НедоСказанная Аксиома или Житие не святого, но Духовного

LIBERTY

PUBLISHING HOUSE

NEW YORK

ЛЕОНИД

ДУХОВНЫЙ

НедоСказанная

Аксиома

или

Житие не святого, но Духовного

Устные Мемуары

Леонид Духовный

НЕДОСКАЗАННАЯ АКСИОМА ИЛИ ЖИТИЕ НЕ СВЯТОГО, НО ДУХОВНОГО

Leonid Dukhovny

AN UNFINISHED AXIOM OR LIFE NOT OF A SAINT BUT OF DUKHOVNY

Liberty Publishing House Planetarium Station

P.O. Box 1058

New York, NY 10024 Tel. 212-679-4620

LibertyPublishingHouse.com

All rights reserved including right of reproductions.

No part of this book may be used or reproduced in any manner without written permission of the Publisher, except in the case of brief quotations embodied in critical articles and reviews.

Copyright © 2025 by Leonid Dukhovny ISBN: 978-1-62804-259-7 (paper)

978-1-62804-260-3(digital)

Library of Congress Control Number: 2025930138 Printed in the United States of America

«Книга о друзьях. Тот, кто ее откроет, не сможет не задуматься о своем: а как же у меня, у нас всё было и будет? И почему порою именно так, как у них? И отчего же не так?...»

Натан Эйдельман

«Прекрасный наш союз…»

ОГЛАВЛЕНИЕ

Пролог

Олег Митяев

Александр Решко

Анекдоты от Берга: Леонид Позен

Вступление: Попутчик

Глава 1. Предопределение, или «веди себя прилично»

Глава 2. Колыбель моя — Демеевка; воспитатель мой — война (1938–1945)

Глава 3. История песни «Без Подола Киев Невозможен».

Глава 4. Турьё

Глава 5. Грушинка + . А, ведь, так оно и было

Глава 6. Удача юная. «Радионяня» в горах

Глава 7. Удача книжная: как удалось переправить книгу в Москву

Глава 8. Удача киношная

Глава 9. Удача театральная

Глава 10. Забавные истории. Клячкин

Глава 11. Удача запорожская

Глава 12. Неужели это было? Эссе (КГБ)

Глава 13. Веточка сирени

Глава 14. Удача, не злая, киевская

Глава 15. Эмиграция. Начало

Глава 16. Удача фамильная

Глава 17. Удача как мгновенье славы

Глава 18. Эмиграция. Первые шаги не в том направлении

Пролог

ОЛЕГ МИТЯЕВ

Из интервью в газете

Я актер, и мне кажется, что я научился управлять публикой. Приходится создавать образ, подчас непроизвольно входить в роль. Быть талантливым, ироничным, а главное, думающим. На сцене мне просто и в то же время сложно. У меня своя музыка, своя интонация. Благо я получил на редкость удивительный шанс продолжать традиции в кардинально изменившемся обществе, в новом времени. С другой стороны, поэзия Булата Окуджавы, Володи Высоцкого, Юры Визбора, Леонида Духовного, мне кажется, всегда будет актуальна.

АЛЕКСАНДР РЕШКО

Из предисловия к своему альбому

Решка Саня — исключительно неинтересная во всех отношениях личность, состоящая практически из одних отрицательных недостатков. Лентяй-неудачник с элементами везучести и с унылой стандартной биографией. Не реалист. Поёт плохо, гитарой владеет ещё хуже. Практически здоров, но курящих и пьющих людей переносит с большим трудом. Из редких и не очень положительных достоинств можно выделить только то, что является весьма благодарным слушателем. Упросить спеть свою песню практически невозможно. Главные увлечения (по убывающей прогрессии убивания времени) — фантазии всех видов, радиолюбительство, природа и её явления (люди, девушки и т. д.), дешёвая философия, компьютеры, голодания, песенки, музыка и т. д.

Своим загадочным и немеркнущим душевным фаворитом считает Леонида Духовного. К остальным авторам и исполнителям всяческих песенок относится всего лишь с любовью.

АНЕКДОТЫ ОТ БЕРГА: ЛЕОНИД ПОЗЕН

Бардовские байки Владимира Ланцберга, 1992 г

На улицах американских городов, как и в других уголках человеческой цивилизации, нередко можно услышать звучащий из магнитофона голос вилли-токареподобного орфея, поющего песни, скажем, Розенбаума или других известных авторов самым несанкционированным образом.

Эти пиратские пляски совершенно «достали» жену Леонида Духовного, киевско-сан-францисского барда, которая насела на мужа с требованием принять превентивные меры по защите своих авторских прав. И «сам себе правозащитник» Духовный обратился за помощью к тезке и бывшему земляку, ныне жителю Нью-Йорка, Леониду Позену, от которого мы и узнали эту историю.

Помощь, собственно, состояла в нотной записи «духовного» наследия. Просьба, казалось бы, совершенно невинная, тем более что по характеру звучания творения Духовного напоминают песни Галича. Но только на первый взгляд: при погружении в проблему становится ясно, что первые отличаются от последних куда большей музыкальной неопределенностью.

— В результате, — закончил свой рассказ Позен, — мне пришлось изрядно попотеть над нотами. С тех пор я говорю, что мелодии Духовного написаны мной.

Вступление

ПОПУТЧИК

Как-то, роясь в архивах Гуверовского Института, что в Стэнфорде, я наткнулся на изящную статью известного учёного-булгаковеда Владимира Локшина. Довольно быстро читаю её, вдруг чувствую, что глаза мои, как игла на испорченной пластинке, все время возвращаются к одной и той же фразе: «Ускользающие черты каждодневного быта...».

Ну, вот: а вас она б не задержала?! Мне же померещилось что-то по-домашнему мудрое, уютное что ли, располагающее к личным откровениям. В результате, в совершенно непонятной ассоциативной связи вспомнился забытый эпизод из собственной непричёсанной жизни...

Кемерово. Трёхдневный, круглосуточно идущий семинар поэтов и авторов стихотворной песни. Читаю лекции, принимаю участие в творческих мастерских. В финале уже почти без сил — мой авторский концерт. Внимательно и талантливо слушающая аудитория. Очень радушные и интеллигентные новые «товарищи по цеху». Весёлые проводы на вокзале. Скорый Кемерово – Москва должен доставить меня в Новосибирск, откуда я вылетаю домой.

Поезд тронулся, а я ещё стою в тамбуре, машу рукой и что-то благодарно-прощальное кричу провожающим. Пассажиров в вагоне — почти никого. Захожу в своё купе, где, по-зощенковски говоря, «в потёмках личности не видать». Вроде пусто. Только закрыл дверь, как из угла бородатый, заросший до глаз мужик встречает убийственной фразой:

— Деньги есть?!!!..

— Есть немного, — отвечаю, слегка испугавшись.

— Ну, беги к проводнику, возьми водки!

Хотел отказаться, однако стало любопытно. Спросил всё-таки проводника, но у того водка «давно вся вышла».

— Ну, тогда хоть чайник большой чая возьми, — потребовал лохматый.

Я нехотя выполнил его наказ и... не пожалел. Рассказчик он оказался отменный, даровитый, к тому же по-мужски неторопливый.

Сам родом с Сахалина и профессии редкой — горный спасатель. Он и возвращался домой после спасработ на одной из шахт. К сожалению, спасти удалось немногих, он толково о том поведал. Да, деньги свои командировочные и премиальные отдал семьям погибших, оставив себе только на дорогу и чай. Потом неожиданно сразу перешёл к теме о тайге, чифире, охоте, рыбной ловле — как неделю просидел на крохотном островке, фактически на дереве: ночевал себе беспечно на небольшом пригорке, в метрах сорока от небыстрой речки; дело было весной, он это не учёл, а за ночь река вздулась, разлилась. Вот и остров…

От моего попутчика (он также ехал до Новосибирска, а оттуда вылетал домой) исходила сила и снисходительность. Точнее сказать, сила доброго нрава и снисходительность умудрённого к малоопытному дитю человеческому.

Хотя поутру при свете платформенных фонарей, оказалось, что я всё-таки постарше его буду...

А как же комары? Не заели?!

— А что комары?! Да не отгоняй ты их. Ну сядет, ну возьмёт малую толику крови и будет отдыхать себе от трудов неправедных. А сгонишь его, новый присосётся. Уразумел? То-то… А для варки чифиря, для настоящего, годится только жестянка из-под армейской тушенки, свиной. Нет, не большая, а малая, двухсотграммовая. Исключительно только она!

— Целую пачку чая на такой ничтожный объём воды?

— И кипятить надобно медленно, неторопливо, — игнорировал он моё удивление.

— Откуда у вас такие фундаментальные познания? Вы, что — сидели?...

Он на мгновение задумался.

— Нет, сидеть не обязательно… Невдалеке, в нашей округе лагерь стоял. От него и вся наука. Много зэков, между прочим, были чем-то с тобой схожи, — отпустил он мне сомнительный комплимент. — Они и поднатаскали меня. Я потом Горный в Ленинграде закончил, но, всё равно, — домой вернулся…

Поезд приходил в Новосибирск часам к семи утра, и я надеялся после бессонных песнопенных ночей выспаться. Эх, думал, засну мертвецким сном! Но этот парень... Абсолютно не навязываясь, он просто что-то рассказывал, деловито подливал себе и мне чаю (да, я забыл сказать, что в моих «подорожных» подарках обнаружилась бутылка водки, но её хватило только на двадцать минут разговора). Время от времени ходил к проводнику за новым, более горячим чаем, иногда он спрашивал о чём-то, любопытствовал о «материковой» жизни и, не дождавшись, по его понятию, вразумительного ответа, сам начинал очередное повествование, которое целиком овладевало моим вниманием и гипнотизировало так, что спать не хотелось.

Жаль, но я не записал ни адреса, ни увлекательных историй этого таёжного Хемингуэя... Впрочем, нам и времени-то не хватило: о том «острове» он досказывал уже на перроне ж/д вокзала, а завидев вдруг приближающийся к остановке автобус, схватил свой рюкзак, крепко пожал мне руку: «Ну, бывай!» — и исчез в темноте зимнего утра загадочной для меня Сибири…

Было это давно, где-то в начале 80-х, но почему-то помнится. Наверное, потому что всё сошлось, как в хорошей бардовской песне, — и художественная реальность повествования, и личность рассказчика.

Глава 1

ПРЕДОПРЕДЕЛЕНИЕ, ИЛИ «ВЕДИ СЕБЯ ПРИЛИЧНО»

«Культуре научить нельзя — это не предмет (учебный. — Л. Д.), а исключительно накопление опыта».

Л. Оболенский, преподаватель ВГИКа.

А всё-таки интересно — не случалось ли с вами такое?.. Только решился написать «о времени и о себе», типа мемуаров что ли, как тут же в руки попадает замечательная книга публициста и критика Александра Гениса «Довлатов и окрестности». На первой же странице: «Сегодня мемуары пишет и стар и млад. Повсюду идёт охота на невымышленную реальность. У всех горячка памяти». Убийственно!..

А недавно услышал безапелляционно точный ответ корифея кино Евгения Весника назойливому журналисту.

Вопрос: Почему вы, человек, столь много интересного повидавший, не пишите книгу?

Ответ (прозвучал почти по Генису): При таком бушующем мировом океане мемуаров, кто будет читать мои воспоминания?!..

Да, оно верно. Но всё же существует, если хотите, некое оправдание странному повествовательному зуду: по большому счёту, есть ли вообще, что вспомнить?! Ну хотя бы для себя, без мысли, что другие прочитают, без глупо притаившейся надежды на признательность потомков... Так себе — старые закладки на перекидном календаре или, скажем, вахтенный журнал необычайно длинного похода… Попробуем?..

***

Как рассказывала матушка, моя «творческая» биография резво стартовала ещё до появления на этот дивный, яркий и грустно-весёлый свет… Но всё по порядку…

Киев. Жаркое лето 1938 года. Мама, будучи на восьмом месяце интересного положения, пришла в горком партии, где её, молодую рабфаковку, должны были протащить через собеседование на предмет принятия кандидатом в члены ВКП(б)У. Горком тогда располагался в огромном многоэтажном здании с высоченной арочной колоннадой, создающей как бы внутренний дворик перед входом в партийный храм.

Сегодня там не менее устрашающее заведение — МИД Украины!

К тому же, вероятно, для внушения трепета рядовым товарищам перед значительностью персон, засевших внутри, сие сооружение было тогда выкрашено в устрашающе-мрачный мышиный цвет. Возможно, что беспартийному архитектору, первый секретарь Горкома КПУ виделся этаким суровым троллем — Крысиным Королём, с его тиранической властью над своим анклавом... Кто его знает, а может, просто у строителей было высокоразвитое чувство юмора?!..

Так вот, из огромного холла на второй, секретарский, этаж вела широченная двухмаршевая лестница, облицованная ослепительно белым отполированным итальянским мрамором, но покрытая ковровой дорожкой, разумеется, красной, с декоративной коричнево-жёлтой оторочкой.

И вот почти на вершине длинного подъёма матушке, видно, из-за моих проделок, вдруг стало дурно, она споткнулась и стала падать навзничь! Если бы произошла эта катастрофа, я вряд ли бы сейчас что-то припомнил!!!

К счастью, несколькими ступенями ниже поднимался элегантно одетый, однако по рабоче-крестьянски крепко сбитый мужчина. Он успел взбежать наверх, подхватил уже потерявшую равновесие тяжёлую женщину. Затем помог ей преодолеть оставшиеся ступени, успокоил, усадил на стул, принёс стакан воды…

Это был знаменитый в то время советский драматург Александр Корнейчук, академик, герой соц.труда, будущий нарком иностранных дел УССР… Если б только Александр Евдокимович знал, кого он спасал?! Что его «крестника», беспартийного между прочим, спустя 40 лет в это же здание за антисоветчину «на ковёр», «с последним приветом» вызовет высокая идеологическая комиссия ЦК ЛКСМУ, сплошь «критики в штатском»...

Сегодня я не совсем уверен, что драматург отважился бы на нечто подобное! Хотя, как говорят, Александр Евдокимович слыл человеком рассудительным и к тому же порядочным, насколько сие в те «доисторические» времена было возможно.

Вывод: и хоть я довольно часто твержу, что авторская песня — это художественное естество, «спасло-то» меня не оно, а высокое во всех смыслах искусство в лице галантного и сильного Александра Корнейчука!

Ну, чем не аргумент?! Таким образом, литературно-музыкальный вектор мне был задан! Во всяком случае, уж очень хочется так думать. И поблагодарить Вас, «ваше благородие, госпожа Удача»!

Предвижу очередной мой доброжелатель где-нибудь из-за «интернетовского угла», говоря словами Михаила Зощенко, однажды «возьми и остроумненько вверни»: «Врёте вы всё! Вас же не было!» Во-первых, был. Во-вторых, моя добрая мама, дабы остепенить своё не в меру ретивое чадо, часто рассказывала эту историю. Затем сакраментально и не к месту заканчивала её непременным назидательным призывом: «Лёня, веди себя прилично!»...

Столько десятилетий нет тебя со мной, родная!.. Но твой наказ я, кажется, выполняю...

Слушая Джо Дассена:

Знаешь, ничто не вечно.

Всё, всё пройдёт, конечно.

Тихо закроется окно и тонкий лучик твой погаснет

Ну, а пока он светит, —

Все мы — большие дети

Лихо влетаем в этот мир, а доля тащится вприпрыжку.

Дальше, как на качелях —

Вверх, вниз, и полетели

Так, что перехватило дух и голова твоя в круженьи…

Боже, как нам хотелось,

Чтоб всё вокруг вертелось!

Центр — конечно, это мы, к тому же, лето — бесконечно!

Осенью — похмелье,

Отблески, сомненья.

Что же о жизни рассуждать — она случилась, состоялась.

Знаешь, ничто не вечно.

Всё, всё пройдёт, конечно.

Тихо закроется окно, но тонкий лучик не погаснет...

Глава 2

КОЛЫБЕЛЬ МОЯ — ДЕМЕЕВКА; ВОСПИТАТЕЛЬ МОЙ — ВОЙНА (1938–1945)

«...И было садов в Городе так много, как ни в одном городе мира...»

М. Булгаков «Белая гвардия»

Когда-то, будучи подростком, в роскошной по тем временам библиотеке нашего соседа по коммуналке Георгия Александровича Иванова — он был прокурором Киевской городской прокуратуры — я случайно увидел ярко оформленную книгу с многочисленными цветными картинками и интригующим названием: «Детство, отрочество, юность». Правда, имя автора, да простит великий Лев Николаевич Толстой, стараниями школьной программы спровоцировано вызвало у меня аллергию и не сулило радости. Но уж очень была красивой книжка, и я, испросив разрешения у Славика, сына прокурора и моего друга-однокашника, взял её и читал, если честно, довольно долго, многое не понимая и не воспринимая.

Лишь в зрелом возрасте, перечитав снова, я смог уловить тонко подмеченные сцены и, безусловно, неповторимые «подробности повседневного быта» русского дворянства первой половины 19-го века, мастерски отображённые гением Писателя. Понятно, что у каждого века, у каждого сословия свои странности, свои каждодневные приметы и, хоть «мы — увы! — не дворяне» и я — даже космически отдалённо не граф Толстой, может статься, что кому-то окажется всё же любопытной заинтересованная и неравнодушная попытка такого импрессиониста, как ваш покорный слуга, обрисовать дискретное время нашего врастания в жизнь…

***

Что же запомнилось из раннего, из младенчества? Какие-то смутные видения, как бы фрагменты немого кино. Именно — немого. Ведь никто ещё не вспомнил ни одной фразы, сказанной ему в годовалом или в двух-трехлетнем возрасте. А ведь именно с таким «немовлятком» больше всего разговаривают и бабушки, и дедушки, и родители. Вероятно, от радости, что их пока слушают и не возражают.

Я не помню лица няни, доброй украинской женщины, убаюкивающей еврейское дитя сердечными народными песнями. Но, возможно, тембр её голоса стал для меня определяющим в категориях вокального восприятия «нравится», «не нравится»...

Я достаточно поздно начал говорить. Видно, прислушивался и запоминал сложные взрослые словечки. Заговорил как-то сразу, целыми фразами и даже запел. Моя матушка рассказывала, что весь двор с восторгом и умилением слушал «мовлятко», которое, сидя в колясочке, с серьезнейшим видом напевало нянечкину любимую:

Вітер з поля, хвиля з моря,

Ой, то ж довела любов до горя...

А жили тогда мои молодые родители в одноэтажном глинобитном домике, что стоял в большом уютном дворе с вишнёвым садиком и сиренью. Там же находился дом маминого отчима, Улицкого Хацкла Яковлевича, стойкого коммуниста, преданного борца за дело партии, работавшего слесарем на 1-м Киевском пивзаводе.

Парадокс: моего родного деда, известного врача, Левитмана Йосифа Абрамовича, едва овладев Киевом, расстреляли красные. Впрочем, они так жаловали и многих других интеллигентов. Овдовев, с двумя детьми на руках, не имея средств к существованию, моя бабушка тяжко бедствовала. И красивую женщину, подобрал «победитель», тоже вдовец, и тоже имевший двоих детей. Он категорически потребовал, чтобы новая жена куда-то дела своё потомство и занялась воспитанием его отпрысков. Вот так мама в возрасте восьми лет, в тяжелом 1922-м году попала в детдом. Как она выжила, выросла, выучилась — отдельная история, и о том я ещё поведаю...

Надо сказать, что к моему появлению на свет многое изменилось и неродной дед, сменив гнев на милость, вдруг очень полюбил малыша, т. е. меня. Он предложил маме поселиться в одном из одноэтажных домиков демеевского двора, где и сам жил. Двор оказался дружным. Вместе отмечали праздники и дни рождения, вместе провожали ушедших.

На Демеевке, революционно переименованной в Сталинку, таких «коммун» было немало. Эта стихийно обустроенная южная окраина была как бы островком Города, со своим укладом и нравом.

Сталинка (Демеевка), 1930-е гг.

Теплыми летними вечерами жители двора устраивались на завалинках, доставались семечки, иногда раздувался самовар и выносился патефон с контрабандными пластинками… (Возможно, мне, как свойственно многим, прошлое видится в радужных красках, но, поверьте, я далёк от его идеализации, но песня... песня написалась сама.)

Евбаз воспет, воспета Бессарабка,

Воспеты Верхний Вал и Нижний Вал,

Но разрешите вспомнить для порядка

Район, который я не забывал:

Припев:

Демеевка, Демеевка — окраинка,

Форпостом южным города стоит.

А было время звали тебя Сталинкой,

Но это ни о чём не говорит.

С грустинкой окна у домов окрашенных,

А во дворах — сирень и соловьи…

Теперь — бетон и серость зданий башенных,

Где люди сверху, словно муравьи.

Кияне, земляки мои, опомнитесь!

Ведь, если так пройдёт немного лет —

Ни улицы родимой и ни комнаты.

Оглянешься, а Киева уж нет.

Припев:

Демеевка, Демеевка — окраинка,

Форпостом южным города стоит.

А было время звали тебя Сталинкой,

Но это ни о чём не говорит.

Я всё твердил: «Подол — кусок Одессы,

Евбаз — кусок Парижа посмотреть!»

Но, видит Бог (а жаль, не видит пресса),

Приличнее своё лицо иметь!

И не забыть Демеевскую улицу

И дом, где появился я на свет!

И пусть при этом кое-кто прищурится,

Но для меня земли роднее нет…

Припев:

Демеевка, Демеевка — окраинка,

Старинный южно-киевский район,

Где во дворах, а где и на завалинках

Играл блатные песни патефон.

***

Прошли года, и на месте, где был разноцветный «ван-гоговский» двор, теперь тускнеет Московская Площадь… Песня «Демеевка» была написана в 70-х годах, потом забыта, восстановлена, много раз корректировалась. Надеюсь, это последний её вариант.

Впрочем, на мой взгляд, любое выступление барда по большому счёту — исповедь, если хотите, премьера. Во всяком случае, неожиданно даже для себя, песни свои я всякий раз пою по-новому: что-то по ходу меняю в стихах, в мелодии, иногда в ритмической основе. Одним словом, — непричёсанное бардовское исполнение. (Вдруг подумал, — вот ещё одно отличие от эстрады, где всё движется по грамотно уложенным профессиональным рельсам, что в общем-то рационально, но...)

***

..Но, простите, — сейчас не о том. Сейчас о младенчестве. Так вот: родился-то я на Демеевке, а не на Подоле, как многие считают. Здание роддома во время войны было разрушено и на его месте возведена кондитерская фабрика им. Карла Маркса, где стали изготавливать фирменный и знаменитый «Киевский торт», не менее знаменитые фирменные конфеты «Птичье молоко», а позже, как шутили, «независимые батончики» — «Сало в шоколаде»!!!..

«И детство сладостно, и сладостна свобода...» Terra incognito?!

Моя любовь к прекрасному полу, преклонение и зависимость от него проявились ещё в пелёнках. Мама рассказывала, что кушал я плохо, и она, чтобы отвлечь капризу, подсаживалась к окну и комментировала происходящее во дворе: вот лошадка приехала, вот на подводе храпит пьяненький дядя Сёма, а вот детки тихохонько связывают вместе шнурки его ботинок. Завороженное её ласковым, мелодийным голосом, дитё покорно принимало в рот манную кашку, ложечку за ложечкой, а когда дядя Сёма «просыпался, прыгал и ругался», оно от восторга всю принятую кастрюльку петергофским фонтаном выплёскивало на только что вымытое окно. И радостно ждало благодарной реакции мамы…

Отцу я вообще не позволял подходить к своей особе. Однажды он забирал меня из летних круглосуточных яселек, что были под Киевом, в легендарной Буче. Героически отбиваясь ручонками от него, «красавéц» орал так, что в поезде милиция трижды проверяла папины документы на предмет не украл ли он меня. И лишь дома, увидев маму, я обиженно закрывал рот. В женские тёплые руки пошёл беспрекословно… О, если бы знать, что это была одна из последних возможностей, когда меня, визжащего от восторга, папа мог подбрасывать высоко-высоко и ловить… двумя руками!..

Через три недели началась война, откуда мой батя вернулся сильно покалеченным, без левой руки, с поражёнными слухом и зрением. Когда немецкие самолёты бомбили Киев, мне ещё не исполнилось и трех лет. 25 июня 1941 года отец ушёл на фронт, и моя ясельная память не сохранила довоенный образ молодого, весёлого, здорового, с двумя сильными руками мужчины…

Переход из «пелёнок» во взрослое детство получился довольно резким… Помнятся только два эпизода той поры…

Мама узнала, что дивизия, куда отец был определён сержантом разведроты, формируется под Черкассами, где-то в районе г. Золочева. Какими путями, со мной на руках, в этом вселенском кошмаре она сумела отыскать мужа, уму не постижимо?! Только женское, любящее и преданное сердце может сотворить подобное… Помню какие-то блестящие и манящие побрякушки в отцовских руках, плачущую, но старательно улыбающуюся маму. Она каждый раз пыталась то погладить батю, то поцеловать его. Я даже заревновал и от обиды отвернулся от них. Тем более, что рядом в большой луже происходило нечто: там плавала гусыня со своим ярко-жёлтым выводком. Когда игрушечные крякающие комочки, смешно переваливаясь с лапки на лапку, побежали у моих ног, я, присев, быстро ухватил одно из них! В ту же секунду почувствовал неведомую адскую боль — гусыня невежливо вцепилась «волчьими клыками» в моё благородное и зацелованное мягкое место!!! Орал так, что впору было подумать — воздушная тревога! Одного неожиданно достиг — всё внимание моих дорогих родителей переключилось на меня... Видно, боль стимулирует память, тем паче, если она идёт от знаменитого места!..

А вот ещё одно «болевое» воспоминание того времени… Товарный вагон военного эшелона.

На полу, устеленном соломой, по его периметру сидят странные дяденьки, очевидно, играющие в жмурки: глаза и головы их перебинтованы, они то и дело пытаются что-то отыскать на ощупь. Я сижу у мамы на руках и заинтересованно слежу за игрой взрослых. Мне и невдомёк было тогда, что нас подобрал фронтовой санитарный поезд и сердобольный комендант поместил меня и маму в вагон, где ехали слепые офицеры-лётчики, первые герои и жертвы войны. Санитаров не хватало, и мама ухаживала за ранеными: перевязывала, подносила воду, кормила, что-то успокоительное говорила им. Они же, заслышав детский голос, наперебой старались поиграть со мной. Но, обидно, что в одну и ту же игру, — прятки, как мне казалось. Я же, освоившись, смело слез с маминых рук и стал бегать по вагону, постоянно натыкаясь на лежащий посередине фрагмент рельса, предназначенный для ремонта путей в случае бомбёжки. И вправду, неожиданно налетели «мессершмитты»! От близко разорвавшейся бомбы вагон сильно тряхнуло, и я, прямо носом, упал на этот самый «фрагмент». Что было дальше — в тумане. Резкая боль в переносице (она оказалась перебитой), озабоченные детской истерикой голоса слепых и… спасающий сладкий вкус, ещё не известного мне сказочного лакомства, которым угощал меня добрый лётчик, утешая при этом спокойным и ласковым голосом. То было сгущённое молоко из его госпитального пайка. Спасибо тебе, парень. Я сейчас много старше тебя, но, как видишь, помню до сего дня твоё офицерское благородство, защитника и спасителя!.. И что любопытно: с тех пор сгущённое молоко — это моё, мой «деликатес в натуре», и туристско-альпинистская братия, зная всё, никогда не доверяла мне сей общественный продукт. Водку тащить в рюкзаке — пожалуйста, а сгущёнку — зась: слопаю!

***

Хотел закончить на этом главу, но потом показалось, что надо бы рассказать, хотя бы эскизно и пока ещё что-то помнится, об эвакуационных делах, о странной черно-белой жизни, как будто виденной в районном клубе, где допотопный проектор пускал фильмы по частям, с остановками для перезарядки ленты...

Многие киевские госучреждения были эвакуированы на Южный Урал. Юрконсультация, где работала моя мама, разместилась в замечательном городе Оренбурге, переименованном тогда почему-то в Чкалов. Не могу сказать, что беженцев принимали радостно, но грозные законы военного времени предписывали горожанам предоставлять нам жилплощадь в своих домах и квартирах по спецордерам.

Вначале нас с мамой приютил старый, больной туберкулёзом инженер. Он уступил нам одну комнату в своей квартире. Мама рано утром уходила на работу. Я оставался один. Что кушал, не помню, но помню, что голода не чувствовал: видно, сердобольный хозяин как-то подкармливал меня, делясь своим скромным пайком. Да и сколько-то нужно той еды для трёхлетней крохи, которая к тому же целый день возилась во дворе, играя с кошками, собаками и с такими, как он, дневными беспризорниками?! Как бы там ни было, я искренне и сердечно благодарен этому человеку, хотя имени его не помню!

Но кончилось лето, а поздней осенью нашего благодетеля не стало. Квартиру его передали какому-то начальнику, а нам с мамой выдали «ордер на угол» в добротном деревянном доме, собственниками которого были две старорежимные старухи, страстно и истово ненавидевшие советскую власть и всех её представителей! А поскольку «антихристовы властители» им были не по вставным челюстям, свою дворянскую ненависть они «благородно» перенесли на нас. В большом многокомнатном барском доме они отдали под наше жильё… глубокую нишу в стене тёмного коридора между кухней и лакейской. В «старое доброе время» ниша отводилась под вешалку для платья прислуги. Мама там поставила кровать, где спали мы вдвоём, и которая заняла всю площадь «помещения». Прибила на стене гвозди для полотенец и халатиков, а весь остальной скарб сложила в два небольших чемодана и засунула их под кровать. Кусками старой цветной, но выстиранной материи занавесила проём. Получилась миленькая, воистину «однобэдрумная» квартирка! На кухне разрешалось пользоваться водой из-под крана и двумя табуретками, служившими нам заодно и кухонным, и обеденным столами… Бедная мама и не предполагала, что в «однобэдрумке» придется прожить долгих два военных года.

Но я с умилением и волнением вспоминаю ту нишу, где, согреваемый родным теплом, свернувшись калачиком под маминой рукой, слушал сказки в стихах Пушкина и Дриза, волшебные истории братьев Гримм и Гофмана, напевные русские фольклорные былины, сказы Ершова, чей «Конёк-горбунок», ещё не умеючи читать, я выучил наизусть!..

Свирепствовал голод, военный голод. Мама могла меня покормить только рано утром кашкой из жмыха и горячим морковным чаем с маленьким кусочком хлеба, а вечером — такое же «меню» и редко, какая-нибудь добавочка. Что ела мама, до сих пор не пойму. Спустя десятилетия она с плачем вспоминала, как, завидев её на пороге, я душераздирающе, еле слышно, протягивая «спичечную» руку, просил: «Мамочка, хлебца...»

Голод — не тётка, и я, конечно, искал в пространстве, где был замкнут, что-либо «нежданно съедобельное». Домовладелицы же наши, используя свои старые связи, мягко говоря, вовсе не голодали. За неимением зимней одежды и обуви, я был вынужден всё время находиться на кухне и мог наблюдать дядей и тётей с мешками, часто приходивших в дом.

Старухи забирали мешки и угощали гостей чаем с сахаром (!!!?), хлебом с маслом (!!!?), бубликами и ни разу (!!!?) не накормили умирающего с голоду ребёнка. (А вы говорите — немцы, фашисты, коммунисты!)

Оставшиеся после еды хлебные объедки, тщательно убирались в полотняный мешочек, который затем подвешивался на высоко прибитый гвоздь, чтобы я не смог поживиться. Но велик человеческий разум и силы его удесятеряются, когда цель — хлебная корочка! Однажды, собрав последние щенячьи силы и подтянув массивный дубовый табурет к стене, где висела заветная торба, я, как обезьянка, вскарабкался наверх и — о, чудо! — достал два сухарика!!! Таким образом, с трёхлетнего возраста я уже самостоятельно «добывал хлеб свой насущный», хотя, пожалуй, не совсем легитимным способом. Но «недолго музыка играла, недолго фраер подъедал...». Через неделю в один из недобрых дней «харчевня» закрылась — злые старухи перевесили объедки под самый потолок, откуда достать их могла только пожарная лестница…

Конечно, я весь высох, сопротивляемость истощённого маленького организма была на исходе и в итоге заболел корью. И что любопытно, смертельный недуг запомнился, как густая непрерывная чернота, которая опустилась на меня зимой, а когда она рассеялась, за окном уже буянила весна и светило яркое солнышко.

Откуда мне было знать о подвиге моей матери: сама, находящаяся на грани истощения, она… сдала полную дозу крови и весь восстановительный паёк скормила своему больному сыну, чем и спасла меня!!! Нет в мире ничего выше и божественней, чем материнская жертвенность, чем альтруизм матери безоглядно оберегающей своё беззащитное дитя! И будь навеки благословенны женщины, чья цель — материнская! И будь навеки прокляты те, для которых дитя, лишь способ достижения бытовых благ…

***

Письма с фронта приходили крайне редко. Но как радовалась мать каждому из них! А однажды нам прислали фронтовую получку отца за полгода. На все эти деньги мама купила у соседки-татарки... литр молока! Но это незнакомое питьё мне не понравилось. Не люблю я его и по сегодняшний день…

На всё лето мама отправляла меня в татарскую деревню Бурта, что стояла на невысоком берегу реки Урал. В эту деревню была эвакуирована семья моего приемного деда, то есть моя родная бабушка Ида и их молодая и очень красивая дочь, моя тётка, Бэлла.

Тут уж я не голодал: собирал с мальчишками разную съедобную траву, лакомился угощениями сердобольных соседей, объедал плодовые деревья, в общем, вёл себя, как все дикорастущие! Бабушка меня приспособила собирать кизяки — высохший коровий помёт, коим топила большую русскую печь. (Ёлки, я же могу с этого времени отсчитывать свой трудовой стаж. Это ж сколько лет получается?! Нет, лучше не надо...)

Обычно в апреле-мае месяце за мной в город приезжал дед и по узкоколейке, но в пассажирском вагоне мы куда-то двигались и сходили на одиноком безлюдном полустанке, а оттуда — километров двенадцать по чистой, бескрайней степи пёхом добирались до деревни. Надо сказать, что Урал — очень коварная река. Весной она вздувалась неожиданно и неимоверно, да так, что заливала всё вдоль и поперёк берегов на несколько десятков километров.

И вот, когда я с любопытством озираясь вокруг, плёлся за дедом, моим босым ногам стало вначале тепло, как в тазике, где мыла меня мама, затем водичка подобралась к моим коленям, но в следующую секунду я стал тонуть. Не успел испугаться, как дед подхватил меня и посадил к себе на шею. Вода всё прибывала и прибывала. Вот она уже деду по грудь. Затем по горло, и тут наконец-то показались крыши подтопленных деревенских домов. Дом деда стоял на высоких сваях, но вода уже подбиралась к самим сеням. Дед со мной на шее подплыл к задней стене дома, где была загодя привязана лодка, пересадил меня в неё, затем взобрался сам. Из открытых сеней он принял бабушку и тётку с узелками. Отвёз всех к господствующему пригорку, на котором стояла двухэтажная районная больница. Затем отправился спасать других. "Героическим его поступком" я ещё долго бахвалился перед своими сверстниками.

Вообще-то я любил приёмного деда и всё время считал родным, пока на его похоронах мне кое-что не разъяснила двоюродная сестра. Светлая ему память и низкий поклон за то, что он столько возился со мной, ухаживал, как за родным, водил в баню и к себе в мастерские, кормил хлебушком и учил уму-разуму, молчаливо «прикладываясь» к заднице внука для ускорения восприятия житейских истин. Спасибо, деда. Спасибо, дорогой…

В конце лета 44-го от политрука воинской части, где служил отец, пришло письмо с уведомлением, что в бою под Курском «командир разведотделения гвардии, старший сержант Духовный С. К. пропал без вести...». Мама была убита горем, но жизнеутверждающая и деятельная натура, любящее и верное сердце не позволили ей опустить руки. Она снова бросилась искать отца. Разослала запросы по всем воинским инстанциям. Используя свои профессиональные навыки, будоражила юридические структуры и... ждала, надеялась.

Наконец-то, пришло письмо от какого-то командира, где сообщалось, что при возвращении с задания отделение отца «было накрыто вражеской миномётной батареей».

Многих убило, многих ранило, некоторых удалось вынести с поля боя. Большего он не знал. Появилась хоть какая-то надежда, и мама стала рассылать запросы по всем фронтовым госпиталям.

Отец обнаружился в одном из эвакогоспиталей где-то под Калугой. Главврач писал, что состояние бойца тяжёлое: он не видит, слух также частично утрачен, левой руки нет, на ногах и теле множество осколочных ранений. Всё это результат близкого разрыва мины…

Впоследствии отец рассказывал: в преддверии крупного наступления командующий фронтом приказал провести оперативную разведку по всей линии соприкосновения, так как имелись сведения, что немцы собираются применить новое мощное оружие. Зная коварство врага, среди прочего предполагалось, что это могут быть запрещённые отравляющие газы. С целью проверки данной гипотезы отец со своим отделением пробрались в тыл к немцам и, не обнаружив ничего подозрительного, взяли для анализа образцы грунта, воды и воздуха. С этими трофеями, возвращаясь, они прошли заграждения противника, проползли нейтральную полосу и, когда уже приблизились к проходу в нашей «колючке», их обнаружил наблюдатель немецкой батареи.

Сообразив, что это разведка, фашисты открыли шквальный огонь на тотальное поражение. Спустя много лет отец рассказывал: «Я, конечно, прижался к земле, изредка посматривая, как там ребята. Вдруг вижу, что шагах в пяти рванула мина. Меня оглушило, засыпало землёй. Очнулся, ничего не чувствую, но знаю по опыту, что при таком близком разрыве должно задеть осколками. Ощупываю себя правой рукой — вроде всё на месте. Ощупываю левой — ничего не пойму! Протёр глаз, глянул — господи, левой руки нет, а из раны фонтаном бьет кровь. Я закричал и тут же потерял сознание».

Как бесстрашная сестричка перевязала его и вытащила с поля боя, он не помнил, как и не помнил, что было дальше... Очнулся уже на койке, в тыловом госпитале. Глаза забинтованы и… тишина… Чуть позже под его диктовку письма писала добрая медсестра. Она же сообщала, как отец поправляется, что ему после операций сняли повязку с глаз, что он стал видеть и слышать, правда, не совсем ещё хорошо, но со временем всё должно наладиться.

И вдруг приходит маленькое письмецо, написанное рукой отца. Мама так обрадовалась, но, прочитав его, стала рыдать. Потом я узнал, что в этом письме он благодарил за всё маму и просил забыть его — она молодая, умная, красивая — найдёт себе ещё здоровую, сильную пару, а он контуженный, больной, требующий постоянного ухода инвалид не хочет губить жизнь любимого человека, а сыну пусть скажет — папа погиб. Я не знаю, что сделала мама, что она отписала отцу, приложив мои фотографии, какие слова нашла для замполита госпиталя, умоляя повлиять на бойца, но батя сдался и в конце 44-го прислал нам, уже из Киева, вызов, без которого в военное время приезжать в освобождённые города не разрешалось.

Из Оренбурга домой мы добирались почти месяц. Набитый возвращенцами «телятник» всё время отцепляли, мы стояли сутками на разных разъездах и полустанках, дожидаясь попутного состава. В дороге люди голодали, болели, умирали. Покойников хоронили тут же, у железнодорожной насыпи, но для живых каждый день приближал дату возвращения Домой, дату встречи с родными…

Я отца совсем не помнил, но очень ждал встречи с ним и, когда мы подъезжали к Киеву, я непрерывно канючил, чтобы мама заранее показала мне его, надеясь увидеть высокого и красивого богатыря, словом, дядьку Черномора. Каково же было моё разочарование, когда она на вокзале вдруг неожиданно бросилась с плачем на шею невысокому мужчине, менее всего похожему на былинного героя. Это был мой родной отец. Хоть и покалеченный, но, слава Богу, живой. Мне что, а многим моим сверстникам и друзьям повезло меньше, — их отцы остались на полях той страшной и кровавой бойни, перемоловшей в безжалостных жерновах десятки миллионов молодых жизней... Низкий поклон и слава им, спасшим моё поколение детей, детей, «выраставших при войне»!..

…А ещё врезался в мою шестилетнюю память Киев весны 1945 года, серый от пыли развалин.

Красавец Крещатик лежал в страшных руинах, даже проезжая часть представляла собой сплошное, цельное нагромождение битого кирпича, вперемежку со стеклом и разгромленной домашней утварью… Будто сгоревшие свечи — тополя, обугленные каштаны… Одиноко стоящая высокая стена бывшего дома с пустыми глазницами окон…

...Много лет спустя я написал песню на трогательные стихи Юлии Друниной:

Шли девчонки домой из победных полков.

Двадцать лет за спиной или двадцать веков?..

Орденов на груди всё же меньше, чем ран.

Вроде жизнь впереди, а зовут «ветеран».

...Шли девчонки домой. Вместо дома — зола!

Ни отцов, ни братьёв, ни двора, ни кола…

Значит, заново жизнь, словно глину, лепить,

В сапожищах худых на гулянки ходить!

Да и не с кем гулять в сорок пятом году...

Нашим детям понять трудно эту беду.

По России гремел костылей перестук, —

Эх, пускай бы без ног, эх, пускай бы без рук..

Грустно. В тёмных полях спит родная братва,

А в соседних домах подрастает плотва.

И нескладный малец в парня вымахал вдруг,

Он сестрёнку твою приглашает на круг…

Ты его поцелуй, ты ему улыбнись —

Продолжается май, продолжается жизнь…

Шли девчонки домой из победных полков, —

Двадцать лет за спиной или двадцать веков...

Детство кончалось, начинались послевоенные отрочество и юность…

Глава 3

ИСТОРИЯ ПЕСНИ «БЕЗ ПОДОЛА КИЕВ НЕВОЗМОЖЕН»

Ответ на письмо другу, Владимиру Баранникову

Я в то время — начало 60-х — увлекался джазом. Играл на скрипичном контрабасе. Основная моя инженерная работа (60р/месяц) кормила слабо, точнее, вовсе не кормила, и я подрабатывал на разных танцульках (в частности, в Голосеевском Парке), клубных вечерах (помнишь, был тогда на ул. Ленина, в полуподвале, клуб «Рабис»), свадьбах, молодёжных кафе («Маричка»), где, кроме всего прочего, изредка, пел свои песни (чужие петь боялся — голос не тот). Даже иногда подменял коллег в ресторанах («Театральный»).

При том никогда о «собственности» не объявлял: во-первых, за это не платили, а во-вторых, когда пьют или дёргаются, кому какое дело до авторства! А про литовку в то время и говорить не приходилось. Да я и сам-то, записав раз слова в какой-либо рабочий блокнот, забывал о том. Иногда вообще блокноты терялись. Мелодия — только на слуху, так как увы, нотной грамоте обучен еле-еле. Наши песни расходились по миру без нашего участия и без нас продолжали свою жизнь.

«Подол» мне аукнулся аж в 79-м, когда неожиданно, я был вызван в кабинет директора НИИ, где сидели специскусствоведы, и майор Григорий Григорьевич Онищенко грозно попенял: «Мы установили, что песенка „Подол“ ваша (не отпирайтесь!!!), а её поют махровые антисоветчики за рубежом! Вы знаете, что подобное карается законом!»

Уже позднее, где-то в 87-м году, когда приказано было любить бардов, зав. отделом культуры Киевского Горсовета т. Безверхий собрал весь наш «бомонд» у себя, не позвали лишь меня. И на вопрос Толика Лемыша: «А где же Духовный?», последовал ответ: «А разве можно иметь дело с человеком, который пишет: „А родной наш горсовет / Здесь построит туалет / Чтоб справляли первую нужду?!“ Думаю,что нет!».

История же такова: в 1959 году я служил в армии, куда попал по собственной глупости. Шёл второй год службы, и я очень тосковал по родному городу, по любимым мной его легендарным и историческим районам. Я уже тогда занимался сочинительством: писал стихи, сценарии к капустникам, песни к ним, писал репризы. Меня, безусловно, заметили. Привлекли в худ. самодеятельность, во внештатный «паровой» оркестр. Наша дивизия особого назначения (как теперь говорят, — быстрого реагирования) квартировалась подо Львовом, в глухих городишках. И свою ностальгию (только тут, в Штатах, я понял истинную цену этого слова) по цивилизации и воле я изливал в песнях, благо гитару у меня не отняли. Так появился «Подол», несколько полузабытых псевдонародных песен, подражаний аргентинскому танго и др. Уже позже, дома, я незначительно подкорректировал текст (где-то 1961–62 гг.), но основа и мелодия остались прежние.

Песня мне казалась (да и сейчас кажется) проходной, я годами не вспоминал о ней. Но у истории свой ход и… имеем, что имеем. И, казалось, такой поворот невозможен, но случилось же…

Я даже тут на своих гастролях встречал шлемазлов, которые хвастались своим авторством. (Их было штук пять-шесть, особенно в Лос-Анджелесе, Бостоне, на Брайтон-Бич, даже в Торонто, в Канаде). Большинство из них избегали диалога со мной, но некоторые, к их чести, приносили извинения. Перед моим отъездом из Киева, один из подонков, воспользовавшись неразберихой тех лет, быстренько залитовал «Подол» на своё имя. При этом текст был изуродован до неузнаваемости, а мелодия, как он сообщил, вообще не его. Я начал судебный процесс, но в связи с отъездом не успел его завершить. Хотя ВААП всё же залитовал на моё имя авторские текст и мелодию песни. Имя горе-плагиатора Юрий Морозов. Он, видно, не совсем психически здоровый человек, однако весьма практичный. За две недели до моего отъезда он позвонил и предложил сделку: я оставляю ему свою двухкомнатную квартиру на Русановке, а он отказывается от своих претензий! Каков, шнарант! Разумеется, я послал его. Но появление данного субъекта было не случайным, а являлось звеном длинной цепочки травли спецслужбами твоего покорного слуги. В результате чего, я вынужден был покинуть родные Пенаты! Но это уже другое.

И уж совсем в финале: как бы продолжая предначертанное, я «восславил» ещё 12 районов моего Киева: «Ебаз», «Бессарабка», «Шулявка», «Сырец», «Отрадное», «Печерск» и др.

Глава 4

ТУРЬЁ

«...Скала альпинистская и песня туристская — вершинные кроки мои»

«Слава безумцам, которые живут так, будто они бессмертны!»

Е. Шварц «Обыкновенное чудо»

Л. С. Д. в походе (студия «Киевнаучпопфильм», дружеский шарж) 1977 г. (?)

Киев. Владимирская улица. Древние Золотые Ворота, окруженные маленьким тенистым садиком с почему-то римским падающим фонтаном. Где-то здесь, в одном из домов старинной улицы, родился великий Александр Вертинский! Напротив садика, на другой стороне — старое, ХIХ века, шестиэтажное П-образное здание с фасадом в стиле ренессанс. Парадный арочный въезд ведёт в роскошный двор. Внутри высоченного его колодца — каштано-липовый скверик в ажурном приземистом чугунном обрамлении. За сквериком — трёхэтажный уютный коттедж, напоминающий родовое гнездо просвещённого латифундиста. В этих-то хоромах обосновался на долгие годы, почти навсегда «непутёвый» Дом Учёных АН УССР. (Заметка на полях: поднял сейчас справочник «Київ» за 1986 г. Там есть всё: от Дома Пионеров до Дома Престарелых, вот Дома Учёных нет. «Ну, нема!» Видно, мы так не угодили властям, что даже при упоминании об «умниках» мозги замакитрило!)

Так вот, там и квартировал Клуб Туристов, при котором возник первый на Украине КСП¹, во всех отношениях оправдывающий своё название «Костёр». Прошу заметить, не «Искра», а сразу «Костёр», что, между прочим, не преминула «нежно» поставить нам в вину бдящая «совесть партии». Потому-то — с глаз долой — нас вскоре «опустили под землю», точнее в подвальчик левого, восточного крыла П-образины.

Фонтан в том самом садике.

Восстановленные «Золотые Ворота».

Дом Учёных АН УССР.

Четверг — наш клубный день. Жильцам, чьи окна выходили во внутрь колодца», позавидовать было трудно, — они попадали как бы «В пекло галасних міст та гармидер...» бурлящей толпы среднеазиатского базара с его невообразимым гамом зазывал и негоциантов…

Снова — четверг и снова — наш Дом,

Двор — улей без крыши.

Спорят о том, спорят о сём

Будто их кто-то слышит.

Просто надо ребятам сказать

Всё, над чем думал неделю...

Завтра в походе будут опять

Песни, что раньше не пели...

И хотя «место встречи» едва освещалось (всё проходило, как правило, в позднее время), мы без труда находили своих и договаривались, в какие леса завтра рванём, кто что будет тащить, кто будет завхозом, кто завгаром, т. е. курировать неопытных в смысле снаряжения девиц (сиречь, гарем) и ребят, время сбора и т. д.

Утром в пятницу на работу — с рюкзаками. Вечером — сбор на пригородном вокзале. После полуторачасовой езды на электричке сваливали на выбранном полустанке и километров 10–12 шли по знакомым тропам ночного притихшего леса с его легким цветным воздухом.

Неявные лунные призраки то бежали впереди нас, то хитро выглядывали из-за трудно различимых деревьев и кустов будто просились в быль-небылицу недосказанную в прошлую ночёвку… Шагалось легко, споро так — в никуда. Только идущий впереди «командор» знал и определял, где «болот огонь зелёный нам говорит, что путь открыт!». Наконец, найдено искомое, и травянистая, мягкая поляна освещается бликами мастерски разведённого костра, заставляя «чьи-то тени, чьи-то силуэты кружиться около тебя». Натянуты палатки, разложены спальные мешки, распакованы котелки и продукты и вот уже «заварен крепко дымный чай» и готов «варева несложного котелок большой». Вся посуда — дюралевая. Первыми в ход идут, разумеется, кружки, которые собирает подле себя «разводящий», как правило, — один из «бывалых, из авторитетов». Затем он на виду у всех демократично, т. е. тютелька в тютельку, разливает веселящую жидкость. Летом это бывало сухое дешёвое вино, холодной осенью — водка. Так сказать, аперитив. Пили немного: «градусы» не согреют! Главное всё-таки — Чай, Чаёк, пахнущий дымком и лесными травами, с плавающими прямо сверху в кружке елочными иголками и осиновыми листочками, сварганенный на живой, не водопроводной, водице, набранной то ли из журчащего рядышком ручейка, то ли из затерянного в чащобе озерца или болотца, то ли из ловко петляющей меж холмами и деревьями речушки с загадочным названием, скажем, Унава…

Чай у Костра — это действо ритуальное! Если ведро каши или картошки, заправленное одной-двумя банками армейской тушёнки, вместе с буханкойдвумя «чёрного украинского» заглатывались оравой «оголодавших» в течение 20 минут (ну, за полчаса), то чай… чай пился до рассвета, до «перепеты все песни» и даже, отдельными особами и после оных...

Если б слышали те, о ком

Эта песня сейчас звучала,

Прибежали б сюда тайком…

Сколько раз снова наполнялось и кипятилось ведро «росяной» влаги, сколько раз «разводящий» отмерял жменю крепкой заварки и отработанным магическим взмахом посылал её в кипяток?! И десятки глаз зачарованно следили, как чаинки, словно кордебалет из «Лебединого озера» по одной, обособленно сначала, грациозно расплывались по всему пространству «сцены», а затем соединялись в мерцающем неверном освещении. Незаметно, как бы уходя от него, капризные наложницы погружались в пучину действа, чтобы опять всплыть, но уже в новом позолоченном наряде и, пофорсив, нежданно залечь на дно. Обволакивающая ночная темнота. Размытые тени строят бесформенное жилище с привидениями... До рассвета, слава Богу, далеко. Значит, можно ещё долго с обжигающей ёмкостью доброго чая в руках любоваться абстрактным магизмом близкого огня... У кого-то в руках — походная кружка, у меня же — походная гитара семиструнная…

Ложусь на землю у костра,

А то, что дым — не в счёт.

И боль в висках не так остра,

Да затекло плечо.

Но растворяешься в тепле —

Под ласковой струёй,

И так удобно на земле,

Что впору стать землёй.

Заснуть невмочь, как ни хочу:

В висках — незваный тролль.

Ещё бы приказать плечу:

«Не затекать изволь…»

Но сон приходит, чуть дыша,

И сердце тает, сердце тает.

И вся из угольков душа

К рассвету затухает.

Подобные песни нередко возникали у меня после лесных ночных бдений. Правда, здесь достаточно строчек Инны Купман. По прошествии стольких лет уверенно сказать, какие её — не могу. Да это и неважно…

Ведь тогда, в первой половине 60-х, понятие «автор» в среде людей, «идущих по свету», было вторичным. («В джазе каждый чудак — Бетховен!») Песня «беспризорничала». Поёшь, значит, она — твоя! Зато пели все, на чьи уши «никто из парнокопытных не наступил». Остальные — активно сопереживали. Безусловно, хороводил гитарист. Как правило, он же держал в памяти (а не на диске) множество «нашенских» песен, своих и чужих. Песни не записывались, а запоминались. Такая, в общем-то весёлая доля выпала и мне, о чём, понятно, я вовсе не жалею. Но о ней, о доле, как-нибудь в другой раз, «если позволите»… Хотя…

В несложные походы, ночёвки мы нередко брали своих детей, даже дошкольного возраста. Они во всём, наравне со взрослыми, принимали участие, набирались, так сказать, опыта для своих будущих путешествий. Здесь же были их первые попытки создания собственных бардовских опусов. Одну из таких попыток моего младшего сына, Жени, слегка подкорректированную его предком, привожу ниже.

НОКТЮРН

Музыка и стихи Жени Духовного (ред. папы)

(Мечтательно, распевно, мажорно.)

1

Тихо солнце село,

Небо потемнело

И луна несмело

Вышла на простор.

Лес притих невестой.

Мы неспешно, вместе

На удобном месте

Развели костёр.

Припев:

Музыка цветная

Из костра сияет,

Искры улетают

Прямо в темноту

И понять не сразу —

Мир наш полон сказок

И ночная песня

Тянется к утру…

2

Вот расселись кругом,

Рядышком друг с другом.

Песенные струги

Лихо понеслись.

И моя гитара

Вспомнила недаром

Тот мотив не старый

Неба и земли!

Припев.

3

Филин где-то стонет,

А костёр ладонью

Ласково проводит

По твоей щеке

И ночи виденья

Промелькнули тенью.

То не гномов ль пенье

Слышно вдалеке?

Припев.

4

Ну, скажи на милость,

Что же ты смутилась,

Голову склонила,

Опустила вдруг.

Я, прости, возможно,

Так неосторожно

Песней потревожил

Сердце, милый друг?

Припев.

5

То лесные боги

Унесли тревоги.

Сказка на пороге

И душе — простор

Чуда ждать не надо:

Вот, оно — здесь, рядом:

Радость и награда —

Наш лесной костёр!

Женечка тода ещё не играл на гитаре, но осваивал аккордеон.

Уже тут, в Штатах, он иногда, по просьбе родителя, мастерски вёл гитарный аккомпанемент на моих авторских вечерах. Сегодня Евгений — крутой компьютерщик, но мелодии так и остались для него наградой — он известный ди-джей в аматорских кругах сан-францисской богемы… А вы ухмыляетесь — тю, туристская песня?

С сыном Евгением, 1992 г.

Palo Alto, California, первый сольник в USA.

А. Розенбаум, рядом М. Корнеева. Лес. Боярка

Крайний справа — Женечка, лето 1981 г.

На стоянке. Лес Глевахи.

В дальние походы с моей «ДомУчёновской» группой ходил и старший сын Саша. Зимой мы с ним «утюжили» Карпаты, точнее — район хребта Бескиды. Летом ходили серьёзный перевал Донгуз-Орун (Кавказ), затем по тропам спускались в «цивилизацию» — автотрасса Местия – Зугдиди.

Ну, а там уже сваливали к Чёрному морю. Саша, как и Женя, знал и прекрасно исполнял много песен известных бардов. Да и свои пел совсем недурственно. Когда мальчики были совсем маленькими, то с удовольствием подпевали мне «Красный кораблик, синий флот...» А. Дольского, «Пони» С. Никитина, конечно же, песни Б. Окуджавы к фильму «Буратино» т. д. Я и сам написал для них с полдюжины песенок и умилялся, когда они громко, но точно в такт, топали ножками и старательно исполняли эти опусы… А вот игре на шестёрке они выучились сами — ничем помочь я ребятам не мог: увы, я — убеждённый семиструнник и их шестёрку не знаю. Есть мечта — что, если бы выступить вместе (Духовное Трио!!!) на сценах тех стран, о которых пели «Грустия, Оробения, Великоустаниия, Нидергандия, Голодандия, Великоблистания, Винегреция, Нирыдандия, Досвишвеция, Досвидания» (А. Дольский).

Карпаты. Саше — 12 лет.

Карпаты, приют «Довбушанка»,1984 г.

Стоянка. Тургруппа Дома Учёных. 1983 г.

Сванетия, ДомУч группа, турприют, 1982 г.

Я бы мог много хорошего рассказать о настоящих и отважных людях, запечатлённых на этих старых фото. Да, смогу ли?

С утра подъём, с утра

И на вершину, в бой

Одержишь ты в горах

Победу над собой

Ю. Визбор

А впрочем, попробую. Первый (см. Сванетия) слева, это — Митя Кац. Умный, добрый, ненавязчивый. Как все художнические натуры, гипертрофированно наблюдателен, при этом цепкая память Мити надолго удерживала увиденное или услышанное. Потому в спорах его аргументация была конкретна и убедительна. Он надёжный, и не раз на крутых склонах выручал нас, неожиданно подставляя своё плечо, когда опереться, казалось бы, на что-то спасительное уже было невозможно. Я любил Митю, и его отцу, прекрасному лирическому барду, в шутку говорил: «Сеня, из всех твоих произведений, самое лучшее — это Митя!». Акварель Дмитрия Каца «Горная речка Гега» висит у меня на стене в доме, здесь в Америке, в Пало Алто, Калифорния.

И сейчас я готов сбегать с ним на Шасту, что господствует над грядой Кордильер в штате Орегон. Но Митя живёт в Германии, работает архитектором. Занятость плюс отдалённость делают возможность нашей встречи, мягко говоря, проблематичной.

Гора Шаста (4317 м.), Кордильеры, Орегон.

(Правда, похожа на Эльбрус?)

Заставка к видеорекламе.

Орегон, дорога к Портленду, Телегид Орегона.

Туда же, в Германию эмигрировал мой закадычный друг Виктор Васильевич Волков. Наша дружба младше нас самих на каких-то 14–15 лет! На том же снимке (Сванетия) я обнял его правой рукой… Бывало так, что ходу до «цивилизации» ещё суток трое, а продукты то ли из-за моей промашки, то ли промашки завхоза почти совсем закончились. Но, если рядом Витя, беспокоиться не о чём. Рано утром, ещё до подъёма, он исчезал из лагеря и возвращался с рюкзаком, наполненным чем-то «съедобельным»: то ли опятами, то ли маслючками, то ли лисичками, плюс плоды дикой груши или яблони. Ещё он приносил какие-то корешки и травы. В общем, первым, вторым и даже компотом — мы были обеспечены. Привычка добывать пропитание, даже с воздуха, въелась у него, да и у меня ещё с времён голодных военных лет. Ю. Визбор подмечал особенность привоенной детворы — как он выражался, «где-нибудь подхарчиться». В детстве-то мы все были дистрофиками...

Ну, вот. А в связи с Витюшей вспомнился такой эпизод.

Поход закончился, мы на спецплощадке Сухумской турбазы ставим палатки — дня три заслуженного отдыха на море. Вовсю их используем. В один из дней Виктор уговорил меня съездить на местный рынок и посмотреть на его разноцветье и богатство субтропическое. Приехали. При подходе к цели он вдруг куда-то испарился. Минут 15–20 я всё выглядывал его. Как вдруг — весь сияющий с огромным кульком чего-то он выскочил из… райотдела милиции, из калитки его высоченного забора! «Гляди, чего я там надыбал!?» Гора золотистых спелых фиников смотрела на меня! «Они же, менты, в „овощах“ не понимают. Для них экзофрукты, что сорная вишня в наших сёлах. Нет, я не стырил, — продолжил Витя, предвосхитив мой вопрос. — Они были рады избавиться от „падалки”». Как это он, походя, боковым зрением усёк эти милицейские сладости, не пойму! «Подхарчиться» — великое слово!

Финиковая пальма. Зрелые финики. Сухумский рынок.

Фантастические горные озёра Абхазии.

Ну вот, на таком кратком рассказе о моём старинном друге — удачливом Витюше Волкове мне бы и хотелось закончить комментарии к фото «Домучгрупа».

А вот о «правом» снимке сказ — уже другой... Карпаты. Приют «Довбушанка». Зима. 1983 год.

...Или вот ещё байка. Снимок — Кавказ, вершина горы и на ней стоит… живой конь со всадником, играющим на гитаре. В роли эдакого «рыцаря печального образа» — я.

Глава 5

ГРУШИНКА + . А, ВЕДЬ, ТАК ОНО И БЫЛО...

«Не надо вытаскивать этот хрупкий предмет из природной среды обитания — из стихии устной речи, где он только и в состоянии осуществить свою культурную миссию»... Мне кажется вышеприведенное предостережение из статьи Игоря Волгина, хотя и относится к совсем другой проблематике, абсолютно справедливо и определяюще по умолчанию и для авторской песни (АП).

Отчего меня, как пойманного ежа, непреодолимо тянет вернуться «в природную среду обитания»? Ведь природа — она далеко не всегда дружелюбна и даже небезопасна, если хотите… Может, из-за безграничности естества или щемящей непредсказуемости этой самой стихии, всерьёз формирующей любого рода искателей, «флибустьеров и авантюристов, братьев по крови горячей и густой»?.. Возможно... И тем интересней будет возвратиться в 1976 год.

Киев. Владимирская улица. Напротив Золотоворотского садика — эффектное восьмиэтажное здания в стиле ренессанс. Во дворе, в глубине его П-образного колодца — уютный флигель, где расположился Дом Учёных Академии Наук УССР.

Так вот, в подвале восточного крыла «П-образницы» квартировал Клуб Туристов того же учреждения, куда с 1973 года и прилепился былинный, наш КСП «Костёр». Через три года, в 1976-м, мы уже были закалённой командой.

Ни один «бур», даже с винтом, Конторы Глубокого Бурения «разбурить» нас не смог. «Танковый» наезд Горкома ЛКСМУ «с внедрённым членом» Вячеславом Мухиным проскочил мимо цели. Блестяще спланированное разобщение Клуба с треском провалилось. Ни создание марионеточного альтернативного КСП «Арсенал» с мощной финансовой господдержкой, ни полное перекрытие нашего аудиторного «кислорода», ни модный тогда приемчик «возглавить, чтобы обезглавить» — желаемых результатов не принесли.

Нас «вычищали» с одного места, мы перебирались в другое. Скажем, из Федерации Туризма — в общежитие аспирантов, из Клуба Слепых (ну, не глухих же) на Подоле — в ЖЭК Академгородка, из ДК ТЭЦ на Жилянской — в ДК Дарницкого ВРЗ и т. п...

Ну, а когда «стражи ревкомморали» применяли «ковровое накрытие», мы «партизанили» в сказочных пригородных лесах. Районы Клавдиево и Макийчуково, Спартака и Кончи-Заспы, Ворзеля (1-й – 3-й ручьи) и Малютинки (124 и 136 квадраты), романтичной Снетынки (берёзовая роща или высокий берег) и легендарной Боярки (дальние озера или заболотный холм, нареченный «подводной лодкой»), плёсы Киевского моря и рощи Броваров — вот далеко не исчерпывающий список наших «островов свободы». Игорь Семененко, мой добрый друг и соратник, когда я уже жил в Калифорнии, убеждал: «Запомните, мужики: Духовный говорил, что, пока жив туризм, авторская песня неубиенная»! Честно признаться, я не помню, что говорил, но, что я так думал, — это уж точно.

Но всё-таки кой-чего «инквизиторы» добились — поездки на дальние иногородние фестивали без поддержки официоза стали для нас весьма проблематичны. Особенно на Грушинский многотысячник, ещё тогда располагавшийся на полях излучины Волги, близ Куйбышева. И дело даже не в деньгах (хотя сие для тощего семейного бюджета — не подарок), а во времени: необходимы были хотя бы три рабочих дня. Но кто тебя отпустит без спецписьма от «руководящей и вдохновлящей»?! Даже за свой счёт — ни-ни! Но мы сдавали кровь (1 отгул), сверхнормы «дружинили» (3 отгула), трудились сверхурочно на авральных проектах, брали работу на дом! Да что тут говорить — мы были палочками-выручалочками для наших затурканных начальников. И они, повздыхав и поохав, оформляли нам трёхдневные отпуска.

И вот «фестивальная» команда «Костра» собрана. В ней нет ни одного известного имени, ни одного лауреата (я — не в счёт): бардовская же элита Киева, как говорил незабвенный турецкоподданный, «пошло соблазнилась… под честное пионерское», на халявные блага от кутюр, пардон, от КСМУ и покорно поехала официально задокументированной горделегацией. Эх, коллеги, мои дорогие, вы быстро убедились, что халява для барда — самое дорогое удовольствие. «Союз поэзии и конвоя», как едко заметил Сирано де Бержарак, губителен для первой. «Охрана» ведь требует «партийного мышления»: мысль влево, мысль вправо — крамола! К чести вашей, почувствовав, ощутив западню, вы, в большинстве своём, вернулись в родные пенаты. И никто из костровцев, жестоко преследовавшихся за вольности, никогда не упрекнул и не держал зла на вас за коллаборационизм.

Но вернёмся к Грушинке. Наша команда целиком состояла из представителей «природной среды обитания» — альпинистов, туристов горных, пеших, водных (водочных, как мы в шутку их называли). К своим песням они относились, я бы сказал, легковесно. Не записывали их, а так, — держали в памяти (хотя там были просто гениальные, народные — скажем, «Вальс в ритме дождя»!), считая дело сие вторичным. Вот восхождения, сплавы, походы — серьёзно. Ну, ещё, безусловно, — «кормящая профессия», где наши разработки внедрялись, обзорные статьи, исследования, аналитические рефераты издавались то спецтиражами, то публиковались в соответствующей периодике, а песни, что песни — так, отдушина! Эх, товарищи-бродяги, оглянитесь, — все ваши труды забыты! А песни ваши поют и сегодня!

...Но вперёд, т. е. назад, в 1976-й… Попытаюсь вспомнить пофамильно «команду молодости нашей». Итак: Виктор Зайцев, Валерий Коронин, Нина Ромащенко, Пётр Калита, Константин Жураковский, Семен Кац, я. Может кого-то и не вспомнил, может, кого-то нароком забыл. Уж, простите душевно, — столько унесла и стольких занесла Река Времени.

И вот ещё... Нам всё-таки удалось выцыганить «путёвку» в Городском клубе туристов, где «на троне» восседал прожжённый «снежный барс приполярных походов» Борис Владимирский — умный до подозрительности человек, живший на Подоле и уже тогда судивший мир не по законам, а по понятиям. Седая, нарочито всклокоченная борода и такая же шевелюра делали его похожим на знаменитого полярника Отто Шмидта. Не помню, по какому случаю, но я на этого, в сущности, не злого человека, написал эпиграмму. Фрагмент привожу ниже:

Подольской мудрости родство

Мораль вселенскую вещает!

А чтоб сойти за божество,

Зарос по брови — не узнаешь!

Помню, что в самолёте Киев – Куйбышев нам неожиданно подали обед из сплошных «дефиситов» того времени! Я мгновенно достал командирскую флягу с «демократичным» портвейном № 777 и проникновенно произнёс тост «за всю Одессу»: «совейскую» власть и клуб её туристов. Правда, этой фляги не хватило, появились другие, объемнее, но долетели мы трезвыми... кажется…

***

Куйбышевский Фестиваль описан (от слова писáть) многими, посему «инструкцию по применению» опускаю. Добавлю только, что в то время попасть на основной концерт, на «гитару», было архисложно. А стать лауреатом среди почти полусотни тысяч соискателей — фантазия, достойная разве только Жюля Верна. Да мы и ехали туда не за этим. Нам хотелось услышать «собственными глазами» разлив авторских песен на фоне раздолья Великой Реки, увидеть «Гору» — неримский амфитеатр ХХ века, где «патриции духа» в течении одиннадцати часов стойко сидят почти голыми «энтими самыми» на земле, запечатлеть, как в мерцающем свете тысяч фонариков, сведённых в одну точку, к плоту-гитаре причаливает парусная ладья с Великим Пантеоном на борту, песни которого мы пели с десяток лет, но авторов их не видели никогда! Визбор, Берковский, Кукин, Городницкий, Дулов, Клячкин, Вихорев, Вахнюк, позже — Никитины, Егоров…

Что до конкурсной возни, — ну это как необходимая повинность!.. Тем не менее мы к ней были готовы. Между прочим, самое серьезное испытание — это отнюдь не конкурс, а так называемое предварительное прослушивание. Именно там «прослушиватель» может вообще прервать тебя на полуслове и «лёгким движением руки» перевести из почётного класса участников в тривиальную массу зрительскую...

Я было обрадовался, когда мне сообщили, что «прокуратором» нашей команды будет Борис Вахнюк. Ура, — он ведь бывший киевлянин, значит, — есть шанс! Да радовался я, как оказалось, напрасно. Сам-то я выступать не собирался: надо же было кому-то стать «выводящим» — упорно подвигать «бродячий люд» от костра к сцене! Из всей нашей делегации только у меня был достаточно богатый сценический опыт… Особенно плотно пришлось пообщаться с Сеней Кацем, у которого голос был тихий, кабинетный. К тому же стеснительность и скромный арсенал выразительных средств порой сводили на нет впечатление от его замечательных, очень трогательных песен, всех — от «Чучелёнка» до «Довоенного кино».

Увы, надежда умерла, не успев родиться: прервав первую песню и не дослушав вторую, Вахнюк произнёс сакраментальное: «Спасибо. Следующий». К моей радости, Сеня не очень-то и огорчился. Следующей подошла Нина Ромащенко. Она хорошо играла на гитаре, удачно расставляла акценты в стихах и песнях. Мы очень любили её вариации на «гриновские» темы:

Хлопнем, тётка, по стакану,

Душу сдвинув набекрень.

Джон Манишка без обману

Пьёт за всех, кому пить лень.

О, её оптимистичные мелодии на стихи знаменитых и любимых поэтов!!! Она не стеснялась даже в легендарных песнях менять авторскую музыку на свою. При этом произведение волшебно озарялось, и уже невозможно было вернуться к авторскому варианту. Я до сих пор сбиваюсь на Нинин мажор, когда пою Окуджаву — минорную «Виноградную косточку»! Но, видно, эстетичной натуре Бориса не по душе пришлись не столь песни, сколь роскошные формы конкурсантки, и Вахнюк вежливо отправил и её на «скамейку запасных», к нашему великому огорчению.

Ни пронзительный, ставший уже туристским шлягером, стон Петра Калиты:

Вальсом прощальным кружит ветер по лужам,

Мчится куда-то, вдаль увлекая меня.

Больше никто, слышишь, никто мне не нужен:

Пепел холодный после большого огня.

Ни боевой призывный клич Константина Жураковского:

Будем же петь и пить —

Это великих роль.

Кто это там скрипит?!

Кляп ему, гаду, в рот!

Ни малополиткорректный шансон Валеры Коронина:

Приморили, гады, приморили.

Загубили молодость мою.

Золотые кудри поседели.

Знать, у края пропасти стою.

Ни задушевная лирика Виктора Зайцева. В общем-то, ничто не смогло растопить лёд «судейских вершин».

И, когда я стал забирать тексты песен нашей команды, Борис, нисходя к поверженным, подслащивая горькую пилюлю, как бы между прочим спросил: «А ты почему не поёшь?», я, расстроенный провалом своих ребят, ответил, что не готовился, и у меня не напечатаны тексты. Он настаивал: «Всё равно, пой». Гитару я, как автомат, всегда носил за спиной, «до горы деком». «Взяв её на грудь» нарочито спел пародию на украинские переводы песен Высоцкого из недавно вышедшего в прокат фильма «Вертикаль». Ребята мне подпели. Среагировав на «рідну мову», Вахнюк проснулся, дослушал до конца и, ничего не сказав, удалился со всей свитой в «синодальные покои».

Часа через два «глашатай» на «гербовом щите» вывесил «приговорчик» и порядок его исполнения. Я был раздосадован неудачей команды, как говорится, был не в духе (Духовный — не в духе! Вот Прутков бы возрадовался!) И не пошёл даже взглянуть на Вердикт. А к чему, если, как писал Зощенко, «наших-то не предвидится». Но откуда-то взявшийся посыльный предупредил, что моё выступление — во второй половине, условно второго отделения (концертный марафон длился часов шесть, без права на перекур).

Мне стало ещё более неловко. Объективно я не мог оценить себя сам и получалось, что всех «зарыли», а ко мне снизошли персонально, как к капитану. Не порадовало даже то, что из легитимного парт-проф «союза поэзии и конвоя» города-героя Киева вообще никто не попадал на сцену. Хотя там был классный состав во главе с Димой Кимельфельдом. Но они-то, как говорят на Украине, — «нехай собі», а за что же вы наших-то, «за что ж вы Ваньку-то Морозова»?!

Я пошёл выяснять отношения. С трудом в этом вселенском муравейнике нашёл Бориса Вахнюка. Он, как показалось, даже обрадовался мне и без всякого вступления стал объяснять, почему, с его точки зрения, тот или иной «не соответствовал»...

Тут я должен сделать небольшое «лирическое отступление»… И после той памятной Грушинки мы неоднократно пересекались с Борисом. Даже в каком-то году с ним, с его красивой, умной женой были на одной смене в Барзовке и три недели общались тепло, близко, говоря языком дипломатов, «в неформальной обстановке, без галстуков». Я бы добавил: и без штанов, в одних плавках, на пляже Азовского моря. Мы дружны не были, но уважали мнения визави. Я наслаждался полемикой с ним и его супругой (кажется, она была литературоведом), палитрой их красивой богатой речи, их аргументацией с артистически поданными фрагментами произведений и высказываний поэтов, прозаиков, режиссеров, драматургов, как современных, так и прошлых веков, вплоть до античности. В ход шла литература всех народов мира. В частности, даже цитаты из Шолом-Алейхема и Мойхер-Сворима были не редкостью...

Но это было потом. А тогда, в 76-м, когда я, отстаивая, среди прочих, Семена Каца, сказал, что его песни, кроме других достоинств, честны и искренни, да и вообще Сеня Кац — хороший человек, Вахнюк остановился и незлобно сказал (повторяю слово в слово): «Кац? Человек с такой фамилией хорошим быть не может!». Я переспросил. Он повторил то же самое… Больше ничего подобного я от Вахнюка никогда не слышал… Даже спустя три с лишним десятка лет не могу однозначно истолковать его слова: коль в худшее верить не хочется, то тогда, что же?.. Ни Бориса, ни Сени нет уже с нами. Я не знаю, нужно ли было об этом рассказать... «Стихия устной речи» загадочна...

***

...Но, возвратимся к «барьеру», на тот Грушинский Большак… Уже шёл где-то четвертый час ночи, «когда объявили мой номер». Честно говоря, я немного трусил.

Ноги от долгого сидения слегка затекли. Летняя ночная прохлада была «довольно прохладна», а воздух насквозь пропитался пыльцой влаги. Выпала предутренняя роса. Гитара — плот, заякоренный недалеко от берега, оснащённый динамиками, стойками с микрофонами и прочими причиндалами — освещалась мощными прожекторами. А вокруг — смоляная загустевшая чернота... Подойдя к середине стилизованного, весьма узкого, гитарного грифа, служившего зыбким мостиком между берегом и сценой-корпусом, я вдруг глупо поскользнулся на этой самой «пыльце влаги», плотно покрывшей декоративный рубероид.

Но одна только мысль о холодной ванне в свете юпитеров под ироничный гогот поющей братии, как гиростабилизатор, выпрямила мою вертикаль.

Я-таки добрался до микрофонов и на секунду замер от реальности необычного: огромная, чёрная, в крапинках от сигарет гора, слившаяся с таким же чёрным в крапинку от звёзд небом,... дышала. Меня то сдвигало к ней — и я ощущал мощное притяжение, то слегка отталкивало, но согревало людской энтропией.

Живая теплота испарила мою робость. Я довольно нахально ринулся в атаку...

Стол жюри хорошо освещался. Запомнились лица «жюрителей», их реакция, на «Пародию». Судейские старожилы — Городницкий, Берковский, Дулов и др., не стесняясь, безудержно смеялись, а вот Серёжа и Таня Никитины, поднявшиеся не столь давно на олимп, вели себя слегка чопорно. Особенно Таня. Она сдержанно, дозировано посмеивалась. Постепенно «дозы» увеличивались. А когда я дошёл до

Хлопця в гори бери, тягни,

Кирпичину в рюкзак запхни,

Якщо пертиме, як бугай, —

От того й вибирай!

она спрятала лицо за спину Сергея, однако плечики её вздрагивали от хохота.

Гора взорвалась... «Как доктор могу сказать, что смех определяет человека больше, чем слово, потому что смех нельзя подделать», — так говорил писатель-сатирик Григорий Горин. Грушинка и определила… Меня не отпускали, но регламент — вещь суровая, и на «гитару» уже поднимался сменщик…

Вот это и было первое публичное исполнение пародии, которая, по утверждению моих критиков, стала родоначальницей АП-направления: «Вольные переводы на языки народов мира».

На сцене я был не один, но об ассистенте... мне сейчас говорить не хочется.

Около четырех часов ночи (или утра) концерт завершился общим исполнением «Милая моя, солнышко лесное...». Причём автор песни, опоздавший на слёт, взяв гитару, сам и аккомпанировал Горе. На последнем куплете к нему присоединился весь Пантеон. На его фоне Юрий Йосифович Визбор в красной курточке и в клетчатой кепочке с помпоном смотрелся, как Главный Лесничий Поющего Королевства...

***

Все разбрелись по своим кострам. Несмотря на «вихри враждебные», киевляне стояли общим лагерем. Ребята из каких-то брёвен соорудили каре, в центре его развели костёр, стали кипятить воду для чая. Девочки где-то рядом готовили «съедобельные» бутерброды. Огонь разгорелся, «дым костра создаёт уют», и все расселись по брёвнышкам в ожидании, когда будет «заварен крепко дымный чай».

Естественно, кто-то взял гитару, и мы стали петь «нашенские» доморощенные песни. Обжигающие кружки с настоенным чаем передавались из рук в руки по цепочке. К нам всё время приходили, подсаживались, уходили «делегаты» других костров. Рядом со мной сел какой-то мужик и, молча потягивая чай, слушал весёлые и лирические песни Дмитрия Кимельфельда и Валерия Сергеева. Валера завораживающе играл на семиструнке…

Графиня, мне приснились ваши зубы,

Как будто я скачу на вороном

И хвост его, как хризантема с клумбы,

Напоминает мне о вас и о былом.

Прошу вас, ваша честь,

Вниманья мало-мальского,

А то я вымру весь,

Как лошади Пржевальского.

На мне была только рубашечка — не хотелось уходить от колдовского огня и лезть в палатку за штормовкой. Я продрог и, сидевший рядом мужик, заметив это, накинул на меня полу своей куртки. Так мы ещё долго сидели «под одной крышей». Когда же сварился очередной «котёл» чая, я передавая горячую кружку, в отблеске костра увидел на соседе забавный картуз с помпоном. Только хотел заметить: «Ну, как у Визбора!», как он приложил палец к губам, как бы прося не выдавать его. Так мы просидели ещё некоторое время. Когда же я поднялся, чтобы принести что-нибудь зажевать, то уже не застал на месте ни знаменитого бомбончика, ни Юрия Йосифовича...

Утром меня пригласили в судейский лагерь. Визбор, дружески улыбаясь, стал расспрашивать о ночном костре. И неожиданно вдруг поинтересовался, а кто такой Семен Кац. Оказывается, он, Визбор, «вечный Председатель Жюри», подстраховывая коллег, всегда внимательно просматривал «отбракованные» песенные стихи... Не было случая, чтобы он там не «нарыл» чего-то достойного... Вот и сейчас, его, подранка Великой Отечественной, задело пронзительное Сенино «Довоенное кино». Особенно финальные строчки:

И справедливым кажется, по мне, —

Не требую ни лычек, ни медалей, —

Чтоб детям выраставшим при войне,

Как воевавшим, год за два считали.

Так, беспрецедентно, не выходя на сцену, Семен стал лауреатом!

Лауреатский вымпел получил и я... Во мне взыграла гордыня! А, как же: «официальную, проф-партийную» даже к Гитаре не подпустили, а мы, подвальное, никем не признанное «племя», везём домой аж двух Лауреатов! Но всё это — внешние дела. На самом деле круг-то был один, а если кому-то хочется видеть нас в разных «углах» этого круга, то пусть сам и решает сию геометрическую задачку!..

На фестивале ребята со «всей необъятной», по сегодняшней фразеологии, «отрывались», как могли. Тут и шуточная «Чайхана» с настоящим верблюдом и «весёлым и находчивым» чайханщиком (я и там умудрился получить медаль). И изобретательная тур-эстафета.

И гвоздь спортивного сезона — футбольный матч «Сборная бардов г. Куйбышева и Сборная Бардов Остального Мира». На воротах «остальных» стоял непробиваемый Вахнюк (действительно, классный был кипер), хавбека блестяще играл сам капитан — Визбор, хорошо поставленные удары которого даже со средних дистанций редко какой вратарь мог вытащить! «Широкоплечих» Юрий Йосифович ставил в защиту, поясняя, что пока нападающий их обежит, у него трижды можно будет забрать мяч. Даже мне удалось минуты четыре поиграть, пока Берковский перешнуровывал свою модельную обувь!..

***

Расставание, всегда недлинно, но с грустинкой. Однако в тот раз оно значительно растянулось. Дело в том, что погода в единственном тамошнем аэропорту Курумоч уже вторые сутки была напрочь нелётной — ни на Запад, ни на Восток ничего не летало. Почти весь огромный Фестиваль скопился в зале аэровокзала. Кресел не хватало и сидели в основном на рюкзаках. («Об лежать» и речь не моги — будь счастлив, коль удалось пристроиться как-то.) На дворе — тишина и туман густой. Внутри — светло и шумно; на каждом клочке «отвоёванной суши» — своя гитара и свои споры. Помню, Миша Столяр нападал на группу «Последний шанс» за их театральность (?!), считая, что такое на фестивали АП пропускать нельзя. На что Татьяна Никитина, резонно заметила: «Если мы сами будем вводить цензуру, то чем станем тогда отличаться, от госмашины?!» АП — песня вольная...

Ближе к полуночи всех стало сильно клонить ко сну. Мы, припомнив свой богатый туропыт использования «удобельного» пространства морских, ж/д и прочих вокзалов, просто вышли из помещения и поставили палатку прямо… на засохшей клумбе, перед зданием администрации а/п Курумоч.

Палатка была большая и, видя мучения Тани Никитиной, я предложил ей и Серёже «прописаться» у нас. Они с удовольствием согласились, но при условии, что прихватят с собой Виктора Берковского. Ничего не подозревая, мы согласно закивали головами. Сергей лёг у края палатки, рядом с ним — Таня, затем Берковский, за ним я и так далее. Заснули мгновенно… И вдруг, сквозь сон, слышу рев моторов садящегося самолёта. «Ребята — закричал я — аэропорт открыт!» Но тут же мягкая рука Тани прикрыла мне рот: «Спи, это Витя храпит...»… Виктор Семенович Берковский... Великий бард, даже во сне он был великим!..

...Утром всё-таки сел один самолёт. И хоть он был до Минска, мы — полетели!

Однако в Минске нас снова ждала погода нелётная. Решили ехать поездом. В ж/д кассе — билеты только в общий вагон. Что делать? Общий, так общий...

Вот это, братцы, была эпопея: ни пером Зощенко описать, ни топором Раскольникова не вырубить. Я когда-то слышал байку «за легендарный поезд Одесса – Умань», который, «чихая на ваши порядки», отправлялся не по расписанию, а как вздумается, опаздывая часа на два-три, а может, и больше. Летом — так ничего, а вот зимой… И замерзающие на открытом перроне пассажиры, в основном простые трудяги, отбарабанившие на Привозе целый день, вынужденно стали бардами: они сочинили — теперь уже знаменитую — песню, которую пели хором и под которую танцевали, согреваясь и коротая время. Кстати, время отправления было без двадцати восемь. Песню так и назвали — «7.40»: брамс па-ра-па-па, брамс…

Наш поезд Рига – Симферополь опоздал прибытием в Минск на час с лишним. Он был не пассажирским, а почтовым, потому останавливался у каждого хутора, у каждого столба, что устраивало мелкоторговый люд. Поезд-то подошёл, но войти или влезть в вагон возможным не представлялось. Если в заднюю дверь кого-то впихивали, из передней обязательно вываливалась жертва! Люди по три человека, как воробьи, сидели на каждой полке, даже на верхней, багажной; стройно стояли в проходах, прижавшись друг к другу; в туалетах, на унитазах спало по два человека, а ещё один стоял к ним спиной!..

Очевидная перспектива ещё сутки провести на вокзальных нарах придала нам нечеловеческие силы, и мы с японско-еврейским боевым кличем «Банзай-гезунд!!!» (Г. Фрумкер), держа, как тараны, перед собой рюкзаки врéзались в шеренгу внутристоящих! Сколько при этом вывалилось из передних дверей, узнать было не суждено, так как наш «подвиг» тронул состав с места, и тот резво покатил от ст. Минск до следующего столба.

Мы так и ехали стоя, спали стоя, «рюкзаки держа перед собой». Впрочем, заснуть нам после трёх песнопенных фестивальных ночей в любой позе, хоть в народной, как я уже говорил, «до горы ракушкой», было нетрудно… По мере того как за «кормой ж/д каравеллы» оставалось всё больше хуторов с их столбами, в вагоне становилось просторней и вот уже на каком-то резком повороте меня отбросило на пустую нижнюю полку. Я не проснулся, глаза не открыл, продолжая нежиться в нирване сна… Очнулся от резкого проникающего гудка встречного паровоза.

То, что увидел, не забуду до конца дней моих: подрагивающий салон залит ярким солнечным светом; пассажиров, кроме нас, почти нет, но посередине пустого вагона, крепко вцепившись ногами в пол, словно в палубу линкора, стоит бывший старшина 2-й статьи, а ныне Лауреат Грушинского Фестиваля Семён Кац! Он спал стоя, успешно выпрямляясь при каждом крене состава… с рюкзаком, по-штормовому, принайтованным руками к собственной груди, блаженно кому-то улыбаясь притом. Как мне думается, ему снилась завораживающая картина кисти французских художников-импрессионистов, — Грушинская Гора.

Не очень-то легко, если честно, удалось всей командой оторвать его от «палубы» и уложить на нижнюю полку... Да, а рюкзак он всё равно не отдал!..

Минули года. Нет уже доброй половины той «команды нашего двора» — Сени, Витюши, Валеры... В мире ином и Виктор Берковский, и Юрий Визбор, но неосторожный оптимизм песни, песни этих двух великих бардов, если хотите, подтверждается...

То повиснет над дорогой синяя звезда,

То на стёкла брызнет дождь.

За спиною остаются два твоих следа,

Значит, не бесследно ты живёшь!

Не верь разлукам, старина...!»

Глава 6

УДАЧА ЮНАЯ

«Радионяня» в горах

Как-то, ранней осенью Борис Фрейман, Педагог от Б-га, автор уникальных учебников и пособий по математике, мой давний приятель, в самый разгар очередного наезда Паровоза Идеологии КПСС (сокр., ПИК) на «вредоносных» бардов отважно пригласил меня на турвечер в свою школу, при том в качестве почётного гостя...

«Школярам» откровенно пофартило с их классным руководителем: Борис «учительствовал» и днём, и вечером, и в зимние, и в летние каникулы, ходил с ними и в горные, и в пешие, и водные и др. походы, водил в музеи, театры, на выставки... И, конечно, ребята страстно делились своими незабываемыми впечатлениями, особенно от летних приключений в «синих» горах, где «камнепады, метели, лавины, охраняют их вечный покой», о сплавах по бурным порожистым рекам — «Выдержит кто?! Струи жгутом! Пена, как белый дым!» (Г. Дикштейн).

В гостях у Бориса Фреймана (в центре). Справа — Григорий Дикштейн,

слева — я. Осень, 2009 г. Кармел. Калифорния.

Всё было заснято на многочисленные, весьма приличные слайды. Их демонстрация смело сопровождалась крамольными по тем временам записями песен Высоцкого. Однако в музыкальном фоне превалировали не песни отважных, к примеру из кинофильма «Вертикаль», а глубоко философские творения Барда. Понятно, что главным рефреном там была его гениальная, тогда новая песня «Кони привередливые». Я понимал, что ей, юности, очень уж хотелось передать свой эмоциональный накал. Но «Кони» никак не соотносились с тематикой вечера! Даже, если хотите, непроизвольно диссонировала с общим мажорным настроем...

Но всё прошло замечательно: мы много пели, шутили, рассказывали байки. Даже спорили. Ребята оказались «думающими людьми», ну, просто пушкинские лицеисты какие-то! Честно, я вообще люблю, когда «ждут меня всюду хорошие люди — дети» и общаюсь с ними на равных, без всяческих нравоучений, наставлений и т. д., хотя, возможно, они и хотели бы от бывалого горовосходителя что-то вроде инструктажа.

По возвращении домой, вдруг в порядке бреда с улыбкой представил себе эдакий ожидаемый и назидательный спич Владимира Семеновича на радио в популярной детской любимой программе 70-х годов — «Радионяне». Конечно же, без цензурирования и без купюр, как говорится, — в оригинале. (В запеве — мелодия песни В. С. В «Утренняя зарядка».)

Если в гости ты идешь,

Думать должен, что несёшь,

Что там подарить на день рождения,

А в движенье по тропе

Думать нечего тебе:

Ноги и рюкзак — все развлечения!

Припев:

Радионяня, радионяня —

Есть такая передача.

Радионяня, радионяня —

Дружит с ней всегда удача.

Слушай внимательно,

Делай старательно

И смотри бодрей.

И всем туристам, всем трулялистам

Будет веселей!

Сдохнешь ты в своей квартире,

Дня коль три или четыре

Вырубишь и свет, и отопление!

А в горах не жизнь — пустяк:

Спину греет свой рюкзак

И светло в глазах от напряжения!

Припев:

Радионяня, радионяня —

Есть такая передача.

Радионяня, радионяня —

Дружит с ней всегда удача.

Слушай внимательно,

Делай старательно

И смотри бодрей.

И всем туристам, всем трулялистам

Будет веселей!

Ты идёшь по тротуару —

Две ноги, ботинок пара —

Движешься вперёд без опасения.

А в горах, не как в квартире,

Не помогут и четыре

Точки безопасного движения.

Припев:

Радионяня, радионяня —

КСС родная дочка!

Радионяня, радионяня —

Пятая радиоточка.

С ней в мешке не тесно,

Но интересно,

На душе — бодрей!

И всем туристам,

Всем трулялистам

С няней веселей!

«Ну, что за кони мне попались!»... Эх!

(Справка: КСС — Контрольно-Спасательная Служба.)

P.S. После того вечера в школе я неожиданно был «приглашён» в районное отделение КГБ. Приставленный ко мне «личный куратор от органов», Василий Васильевич, мужик незлобный, простой, «крестьянской косточки», был необычайно взволнован. Обладатель, увы, весьма урезанной эрудиции, тем более — литературной, он, бедолага, никак не мог соорудить устрашающую фразу. Мучился, несказанно, стараясь точно «сполніть вказівкі» начальства. Наконец, мой бедный «лингвист» с пафосом, как на уроке, выпалил страшилку: «Мы вам наших детей не отдадим!» А я бы и не взял — у меня своих достаточно. (К месту: в одном откровенном интервью бывший чекистский генерал сказал, что из всех дискуссий он предпочитает допрос!)

Всё-таки, как же нескучно и «как хорошо в стране советской жить»… было! И, слава Б-гу, удачно, что «было».

Глава 7

УДАЧА КНИЖНАЯ

Как удалось переправить книгу в Москву

«…И не нужно мне лучшей удачи…»

С. Есенин

Где-то, кажется, в 1975 году («...В тысяча каком-то там году») я получил приглашение на Кишинёвский фестиваль авторской песни. На самом деле это был не фестиваль, а скорее концерт шести бардов разных городов, штучно отобранных организаторами из заметных КСП страны (СССР). Почему не фестиваль? Ну, во-первых, не было жюри; во-вторых, всем участникам вручали Дипломы Лауреатов; ну, а в-третьих, каждый из нас пел не по две песни, а под «бурные аплодисменты зрителей» пять или шесть. Но если подумать, то конкурс всё-таки был проведен, хоть и заочно: конкурентный отбор участников налицо! Из выступивших, кого я помню, были: Виктор Дёмин (Кишинёв), Сергей Галушкин (Тирасполь), Григорий Дикштейн (Харьков), пишущий эти строки (Киев) и два москвича — Сергей Смирнов и Вера Матвеева.

Москвичи приехали, так сказать, целой делегацией, в которой «капитанил» Олег Чумаченко — один из руководителей КСП столицы. Вот тогда-то я познакомился и, можно сказать, подружился с ним. В последующие годы мы довольно плотно сотрудничали на КСПешной ниве и киевские барды активно «работали на Московских слётах». «Рабочие» московские команды, которые почти всегда возглавлял неутомимый «вещий» Олег, «трудились» на наших слётах. Они назывались «День Рождения Духовного», дабы КГБ не инкриминировал нам антисоветские митинги. А так, ДР — и всё тут.

«Генштаб» слёта КСП «Костёр»: Илья Ченцов, Олег Чумаченко и я.

Киевская обл., Фастовский район, пойма р. Унава, 18 июля 1979 г.

Летом 1978 года, по инициативе «атаманов» столичного КСП, в одной из гостиниц подмосковного г. Александрова была негласно созвана учредительная конференция «Союза КСП» страны. Она условно разбила огромную территорию СССР на крупные регионы, избрав соответственно Координационный совет:

Олег Чумаченко — председатель, г. Москва и Центральный регион;

Юрий Андреев — зам. пред, Северо-Западный регион, включая Ленинград;

В. Ланцберг — худсовет;

А. Сигалаев — Поволжье — Кавказ — Урал;

Феликс Портной — Казахстан — Средняя Азия;

Б. Лещинский — Сибирь — Дальний Восток;

и я, Леонид Духовный — Украина — Молдавия…

И вот осенью 1979 года, на базе отдыха КВСЗ, под г. Калинином, на 1-й съезд клубов СП, разумеется, всё ещё андеграундный, собрались делегаты уже от более чем сотни «ячеек» со всех областей и республик СССР.

Понятно, что такое крупное внекомпартийное объединение в одно мгновение попало под колпак идеологического спецназа — КГБ. Особый надзор «партайгеноссе» учинили над «координаторами». Наши телефоны прослушивались, письма перлюстрировались, передвижение отслеживалось. Почти каждое утро, так часов в 7–7:30, в моей киевской квартире раздавался «звонок Дзержинского» и «куратор» (учитывая его кошачью вкрадчивость, точнее было бы сказать — «курилка») проверочно спрашивал: «Доброе утро, Леонид Самойлович. Вы меня узнаете?!». На что я как-то сразу, приспособился многозначительно отвечать: «К сожалению, да!» Ежемесячно меня вежливо приглашали в спецкабинет райотдела ГБ, где со мной велись профилактические и нащупывающие беседы!.. Любопытно, что уже в наше время, в 2000-е года, один из членов политбюро «Единой России», бывший генерал КГБ, как-то уверенно ответил интервьюеру, что из всех разновидностей бесед он предпочёл бы… допрос!... Но мы не унывали и под самым носом «смотрящих» полулегально проводили авторские вечера и концерты, слёты и фестивали, издавали ежемесячные «датские» информационные бюллетени, песенники, разные книги. Кстати, об истории одной из книг я и хочу поведать, хотя к бардам она непосредственного отношения не имеет.

...В те далёкие 70-е годы ХХ столетия издательская деятельность была исключительной прерогативой государства и «бдящие» команды беспощадно сажали всех, кто хоть как-то посягал на идеологическую монополию КПСС. Но человек — не животное. Человеку свойственно думать, высказываться и делиться своими мыслями. И эта естественная стихия неукротима. Потому-то на необъятном пространстве страны Советов гуляла бесчисленная масса неподцензурной литературы. Тут и самиздат, тут и книги зарубежных писателей, исследователей, политологов, среди которых наибольшую опасность для власти представляли настоящие, а не сфабрикованные биографии коммунистического ареопага. Такие, как «Секретная папка Иосифа Сталина», где документально свидетельствовалось, что «вождь всех народов» был платным агентом царского Охранного Отделения и, как для сокрытия этого факта беспощадно уничтожал всех, кого, хотя бы подозревал в возможности своего разоблачения. Такими, увы, оказались миллионы, и они сгинули в тюрьмах ГУЛАГа, были изгнаны из страны или попросту «чисто случайно» и изобретательно уничтожены «специалистами».

«...никто в политбюро ЦК не хотел разоблачать Сталина. Более того, Суслов, идеолог партии, лично просматривал архив и уничтожал сведения, которые ему казалось вредными. Как он это делал, описано у Шатуновской...». Потому, что «...самые заинтересованные в том, чтобы Сталин оказался великим вождем, являются люди, которые всю жизнь занимались временем и наследием Сталина, которые писали «научные труды», прославляющие его...» (Цитаты из вышеуказанной книги.)

Кроме того, «Михаилу Андреевичу Суслову не нравилось все, что как-то поднималось над общим средним уровнем. Его крайне раздражали песни Высоцкого, пьесы в Театре на Таганке...» (Оттуда же.)

Суслов был идеологом партии и в народе имел прозвище ЧИРЯК. Расшифровывалось оно просто: Чёрный Идеолог Рядовых Коммунистов, что в общем-то соответствовало его положению на выдающемся слегка причинном месте.

И вот, в руки Олега Чумаченко попадает крамольное описание «скрытой жизни» этого самого Секретаря ЦК!!! Олег книгу тщательно скрывает, не оставляет ни на работе, ни дома. Более того, в любые вояжи берёт с собой. И в поездку на описанный выше мой лесной День Рождения, упаковывает «взрывчатку» в свой походный рюкзак.

Гостевая трибуна: «Возьмёмся за руки, друзья...»

Слёт, как всегда, прошёл искромётно и весело, с неподдельным юмором и сатирой, на «сцене» блистали старые и совсем молодые аматоры — комедианты, будущие звёзды профессиональных театров и центрального телевидения.

На «сцене»: А. Цекало, В. Цекало, Дм. Тупчий, Г. Конн и др.

После слёта Олег на один день останавливается в Киеве у своих близких. Видно, там, у двоюродного брата, его упросили «дать на почитать» такую редкую книгу! Брат клятвенно обещал через неделю устроить себе командировку в Москву, чтобы вернуть «бомбу». Но прошёл месяц, второй, третий, а командировка всё «не выходила». И на одной из наших встреч в Москве Чумаченко попросил меня переправить «компромат» из Киева ему, в столицу. Я пообещал и... по выданному мне киевскому телефону позвонил, представился, напросился в гости, не сообщив цели своего визита. Правда, жили его родственники весьма далековато, где-то на окраине Дарницы. Но назвался груздем — полезай в… Дарницу.

Субботним вечером я сидел за ярко накрытым столом и гонял чаи с киевскими Чумаченками. Брат Олега и его домочадцы оказались людьми бодрыми, коммуникабельными, эрудированными. Говорили мы всё время на общие темы, и я не знал, как отозвать хозяина в сторону и конфиденциально передать свою просьбу. Как вдруг он вышел в другую комнату и вернулся с небольшим свёртком, громко сообщив, что там упакована нужная мне книга, но изучать её и тем более хранить — уголовщина! А если даже случайно дать кому-либо хоть на вечер почитать, то пятнадцать лет каторги за распространение антисоветчины гарантированы! А вообще-то, он сейчас её распакует и покажет мне наиболее интересные и сильные абзацы… У меня хватило ума отказаться от столь «лестного» предложения. Сославшись на дальний путь и позднее время я стал откланиваться. Да, вот что ещё: так, для гарантии, был испрошен номер моего домашнего телефона...

Раннее утро следующего воскресного дня. Разбудившие всех трели аппарата. И к поверочной фразе: «Вы меня узнаёте?» присовокупляется то ли просьба, то ли приказ о срочной встрече через 20 минут в парке Покровского монастыря, что стоял напротив моего дома, на другой стороне улицы.

«Василий Васильевич», — так представлялся мой куратор, был чем-то взволнован и без обиняков заявил, что я храню дома запрещённые книги. Я, конечно, отрицал. Он тогда слегка угрожающе спросил:

— А что, если я прямо сейчас произведу в вашей квартире обыск?!

— Прошу вас. Только в доме спят дети, — ответил я, не успев испугаться.

Огорошенный таким нахальством Вас. Вас. решил, что книга перепрятана.

— Ну, хорошо мы обождём — куда вы денетесь! — с такой ободряющей формулировкой он растворился в толпе прихожан.

Дела слегка запахли керосином. В понедельник с уличного автомата я позвонил своей коллеге по клубу туристов при Киевском Доме учёных и вкратце изложил свою просьбу. Договорились, что она подъедет вечером ко мне домой, но для безопасности в квартиру заходить не будет. А встретимся с ней в парадном, на лестничном пролёте между пятым и шестым этажами, где уж наверняка нет прослушивающей аппаратуры. Точное время рандеву тоже было оговорено.

Когда Света Григоренко, а это была она, пришла, я, всё разъяснив, передал ей пакет, вручил деньги на проездные билеты до Москвы и обратно и попросил, чтобы она по прибытии в столицу добралась до Ленинградского вокзала и там положила пакет в ячейку камеры хранения. Затем позвонила Олегу и сказала, что одесское КСП хотело бы его пригласить в гости с лекцией. Если он согласится, то пусть сообщит вот по такому-то «южно-столичному» телефону. Последние четыре цифры обозначали номер «ленинградской» ячейки. Обговоренный шифр и все другие атрибуты «Операции „Ы“» я передам Олегу в Москве, куда мне в четверг предстоит очередная рабочая командировка...

С Чумаченко мы встретились в каком-то сквере или бульваре (не помню). Я ему поведал о его брате, о своём визите и последовавшем затем «уличном» допросе, честно предположив, что, по-моему, родственник-то — завербованный сексот. Опечаленный Олег согласился со мной и поблагодарил за не лишнюю конспиративность...

...В воскресенье Света «пригласила» Олега в Одессу...

...В руки моего соратника книга попала только через три месяца, в течение которых Чумаченко осторожно «инспектировал» камеру хранения на предмет засады или слежки. Не обнаружив оных, он стремительно и победно завершил книжную «сверхсекретную» «диссидентскую» операцию, в которой нам сопутствовала удача!!!

«Не желайте здоровья и богатства, а желайте удачи, ибо на Титанике все были богаты и здоровы, а удачливыми оказались единицы.» У.Черчилль

Глава 8

УДАЧА КИНОШНАЯ

Однажды наш НИИ получил правительственный заказ на исследование возможности оптимизации процесса производства сыпучих стройматериалов, в частности цемента и керамзита. Для более детального изучения проблемы я выехал в небольшой райцентр (городского типа) Здолбунов, что под Ровно. Там грохотали огромные обжиговые вращающиеся печи. Технические подробности опускаю, только скажу, что впоследствии наши разработки и рекомендации позволили значительно улучшить качество продукции и увеличить первоначальную проектную мощность заводов процентов эдак на 25. (Труд был оценен разовой премией аж в 20 руб!)

Итак, Здолбунов 1980 года, как я уже говорил, небольшой, но обустроенный городок с весьма современными многоэтажками и такой же гостиницей, старой католической церковью («...Католическая церковь на высоком берегу», помните у Ю. Визбора) и помпезным Домом Культуры, разумеется, Цементников (ДКЦ)...

Поезд Киев – Ровно прибывал в Здолбунов рано утром, часов в шесть. И я решил прежде поселиться в цивилизации, принять душ, привести себя в порядок, а потом заняться делами…

Невский проспект города пролегал от ж/д вокзала до этой самой гостиницы. Рядом с последней высился местный просветкульт — упоминавшийся выше ДКЦ. Проходя мимо него, я заметил на фронтоне огромную растяжку: «Сегодня. Фильм „Москва слезам не верит“. Сеанс в 19:00. Билеты в кассе». Поскольку дома, в Киеве, попасть на эту картину было сложновато, я предположил, что нечто подобное возможно и здесь. Потому несколько позже, по дороге на завод (а условился я о встрече с директором на час дня) заскочил в кассу и заранее купил билет в хорошем ряду, «с видом на море». Завершив успешно первый свой день командировочный, предвкушая наслаждение «гурмана от искусства», устремился к заветной цели.

На часах 18:50, а народу — ни души! Сижу один, в огромном зале — 800 мест — и переживаю, что, вот, снова не повезло: нет зрителя, и «кина не будет»... Но ровно в 19:00, сзади, где-то из-под потолка («Не то с небес, / Не то поближе...»), меня тихо и неожиданно спросили: «Начинать?». Я утвердительно кивнул и действо началось. По окончании же первой серии, механик, высунулся из «кинобудки» и предложил: «Может сделаем перерыв на мороженое?». Я энергично и отрицательно замотал головой — как можно прерывать Действо?! (Впоследствии, эта история, подобно фантазиям Мюнхгаузена, «интерпретировалась» мной, что, мол, вот было дело, и однажды для «одного почётного столичного гостя», намекая, разумеется на себя, в огромном пустом зале был устроен закрытый кинопоказ!).

Фильм так захватил, что, когда зажёгся свет, уж очень захотелось наорать на местных, пардон, кинодельцов, за чудовищный секвестр эпохального полотна, мол, что же вы волюнтаристски, на самом интересном месте прерываете, можно сказать, саму жизнь?!..

На улице приглушенные огни ночного безлюдного городка тихо вернули меня к действительности. К тому же голод — не тётка, и я зашёл поужинать в небольшой чистенький ресторанчик, что ютился на первом этаже моей «обители». Расхрабрившись, заказал бокал сухого вина, что-то деликатесное — «съедобельное», десерт — кофе с мороженым… Оркестра в ресторане, на моё счастье, не было. Всё равно засевший лейтмотив этого самого, что «...слезам не верит» перекрывал моё восприятие любых иных звуков... «Александра, Александра...»

Уже перед сном, в постели гостиничного номера, сделал попытку проанализировать, отчего и что же меня так зацепило?! Впечатляющая актёрская работа? Да, но я видывал и получше. «Свои» стихи «своих» бардов — Дм. Сухарева, Ю. Визбора, музыка С. Никитина? Безусловно, но всё-таки, всё-таки вот что-то ностальгически-личностное. Очевидно, и дело скорее в этом, что сценарная эпоха фильма была временем той «оттепели», что случилась в далёкой моей московской студенческой молодости! Эх, как тогда училось и пелось, капитально ошибалось, ёрничалось и «творялось» — ещё как творилось — «навеки» влюблялось и глупо мечталось! Было же это всё, было! И я уверен, что будет всегда, даже в глубокой старости. Ведь без ожидания счастья, пусть даже иллюзорного, жизнь невозможна («Счастье — это ожидание, не отягащённое тяжёлыми предчувствиями» Гарсия Маркес, рассказ «Бумажный шарик».) К тому же гений режиссера Меньшова и «своя» песня, полуземная, чуть повествовательная, если хотите, но тебя поднимающая вместе с дымкой доброй иронии… Таким песням и, безусловно, фильмам жить долго, волновать и тревожить... Заснуть было невмоготу. Я вскочил с постели, достал ручку, взял чистый лист бумаги, сел за стол...

Воспоминание о песне 1980 г.

(Сергею и Татьяне Никитиным)

Гостиница г. Здолбунов, Ровенская обл., УССР...

— Помнишь? — Помню.

— Слышишь? — Слышу:

Парень какой-то свистит

И с ним на пару

Чья-то гитара,

Словно подруга, вторит...

Припев:

«Александра, Александра...»…

И летит по разным странам

Дивный вальс, который слышал

В давнем, стареньком кино

И понять уж невозможно:

То ли просто, то ли сложно,

Нас с тобою неосторожно

В море жизни унесло.

— Как ты? — Нормально

— Быт — всё вокзальный?

Верно ж? Ну, что ты молчишь?...

— Вравду, признаться,

Было б мне двадцать...

— Двадцать?! О чём говоришь?!

Припев:

«Александра, Александра...»…

И летит по разным странам

Добрый вальс, который слышал

В давнем, стареньком кино.

Но понять уж невозможно:

Нас иль просто, или сложно,

Незаметно, осторожно

В море жизни унесло?

— Здорово, правда?

— Что ты, забавно,

Слышишь — запомнил мотив

Старый, знакомый.

Как с ним легко мне,

Юность свою возвратить!

Припев:

Как-то странно, как-то странно

И влечёт беспрестанно

Дивный вальс, который слышал

В давнем, стареньком кино

И понять никто не может —

Это песня? Или что же?

Что случилось с нами всё же

Так недавно, иль давно?

Вот удача: набросок песни я случайно нашёл в полузабытой записной книжице 35 лет спустя после того самого вечера.

P. S. «В пожелтевшей связке старых писем

Мне случайно встретилось одно...»

Слова — В. Крахт; музыка — Е. Розенфельд

Глава 9

УДАЧА ТЕАТРАЛЬНАЯ

Москва. Июнь 1981 года. Ещё не прошло и года со дня смерти Высоцкого. В его театр, театр Любимова на Таганке попасть невозможно. Билеты на все спектакли проданы чуть ли не на год вперёд. Перед театром дежурит отряд милиции. Ему помогает неумолимая и злая добровольческая дружина из числа ярых фанатов. Ловлю в оцеплении какого-то «обермахновца». Объясняю ему, что заказанный билет я должен выкупить сейчас, т. е. за час до начала представления, театральная же касса находится в вестибюле. Он оценивающе смотрит на меня, подзывает высоченного громилу и велит ему провести «фраера ушастого» сквозь кордоны и убедиться, что он сказал правду. Если же соврал, его следует показательно пинками и гласно выдворить за пределы Таганской площади, сфотографировать и фото навечно занести в «Чёрную Книгу Гиннесса».

Иду сквозь плотную толпу за мощным «креативным вышибалой», след в след, как сухогруз за атомным ледоколом в Охотском море, покрытым 10-бальным льдом.

Вестибюль почти пуст. Окошко «Администратор» закрыто, но около него «в пятой позиции ожидания» стоит невысокого роста пожилая дама. Пристраиваюсь, если уж продолжить морскую терминологию, к ней в «кильватер»… Помните, в зощенковской «Кинодраме»: «Вдруг открывается дверь и барышня говорит — валяйте!» ...Окошко вдруг распахнулось и стоявшая впереди пожилая дама, произнесла туда:

— Пожалуйста, на имя Макаровой заказаны два билета. — И через секунду: — Как это нет заказанных билетов?! — И, повернувшись куда-то в угол, к сидящему на стуле поникшего вида старичку: — Сергей Аполлинарьевич, ты слышал: заказа нет!

Господи, да это же знаменитейшая киношная супружеская пара, корифеи советского экрана — народная артистка Тамара Макарова и великий режиссёр, директор «Мосфильма» Сергей Герасимов! Если даже им не дали билетов, что уж тогда ожидает меня? Следящий за всем «креативный махновец» встрепенулся и поднял уши. Под ложечкой у меня противно засосало: я физически ощутил невыносимую, но пока что виртуальную, боль от неоднократно и с удовольствием приложенных сапог к тому самому месту, «где спина теряет своё название»! Внутренне произнеся прощальную молитву, я наклонился к окошку и обреченно-утвердительно изрёк:

— На имя Духовного, конечно же, билета нет?!

— Духовный... — промямлило лицо — М-да, билета нет. — Затем, сделав зловещую паузу, — Качалов хренов — добавило: — Вот вам контрамарка.

Окошко тут же захлопнулось. А я ещё какое-то время неподвижно стоял у «Администратора», гордый за свою «совейскую отчизну», где хоть и по каким-то там Конституциям все равны, однако преимущество отдаётся рядовому пролетарию «дешёвого умственного научно-инженерного труда». Правда, имя этому «Преимуществу» было — Дмитрий Евгеньевич Межевич, актёр Таганки, с которым мы, киевские барды, были в старинной дружбе. Вот он-то не забыл и заказал для меня пропуск… Через десятилетия позволь ещё раз сердечно поблагодарить тебя, Дима…

Впрочем, меня впереди ждали куда большие потрясения. Главное, это сам спектакль по повести Ю. Трифонова: «Дом на набережной».

Из зарубежной прессы тех лет: «В некоторых моментах, даже булгаковская работа, мистическая сатира на советское общество в 30-х годах, должна уступить по воздействию повести Трифонова. Вчера мне пришлось наблюдать зрителей на спектакле в состоянии катарсиса, захваченных зрелищем, которое воскрешает сталинское прошлое оружием трагедии, жалости и смеха...»

Любимов заставил зрителей почти четыре часа ощутимо прожить в этом доме вместе с его непростыми обитателями, прожить, как со своими соседями. Сплошь стеклянная фасадная стена многоэтажного углового дома — это вся декорация. Свет зажигается от «режисёрской палочки» то в одной квартире, то в другой, а то и сразу в нескольких, разноэтажных. А там, в квартирах, обитают Их Величества Судьбы... Вслед за «квартирантами» я, не сдерживая эмоции, то огорчался, то радовался, то смеялся, а то и вовсе плакал. Финал спектакля потряс: переместившись в проход зрительного зала, главный герой Глебов, которого играл, нет — которым существовал — Валерий Золотухин, как бы вместо эпилога, запел вдруг «Протопи ты мне баньку по-белому...». Всё бы ничего, но откуда-то сверху ему стал вторить… Владимир Высоцкий. Вот тогда «плотина чувств моих рухнула!».