который всегда пропускает нас бесплатно. Перебрасываемся с ним двумя словами: о здоровье, о погоде. Иногда пропускаем один, два поезда, потому что самое спокойное и тихое какое-то время. Уезжать не хочется.

Без даты

А. А.:

— Знаешь, я чувствую себя, как если бы я — вода в стакане, с которым кто-то бежит по пересеченной местности. И я ничего не знаю, что со мной в следующую секунду случится…

— Понимаешь, совсем неуправляемый… меня это тревожит, Николай. — Я спрашиваю: это как-нибудь связано с качеством репетиций? — Да ни с чем не связано… ни с чем! Вот вышел из дома… и катастрофа, с любой мелочи может начаться.

— Мы ничего не сделали за месяц… ни-че-го. Ну, что винить актеров, что же, я не понимаю? Актеры не сделали — виноват режиссер… Я погибаю в этом театре, — повторил он дважды и замолчал.

I декабря 1994 г.

Я подумал, что если пройду весь путь до конца с моим театром, с Анатолием… то потом буду спокоен и… как бы это сказать… удовлетворен, что ли…

Сезон решающий, хотя и не назван таковым вслух. Но факт появления сцены («Студия-1» должна уже 24 декабря освящаться) — очень значительный факт в нашей жизни… и дальше все станет очевидным, т. е. то ли обстоятельства против нас, или сами мы создаем именно такие обстоятельства.

А. А.:

— Правильно сказать, правильно себя поставить — это важно.

— Сложно… правильно поставить себя в отношении содержания и структуры и всегда это держать.

— Свет нужно сохранять, охранять и воспитывать не только в самом себе, но и друг в друге. Эта работа противоположна всему, понимаете, всему вокруг.

— Когда приходит мастерство, появляются проблемы. Как владеть воздухом сцены? Естественностью — при таких энергиях, приподнятости тона? Мы не хотим видеть людей покойных, обаятельных, ясно? Как? Как?

— Хорошо, господа. Будем прощаться. Мы встречаемся с вами 18-го числа, я вернусь. Аню отпускаю в Швецию, она обещала вернуться. (Все смеются.)

Это все писал в репзале, а теперь в метро. 00.12 на часах, жду поезда на «Боровицкой». Толю только что посадил на «Арбатской».

— Поеду собирать вещи, — сказал.

Обнялись, троекратно расцеловались.

— Я сердцем чувствую, — говорю, — что там (в Таормине) все будет хорошо, я уверен.

Он печально улыбается. Пришел поезд.

Он жутко расстроен последней репетицией.

Без даты

1995–1997

1995

Воскресенье. Утро. Утром дома.

Так все перемешалось… Надежды, уверенность, апатия, опустошенность настолько рядом, что, кажется, живешь этим в одно и то же время.

24-го декабря освятили «Студию-1», так теперь называется наш бывший подвал.

У меня нет никакой веры в то, что произойдет нечто и мы выпустим спектакль. Скорее предчувствие катастрофы. Произойдет нечто, и все рухнет.

Просто фантазии такие возникают, как сны, какие-то чужие люди входят в театр, начинают переделывать, перестраивать, возмущаются, зачем тут нагородили все это! И ломают, перестраивают, уничтожают.

Начинаю думать — а как же наши архивы, наши святыни? Тысячи пленок, фотографий, афиш и проч. и проч. и проч. Все летит по ветру, гибнет, исчезает.

Не только во сне такие катастрофы, иногда — даже чаще — наяву, во время работы или во время разговоров наших с Анатолием.

Мы нашей группой «Уран» переехали на Поварскую. Трудно «утрясались» на «новом» месте. Кое-как удалось свести все громадное расписание. Удивительно, в группе «М» сейчас шесть человек, в моей 14, вот вся труппа, ну, еще «Сирин», но помещений катастрофически не хватает.

Утром тренажи у всех.

Кое-как расходимся, «М» в «Студии 1», я в 3-й студии с 10 утра с «Сириным», с 11.30 с «Ураном».

Потом три концертмейстера одновременно работают, в это же время самостоятельные репетиции «Урана» и репетиции Васильева с группой «М» плюс Мари Тёречек (звезда венгерского театра и кино. фильм «Сорванец» помнят миллионы советских зрителей) — «Дядюшкин сон». С 18.00 или с 19.00 он переходит к нам и до 22.00 идет репетиция «Онегина».

12 февраля 1995 г.

Март и апрель работал с французской группой стажировки у нас. Вел тренинг 4 раза в неделю.

Группа как группа, молодые… никакие. 3–4 человека были неплохие (одна девочка из Австрии, Юта!). А так… любительство. Им очень нравилось, и все восторгало.

Без даты

1 мая начал репетиции с «Сириным» над «Плачем».

Как всегда, все у нас неожиданно и нервно.

Толя был в очередном нервном срыве, что-то там происходило, не помню уже, что… Короче, он хотел вообще отказаться от этого проекта, потом вдруг говорит (за несколько дней до 1 мая): «Николай, бери спектакль и делай сам, я не приду, у меня то и се, и вообще разрываюсь и просто не хочу, ни на одну репетицию я к ним не приду, делай все сам!» Ну, в таком духе был разговор.

До этого речь шла о другом, а именно: он проведет первые две недели репетиций (с 1-го по 14-е), а я потом буду «доводить» и покажу ему генеральную репетицию 22-го мая. Он — режиссер-постановщик, я — режиссер.

Вот такой был договор, и даже приказ какой-то Лихтенфельд издал.

Короче, я начал работать сам.

«Плач Иеремии». Репетиция

«Идею я дам», сказал. И действительно дал: положить в основу мизансцен древнееврейский алфавит. Идея как бы сама собой напрашивается, т. к. Иеремия четыре главы из пяти начинает с алефа и продолжает до тава, каждую новую песнь со следующей буквы алфавита, и так 22 песни в каждой главе, как и количество букв в алфавите.

Идея идеей, а делать работу с ходу было очень не просто. Начал с того, что раздобыл этот самый алфавит (далее древнееврейские буквы) и т. д., текст «Плача» на древнееврейском, всякие учебники и сидел дома, рисовал иероглифы. Рисование много дало. Почувствовал пластику, движение линии, объем. На планшете, в объеме все совершенно иначе, и потом переходы, т. е. чередование формы и хаоса.

22-го, как и обещал, показал генеральную репетицию.

Толя очень воодушевился, наговорил мне кучу благодарностей и хороших слов, тут же решил шить костюмы (от чего раньше категорически отказывался) и вообще решил уже в июле играть это в Москве.

29 мая 1995 г.

Прилетели в Берлин 1-го. На автобусе попали в пробку, ехали 6 часов вместо 3-х. Репетиции «Иеремии» 5-го, б-го, 7-го (они подлетели 4-го).

Играли в Маgnikirchе 8-го, 9-го и 10-го. Начало в 21.30 и 10-го в 19.30.

Лучший спектакль — последний, 10-го. Все сложилось, что должно быть на этом этапе работы.

Т. два раза приходил на репетицию. 7-го утром и 8-го утром.

Состояние у него было растерянное, сам не мог решиться репетировать, что-то шептал мне на ухо, чтобы я передал артистам и сделал с ними. Потом сказал, у меня много дел «вокруг», работай сам, и стал заниматься перестановкой зрительских мест и т. д.

Долго мучились с голубями и их мучили. Несколько раз отменяли эту мизансцену. Дело в том, что голубям слишком подрезали крылья, вернее даже одно крыло, и они как-то неловко падали на пол после того, как их подбрасывали актеры, попросту шмякались на пол. Делать это во время спектакля, конечно, никуда не годилось.

Тут проявился в Толе Мастер… Замучил актеров и голубей повторениями и нашел, что когда сразу 22 (т. е. все) голубя подбрасываются и еще в то же время кто-нибудь из актеров бросает пух, шмякание скрадывается, нормальная получается картинка. Так и сделали в конце концов. Что очень выгодно смотрелось в спектакле, и зрительские места добился, чтобы подняли, что тоже было правильно. Хотя немцы наотрез отказывались и говорили, что невозможно.

Прием был замечательный, и артисты мои, по-моему, воодушевились.

Пропускаю все «истерики» и «срывы», которых за это короткое время было предостаточно, и из театра он «уходил», и так «глупо и бессмысленно». Назначал световую репетицию и убегал с нее, поругавшись с Игорем П. и хлопнув дверью (храма!). Все было, конечно. И проблемы с певчими тоже были.

Короче, слава Богу! Все прошло.

1-й — хорошо.

2-й — вяло.

3-й — отлично.

Вчера сыграли 1-й пушкинский вечер («Моцарт и Сальери», два варианта, плюс «Фауст» Пушкина и Гёте). Шло представление 2 часа.

Все средне.

Кое-кто уходил.

Я стоял за камерой, и было легче. Так бы исстрадался.

Много недоумения вызывает и у русскоговорящих, а уж для не понимающих языка — шарада. Нет такого предмета, ткани игровой не возникает, которая стала бы предметом контакта между залом и сценой.

Ночью в холле гостиницы долго с ним говорили. Старался быть откровенным и говорил все, что думаю, но видеть, как человек страдает, и «резать» дальше по живому… может быть, даже неблагородно, хотя в профессиональном смысле необходимо.

Он был в очень тяжелом состоянии, советовался, что предпринять, как переделать композицию на сегодняшнее представление (может быть, ввести «Каменного гостя» с актерами из группы «М»?).

Составили несколько возможных вариантов. Сказал: «Еще подумаю, и ты подумай и утром мне позвони».

Утром я провел тренинг. Актеры были в хорошей форме, как ни странно.

Он стоял в соседнем холле, ожидая репетиции, там стойка бара, он пил чай, но бармена не было. Я подошел, он поздоровался и спросил, нет ли у меня случайно капельки коньяка, мне совсем плохо, говорит, не могу работать, все болит. Я попытался найти какие-то нейтральные и бодрые слова, но так, чтобы он не понял, что я его успокаиваю. Вот, мол, артисты в хорошей форме, сконцентрированы, возбуждены и т. д. Потом Игорь подошел, пошел за стойку, нашел в какой-то бутыли немного хорошего вина (названия не помню, но помню, что у Эдгара По упоминается где-то). «Толя, будешь?» — спросил Игорь. Нет, нет, что ты, это я так спросил, просто мне плохо, сказал он, продолжая крутить перед собой на стойке чашку из-под чая. Потом как-то резко схватил стакан с вином, сделал глоток-два, так же быстро поставил перед Игорем и пошел в зал репетировать.

Брауншвейг милый городишко. Чистый до ужаса. По траве зайцы бегают стадами. Трамваи ходят строго по расписанию, минута в минуту. Светофоры на каждом перекрестке отдельно для транспорта, отдельно для велосипедистов, отдельно для пешеходов… Все аккуратно стоят и ждут. А там, где вдруг нет светофора, все тормозят и упорно тебя пропускают.

Я в Москве на Цветном пробовал пропустить двух старушек. Потом пожалел. Они долго не могли понять, чего от них хотят и не хотели идти первыми, я показывал рукой, идите, мол, пожалуйста. Они смотрели то на меня, то друг на друга, сзади мне посигналили, и я поехал, и старушки наконец решились в это время и пошли. Я нажал на тормоза, сзади стали сигналить. В общем, нечего экспериментировать.

Брауншвейг. Коричневое молчание.

11-го посмотрел спектакль Роберто Лепажа «Семь течений реки Ота», театр из Квебека (Канада), этакая сага (сочиненная режиссером и труппой) из 7 частей. Длилось все 5 часов. Закончилось в час ночи. Немцы топали ногами от восторга, свистели и кричали.

О Лепаже сейчас говорят как о самом знаменитом из молодых (ему 37) режиссеров мира. Публике действительно это должно нравиться. Хороший товар (как мне сказала Барбара Леман, почему же критики о нем так хорошо пишут. Это нравится людям, сказал я, а критики тоже люди).

Что же он сделал? Соединил клиповое сознание со всеобщей любовью к «мыльным операм». Соединил, надо сказать, мастерски. Чисто постановочная работа. Труппа откровенно слабая, местами уродливая, но ей отведено столько места, сколько терпимо, остальное — высокая театральная технология, эффекты, электроника, движение, музыка, свет и т. д. Все это очень сильно и грамотно.

13 июня 1995 г., Брауншвейг, Германия

В «Театральной жизни», в №№ 5 и 6, замечательная статья М. М. Буткевича о Станиславском. Может быть, никогда не читал о К. С. ничего подобного. Т. е. панегирики были (и более фееричные), и «низвержение» гения (более беспощадное), и все это была полуправда. Мих. Мих., наш любимый Мих. Мих., только он сумел в короткой статейке так услышать, так соединить и дать истинный портрет Художника.

Читаю, перечитываю. Воспоминания нахлынули. Два года, проведенные с ним., два с половиной года. Собственно, оно не кончилось, это время. С такими Мастерами только встречаешься и уже никогда не расстаешься.

А. А. вернулся из Италии, где проводил стаж по Платону.

Вчера встретились на Поварской в 11.00 для разговоров и составления планов. Вышли на улицу. Солнечный, душный день. Ходили и говорили. Сидели за столиком на Новом Арбате, у нас теперь тоже как в Париже: столики, кока-кола, почти, почти, только толпы кругом возбужденные, и дети оборванные подходят и просят деньги.

Он предложил мне быть вторым режиссером «Пиковой дамы», которую будет ставить в Веймаре.

Рассказал условия и прочее. Сказал, подумай и как можно скорее дай ответ, мне это очень важно. Я сказал, что могу сразу ответить, сейчас, мне нравится предложение, и я согласен. Потом уже говорили по делу, т. е. о проекте.

Он очень искренне обрадовался, что я дал согласие. Вообще настроение у него неплохое, хотя, кажется, несколько перевозбужден и даже несколько лихорадочно все время говорил, перескакивая то на труппу, то на планируемые гастроли в Южной Америке, то на осенний стаж в Париже, и опять к постановке оперы.

Мне всегда хочется задержать его внимание на чем-то одном, довести до конца, обговорить, решить в конце концов и зафиксировать. Даже достаю блокнот, ручку в таких случаях, как бы показывая, что вот теперь мы должны остановиться на этом вопросе, должны решить, принять окончательное решение.

Но он все равно как-то незаметно «ускользает», и если я настаиваю, твердо настаиваю, досадливо машет рукой. «Мы обязательно к этому вернемся, Николай, как можно сейчас все решить… нам с тобой много, много нужно еще говорить. Итак, я сейчас буду репетировать Мольера… Я думаю, грамотно будет, если мы сначала в Москве покажем „Амфитриона“, а потом „Иеремию“, как ты думаешь?» — Я соглашаюсь. — «А с той группой я буду продолжать „Евгения Онегина“. Правда, я совершенно не знаю, как найти время. Меня не будет в сезоне 18 недель, понимаешь, это катастрофа!.. Если бы найти деньги и привезти в Веймар нашу группу, я мог бы там продолжать с ними репетировать параллельно с немцами». — «Но у нас нет таких денег и навряд ли будут». — «Конечно, нет и не будет… Но это хорошая идея… Не бросать же „Евгения Онегина“. Как ты думаешь, с этим может что-нибудь получиться?»

4 июля 1995 г.

Позвонил Мих. Миху, чтобы поблагодарить за статью в «Театральной жизни» и рассказать свои впечатления. Он очень обрадовался моему звонку. Я попросил о встрече, и он тоже с радостью согласился, только просил не у него, т. к. давно болеет и дома ужасный беспорядок. Я пригласил его к себе.

Вчера он приехал в 14.00 и сидели мы до половины девятого! Говорили, говорили, говорили… Обо всем! Начиная от его студенческих лет, перебирая все фамилии и действующие персоналии, о нашем курсе, и до сегодня.

Говорил о книге, которую он пишет.

Я знаю, что это будет великая книга.

М. М. беспокоится, что не успеет закончить, говорит, что пока готова одна пятая, а он очень болен и работать из-за болезни тяжело… не хватает «здорового» времени.

Нет в мире справедливости, и сетовать на это пустое занятие. В мире художественном — тем более. Человек такого знания о предмете театра, практического, подчеркиваю, знания, можно сказать, не имеет совсем серьезной, крупной, достойной его режиссерской биографии.

Парадокс. Факт.

Рядом с ним, в одно время с ним выросли, застолбили место в театральном пространстве десятки, десятки других, которые — и это очевидно — проще, односложнее, одноклеточнее и т. д.

Мих. Мих. — титан!

Мих. Мих. — чудак!

Мих. Мих. — энциклопедия, заброшенная в чулан за ненадобностью. Такое впечатление, что регулярный театральный процесс охраняет себя от фундаментальных вмешательств. Этакий здоровый примитивизм — залог долголетия, стабильности и покоя.

Безвестные чудаки, однако, ему необходимы. В укромном месте, не афишируя, пожирает театр такого титана с потрохами, обсасывая каждую косточку, смакуя детали и «элементы», потом обтирает рот салфеточкой и, как ни в чем не бывало, выходит «на публику». И потом… потом… расчетливо и разумно тратит сожранный клад озарений, добавляя в рутинное ежедневное свое существование по капельке свежей крови, по капельке, чтобы хватило на долгие годы жизни «в достатке».

8 июля 1995 г.

«Иеремию» начал репетировать 26 августа (Толя в отъезде. Сначала был в Греции, потом в Париже).

Я работал на Сретенке. Нормально. Т. е. спокойно работал.

Не считая мелочей: полное отсутствие воды в здании, а значит, проблема туалетов, чистоты и порядка. Холод и разрушающийся «Уран». Вчера и сегодня перевозим декорации на Воровского в «Студию-1». Завтра начинаю работать там. По плану, который я еще летом составил, 6-го октября нужно закончить работу с актерами (отпустить их на гастроли на месяц) и начать возиться с техникой. Потом с 10 ноября начать все сводить. Т. е. актеры плюс техника. 22 — генералка (в ноябре).

Пока все двигается по плану. Обязательно хочу успеть сделать генералку 22-го, потому что в мае, тоже 22-го, была генеральная, 22 песни в каждой главе «Плача». Толя вернулся 17-го вечером, 18-го целый день ездил по начальству в связи с «Ураном».

Строительство!

Пока ничего не делается.

Вечером звонил мне и дважды переносил встречу. Наконец встретились уже 23-го у него дома.

Сидели на кухне. Не виделись месяц, хотя общались по телефону.

Сначала проблемы со строительством, потом труппа.

«Я должен бросить все и заниматься домом, — сказал он, — если я сам не возьмусь за это, ничего не будет, понимаешь? Мы потеряем все, и никакого здания к 98-му году не видать, а значит, и никогда! Работай дальше как работал, я благодарен тебе, хоть что-то в театре делается.

С труппой встречаться не хочу… не буду. Меры будут очень крутые по лаборатории.

Оставлю несколько человек, кому верю, в ком уверен, кто работает. Хватит! Хватит! Надо кардинально решать». И т. д.

21 сентября 1995 г.

Я стал дедом.

Дети у меня все-таки непутевые. Позвонил Вадим, меня не было, наговорил на автоответчик: «Николай Дмитриевич, поздравляю вас: вы стали дедом. — Пауза. — Мальчик, зовут Алеша. Настя чувствует себя хорошо. Ну, вот и все, конец связи».

Ни точного дня, ни часа, когда внук родился… ни веса, ни роста… ничего более. Телефона у них нет. Я позвонить не могу.

Без даты

Рано утром 8-го в воскресенье позвонила Фая Антонова, сообщила: умер Михаил Михайлович, Мих. Мих.

Это случилось 7-го. Подробности узнал уже позже. Тут же позвонил Толе домой, поехал к нему и вместе приехали в театр.

Весь день занимались траурными делами. Похоронить в Москве… проблема. Оказалось, что у Михаила Михайловича вообще была подмосковная прописка, и это значит, только где-то далеко в Подмосковье можно похоронить. Приехал Вася Скорик.

Главное — рукописи. Архив. Сохранить.

Звонил нашим в разные города и страны, сообщал.

Жутко. Печально.

Все время вспоминал нашу последнюю встречу в июле. Как мы шли к метро «Новослободская» мимо театра Красной армии.

Его театра.

Он говорил о смерти, я — о том, что 68 — не возраст. Он не очень хорошо выглядел, был бледен, хотя и бодр. Но… но я действительно не думал, что это так рядом.

Прости, Михаил Михайлович.

Прости за все.

9 октября 1995 г.

Только что вернулись с кладбища.

Николо-Архангельское кладбище, красивый, теплый, солнечный день. Могила далеко в глубине кладбища (39-а). Очень красиво и тихо было.

Как он хотел, никто не говорил никаких слов.

Падали листья.

Я вспомнил один из наших экзаменов… Вся сцена была в желтых листьях.

Дело было в октябре.

10.12.1926–7.10.1995.

Кто смог — приехал, это я об однокурсниках. Еще много знакомых лиц. ГИТИС… кафедра, Морозов Борис, Иосиф Райхельгауз, Васильев.

Мих. Мих. просил, чтобы никакой панихиды, т. е. слов и прощаний.

I I октября 1995 г., 16 часов 50 минут

1996

«Иеремия» прошел уже 37 раз (не считая пяти открытых генеральных). Играем по 5–6 спектаклей в месяц.

Огромное количество рецензий в самых разных изданиях, разных по значению, но все, что называется, позитивные. Вчера Ольга Иосифовна из Петербурга звонила, сказала, что видела одну статью отрицательную, обещала прислать. Это даже хорошо.

Надо сказать, ни в одной статье мое имя даже не упоминается, хотя в афише ясно сказано: режиссер такой-то… Ну что же, это понятно. Великий спектакль мог сделать только великий режиссер, а не какой-то там Чиндяйкин. Комично другое. Толя никак на это не реагирует. И даже, кажется, наоборот, совершенно поверил, что это его произведение.

В январе (3-го — 8-го) везу «Иеремию» на Сицилию. На фестиваль. Играть будем в Катанье. Толя ездил смотреть площадку, естественно, сам, хотя потом сказал мне: «Я делаю за тебя твою работу». Мне и сказать-то было нечего на это. Что же, я сам себя в Сицилию направлю, говорю. Ну ладно, говорит он, в следующий раз поедешь ты. И теперь улетел во Францию, в Авиньон, смотреть опять же площадку для летнего спектакля «Иеремии» в Авиньоне.

Как-то случилось, не знаю даже в точности, как… через Оксану Фандеру, наверное, вышел на меня продюсер Атанесян Саша.

Предложил поставить пьесу Липскерова «Белье из Люксембурга». Где-то с конца октября разговоры велись по этому поводу.

Все достаточно убедительно. Настолько, что я счел нужным переговорить с Васильевым о возможной моей работе на стороне. Я был уверен, что с его стороны не будет никаких препятствий, хотя бы внешне, так и вышло. Естественно, характер нашего шефа сложнее, чтобы просто с чем-то согласиться. Тут же он стал придумывать мне какие-то занятия и поручения… организация новой лаборатории, набор курса в ГИТИСе и т. д.

Ну, ладно… с этим разобрались.

9 декабря 1996 г.

1997

Вылетели на Сицилию 3 января (Толя и Лихтенфельд — раньше на день).

В Милане пересадка на Катанью. Прилетели ночью, часа в два ночи были уже в отеле «Моdегn». На следующий день в 8 утра был уже на монтировке декорации в церкви Св. Николая (теперь музей, раньше — один из самых больших монастырей Италии). Церковь огромных размеров… типа… Исаакия или, может быть, храма Христа Спасителя у нас в Москве.

Отсюда и проблемы первых репетиций. Резонанс. Мои «сирины» были просто в параличе весь первый день. 4-го провел две репетиции. 5-го — три. Нашли звук. С трудом. Потребовалось менять ритмы. Рисунок, естественно, тоже пришлось круто менять. Планшет намного больше нашего. Стена наша там смотрелась, как игрушечная. Спектакли 6-го — в 18.00, 7-го — в 21.00. 8-го утром вылетели в Москву. Летели с приключениями.

Без даты

Суббота. Проснулся в девять. Чуча обрадовалась, стала лизать мой нос и тихонько беситься.

Думал, Раса поспит еще, но она тоже поднялась. Пошли в парк. Я разминался слегка. Раса с Чучей бродили по парку. Снег колючий… февральский, осел местами, протаял. Долго гуляли. Чуча лазила по деревьям, получая за это угощение. Если дерево немного наклонено, она разбегается и забирается довольно высоко, выше моего роста, потом прыгает мне на спину и так «едет» на мне.

Долго гуляли…

У Расы выходной сегодня, а я пойду в театр. Просматриваю абитуриентов, желающих поступить в Лабораторию.

15 февраля 1997 г.

«Воля и свобода — взаимоисключающие вещи. То, что имеет отношение к действию, — это воля.

Чего хочет публика? Приятного и умного… кто умнее. Кто менее умный — приятного и глупого (смешного). А чего публика не забывает никогда и взрослые передают детям? — духовное». (А. Васильев. Из беседы)

«Усвоить психологию импровизирующего актера — значит найти себя как художника!» (Михаил Чехов)

20 ноября 1997 г. Италия, Кастильенчелло

1998–2004

На родине мрак, безумие и, как говорят по Би-Би-Си, коллапс.

Спектакли «Иеремии» 9,10,11 сентября, начало в 20.00. Проживаем — гостиница «Пирита».

Неужели совершенно кончился «запал» — не пишется, и все тут. Сижу и думаю: вот это надо записать, это зафиксировать, это не забыть… еще сижу — и потом мысль: а зачем?

Таллин, 10 сентября 1998 г.

История с «Афинскими вечерами» подходит к финалу (пьеса Петра Гладилина; в главных ролях Ольга Аросева, Лев Дуров, Вера Алентова.)

Репетировал в августе (21 репетиция) в театре Сатиры, в репзале, потом большой перерыв был, уезжал в Швецию с «Иеремией» — потом около 10 репетиций и коротких прогонов в ДК МАИ, которые сорвались из-за ужасных холодов. Помещение не отапливалось — это было с 5 по 15 октября, даже по 14-е.

Артисты не могли снять пальто — я только что перенес грипп на ногах. Короче, что-то вроде прогона получилось только 14 октября. На таком вот уровне поехали в Новосибирск и в Омск.

Петя хороший драматург, но, конечно, представления не имеет о театре как продюсер, администратор и т. д. Худшей организации гастролей не знаю за 30 лет — это была сказка абсурда — фантастика. В результате все произошло! Премьеру играли в новосибирском Центральном клубе железнодорожников. 1200 мест. Дикая сцена. Аншлаг. Принимали на «ура» (играли средне). Это было 19 октября.

20 октября — Академгородок.

После спектакля сели в поезд и в 9 утра приехали в Омск!!!

Это отдельная история. Кажется, там я национальный герой… Нет, не буду писать ничего. Итак, 19, 20 — Новосибирск. 21, 22-Омск.

«Иеремия» в Испании

Прилетели 27 января. Очень тяжело летели, с двумя пересадками в Париже и Барселоне, и ждали следующего рейса по 4 часа.

Здесь тепло, очень — +20. Но я простудился. Думаю, от кондиционера.

Играли 30, 31 в Central Theatre, это на территории Экспоцентра-92. Сегодня летим в Барселону. Плохо себя чувствую, хотя температуру сбил.

Севилья, I февраля 1999 г.

Монтировка — 2–3 февраля в Меркато-де-Флор. Огромный (хорошо мне знакомый) зал где-то на 800 мест. Репетиции.

2 и 3 февраля: 14.00–16.00, 20.00–23.00

4-го, 5-го и 6-го — спектакли, начало в 21.00.

Ноtel Riаltо, рядом с lа RаmЫа.

Барселона, 1–7 февраля 1999 г.

Летим домой… через Париж. Спектакли прошли очень хорошо. Особенно последний, вчерашний. Здесь, в Барселоне, впервые попробовали подзвучку. Получилось здорово. Это вообще может быть новым импульсом.

Труппа в хорошем состоянии, хотя, конечно, Маши Шенталинской не хватает.

Это был (вчера) 107-й спектакль.

Барселона, 7 февраля 1999 г.

Несколько маялся «романом» с театром Сатиры. Познакомился (по его приглашению) с Плучеком Валентином Николаевичем; довольно милый, комплиментарный разговор состоялся. Пьеса, которую мне предложили, в том актерском раскладе меня обескураживает. Походил даже, посмотрел несколько спектаклей, и совсем стало грустно…

И тут неожиданно приглашение из «Арт-партнера»…

С легкой душой (мягко) расстался с Сатирой и начал репетировать. Пьеса Альдо Николаи, «Железный класс» — ее родное название. Составчик: Юрский Сергей Юрьевич, Волков Николай Николаевич, Волкова Ольга Владимировна.

Провел 11 репетиций. Юрский репетирует замечательно. Хотя… точно беря зерно характера — трудно идет на нюансировку. Николай Николаевич — пока очень растерян, очевидно, с ним придется основательно повозиться. Ольга Владимировна — пока хворает и не репетирует.

Наконец-то нашел своего художника — а он, оказывается, был совсем рядом и «под рукой». Лариса Ломакина. Сочинили замечательную картинку. Теперь мне есть с кем работать… Слава богу!

Параллельно репетирую со студентами «Женитьбу». Встречаюсь с ними ежедневно по 3–4 часа. Тяжеловато, конечно, — немного «разрываюсь». Наверное, нужно (придется) отложить «Женитьбу» на время, чтобы выпустить спектакль.

Премьеру должен подготовить к 15 мая. Только бы никто не заболел из актеров — тогда справлюсь.

25 марта 1999 г.

Никколо Макиавелли, «Мандрагора» (между 1512 и 1520). «М.» — располагается у истоков ренессансного театра и ренессансной комедии.

Лодовико Ариосто, «Комедия о сундуке», 1508.

Кардинал Баббиена, «Каландро».

Освоение и модернизация сюжетного и стилевого наследия античной комедийной классики (Ариосто), драматизация национальной комической традиции (новелла по преимуществу).

Макиавелли отказывается от традиционных сюжетных моделей, выбирает совершенно оригинальную фабулу, но… вводит в художественный язык чуть не весь жанровый диапазон римской классики: Теренций, реминисценции римской элегии, эпоса {Лукреций), «цитирует» Тита Ливия… Светония и т. д.

Вся эта система упрятана очень глубоко (не как у Ариосто).

Принцип подражания классике — жизненно важный для литературы Возрождения — приобретает в «Мандрагоре» невиданную органичность.

Дух комических новелл Боккаччо (даже воспринимая сюжетные мотивы «Декамерона»).

Розыгрыш — излюбленная тема ренессансной новеллистики.

О… Макиавелли постоянно опровергает: Лигурио отнимает у Ка… роль организатора и вообще выбрасывает его из действия. Лукреция — вместо того чтобы пассивно склониться перед победителем, отбирает у него инициативу.

Система идеологических и эстетических провокаций.

«Карнавальная традиция» М. М. Бахтина («Карнавальные песни», «Золотой осел»).

Мотив смерти и воскресения: «Сегодня утром ты все равно что снова родилась на свет, а вчера казалась полумертвой».

Динамическое равновесие внутренней и внешней природы, души и судьбы.

Лукреция — способность перестраивать свое поведение сообразно с логикой объективных обстоятельств.

Испытание «мудрости» героини (центральное понятие макиавеллиевского учения о человеке). Готовность к метаморфозе.

Все остальные персонажи срослись со своими социальными и бытовыми масками.

«Государь».

«Рассуждения о первой декаде Тита Ливия».

О силе молодости, юности.

Без даты

Не уймусь, не свихнусь, не оглохну Генрих фон Клейст (1776–1811).

«Разбитый кувшин», комедия, 8 действующих лиц + 3,4 слуг (5 мужчин + 3 женщины). (1801 г.)

Швейцария. Содержание картины, изображающей сельскую тяжбу по поводу разбитого кувшина. (Жан-Жак ле Во, судья и разбитый кувшин.)

Вальтер — судебный советник, Адам — сельский судья, Лихт — писарь, Госпожа Марта Рулль, Ева — дочь,

Фейт Тюмпель — крестьянин, Рупхерт,

Госпожа Бригитта, Слуга, хожалый, служанки.

Шекспир (1564–1616).

«Сон в летнюю ночь». 16 действующих лиц + 4 эльфа + свита (женщин 3).

«Счастливые комедии». Дж. Уилсон. Уникально явление — в комедии нового и древнего — дух критики и осуждения. У Шекспира лишены сатирической направленности.

Без даты

Опять в своем «родном» Шереметьеве. Но… никуда не улетаю на этот раз — просто здесь съемки сериала «Маросейка, 12», куда я залетел ненадолго.

Приболел, что-то похожее на то, что было несколько лет назад, — головная боль, «мошки» перед глазами и проч. Опять же, очевидно, связано с остеохондрозом (или — астиохондроз? — не знаю, но болит). Неделю было совсем плохо. Сейчас несколько лучше. Раса делает массаж ежедневно и какие-то уколы в задницу.

18 октября 1999 г., Шереметьево-2

Любая житейская история стремится к художественному состоянию и в конечном счете к мифу, равно как и миф легко опрокидывается в житейскую историю.

В этом смысле анекдот — блиц-миф.

Без даты

Спор с католицизмом. О православии, идолопоклонении. Ответ «оппоненту» приснился мне несколько дней назад.

Икона есть знак — внешнее (видимое) отражение внутреннего (невидимого) образа. В определенном смысле икона есть человеческая потуга «опереть» абстрактно-мистическую религиозную эмоцию на конкретно-визуальный символ, т. е. придать движению души (внутреннему жесту) осязаемый, реальный эквивалент, тем самым выразить его, воплотить уже вне себя. Чем же в таком смысле икона отличается от крестного знамения? Разве крестное знамение с очевидностью не является внешним жестом (знаком, символом, отражением) исключительно (отражающим) внутреннего, душевного приятия крестного пути страдания и сострадания в нем.

Таким образом, не принимая иконы в православном обряде, правоверный католик, следуя логической последовательности, должен отказаться и от крестного знамения и т. д. и т. д. и срочно перейти в лютеранство, откуда, подчиняясь «здоровому практицизму», опуститься в американский баптизм, в секту, т. е. клуб по конкретным житейским интересам.

Без даты

Траектория человеческой деятельности (и творчества в том числе) пролегает между двумя полюсами: каждодневным тяжким трудом (постепенным накоплением опыта, мастерства, практического знания) и авантюрой (азарт, интуиция, наитие, блестящий дилетантизм). Способностью примирить эти два противоречия, использовать магнитную энергию обоих полюсов обладают только гении: Моцарт, Пушкин! Золотая середина потому и называется золотой, что она почти не существует в материи, в практической экзистенции человека.

Здесь одна из разгадок «Моцарта и Сальери». Сальери (не как лицо, как художественная модель, предложенная Пушкиным), конечно же, апологет первого полюса. В Моцарте он видит исключительную противоположность — дитя Свободы, т. е. дитя полюса авантюры (гуляки праздного). И дело тут не в природном злодействе, а в смещении истины… Моцарт не противоположность Сальери — он другой.

Без даты

Играли два спектакля «Железный класс» на сцене БДТ.

Юрский долго не решался на эту акцию… все-таки после своего ухода от Товстоногова он ни разу не выходил на эту сцену… и по определению такая акция не могла быть просто спектаклем, тем более что время совпадало с его «полуюбилеем», как сам он выразился, — 65 лет (16 марта).

Все-таки случилось. Ажиотаж в Питере необыкновенный… лишний билетик спрашивали от Невского.

Принимали горячо, каждую реплику, тем более что в тексте часто возникал иной смысл: «нас мно-ого было… кажется, что вчера».

18, 19 марта 2000 г., С.-Петербург

Летел из Москвы 14 мая через Брюссель во Флоренцию, там встретили и на машине уже добрались до Ропtеdега.

Карла Полластрелли еще в феврале, будучи в Москве вместе с Луккой Дини (Lucca Dini) на премьере «Моцарта», спрашивала меня о проведении мастер-класса у них… в мае. Потом было молчание. 7 апреля мы с Расой отважились поехать в Вильнюс на машине. Попали в страшный снегопад и гололед… Незабываемая поездка…

Вернувшись через неделю, нашел автоответчик «забитым» предложениями работать…

Так всегда бывает. Среди них и приглашение из Италии.

Теперь, имея е-mail, стало легко вести переговоры.

Роберто Баччо развил кипучую деятельность, слил воедино какие-то два фонда культурных, раздобыл деньги и организовал типа летней школы что-то. 300 часов у них в бюджете (моих из них 60).

Меня попросили начать первым. «Собрать» (в смысле сбалансировать, привести в какую-то кондицию) новую группу. Набор у них был по конкурсу, 15 молодых людей от 19 до 30 лет, из них несколько режиссеров.

Конечно, разношерстная компания до ужаса. Несколько человек продвинутых ребят с каким-то опытом, остальные — балласт… Вечная проблема.

Работал по 7 часов в день, с 10.00 до 14.00 и с 16.00 до 19.00. Первый день полностью тренинг. (Даже сам устал 7 часов заниматься тренингом…)

Потом — утром тренинг, после обеда — работа с текстом.

Взял «Театральный разъезд» Гоголя. У них есть даже два перевода, один, как Рая говорит, приличный.

Переводчицей — Рая Раскина. Она хорошо помогала мне — умница девочка.

На 9-й день (последний) сделал показ (или открытую репетицию), хотя никто об этом не просил. Но я решил добить итальянцев щедростью.

1 час — тренинга, 1 час — отрывков (11 штук). Короче, нагородил гору сочинений. Роберто — припух (хотя бы от количества). Познакомился с Ежи Штуром (которого знал по кино), он начал работать после меня (с лекциями о своих фильмах?!).

Потом будет какой-то замечательный человек из Бразилии по имени Кака (очень славный, мы с ним тоже познакомились). Потом некто из Китая — мастер пекинской оперы.

«Векьо Банана» — ресторан, где мы обычно ужинали. Итальянская кухня — лучшая в мире, это я серьезно. Повар по имени Андреа — художник в полном смысле… Я заказал мясо (не помню название), а Lucca сказал ему, что это мясо я вчера заказывал в другом ресторане (это правда), и этот Андреа сотворил такое!! (то же самое блюдо, но… невероятно, я стал гурманом), чтобы не ударить в грязь лицом.

Италия, Понтедера (Роntеdега), 14–27 мая 2000 г.

Гибель Володи Лаврова… нелепая, трагичная смерть молодого талантливого человека… В театре шок…

Июль 2000 г.

Р. S. Скончался 19 июля.

«Специализируюсь» на кинофестивалях в последнее время… В июне был на «Кинотавре» в Сочи, целые две недели загорал и купался в «славе».

Там было две моих картины…

Мне понравилось это занятие — правда… Пригласят еще — поеду.

С Настей на кинофестивале

Потом поехал в славный город Бердянск на Азовском море… Какой-то там кинофорум России, Украины, Белоруссии, «Бригантина», что ли, называется, романтично так.

Тоже весело — тоже две моих картины: «Под полярной звездой» и «Львиная доля». Там дня четыре мне удалось отдохнуть, надо было возвращаться в Москву — съемки, а теперь вот принесло в Выборг.

Мы с Расиком совершили веселое путешествие из Вильнюса… достойное пера сценариста.

14 августа 2002 г.

3 июля — 9 июля 2003 года: кинофестиваль «Артек». Супер.

Снимался в Минске с 28 сентября по 6 октября у Юры Мороза в «Женщинах…» и у Никифорова в военной картине «Высота 89».

Мне очень нравится сниматься в кино. Весь этот долгий, утомительный, бесконечный день съемок — мне нравится… особенно, когда хорошая группа. А мне везет, в основном очень хорошие люди на площадке. Иногда чувствую, что «не мое» — еще в период договора… и отказываюсь.

8 октября 2003 г.

Болонья — Флоренция. Дни русского кино в Италии (Фонд культуры РФ). Представлял «Дневник камикадзе». Ездил один от группы.

Вспоминал Болонью. Когда-то я здесь бывал… Помнится, с Тьерри Сальмоном еще лет… этак 10 назад!!!

Тогда все было так важно… Сейчас… Мало что важно. Почти ничего.

Надо же. Прочитал сейчас статью Анджея Вайды. Старость, что ли… Или «борьба с социализмом» даром не проходит. А он… до ужаса тривиален — и скучен. Грустно сознавать движение времени, видеть, как гниют титаны.

1–4 мая 2004 г.

Съемки «Команды чемпионов» (Вскоре сериал вышел под названием «Парни из стали», я исполнил роль тренера по боксу Бориса Борисовича Рогова по кличке Рог).

Море теплое, даже жарко… С удовольствием купаюсь.

Сегодня домой, слава богу, в Москву. И здесь скучно… Везде я скучаю теперь. Много стал выпивать, от этого, может быть… или наоборот — от того, что скучно. Домой… домой…

Никуда больше не хочу — разве что в Тарусу… Дом уже почти готов — красивый, уютный… бревенчатый, как в детстве, в Чёрном. Пока не хватает печки, но скоро будет — и печь, и камин. Там хорошо.

С апреля почти не было выходных… Снимаюсь каждый день, 4–5 картин параллельно. Думал ли когда?

Кипр, Лимассол, 12–16 ноября 2004 г

Наша семейка

…… и ее глава

СТИХИ

КРАТКАЯ БИОГРАФИЯ

Николай Дмитриевич Чиндяйкин — актер, режиссер, педагог. Родился 8 марта 1947 года.

По окончании в 1968 году Театрального училища в Ростове-на-Дону актер и режиссер в театрах Ростова-на-Дону и Омска.

По окончании режиссерского факультета ГИТИСа (курс М. М. Буткевича и А. А. Васильева) в 1987 году — актер, режиссер, педагог в Московском театре «Школа драматического искусства».

Руководил работой русской группы в совместном проекте «Школы драматического искусства» и Рабочего Центра Гротовского «Славянские пилигримы» (1991).

Прошел цикл тренингов под руководством Е. Гротовского (1991, Понтедера, Италия).

С 1993 года преподает в РАТИ, ведет актерско-режиссерский курс мастерской Васильева.

С 2008 года — актер МХТ имени Чехова.

Народный артист России.

А. П. Чехов «Вишневый сад». МХТ. 2008 г. Фирс — Н. Чиндяйкин, Раневская — Р. Литвинова, Аня — А. Скорик

Б. Брехт «Трехгрошевая опера». МХТ. 2009 г. Филч — С. Медведев. Причем — Н. Чиндяйкин

А. И. Гончаров «Обрыв». МХТ. 2010 г. Бабушка — О. Яковлева, Председатель — Н. Чиндяйкин