НедоСказанная Аксиома или Житие не святого, но Духовного

С последним аккордом песни я вскочил с театрального кресла и стал, с каким-то даже остервенением, лупить свои ладони! Молча. Стоя. В течении получаса. Не замечая, что весь зал — и галёрка, и партер — делают то же самое. Уже шестой раз актёры выходили на поклон, даже Любимова вытащили, уже прошло минут 30, как упал занавес и ярко засияли все люстры. Но зал не утихал, не хотел расставаться с «Домом», где столько было пережито. А может ждал чуда — вот только что пел Володя, пел же, пел же вместе, чёрт возьми, с другом Валерой, так пусть выйдет на сцену и посрамит врунов, твердящих, что Гений умер... Энергичней других, я бы даже сказал — неистовей аплодировала, стоящая возле меня та самая пожилая пара (как я не ощутил, что они сидели-то рядом?!). Изумительной красоты лицо Тамары Фёдоровны стало молодым и, как прежде, неописуемо прекрасным. А Сергей Аполлинарьевич, пылким юношей не сдерживал свой восторг, весь лик его был солидарно-протестным, открытым, исповедальным… С тех пор я стараюсь не замечать казённую назидательность его картин, а ищу в них бунтарские краски того страстного юношеского неравнодушия. Иногда нахожу… И вот ещё: вздор, конечно, но и по сей день я уверен, что Великий Бард всё-таки был тогда в зале...

January 26, 2011 Mountain View, N.California, USA

Глава 10

ЗАБАВНЫЕ ИСТОРИИ

Клячкин

...Но из прошлого, из былой печали,

Как ни сетую, как там ни молю,

Проливается черными ручьями

Эта музыка прямо в кровь мою...

Булат Окуджава

Сегодня, по э/почте, получил неожиданную весточку из далёкого прошлого...

«Здравствуйте, Леонид!

Пишет Вам старейший член клуба авторской песни из Северодонецка Виктор Черныш.

Мы с Вами часто встречались в клубе, когда Вы приезжали в командировку на НПЗ Лисичанска. Недавно мы в клубе перебирали старые фотографии и нашли одну интересную, как мне кажется, для Вас. На ней вы поете в очередной приезд в Северодонецк, а Евгений Клячкин внимательно слушает. Если хотите, я Вам пришлю это фото. С уважением, Виктор».

...Вот этот снимок… Документ минувшего века…

Женя давно ушёл от нас, но...

...Хоть годы шли спиралями

Друзей не растеряли мы,

Зато теряли тёплые дома,

Уютные и зыбкие дома...

Е. Клячкин. «Моим ровесникам»

...Бывает ведь... Из-за нежданной весточки воскресают «былое и думы» и щемит сердце, больно и сладко... Н-да, фото… Ещё молодые, задумчивые, страждущие…

Я очень любил, да и поныне люблю Евгения Исааковича Клячкина, светлую мелодийную палитру его песен, всегда чуть прикрытую облачком-грустинкой. Мне трудно поверить, что мы сиживали с ним часами, без — и с гитарой в руках, спорили заинтересованно. Забрав у меня инструмент (благо мы — семиструнники) он, пел, возражая, пел «вкусно», чуть цыганисто. Но в финале всегда — по-питерски, умиротворяющее: «Ты, всё-таки, неправ, старик»… По сути-то дело было не в правоте, а в «сверим наши песни». И ещё — не прийти бы к единому мнению! Иначе — бесплодно, единомысленно, прямоугольно…

Судьба свела меня с ним где-то в начале 70-х, а может, и ранее. Подзабыл. Помню только, что то был Фестиваль, а может — Слёт?... Неважно. Сразу как-то засимпатизировали. Я знал много его песен и с удовольствием пел их у костра, со сцены. Писал на них дружеские пародии. И, естественно, когда в 1974 году мы затеяли первый Киевский Фестиваль Туристской Песни (той, что впоследствии назвали авторской), я порекомендовал председателем жюри пригласить ленинградского барда Евгения Клячкина. Он приехал и украсил наш праздник. Это от него у меня мягкая манера судейства, но жёсткость оценки. От него раскованность и даже разудалость на «чайхане», снисходительность к пародиям на себя…

На «Каса марэ» (та же бардовская «чайхана», только по-молдавски) Кишинёвского Фестиваля я показал свою «мясоедовскую ораторию» — пародию (с мясом в стране была хроническая напряжёнка) на своих коллег-бардов из Питера. Там упоминались и Юрий Кукин, и Александр Дольский, и Валентин Вихорев. Была пародия и на Евгения Клячкина, его любимейшую мной песню «Псков», со стихами:

Помнишь этот город, вписанный в квадратик неба,

Как белый островок на синем,

И странные углы косые...

Жаль одно, что я там был тогда, как будто не был.

Помнишь церковь, что легко взбежала на пригорок

И улеглась на нем свободно,

Отбросив руку с колокольней,

Как лежал бы человек, спокойно глядя в небо.

Ветерок относит тени и друзей, и женщин, —

Что ж, разве это не прекрасно,

Что верить до конца опасно...

Неужели ты чего-нибудь другого хочешь ?..

и т. д.

А «мясной» парафраз выглядел так:

Помнишь эту клячу, что легко взбежала на пригорок

И улеглась на нём свободно,

Откинув морду с гривой модной,

Как лежал бы человек спокойно глядя в небо...

Ветерок относит запах от неё — напрасно,

Ведь в общем мне и так всё ясно,

Что есть конину не опасно!!!...

Неужели ты чего-нибудь другого хочешь ?..

Писано было с любовью, но звучало, скажем так, не совсем толерантно.

К моей радости, Женя вместе со всеми весело и искренне принял шутку. (Честно сказать, я очень опасался, что он обидится, но, ура! — минуло) Чего только со мной не бывало, но пародии на свой счёт до сих пор воспринимаю по-клячкински сдержанно, философически.

Фестиваль Киев-74. Чайхана. Поёт Евгений Клячкин.

В чалме, — «чайханщик» Валерий Сергеев.

Но вернёмся к началу главы. Дело было так.

В те годы отделение НИИ, которым я руководил, разрабатывало совместно с Институтом им. П. Б. Патона первую в мире линию непрерывного производства сварных витражных стеклопакетов. Те, кто хоть немного знаком с физикой, знают, что стекло — коварнейший материал, поскольку анизотропно по всем направлениям. Не говоря уже о том, что оно весьма чувствительно к механическим воздействиям, но даже не резкий перепад температур, всего лишь в 0.5°C на площади в 9–16 кв. см ведёт к разрушению всего огромного массива. А «массив»-то, по началу, был 2.5 м х 2.5м. Мы ставили опыт за опытом, меняли технологию, создавали хитроумное оборудование и, в конце концов, обманув матушку-природу, родили уникальный агрегат-линию, которому равных нет, по-моему, до сих пор.

Всё это происходило на Лисичанском стекольном заводе, и в силу вышеизложенного я из командировок не вылазил. Лисичанск — город небольшой, рабочий, шахтёрский, вплотную примыкает к Северодонецку (их разделяет только одноимённая речка). Северодонецк же создавался по замыслу Никиты Хрущёва в 60-е как всесоюзный центр бурно развивавшейся тогда химической промышленности. И поехала в город научно-техническая интеллигенция, в основном из столичных округов и других мегаполисов. Авторская песня (АП) же — родовой продукт думающего люда. (Кстати, «техно» в древней Греции обозначало — искусство.) И, когда «вечный думатель» достигает критических оборотов, взрыв интереса к Движению Бардов неизбежен. Нужен только запал-детонатор, роль которого сыграл тогда талантливый организатор, бывший севастополец Виктор Розенцвайг. К сожалению, этого обаятельного человека уже нет среди нас, но, как явствует из письма, созданный им со товарищи КСП действует по сей день…

Северодонецк того времени — город гостеприимный, радушный, а в силу изложенного выше, ещё и весьма информированный и свободный, не зашоренный, в отличие от моего идеологически «правильного» Киева. Может, потому дончан часто баловали гастролями знаменитые артисты и театры. И, когда, например, приезжал Театр на Таганке, то, по-мольеровски обходя разные запреты, руководство всяких НИИ устраивало концерты-встречи с Владимиром Высоцким. Притом — в рабочее время, т. к. вечерами Володя был занят в спектаклях. И, чтобы не нарушать «святое» трудовое законодательство, издавались правдоподобельные приказы типа: «В связи с подготовкой здания к зиме и необходимостью проверки и ремонта отопительных систем, на завтра, такого вот числа и такого вот месяца, установить следующий распорядок дня: с 8:00 до 12:00 — рабочие часы, с 12:00 до 16:00 — технический перерыв, с 16:00 до 20:00 — работа. Зам. директора по хозчасти».

О славные «технические перерывы»! Как они выручали! Вообще, «Высоцкий в Северодонецке» — тема отдельная и, по-моему, в каких-то книгах освещена. Однако, насколько я знаю, далеко не полностью. Но «это, братцы, о другом».... Я же — о встречах с незабвенным Евгением Клячкиным.

Лето 1982 года. Мой очередной вояж в Лисичанск, к счастью, совпадает с приездом Жени. Встретились. Он предложил: «А может, и ты выступишь?» Отказался, потому что и целого-то концерта для такого мэтра, как он, — мало!... Ах, какой это был вечер!

Что внимали каждой его ноте, каждому слову, — говорить, понятно, излишне. «За все овации», вообще, стоит ли вспоминать? А ещё, в финале — «Возвращение»...

...Ты плачешь, мама, — младший сын седой.

Ну, что поделать, — внучке в институт!

Лишь ты одна осталась молодой,

Ну, а для нас, живых, года идут...

Я помню — год и месяц, даже день,

Твое лицо, сухое, как пустырь.

Из нас в живых остаться мог один

И этот выбор совершила — ты.

Я должен знать, свой провожая век

И черпая из твоего огня,

Что прожил эту жизнь — как человек,

И что тебе не стыдно за меня...

Я плакал… Знаете, я тоже вырастал при войне. Меня тоже ценой собственной жизни спасала мама. Но она, к моему счастью, выжила! А Женина в блокаду умерла, от голода... Таких, как мы, в зале сидело немало. Реакция их была предсказуема... Его, конечно, долго не отпускали… Он спел (по контрасту) свои знаменитые «Цыганочки», чем вынужденно продлил свою работу ещё на добрых полчаса. И мажорным аккордом «Идёт бычок, качается...», мастерски завершив встречу, ушёл со сцены, перефразируя Владимира Туриянского, «весь в цветах и помаде»...

А потом в чьём-то очень тёплом доме были традиционные посиделки, где шутили, пили, пели. И, поскольку моих записей тогда было совсем немного, попросили спеть кое-что из своего. Я хотел было отказаться — ещё бы, после всех эмоций! — но Женя присоединился к «вопрошающим». Пришлось взять его гитару. Кто-то вскинул ФЭД и в результате — дорогой для меня снимок! Спасибо, Виктор, что сохранили...

На ночь нас, с Клячкиным вдвоём, разместили в одной комнате. Помню только что кровати были «образца 1905 года» сетчатые, с пружинами, скрипучие, но с мягким матрасом и белоснежной постелью… Мы долгое время не виделись, а поведать было о чём и потому, длинно говорили, как всегда, ёрничали, не без возгласов, а где-то за полночь, уже в темноте, когда каждый был в эдакой полудрёме, стали тихо травить анекдоты. Тут уж я был на коне, т. к. знал их и знаю превеликое множества. Моему дорогому питерцу сие было неведомо, и он отчаянно сражался на этой малолитературной дуэли! Мне — один анекдот, я ему — два. Он мне — на свою тему, я ему — на его же плюс совсем новую. А, когда, минут через сорок, не услышав ответного «выстрела», предвкушая победу, я со значением спросил: «Женя, ты что, спишь?!» — в ответ сонно из-под одеяла донеслось: «Кукина на тебя нет!»... В справедливости фразы я имел честь убедиться несколько позднее…

Однако «дуэль» своеобразно продолжилась утром. Я всегда встаю рано, раньше других, но зато долго и тщательно бреюсь, люблю, грешным делом, под тёплым душем понежиться, забывая, что ванная-то не отдельная, а совмещённая, «гаванна» то есть. Когда через какой-то час я с полотенцем на шее открыл дверь «bathroom», то... справа, прислонившись к стене, в майке и трусах, скрестив ноги, стоял мой «визави».

Прежде, чем занять «открывшуюся вакансию», он таинственно спросил: «Хошь, прочитаю стишок?» И, не дождавшись ответа скороговоркой выпалил:

Власть над собой не безусловна!

Примеры, факты вам нужны?

Уж коль в «гаванне» Л. Духовный,

Не грех подумать «за штаны»!

...и пулей проскочил в открытые двери.

Жаль, но это единственное четверостишье, посвящённое мне незабвенным Маэстро.

…Прошли года, нас всех разбросало по разным странам. Но памятью живём в одной…

...Я прощаюсь со страной, где

Прожил жизнь, не разберу чью...

Из Его, Клячкина песни.

Глава 11

УДАЧА ЗАПОРОЖСКАЯ

Ну, вот, ещё одна региональная столица Украины — г. Запорожье. Помните, у Александра Моисеевича Городницкого: «Отчизна моя — Ленинград, Российских провинций столица...». Но здесь родился и жил, формировался, как личность, великий бард Виктор Семёнович Берковский, этот город дал нам ещё одного из блистательных авторов — Георгия Васильева, который ИВАСИ.

Здесь действовал один из лучших на Украине, богатый на выдумки и таланты Запорожский КСП, долгие годы руководимый нынешним авторитетным политиком, активнейшим депутатом Верховной Рады Александрой Кужель. Видно КСПэшный запал тех лет подпитывает её неуёмную энергию и поныне. Я понимаю журналюг, представляющих Сашу не иначе, как «светскую львицу»!..

Конкурсные концерты Запорожских Фестивалей из-за обилия авторов и исполнителей высокого уровня жюрить было всегда очень сложно, хотя и весьма престижно. Ещё бы: сюда съезжались Москва и Ленинград, Киев и Харьков, Минск и Кишинёв, Свердловск и Челябинск, Одесса, Краматорск, Саратов, Днепропетровск и даже Варшава. Тем не менее хозяевам удавалось создавать настоящую дружескую обстановку, где безраздельно царствовал олимпийский принцип — главное не победить, главное — участвовать!

А вот, что касается послеконкурсной «Чайханы», то запорожцы, пожалуй, переплюнули, как по мне, сам Куйбышевский Фестиваль. На «славнозвісном» острове Хортица, «історічній домівкі україньского козацтва», в Спортивном Центре они снимали большой гимнастический зал, где и проходили все шуточно-пародийные действа.

Остров Хортица и Запорожская Сечь на нём

Я помню, что у входа в зал возвышалась бочка горилки, на подносе белели горки канапе с салом, рядом стоял добре экипированный «кремезный козаче» с резным «кухлем» в руке. Он предлагал «всяк сюда входящим» причаститься. Этому парню с открытым красивым приветливым лицом отказать было трудно.

Однако всех иногородних «старшин», членов жюри «мужеского пола», за их нелицеприятные «измывательства» над конкурсантами, ожидало особое испытание — посвящение в казаки!

Происходило это так: неофита раздевали до трусов, затем одевалась рубашка — вышиванка, огромные красные шаровары водружались почти до грудей и там обматывались в три слоя широким синим кушаком. Затем натягивались сапоги и «под громкое рычанье, под бодрое мычанье, под дружеское ржание» аборигенов посвящаемые загонялись по пояс в Днепр. В одну руку им вручали «гранчак горілки», в другую — шмат «чорного хліба» с толстенным слоем жёлтой злой горчицы. Следовало залпом осушить стакан, закусив — до крошки — «огненным» бутербродом. После чего ты становился «не турком, а казаком!».

В тот год в жюри были приглашены трое «евротурок» — москвич Юрий Лорес, затем харьковчанин Григорий Дикштейн и киевлянин, то бишь — я. Фестивали-слёты на открытом воздухе проходили, понятно, только летом. А лето тогда стояло знойное и погружение в прохладный Днепр было приятным. Но далее… Намокшие по самые, что называется, мы, посвящаемые, бодро расположились в водах Славутича следующим «войсковым» порядком:

Да, вот беда: мало кто знал про Гришину давнюю тяжёлую аллергию на спиртное. Он тихо наклонился ко мне: «Лёня, чтоб не огорчать хозяев, попроси, пожалуйста, Лореса выпить мою горилку. Он же — ядрёный москвич, ему это — на раз!». Я просьбу негромко передал направо. К моему удивлению, Юра надолго замолчал, но вдруг заявил: «Ладно, я выпью его стакан, но пусть тогда он… съест мой бутерброд!...»

Зрители с удивлением, не понимая, в чём дело-то, наблюдали странный и долгий припадок гомерического хохота весёлых гостей… Да, но под шумок Дикштейн слил свою самогонку в волны великой реки. Туда же сплавил свой бутерброд Лорес. Я… я же отдулся за всех — и выпил, и закусил!!!

Ваше благородие, госпожа удача!

Для кого вы добрая, а кому иначе.

P. S. Вспомнился ещё один эпизод. Очередной раз приглашённый в жюри фестиваля, я прибыл в город «утренней лошадью». Выйдя на перрон Запорожского ж/д вокзала, осмотрелся вокруг и, не заметив, нигде Сашу Кужель, заверившую меня, что лично встретит-то обязательно, весьма огорчился, но решил обождать.

Прошло минут пять, когда ко мне подскочил высокий, весьма худой парень, сглотнул слюну и спросил:

— Вы — Леонид Духовный? — добавив: — Меня Кужелиха попросила встретить вас и занять до вечера. Идёмте — на площади нас ждёт авто.

Уже в машине он предложил «шефу» заехать к Васе (имён, каюсь, не помню, потому они тут будут весьма условными) за самогоном — времечко было строго антиалкогольным. Обернувшись ко мне, он неожиданно произнёс, легко и естественно перейдя на «ты»:

— Рыбу умеешь жарить? Понимаешь, мне сегодня принесли карпов свежевыловленных, а кроме этого, в доме ничего нет, да и на кухне никого — жена с сыном уехала погостить к тёще, а я науке готовить так и не сподобился.

— Мука, яйца, лук, подсолнечное масло-то есть? — поинтересовался я.

— Наверно, да поскребём по сусекам, — был ответ.

Подъехали к «Васе». Какой-то типично заводской «поселковой архитектуры» трёхэтажный барак. Поднялись по скрипучей деревянной лестнице на последний этаж и постучали в струпчатую коричнево-бурую дверь. Долго ждали. Наконец, щёлкнул входной замок и на пороге появилось в трусах и майке заспанное существо, произнеся что-то типа, ну, кто это в такую рань, да ещё в субботу, ломится в квартиру?! Увидев моего гида, осклабился и пригласил его и меня во внутрь. Я вежливо отказался и вышел на улицу. Минут через 10 к нам с шофёром спустился весь сияющий добытчик, с трёхлитровой банкой первача....

Частный дом, к которому мы затем подъехали, стоял на дачном участке и скорей походил на хижину дяди Тома. Кухня размещалась тут же у выхода на улицу в летней застеклённой веранде. Я, отыскав всё необходимое, привычно, по походному, принялся за приготовление позднего завтрака. Через полчаса появился преобразившейся хозяин в представительском костюме, в белой рубашке и галстуке.

— Понимаешь, старик, я вообще-то не местный... А начал работать, тут в Запорожье, шофёром. Через несколько лет назначили завгаром. Ну, там, активничал. Четыре месяца тому избрали… Первым Секретарём Горкома Комсомола. Обещали в течение полугода дать квартиру в центре, а пока снимаю вот эту халупу.

Он рассказывал и при этом поглощал неимоверное количество овощей, хлеба, рыбы и, главное, стаканами вливал в себя местный алкоголь.

Мы хорошо(!) посидели, когда у калитки раздался автомобильный клаксон.

— О, это за нами», — слегка заплетающимся языком сказал мой новый приятель.

— Понимаешь, старик, сегодня, как раз, открытие футбольного сезона, и я на стадионе обязан толкнуть речуху! Ты уж мне, в случае чего, помоги. Лады?!

И мы двинулись в путь на «шикарном «Шевроле», типа «Запорожец». Проехав сквозь милицейские предстадионные кордоны, машина остановилась у самого входа на арену. Какой-то майор поспешно открыл дверцу нашей «кареты», отдал честь, помог выползти моему соседу и проводил нас в первый ряд центральной трибуны. Только уселись, как хлебосольный приятель, сказав — прости, уронил голову на моё плечо и мгновенно заснул.

Мне казалось спит он мертвецки, но, как только диктор по стадиону объявил, что слово для открытия футбольного сезона Второй лиги мастеров предоставляется первому секретарю горкома ЛКСМУ, мой сосед мгновенно вскочил, поправив галстук и отдёрнув пиджак, бодрым шагом, не отклоняясь ни на миллиметр от белой линии, разделяющей поле надвое, пошёл к центру, где уже стоял микрофон. Без бумажки, убедительно и призывно он минут 20 говорил о достижениях совейских людей в строительстве светлого будущего, о спорте, культуре и науке, где « ...мы делаем ракеты / И перекрыли Енисей / А также...».

Закончив «речуху», он под бурные аплодисменты тем же уверенным чётким прямолинейным шагом вернулся на трибуну. Едва успев сказать — «всё!» — снова рухнул на моё плечо, выдохнул перегар и... выключился. «Они» умели отыскивать кадры: этот был свой, настоящий, прирожденный партдеятель, вожак прогрессивных трудящихся, трибун, который может спать в президиуме с открытыми глазами!

Через полчаса — а матч уже бурно начался — подошла милая девчушка, и, тихо увела меня с собой...

...Да, моё плечо своим подменил шофёр, но, боюсь, что этого наш добрый Первый с бодуна даже не заметил ... Вот так…

Я думал, что сюрпризы на тот день закончились. Ан, нет. Перед началом Конкурса, в большом зале какого-то Дворца Культуры должен был состояться концерт знаменитого В. Туриянского. Но его московский поезд катастрофически запаздывал, и Саша Кужель вместе с Сергеем Кучмой, замолились — «выручай» и всучили гитару. Я долго отказывался, ссылаясь, что подменять в нашем деле вообще — моветон. А тут ещё и Володю Туриянского!!! Устоять перед «казаками-запорожцами», практически, нет никакой силы — вы же знаете! Это же знают турки, поляки, шведы и другие «азиопы». А я, что — сильнее?

Ссылаясь на неподготовленность, согласился всё ж только на одно отделение, а во втором — пусть отдувается «местная элита»… И начал со своих известных песенок. Наладить контакт с очень благожелательным залом было несложно. В финале, спел свою лирику, меня не отпускали, я не знал, как выйти из этого положения и за поддержкой обернулся к кулисам. Но помощь оттуда уже спешила сама: из-за портьеры на меня смотрело доброе улыбающееся лицо Владимира Львовича Туриянского — пока я пел, его скорый московский уже прибыл и, надо сказать, удачно и вовремя.

...Всё-таки Сергей Есенин прав: «И не нужно мне лучшей удачи...»

Глава 12

НЕУЖЕЛИ ЭТО БЫЛО?

ЭССЕ (КГБ)

Несколько определений:

Леонид Альтшулер: «Авторская песня — это музыкально интонированная... поэтическая речь». Почему оно (это определение) мне нравится? Потому что необходимым условием является наличие именно поэтической речи. А если будет попса или банальное графоманство, то нечего интонировать. Раз так, то к авторской песне это отнесено быть не может.

Из интервью с А. Городницким

...Важная особенность… авторской песни — в её «вписанности» в русскую культуру в целом и в... коммуникативную культуру, в частности. Дело в том, что авторская песня — это форма проявления жанра общения по душам...

Из научной статьи

«…И привлек к себе массы социальных завистников, мечтавших «отобрать и поделить». Доктор Маркс придал этому желанию несбыточную легитимность. В его теории зависть стала моралью, насилие — свободой, а грабеж — справедливостью…»

Копель Маймон из статьи «Выбор и жизнь»

— Семён, что это у вас под глазом? Синяк?

— А пусть не лезут!

Из бытия нашего

Годы идут, эпохи меняются. Канут в Лету их атрибуты. Новые поколения инертно воспримут наши эмоции. Да и поймут ли? Всё-таки, думаю, стоит немного рассказать «о времени и о себе»...

Правда, есть такая сентенция: пиши только о личном, об общественном напишут в газетах. Возможно, но ведь угол-то зрения газеты тоже личностный, журналистский! К тому же, как заметил классик: нельзя жить в обществе и быть свободным от него.

Без сомнения, будут правы те, кто посетует, что мои заметки осовременены. Но объективно — невозможно писать о прошлом, не думая о настоящем. Волей-неволей ты — человек своего временного отрезка и его психологии... Однажды на семинаре в Стэнфордском Университете, парируя настойчивые экивоки моего оппонента на мифические Законы Истории, я в пылу спора резко возразил: разве мораль — фундамент Истории, скажем, времён Римского права приемлема в ХХ–XXI веках?! Жизнь — не ноты, у неё законы отсутствуют!

…Расплескалася в улочках окрестных

та мелодия, а поющих нет..»

Б. Окуджава.

Смею предположить, что и нижеследующие события, скорее всего, я представлю не в вековом естественном освещении, а, пожалуй, в своей собственной лазерной композиции и, безусловно, с элементами личностных эмоциональных вспышек...

И ещё одно замечание: я рос и воспитывался в послевоенное время, т. е., когда стало возникать, по утверждению историков, гражданское общество, в конечном итоге победившее военный коммунизм 20—30-х годов. Может, это как-то объяснит бесшабашность некоторых моих поступков. В гражданском обществе по определению люди делают то, что их не заставляют. В идеале, конечно.

***

Москва,1985 год. Генсек Михаил Горбачёв провозглашает новое магистральное «мышление»… Киев, с его великой европейской культурой, но и с невероятно замшелыми «керівниками». Они добре приспособились, сибаритствуют себе в своём развитом социализме, а тут, вставайте — мышление? Дудки — может, у них там, во всесоюзных столицах, и перестроечно-магистральный зуд, но наш украинский, родной, «наш бронепоезд стоит на запасном пути». «Побрежнему» веселится Politguardbody — Комитет Госбезопасности (как его тогда окрестили — Комитет Глубокого Бурения): активно разгоняются собрания инакомыслящих, привычно преследуются несанкционированные творческие и другие объединения. Отправленная малой скоростью «Инструкция властям на местах: чем думать и как бдеть по-новой» запаздывает. Всё идёт по давно продолбленному «судьбоносному» пути. Строго отслеживается беззаветная преданность компартии и, главное, членам её ЦК. Лекторы общества «Знание» обрабатывают мозги, чем им выдают в местных райкомах.

Да что там лекторы! Сам «генерал-надсмотрщик», председатель КГБ Украины, а впоследствии и всего СССР, т. Федорчук В. В., «пошёл в народ» и выступает в крупнейших НИИ Киева, доверительно информируя «гнилую» интеллигенцию о заговорах и происках империалистов, самостийников, разных прочих сионистов, где, по высокому мнению всесильного партайгеноссе, я фигурирую как «редиска», или, говоря жестче, эдакий «бугор в законе» — резидент агентуры влияния сионистского Израиля и украинских националистов (???!), тайно внедрённой «во всё прогрессивное человечество»?!

Де нема нас тількі в міре:

І в Торонто, і в Каїрі,

В Нікарагуа, в Зімбабве,

На Гавайськіх Островах...

Из сатиры Игоря Семененко

[Из Википедии: Федорчук Виталий Васильевич. С 18 июля 1970 г. председатель КГБ Украины, затем СССР. Позже Указом Президиума Верховного Совета СССР был назначен министром внутренних дел СССР. На этом посту прославился беспрецедентной по жестокости чисткой кадров, превратившейся вместо увольнений скомпрометированных сотрудников в компанейщину. Отличался грубостью и хамством в общении с подчинёнными, отсутствием принципиальности...]

Я от души посмеялся с коллегой по Дому Учёных АН УССР, сообщившем мне о такой «бузе». (Это был уникальный кардиохирург, доктор медицины Леонид Федорович Никишин, одним из первых в мире осуществивший операцию на сердце без вскрытия грудной полости. В сентябре 1992 года, провожая меня в Америку, на вокзале, он заговорщически подмигнул: «Ты — вот он, после всего, жив-здоров, слава Б-гу, а куда девался тот центурион Федорчук?!»)...

Но тогда смеялся я-то напрасно: оказалось, что для филологов от ГБ бард и сионист — синонимы! Да, я был бардом, неформальным лидером движения КСП на Украине, да — восхищался возродившейся и гордой страной?! Но почему — диссидент?! Не потому ли, что он, т. е. я, как шутили ребята, — древнеславянский еврей, а господам-товарищам не просто разобраться, где «пианист Сердюк, а где сионист Пердюк». Забавно? Но оказалось, что забавного здесь было меньше всего...

28 мая 1985 года в республиканской газете «Молодая Гвардия» (тираж в то время — 2 млн. экз.!) появилась статья «Барды» с многообещающим подзаголовком: «Кто они такие певцы?? Музыканты? или ремесленники от музыки!» (Текст — в оригинальной пунктуации!). Приведу только первый абзац статьи на русском языке. (Как забавно выглядит он в наши дни, будто написан героем Михаила Зощенко!)

«Сегодня, наверное, нет вида искусства популярнее музыки. Она всегда с нами. И влияние её на нашу жизнь возрастает (здесь и далее подчёркнуто мной. — Л. Д.) Музыка и мораль (каково, а?!!! — Л. Д.), музыка и духовные ценности человека (???) и, наконец, самое главное: музыка и идеология (уф, добрались таки!!! — Л. Д.).

А при чём здесь, вообще, аматорская музыка?! У поющих поэтов главное — стихи, а музыка — только интонирование. Смешно, но в статье ни слова о музыке, «до якої байдуже», а только о крамольных мыслях бардов...

Простая песенка Булата

Всегда со мной.

Она ни в чём не виновата

Перед страной.

Е. Евтушенко

Далее на полстраницы страстно доказывалась вредоносность вольной песни, в отличие от разрешённой, которая «всё выше, и выше, и выше»! А дирижёром, негодяем эдаким, выполняющим заказы ФБР (???) и ЦРУ по распространению «оружия массового идейного поражения» — песенок, есть некий сочинитель Леонид Духовный, к тому ж Ведущий киевского КСП «Костёр» со товарищи. Почему молчит коллектив института, где работает этот враг народа?! Почему терпит инакомыслие?..

На следующий день после выхода статьи, утром зав.отделом кадров по телефону попросила зайти к ней в кабинет. Кадровичка была милой женщиной, лишь недавно переехавшей вслед за военным мужем из вольного Владивостока в наш зашнурованный Киев и, в принципе, случайно попавшей в номенклатуру. Она, не скрывая ужаса, чуть ли не заикаясь, сообщила мне требование некоего высокого лица явиться к двум часам дня к нему в Республиканский КГБ и дала его телефон. Я тут же позвонил «лицу» и сказал, что сегодня не приеду, так как работы — по горло. В ответ услышал, во-первых, угрозу доставить меня под конвоем, а во-вторых, пусть работа меня не беспокоит: всё согласовано и распоряжение уже отдано... И тут, уж простите, я должен сделать отступление, без которого понимание логики последовавших затем событий невозможно…

Если честно, прочитав статью «Барды», я вначале просто улыбнулся, решив, что сие — знакомый, правда, неуклюжий трюк «ушей партии» — пригрозить и отчитаться! Увы, на этот раз я жестоко ошибся! Здесь мела, как оказалось, совершенно новая метла, — пресловутый г-н Голушко (как его там по имени-матушке?). Именно он теперь «бдил в корень» на Украине вместо речистого Федорчука, посаженного, очевидно, «за заслуги по-понятиям», в кресло Министра внутренних дел СССР! Хватка у несвежего бдителя была бультерьерская. Он вгрызался в свою жертву и намертво дожимал её…

В следующем номере той же газеты, как бы продолжая пасквильон «Барды», появились, как водится, гневные отклики трудящихся и трудовых коллективов. Писали студенты и инженеры, рабочие пищеблоков и «калинарных техникумов», спортсмены и домохозяйки, медсёстры и педбратья. Их требования были «суровыми, но справедливыми», — «цэрэушных сионистов» надо судить, посадить, изолировать, обрезать (нет, — кажется, «обрезать» не было, но «позор!» — был). Запахло жаренным. Мы стали выяснять, «откуда дровишки»? Сэм Рубчинский, упоминавшийся в статье, как мой подельник, с присущей ему бескомплексной деловой настырностью, обзвонил всех газетных «откликантов» и выяснил, что письма — фальшивка, сработанная чекистами, теми, с «чистыми руками и горячим сердцем». Ну, что ж, ясно, это только прелюдия — жди беды. Необходим серьёзный отпор, иначе неизвестно, сколько ещё может пострадать безвинных людей только за причастность к нашему движению — движению зрячих.

Все костюмы наши праздничные —

смех и суета,

Все улыбки наши пряничные

не стоят ни черта.

Перед красными султанами

на конских головах,

Перед лицами, таящими

надежду, а не страх.

Булат Окуджава

18 июля 1979 г. Слёт КСП «Костёр», 136 кв. леса близ ст. Снетынка.

В первых рядах: Дмитрий Тупчий, Александр и Виктор Цекало и др.

***

Я поехал в Москву, где на квартире у опытного и решительного Олега Чумаченко, возглавлявшего андеграундный «Союз КСП СССР», мы решились на встречный бой с «затемнёнными силами», введя на «прорыв блокады», так сказать, главные резервы. Координационный совет «Союза» состоял из семи авторитетов-неформалов, руководителей крупнейших регионов «нашей необъятной». Я там был «избранным координатором» Юго-Западного региона, охватывающего Украину и Молдавию, за что и получил «парткличку» — Гетьман.

Сентябрь 1978 г., 1-й «подпольный» Всесоюзный съезд клубов СП, Тверская обл.

С гитарой — Владимир Ланцберг, рядом Александра Кужель, а я — возле автобуса.

В Совет входил и маститый литературный критик, доктор филологческих наук, сотрудник питерского Пушкинского Дома, «наш человек» — Юрий Андреевич Андреев. Мне думалось, что лучше всего обратиться к нему, но Олег, как-то настороженно-негативно относился к Юре и отсоветовал. На том и расстались до завтра. Занятые своими служебными делами (да, я исхитрился получить в Москву командировку) мы созвонились вечером, а встретились только следующим днём у него дома. Олег почему-то попросил принести кассету с записью моих песен. Я принёс и ещё захватил цветы для его милой жены Любочки. (Жили они небогато, в однокомнатной квартире одного из новых микрорайонов.) Вот только Люба отсутствовала.

Олег сразу повёл меня на кухню, излюбленную кают-компанию москвичей тех лет. Там уже сидел наш защитник, человек мудрый, недюжинной интеллектуальной силы. Это был влиятельный критик, член редколлегии центрального и потому грозного издания «Журналист» — Никита Васильевич Вайнонен. Он как-то сказал: «...А наше время выбрало для себя вот это движение СП. Это просто художественное осмысление эпохи. Именно поэтому его нельзя путать ни с художественной самодеятельностью, ни с комсомольской песней, ни с...». Я много слышал о нём, читал его конструктивные и благожелательные рецензии, особенно, если речь в них шла о движении бардов. Его отношение к представителям оного было всегда серьезным и уважительным, в отличие от многих советских критиков такого масштаба. Это ему же, Вайнонену принадлежит безусловно точное, как по мне, определение барда, как «маленького оратора маленького митинга» (У Б. Окуджавы: «Надежды маленький оркестрик под управлением любви...»)...

Мы пили чай с вкуснейшим Любочкиным вареньем, закусывали московскими баранками, вели светскую беседу ни о чём. Но, когда Олег вытянул телефонный шнур из розетки (его разговоры, как и мои, прослушивались даже, когда трубка лежала на рычаге), Вайнонен попросил меня подробно рассказать о киевском КСП, об известных мне актах преследования бардов, агентурной и другой работе по дискриминации и уничтожению движения. Это, кажется, я от него узнал, что, по данным КГБ, в сферу деятельности клубов песни в то время было втянуто порядка 15 миллионов человек, где подавляющее большинство — думающая молодёжь!!! Кстати, Владимир Высоцкий определял для себя песню «как место работы души»!..

Затем Никита Васильевич поинтересовался моими сочинениями и я, догадавшись (ну и Олег), подарил ему свою кассету. Он пожелал мне набраться терпения и сил, почаще ловить музу и подольше удерживать её, затем откланялся. Олег снова включил телефон и мы продолжили гонять чаи...

Через неделю в редакционной колонке журнала ЦК КПСС «Журналист» появилась небольшая заметка, что вот, мол, партия и правительство страшно обеспокоены ужасной проблемой свободного времени молодёжи, всё время смотрящей не «в тую» сторону, не читающей, а повсеместно спивающейся. Что у них, у этих «партия и правительство», болит голова «об разных завлекательных актах для поросли», а тут, как раз — нате вам — стихийное движение бардов. Конечно же, мы знаем, что там не всё идеологически выдержанно, но партия подходит к этому очень выверено и аккуратно. А вот редакция украинской молодёжной газеты, не разобравшись, врезала бардам по самые я… я извиняюсь. Безусловно, у этих, так сказать, менестрелей, есть отклонения и газета верно сие подметила, но, нельзя же так сразу — ногой в кучу! Среди них же — крупные спецы, даже Ударники коммунистического труда и... подумать только, старый Член нашей Партии!!!.. «С людями надо помягше, товарищи». А вы?! Нет, всё хорошо, но «помягше»...

И вот от такой «деликатесной пилюли», поглаживающей критики у славных киевских «смотрящих» случился острый приступ «медвежьей болезни»! Гласная и негласная надзорность надо мной куда-то испарились. Бурный поток писем «разгневанных мужчин-энтузиазистов» в достославную газету сам по себе иссяк. И… тишина... Оправившись опосля, одев штаны и застегнув ремни, ГБисты дали волю своей мстительной натуре и «секретно», но угрожающе зарычали: «Ну, Духовный! Ну, бардозавр! Ну, погоди!»

...Итак, я возвращаюсь к прерванному телефонному разговору...

— А где, простите, располагается Республиканский КГБ? — спросил я своего визави-невидимку.

Он подробно объяснил.

— А кто меня пустит во внутрь (Лучше бы я спросил, кто выпустит оттуда)?)

Он ответил, что, только я подойду к зданию, меня сразу подберут(?!).

— Но вы же не знаете меня в лицо?.

И мне будто послышалось, как в мультике: «Знаю, зайчик, знаю!..».

И действительно, не успел я завернуть к фасаду здания, где «Вход для посетителей» (помните, про спецдвери: «Стучать здесь»?), как он, правда, поздоровавшись, повёл меня к служебному лифту. Лифт поднялся к какому-то недлинному коридору. Привычно толкнув дверь в угрюмую приёмную и бросив на ходу вскочившим со своих мест секретаршам: «Ни с кем не соединять!», — он пригласил меня в кабинет, закрыл за собой двойные двери, сел за массивный дубовый стол и отрывисто предложил мне стул напротив. Представился как Константин Константинович. (Я никак не пойму, по какой такой сверхумной конспирации они величали себя детдомовскими именами: все, кто меня, за эти годы «оберегал» рекомендовались, как Георгий Георгиевич, Николай Николаевич, Сергей Сергеевич! В надежде, что клиент их не распознает и примет за простаков?.. А чего мудрить: назвались бы простенько, со вкусом, по-булгаковски — Полиграф Полиграфович)... Пошли разъяснения, какие превентивные, точнее, профилактические меры были приняты персонально ко мне за последнее десятилетие: и беседы проводились, и с работы выгоняли, и в мизерном окладе удерживали, и темы мои закрывали, и клубы ликвидировали, и гласный ежедневный надзор надо мной учинили, и в газетах «пропечатывали», и на старых моих родителей воздействовали. (У меня до сих пор перед глазами заплаканное лицо 69-летней матушки, заслуженного адвоката с 40-летним стажем, вернувшейся домой после срежиссированного собрания партактива юрконсультации инкриминировавшего ей, пенсионерке, раз в месяц практикующей бесплатно, на общественных началах, получение взяток в виде... букетика цветов или коробочки простых конфет. Вы знаете, пишу и содрогаюсь от скорби и гнева: равнодушно, без тени присутствия добропорядочности коллеги-юристы хлёсткой фразеологией, как экзекуцией, разрушили мягкое и праведное, но больное сердце. Вскоре, после инфаркта моей доброй, ласковой, беззаветно преданной и всех защищающей мамы моей не стало. Нелюди «с чистой совестью»!...)

— И ничто на вас, гражданин Духовный (от слова «гражданин» потянуло сыростью подвала) не действует. Вы всё пишите клеветнические песенки! Вот, взгляните, — ваша рука?!

Предположим, где-то плохо:

Не растёт в горах картофель

Или он не хочет, сволочь, быстро созревать?!

Мы по-дружески поможем —

Чем захочем, тем и сможем!

А на клевету, неблагодарность наплевать.

Припев:

А почему? А потому что, что ни делай,

На благо родины пойдёт, как ни крути,

И, несмотря на наше худенькое тело,

Все в мире знают мощь мозолистой руки!..

— Станете отпираться? Это ли не клевета на Страну Советов?! Ну, знаете, нам вашего «Подола» хватило — во, под завязку!..

— Но вы же запрещаете мои песни, хотя сами их и поёте, — отбивался я.

Лишь через семь лет, перед отъездом на ПМЖ, мне удалось «залитовать» «Подол». Причём, всё это сопровождалось судебными процессами, провокационными статьями в газете «Вечерний Киев», тоже с миллионным тиражом. Они уже тогда ушли со сцены, но не из власти и по-прежнему удерживали всё в своих руках, а чужими жадно «мочили» старых и новых неугодных. Уже само название пасквиля в «Вечёрке» не оставляло сомнений, кому он предназначен — «Крадіжка у духовній сфері!». Мне инкриминировали, что я украл… свою же песню. Но под давлением документов и фактов, скрепя сердце, вынуждены были напечатать опровержение, которое на самом деле явилось очередной порцией грязи, но в чуть иной упаковке. Изворачиваться стали прямо с заглавия: «Чи для пресси цей кусок Одесси?!». Без антисемитизма, как водится, не обошлось. Безнадёжно махнув рукой на потуги как-то отбелиться, отбросив камуфляжную толерантность, они открыто и подленько посетовали, мол, мы, конечно, виноваты, но если уж сами евреи (а почему, не чухонцы, не алеуты, не поляки с грузинами?! — Л. Д.) не находят общий язык!.. Так, что же вы хотите от нас, простых «работников пера и топора»)...

Но вернёмся к нашему прокуратору...

— Вы, под видом своих дней рождения, — он встал, — проводите несанкционированные слёты, где поносите советскую власть (Рабинович: «Я? Советскую власть? Да на хрен она мне нужна?!»).

— К вам, — всё распаляясь, кричал прокуратор, — со всей страны слетается всякая нечисть, типа Розенбаума, Лореса, Долиной…

Боярка.Утро после деньрожденной ночи.

М. Корнеева, А. Розенбаум, именинник.

И. Винник, В. Долина, И. Ченцов, А. Лемыш, я.

Макийчуково. Закрытие Слёта.

— Это мои близкие друзья, — возражал я, — к тому же, очень достойные люди. Вот, в частности, Александр Розенбаум…

— Розенбаум?! — он подскочил как ужаленный — Чего он лезет сюда?! Пусть с ним его комитет, там, в Ленинграде, работает! А нам тут и вас хватает! Да, это лично, по-моему, — он повторил и голос его возвысился, —лично по моему указанию была написана и опубликована статья в «Молодой гвардии». И видите, по отзывам, — народ нас поддерживает, да и поймёт, если мы избавим его от вас на долгие годы…

Затем немного помолчал и добавил:

— А, может быть, и навсегда… Всё! Больше разговаривать с вами мы не намерены.

(Бывший гэбист Богомолов, он же бывший генсек теперешней партии «Единая Россия» утверждал, что лучшая форма дискуссии, это — допрос ...??!!!)

— Ясно, надеюсь, я высказался? — заключил мой визави, злобно взглянув на меня.

...После всего пережитого, я уже ничего не боялся, но от гробовых этих слов «противно засосало под ложечкой». О, они были талантливыми, тонкими психоаналитиками! Оглуплять их не надо! «Прокуратор» немедленно учуял перемену в моём настроении и перешёл на дикий угрожающий крик, распаляясь всё более. Удивительно, — чем сильнее он «возбухал», тем менее я волновался, однако мучился простым вопросом: зачем меня вызвали на «спецковёр», когда можно было, как обычно, постращать где-то в кабинете у нас в НИИ?! Его тягучий «орлиный клёкот» размазывался по стенам хищным звуковым интерьером.

Как вдруг, неожиданно громыхнула ключевая, всё проясняющая фраза: «И перестаньте жаловаться, я вам говорю!» Фу-ты, наконец, — значит он, пардон, «ус...трашился»! Ай, да Вайнонен, ай, да голова!

Шеф так неистово орал, что одна из секретарш, заглянула в кабинет и, выдавая его настоящие «координаты», робко попросила: «Микола Михайловичу, товаришу генерал, та будьте тихше, бо навіть у ліфті вас чутно!» И тут до меня дошло: я в кабинете этого самого Голушки, только одетого в цивильный камуфляж — темно-синий костюм с галстуком.

Николай Михайлович Голушко. (укр. Микола Михайлович Голушко)

1985–1991 гг. — председатель КГБ Украинской ССР

«Спустя почти 20 лет Николай Михайлович Голушко приехал в Украину для презентации своей книги. Но его ответы на вопросы также требуют подтверждения. Его участие в истории Украины в последние годы ее пребывания в составе СССР во многом было определяющим для нашей страны. От его действий зависело многое». («Розвідка України» Аналитика. Киев)

Значит, это его «фонтанирование» покорно наблюдаю битый час. Чтобы перекрыть «брандспойт», использую их же мимикрию, я негромко обещаю когда-нибудь исправиться и больше никому не жаловаться (А зачем? Всё уже остановлено и бронепоезд пар выпустил!) Он победно взглянул на меня и, подписывая пропуск на выход, добавил:

— А теперь возвращайтесь в институт, — там вас ждёт собрание общественности!

Я радостной птицей вылетел из «скромного» здания, «высота» которого, однако, позволяла «видеть» химию Кемерово и рудники Магадана. А впереди маячил показательный спектакль типа «Суд над поджигателями Рейхстага». Мне необходимо было готовиться к роли Димитрова…

...Поэт, чьё имя столь значимо в русской словесности, — Осип Мандельштам, когда его в одной «доброй» статье обозвали плохим писателем, заметил: «У меня нет рукописей, нет записных книжек, нет архива. У меня нет почеркаЯ один работаю с голоса, а кругом густопсовая сволочь пишет. Какой я к чёрту писатель! Пошли вон, дураки!» Сильнее и точнее не ответишь!.. Горько, правда, только за друзей-соратников, промолчавших... исподтишка. Ну, что ж, как пел Галич: «Промолчи, попадёшь в первачи...». Вообще-то, я с некоторой брезгливостью воспринимаю адептов разумной апатии. У них она закамуфлирована под безобидный вроде пофигизм. Мол, не буду я никуда соваться в эти слёты! Я тут при чём? Надо ему — вот пусть и лезет. Зачем мне геморрой?! Слава Б-гу, не меня же держат за козла отпущения! Хочет — пусть бодается. Моя ж хата — с краю! Я — сам по себе. А уж сымитировать совесть, если это, конечно, не сулит иных проблем, — так, что ж, пожальте… Совесть — не душа. Не болит…

Простите, но, поразмыслив, я решил не описывать трагикомическое собрание общественности по разоблачению агента «не нашего» влияния тов. Духовного. К чему? Подобное в те времена было не редкостью… (Ну, попробуй пойми самое себя! Ведь я затеял-то эту главу исключительно ради того, чтобы передать необыкновенно колоритный фарс — показательное действо, где статистами выступали мои бедные коллеги, которых пафосно, поголовно и угрожающе принуждали осудить меня... А теперь, вот...)

Эпилог «водевиля» предугадать, впрочем, было нетрудно. Постановили: просить администрацию НИИ уволить «злыдню». В крайнем случае — снять с руководящей должности!.. На следующий день директор Сергей Иванович Бондаренко, хитро взглянув на меня, спросил: «Вам, что, Леонид Самойлович, плохо работается со мной?» И добавил: «Прошу вас, возвращайтесь в лабораторию. Нам срочно нужны обоснования».

Впоследствии я не раз убеждался, что он очень достойный человек. Кстати, в своё время из-за наветов жестко подвергался гонениям, даже отсидел напрасно по сфабрикованному делу. Однако редкий талант экспериментатора и благородная неистребимая целенаправленность возвращали его на круги своя... Помните, у Станислава Ежи Леца: «Зеркало истории деформирует людей»... Как оказывается, не всегда и далеко не всех....

Может ты не станешь победителем, но зато умрёшь, как человек, — этими сконцентрированными строчками из песни незабвенного Булата Окуджавы я и хочу закончить, трудно давшуюся мне главу, как книги, так и жизни…

P.S. Прошли десятилетия, я эмигрировал в Штаты и уже более 25-ти лет живу под Сан-Франциско. Казалось, что всё прошлое ушло в небытие. Но верите, всё-таки защемило сердце, когда узнал, что в родном городе меня, ещё при жизни, вспомнили не «органы» с гневом, не сам Самиздат добром, а государственная пресса «домайданной» Украины, притом «не злым, тихим словом».

«...И на его 70-летие — теперь уже под Сан-Франциско — подтягивается поющий и слушающий народ чуть ли не со всего Западного полушария... Как жаль, что после его отъезда из Киева у нас столь харизматичной персоны больше не наблюдалось!»

P. S.: Приятно осознавать, что где-то там, на другой стороне Земли, в Долине Силиконовой, живет хороший человек, автор «киевской народной» песни «А без Подола Киев невозможен». И все-таки есть мечта: еще хоть разок увидеть Леонида Самойловича здесь, дома. Потому что без него Киев тоже невозможен, как святой Владимир без креста...»

Из статьи Натальи Хоменко — ведущего журналиста газеты «Киевские ведомости»

Спасибо, Наталья. Даст Б-г, всенепременно приеду поклониться Вам и Киеву.

Глава 13

ВЕТОЧКА СИРЕНИ

...И ждут меня всюду хорошие люди — дети...

А. А. Дольский «Песня волшебника»

Через детей душа лечится...

Ф. М. Достоевский (Князь Мышкин,«Идиот»

Сколько раз то ли у костра, то ли на кухне, то ли в концертном зале или на фестивальной поляне, около импровизированной сцены я видел милые «светлячки» — детские лица, серьёзно и внимательно слушающие взрослые песни! На этих личиках, как в алмазинках чистой воды, отражались лучи прожекторов и даже фонариков наших стихов и мелодий. Как ни парадоксально, но восприятие ребёнка трудно обмануть, — видно природа-мать о том позаботилась. Если что-то вызывает у него радость или удивление, он как бы за подтверждением собственной оценки вопрошающе поворачивается к родителям. А в случаях нудной длинноты или длинной нудоты детское внимание переключается на поиски «вкусной и здоровой пищи» для своего постоянно любопытствующего ума. Его непосредственность подсказывает: надо встать и бегом пуститься на поиски. Вон сколько в мире занимательного и веселого! А этот скучный дядя…

На своих концертах я всегда пытался взглядом отыскать детей, подростков и держал их в поле своего зрения. «Я, не то что любопытствовал», — они были для меня вроде вперёдсмотрящих сенсорных датчиков предупреждения: «внимание!», «нет контакта!», тебя воспринимают с трудом!!! Зачастую милые «датчики» очень выручали, особенно в незнакомых мне и непрогнозируемых аудиториях.

Другое дело — юношеская и студенческая аудитории. Они, как правило, поначалу слушают с плохо скрываемым скепсисом — кто таков?! Ну, вот, — мы пришли! Но что ты для нас, замордованных педагогами и родителями, можешь раскопать новенького?! Давай, дядя, давай!.. И я, почерневший и взмыленный, как шахтёр, выдавал на гора, осторожно, по штыковой лопаточке, потом по совковой, а затем уж по ковшику, переходя постепенно, если выразиться инженерным языком, от ручного производства к высокой технологии… Бог меня миловал и все «шахтёрские» встречи оканчивались успешно, чему я всегда удивлялся, подобно соискателю, неожиданно получившему на защите все белые шары... Мне кажется, просто ребята чувствовали, что я отношусь к ним уважительно, без дураков, на равных, — и они мне также любопытны, как и я им...

Вспомнил эпизод: Барзовка. На мне по обыкновению работа с детьми. А поскольку их родители — заметные люди в КСПэшном деле, то резонно предположить, что и наследники, как теперь говорят, продвинутые и больших сложностей для меня не предвидится. Ага, вот так сразу, с песней и вперёд?! Ты, что, дядя, куда тебе с твоей замшелой фантазией. Думаешь, они видят в тебе могучего и мудрого Волшебника?! Нежная и красивая Наташенька Туриянская дергает меня за майку и протягивает лист толстой бумаги:

— Дядь Лёнь, это вам. Я вас нарисовала. Правда похоже?

Когда прошёл шок, я спросил:

— Наташенька, разве я девочка с косичками? Мне кажется, я мужчина, ну, в крайнем случае — пожилой мальчик!

— Да, — и махнула рукой, — мальчишки они все противные. А вы, Дядь Лёнь...

...Но всё же мы веселились на славу, устраивали пиратские захваты лагеря и устанавливали свою тоталитарную демократию, каждый вечер проводили юные костры и до полуночи не пускали туда взрослых, которые не знали нашенских песен. А иногда «ваще» своими силами закатывали трёхактные спектакли типа «Анна Каренина и семеро козлят»!

И вот однажды, после подобного спектакля один из самых знаковых авторов, актёр и драматург Леня Семаков, обняв меня за плечи, отвёл в сторону и своим знаменитым баритоном то ли в шутку, то ли всерьёз произнёс:

— Знаешь, старик, — а в тебе погиб великий детский режиссер!

Не знаю, что во мне погибло, но через несколько лет ещё молодого, безумно талантливого и незабвенного Леонида Павловича Семакова не стало...

Его версия впоследствии как-то стала подтверждаться: почти на каждый Всесоюзный Детский (разумеется, неофициальный) Фестиваль КСП меня приглашали в качестве руководителя мастер-класса, где свои мастерские вели известные барды-педагоги: Володя Ландсберг, Юра Устинов и другие. Всю организацию и личную ответственность героически брали на себя директора школ. Эти мудрые просветители ещё в то зашнурованное время предвидели, что изучение творчества бардов войдёт в обязательную школьную программу! Без таких подвижников культуры русские литература и искусство невозможны!

Особенно запомнился отважный директор средней школы Ульяновска, знающий, умелый и благородный человек, интеллигент чеховского типа. В каникулы большинство аудиторий своей школы он превращал в детские спальни. Обычно каждая делегация имела свою спальню, она же кают-компания, она же перекусочная. Кормили детей в школьной столовой четыре раза в день. В предметных кабинетах заседали Мастера (кто придумал для нас такое ПТУшное название, не знаю?!). Мне достался кабинет зоологии, где была приличная коллекция чучел... певчих птиц! Я шутил, что намёк понял и буду выставлять ульяновцам только высокие баллы!

Надо сказать, что делегации городов возглавляли люди взрослые, как правило, учителя, привозившие детей, с согласия родителей, конечно, и делавшие всё без какой-либо официальной помощи, зачастую за счёт своих средств, рискуя не только профкарьерой, но и собственной свободой. Надо же так любить своих питомцев, чтобы, несмотря ни на что, самоотверженно заботиться о здоровье их ещё не окрепших душ!

...Приезжали делегации даже из наглухо закрытых, литерных городов. Запомнилась группа ребят из Арзамаса-16. Подвижные, хорошо воспитанные и добротно обученные «буратинки». Ни лисе Алисе, ни коту Базилио не по силам было бы обмануть их. Тем паче, что рядом с ними была «папа Карла», а точнее, красивая, умная и обаятельная школьная учительница, в чьей всесторонне художнической натуре трудно было предположить жену старшего офицера…

Я не любил в одиночку прослушивать конкурсантов и всегда приглашал всех присаживаться где-то рядом и вместе со мной «жюрить» отважных. Во-первых, таким способом все привыкали петь на людях, а во-вторых, непосредственно и эмоционально наблюдали сиюминутное восприятие таких же участников, что значительно облегчало и мою задачу. К тому же, я просил каждого высказаться об услышанном, с тем, чтобы позволить им определять свои, а не брать чужие критерии. Таким путём, если хотите, вырабатывается индивидуальный вкус и в конечном счёте — личность, а не госвинтик. Правда, некоторые маленькие хитрецы высказывались осторожно, ожидая моего мнения. Но большинство, расхрабрившись, судили безапелляционно, и тут уж бывало нелегко. Но я терпеливо (насколько это мне удавалось) находил убедительные аргументы и бой заканчивался братанием!

Помню, две тринадцатилетние девчушки красиво и выразительно спели мужественные песни В. Высоцкого из к/ф «Вертикаль», стараясь подражать автору. Всем понравилось и аудитория ждала моего одобрения. Я спросил, почему они выбрали такой репертуар?

— А что, нельзя? Боитесь?

— Да, нет, — ответил я. — Почему вы взяли такие мужские песни, вы же представительницы прекрасного пола?

— Так что же нам петь про любовь? — с неприкрытым вызовом ответили мне «альпинисточки».

— Зачем же только про любовь. Есть нелёгкие пронзительные песни Ады Якушевой, Веры Матвеевой. В конечном итоге, у Юрия Визбора, Булата Окуджавы многое можно отыскать. Да и про любовь не всё ещё сказано. Однако согласитесь, хриплому женскому голосу трудно поверить, когда он произносит: «Так оставьте ненужные споры / Я себе уже всё доказал...» Тем более что при слове «доказал» лично у меня возникают некоторые подозрения относительно пола исполнительниц!

Аудитория засмеялась и, таким образом, ребятами был «найден» давно известный принцип достоверности, другими словами, «личит» песня тебе или нет, который является краеугольным камнем надвратного храма авторской песни. Впрочем, у эстрады также есть великие примеры безупречного репертуарного выбора (Леонид Утёсов, Нина Русланова, Клавдия Шульженко, Марк Бернес). Но для неё, эстрады, — это скорее редко достигаемое исключение, по моему, конечно, субъективному мнению.

...Каждая мастерская отбирала лучших для заключительного большого концерта. Количество номеров не ограничивалось, и всем участникам финала вручался Диплом лауреата. На равных пели и взрослые, «капитаны» и мастера. А затем до утра тусовались то в зале, то в «кают-компаниях». Я уж не знаю, кто больше балдел на этих фестивалях, — мы или дети? Кто из нас больше приобрёл? Ведь, в принципе, детскость — мудра, поверьте...

***

В перестроечные годы эстафету праздников подхватил другой старинный русский город. Калуга славится не только космической наукой ХХ века, но и сильным по составу молодых бардов КСП ХХ века, которым руководил талантливый Паша Нам. Он-то и уговорил областной комитет комсомола впервые официально провести Детско-Юношеский Фестиваль АП. Это уже были иные праздники, с концертными залами, гостиницами, кафе, автобусами и призами. ВЛКСМ — хвала их вождям — не бедствовал. К тому же, было указание обратить внимание на движение КСП, — авось пригодится… Всё бы хорошо, но… загадочность правоты нашей «поющей стаи» исчезла. Нет сказки — и всё тут. Вроде без боя нас признали победителями. Лишь через десятилетие осозналось тихое предупреждение волхвов: «Когда ж придёт делёжки час, не нас калач ржаной поманит / И рай настанет не для нас...» Но «делёжка» ещё впереди, а пока мы, слегка опьянев от исчезновения запретов (заметьте, не от свободы), строили радужные планы на будущее...

В здании обкома комсомола нам были предоставлены необходимые кабинеты для мастерских и великолепный, сооружённый в виде амфитеатра актовый зал. Мне, видно из-за солидного вида — выдающийся живот, лысая макушка, чёрные густые брежневские брови на культивированно заросшей физиономии — именно мне были выданы ключи от главного помещения обкома — кабинета его секретаря. (В скобках скажу: век помнить буду такой же кабинет в Киеве, где многократно ко мне пытались применить лечение... «клизмой с чекистскими гвоздями».)

Кабинетные столы Главного Комсомольца, как принято, были расставлены буквой «П». Я сначала посидел за «перекладиной», потрогал все телефоны, попробовал карандаши — знаковый красный, зелёный, синий, а затем, чтоб не пугать детей, удобно примостился у краешка бокового стола. Народу набилось многовато. Даже главы делегаций и некоторые Мастера пришли. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Обстановка сложилась очень тёплая, я бы даже сказал, трогательно-доверительная. Ребятам помладше помогали и подсказывали старшие, а тем, в свою очередь, «подмастерья» — повзрослевшие мои давние знакомцы, с которыми я не терял связь и в межфестивальные периоды. Мы переписывались и перезванивались, несмотря на то что тайно наша почта перлюстрировалась, а звонки прослушивались. (В скобках: однажды, при очередном собеседовании, высокий чин, не выдержав, расконспирировался, выкрикнув в сердцах: «Мы вам детей не отдадим!». Я уверен: сегодня его дети и внуки, когда трудно, поют или слушают старые записи Высоцкого, Окуджавы, Визбора, Туриянского, Семакова и др.)

Помогала также группа студентов-третьекурсников, бывших конкурсантов. Время от времени, они корректно вставляли: «А помнится, года четыре назад вы говорили другое!..». Я не помнил, что тогда говорил (четыре года!), и выкручивался как мог — хватался за гитару и, хвала Всевышнему, таки да, вспоминал: оказывается, «за прошедший период студенты многому научились», и новое тогда, сегодня им уже не казалось «моментом истины»! Спасибо, дорогие — вы не позволили мне до времени состариться. Оттого, наверно, кожа моя осталась чувствительной и бронза на ней не прижилась…

Но, к делу. В открытую дверь тихо постучал симпатичный молодой человек и негромко попросил разрешения взять кое-какие бумаги из ящика секретарского стола. Как сразу выяснилось, это был сам хозяин кабинета. Свитер на нём как-то смешно топорщился, и вообще он более походил на первокурсника, чем на… Я пригласил его посидеть с нами. Он вежливо отказался, но калужане упросили его остаться. Потом выяснилось, что он играет на гитаре, здорово поёт Кукина, Кима, Клячкина, знает и любит песни многих бардов (Ох, хитрец Пашка Нам, да такого «гарного керівника» и убеждать-то не надо: только предложи — он сам закрутит фестиваль).

Мастерская длилась часов восемь, без перерыва. Мы бы «жюрили» ещё дольше, но команда «повзрослевших» сработала дружно, а конструктивная, ненавязчивая, осторожная помощь «мужика в свитере», как окрестил его какой-то московский вьюнош, пришлась весьма кстати.

Я с Володей Ланцбергом сочиняли сценарий финального концерта. Как вдруг в комнату заглянул секретарь и попросил меня «на пару слов». Взволнованно он рассказал, что практически весь обком был против фестиваля, справедливо опасаясь, что наша вольница разнесёт всё в пух и прах. Ему удалось найти соратников, и вот мы здесь. Но сейчас, проходя по коридору, он заметил, что именные таблички на дверях кабинетов исчезли. В общем, это — не беда. Можно изготовить другие, но тогда вряд ли Калуга нас пригласит снова. Он надеялся на мою помощь. При этом, что меня очень тронуло, просил не найти и наказать виновных, а просто... пусть они злополучные таблички покладут на стул в его кабинете. Завтра он их прибьет на обычные места, а сейчас уходит и двери кабинета оставляет открытыми.

Я довольно быстро вычислил, кто бы мог так оскорбительно пренебречь добрым гостеприимством. На многих фестивалях весьма подчёркнуто-независимо вели себя представители одного из кустов московского клуба. Больших трудов стоило в общем-то нормальных, если хотите, своих ребят убеждать в том, что и вне столицы живут высокообразованные и думающие люди. Да и подавляющее большинство известных бардов — не москвичи. И в конечном итоге наше движение возникло не в Москве, а в Питере, и там же организовался первый КСП. Причём, с таких «столичных» душеспасительных бесед приходилось начинать почти каждый форум, т. к. состав делегации постоянно менялся. С её руководителем я был в откровенных приятельских отношениях, хотя наши взгляды не всегда совпадали. Но концептуально, мы были единомышленниками. Строго говоря, авторская песня всегда была оппозиционна к властям (а за что их любить-то?!). Наиболее воинственные — москвичи. Они настолько конфликтовали с комсомолом, что даже упоминание имён его деятелей вызывало у них, как теперь модно выражаться, неадекватную реакцию отторжения…

Я зашёл в помещение московской «гримуборной». На моё счастье, там были только взрослые. Поговорили о фестивале, о новых, открытых здесь именах. Когда же дело коснулось табличек — что не в нашем менталитете всех стричь под одну гребёнку и мстить непонятно кому — мои коллеги как-то неспровоцированно стали отрицать свою причастность к безобразию. Я не стал их переубеждать. Просто изложил наш разговор с «мужиком в свитере»... Шёл финальный концерт, награждали лауреатов, когда ко мне подошёл секретарь обкома и, наклонившись к уху, тихо сказал: «Спасибо, Леонид. Таблички — на месте, и ребята у вас классные». На что я попросил у него прощения и добавил, что, как по мне, с такими, как он лично, комсомольцами, нам по пути. Кто-то может возмутиться, но я и сегодня остаюсь при этом...

В следующем году Фестиваль проводился уже по несколько изменённому регламенту, появилось «судьи». В жюри были барды, поэты, критики, педагоги. Был в жюри и я. И вот на сцене симпатичный, немножко грустный паренёк объявляет, что он сейчас споёт замечательную песню, но автор ему неведом, он только знает, что тот давно умер. Сыграв красиво на «Кремоне» вступление, он запел:

Оторвали Мишке лапу,

Усадили Мишку на пол,

Истрепали Мишке шкуру,

В жилу впрыснули микстуру,

В мёд подмешивали перца,

С ритма сбить пытались сердце,

Наплевали Мишке в душу

И лапшой набили уши...

Когда он закончил, я не выдержал и, взяв микрофон в руки, сказал, что имя автора Игорь Рабин, что он жив и к тому же продолжает писать изумительные стихи и песни. В зале вновь раздались затихшие было аплодисменты. Я только умолчал, что Игорь недавно уехал в Калифорнию. Такова уж судьба его творений — их поют, но имя автора не знают. Вот так бы всем, ведь главное, что поют, ведь главное, чтобы задело. Я уже давно живу рядом с ним в США. Мы часто видимся в нашем «Полуострове», на кемпингах или на тусовках, концертах приезжих бардов. Как-то после «бард-шоу» «Песни нашего века» (или как шутят «нашего Вити») на посиделках Виктор Семенович (Берковский) услышав, как Рабин запел пародию:

О сладкий миг, когда

Старик залезет к нам на броневик...

удивлённо спросил: «И это тоже его песня?!»... Но о сём — ниже.

***

Детские фестивали проводились, как правило, во время школьных каникул, весенних или зимних. Московский КСП таких зальных мероприятий для детей не устраивал. Зато в августе он собирал в районе Подмосковья свой Детско-Юношеский Слёт, на который я однажды получил приглашение провести один из семинаров-мастерских. Конечно, с радостью и не без любопытства согласился. Условия были полевые, зато какой роскошный и весёлый костёр ожидал нас вечером! Днём же в уютном уголке широченной Поляны Слёта я обнаружил довольно высокий, полутораметрового диаметра пенёк и «назначил» его «своим столом».

К часам двум пополудни в «духовном уголке», как его тут же «кликухнули» местные авторитеты, собрались «семинаристы». Вначале их было человек двадцать, а потом стали всё подходить, круг расширился, да так, что я вынужден был сесть на «стол», чтобы видеть глаза всех ребят. Должен признать, что уровень конкурсантов был значительно выше, ранее слышимого мной. Что тут греха таить, московское образование, а особенно школьное, давало колоссальные знания. С эрудицией и потенциалом выпускников Москвы просветительским учреждениям других городов трудно было тягаться. (Чего уж там: я и сам закончил московский вуз.) Впрочем, и тут было немало раннего графоманства, но с проблесками даровитости. Однако, как утверждал главреж Ленинградского Театра комедии Николай Акимов: «Нельзя дарование растягивать до таланта, а талант до гения».

Одной из отличительных черт московских ребят является прекрасное владение инструментом. Это их плюс, но это же их минус. Зачастую музыкальные пассажи доминируют и бардовская основа — стихи, сильные сами по себе, становятся невоспринимаемым фактором, даже раздражают. Эффект усиливается ещё и от нарочито эмоционального исполнения. Короче, это можно назвать «синдромом артиста», где форма превалирует над содержанием и диктует ему правила. Но АП — песня вольная и оковы искусственности для неё губительны. Может, кто-то обвинит меня в крайностях. Отвечаю своим виртуальным оппонентам: я не апологет примитивизма. Просто «за державу обидно». Просто очень многие увлеклись исполнительским «профи», «... а что-то главное пропало!» (А. Осецкая, вольный перевод Б. Ш. Окуджава).

...Но вернёмся к нашим ребятам. Честно говоря, порой меня одолевала мысль: почему именно ко мне они пришли на прослушивание? Скорее, я должен был запомнить их «подходы к снаряду». Но по истечении двух с лишним часов работы... невозможно было никого выделить персонально, некого запомнить. Общий уровень очень приличный, а вот индивидуальностей нет.

Среди семинаристов «духовного уголка» был заметен симпатичный такой денди, лет 18–19-ти. Он в основном помалкивал. Но когда высказывались суждения, все, как бы сверяясь, поглядывали в его сторону. Наконец, он взял гитару в руки, и его песни вдруг меня взволновали. Эта жесткая подача, желание достучаться до ума, рваный ритм, выполняющий свою, строго определённую миссию, напоминали о чём-то близком, даже очень близком в прошлом и настоящем! Меня осенило — так это Алик Мирзаян! Точно, Алик! (Помните у Володи Туриянского: «Точно, был вчера Юрок: вон — „Вода лесная“...»). Его «показ» был принят присутствующими на ура. Он скромно сел около пенька, рядом со мной. Я сказал ему, что всё замечательно. Но, пусть он не обидится, его собственные песни очень напоминают песни Мирзаяна. Я ожидал чего угодно, только не такого ответа: «А я беру уроки у него. Он мой учитель. И по его рекомендации я прослушивался именно у вас» — !!! Придя немного в себя, я понял гениальный ход Алика и спросил, а были ли у него, у парня песни до этих уроков и, может, он споёт их сейчас? Песни оказались, конечно же, слабее предыдущих, но в них ощущалась свежесть восприятия, которая со временем, увы, нас покидает. Я попросил его спеть ещё своё, «старое». Усталый, он немного обиженно спросил меня:

— А что предыдущие его песни — плохие?

— Дело не в том, — хорошие или плохие. А дело в том, что это твои песни, понимаешь твои личностные, буквально — авторские песни. Мирзаян уже состоялся и его копия, пусть даже великолепная, нам не слишком интересна. А вот ты нам очень любопытен. Возьми что-то у Алика, а дальше откапывай свой клад. Когда ты станешь богаче и мы разбогатеем!.

— Духовно? — схохмил он.

— Возможно, — парировал я, — но если этот, твой клад, окажется не «духовным», а «дуловским» или того больше «кукинским», разве ты сильно огорчишься?».

Его благородное «спасибо» дорогого стоило. Во всяком случае — для меня.

Наше общение продолжилось потом у костра. Когда я ему рассказал, что Мирзаян долго не мог «отвязаться» от песен В. Туриянского, на которых учился, он повеселел и «пошёл и зашагал по Москве»! Теперь этот паренёк — известный бард. Его сольные концерты — по всей России. А окончился «наш уголок» тем, что, по традиции, я взял свою гитару и спел для финала несколько песен. Но, не тут-то было: меня заставили петь ещё битый час. А потом была «гитара по кругу»...

Всё-таки удивительно талантливые дети «в стране советской есть» (вернее были) от Норильска и до Ташкента, от Владивостока и до Ленинграда.

***

Кстати, о Ленинграде. В этой «колыбели движения АП» работали два главных, по моему мнению, КСП: первородитель, представительский «Восток» и действующий поныне боевой «Меридиан», который три с лишним бурных десятилетия возглавляла Аннушка, Анна Ильинична Яшунская. Вся авторская песня Питера долгое время держалась в основном на одном и постоянном меридиане, простите, — «Меридиане». Но в городе существовали и другие заметные клубы, в частности «Гулливер», «Ваганты». Именно «Ваганты» в новогодние каникулы, в каком-нибудь из великолепных пригородов Питера, в зимнем пионерском лагере «творяли, что хотели» (помните Кимовскую: «А ты, пионер, не спи, глаз не закрывай, ты меня воспитывай...»). И я там был, мёд-пиво пил, а ещё, заодно принял участие в здорово организованном Фестивале АП для школьников.

В санаторий посёлка Вырица приехало более полутысячи учеников старших и младших классов. «Подмастерьями», совершенно потрясающими помощниками в моей мастерской были Михаил Трегер и Анна Яшунская. В рыжих веснушках, со всклокоченными волосами, всегда веселый, большой любитель розыгрышей, Миша очень походил на Толстого Карлсона, и дети принимали Трегера за своего, «из нашего двора». А когда пел он свои изумительные песни, то, «ваще», казался трубадуром, «с которым рядом ничего не стояло». Справедливо утверждала Аня, что Михаил Трегер — один лучших авторов Питера…

Из многих соискателей нашей мастерской, запомнился 17-летний паренёк Алексей Кудрявцев. Он уже тогда был зрелым исполнителем, но ещё не приобрёл уверенность, что имеет право на свою личностную интерпретацию классиков АП. Пришлось, оправдывая свою фамилию, «говорить по душам», так сказать, подбодрить весьма перспективного коллегу. Сегодня, честно говоря, я счастлив, что мы не ошиблись и отобрали его «на главную сцену». Алексей Кудрявцев — известный бард, чьи концерты идут по всему миру.

А в принципе, сколько известных имён собралось в заснеженной Вырице. И Валентин Вихорев, и Борис Полоскин, и Виктор Фёдоров, и Алексей Брунов. Там я впервые увидел в деле обаятельного Альфреда Тальковского, блистательно ведшего концерт мастеров, который иногда называют «А судьи кто?!»

...Помню: подошла моя очередь представляться и, выйдя на сцену, я в первых рядах увидел грустные глаза малышей, замученных тяжеловесными песнями старшекласников. Ничего не оставалось: я изменил намеченную программу, вытащил на свет божий старые, малышковые песенки, при этом предупредил зал, что мои песни — только для первого ряда. Наградой были смеющиеся личики повеселевших «первоклашек». Праздник получился отменный, даже несколько эмоционально превышающий все прошлые. Прощались весело, но «со слезами на глазах»...

Чтобы всё ж закончить эту затянувшуюся главу, ниже привожу давнюю конспективную памятку в своей «коленкоровой книжице»:

«Написать рассказ о Вырице, о детском фестивале... Рождественская ночь с длинными ресницами снежинок. Ночь пронзительная, лунная и волшебные лесные тени. Толстый и торжественный снежный покров. Смущенная и неожиданно по-женски тёплая веточка в этот тридцатиградусный мороз и я, в курточке на рыбьем меху, но с капюшоном, в туфлях, конечно, модельных на тонкой кожаной подошве, в модных, тонкошерстных брюках, утеплённых спортивными короткими трусами, да ещё такой же, как брюки, пиджак, узкий галстук темно-небесного цвета... Полутёмный пустой, открытый всем ветрам, закоченелый пригородный перрон… Электричка опоздала на полтора часа… Я выжил и даже на первый киевский «салолёт» успел...»

Веточка сирени,

Весточка весны,

Белые олени,

Сказочные сны...

А была ль картина:

Снега торжество,

Лес, ресницы, иней,

Взгляд, Вы, — Рождество.

У небесного создания — девушки, проводившей меня до Питера, было загадочное и по-гриновски «бегущее по волнам» имя — Веста...

Глава 14

УДАЧА, НЕ ЗЛАЯ, КИЕВСКАЯ

Последние годы Перестройки. Радостный Горбачёвский НЭП. Разрешена и приветствуется любая частная, не социалистическая, деятельность в любой отрасли — в промышленности, в культуре и даже в области науки! Я с коллегами по Отдельной Лаборатории АН УССР в 1988 году открываем своё Научно-Производственное Объединение (НПО) «Материал», где на основе наших трудов — поисково-исследовательских, опытно-конструкторских и методологических — создаются и вводятся в строй комбинаты по изготовлению базальтовых волокон, штапельных или непрерывных, и композитных изделий из них. В качестве уставного фундамента там фигурируют и мои патенты...

Нежданно становлюсь директором этого НПО и азартно включаюсь в новую для себя работу. (С той поры минуло много лет, но и ныне наши уникальные лёгкие теплозвукоизоляционные материалы и изделия имеют массовое применение в судостроении, строительстве, электронике и даже в космонавтике…)

Движение АП для меня, увы, отошло на второй план (однако занятие сочинительством не оставил). Сёма же Рубчинский с «огромной силой отослал» свою «слабокормящую» основную профессию и с редким «энтузиазизмом», к нашей общей радости, между прочим, целиком окунулся в мир АП и подмостков. Вместе с Юрой Гипотем он в 1989 году создаёт продюсерский театр «Академия», пробивает для него старую пустующую полуподвальную квартиру в доме, стоящем напротив (чуть ниже) Андреевской Церкви. После капремонта открывает там офис, где до сих пор стоит огромный чемодан, вручённый мне на прощальном концерте. (А может, уже его там нет? Но речь пока идёт о 1992 годе...)

Кукин, Клячкин, Городницкий, Никитин, Алмазов, Дольский, Смехов, Золотухин были первыми, чьи концерты в Киеве спродюсировал театр «Академия». Перед моим отъездом, в июне 1992 года, он же с аншлагом провёл авторский вечер, где на афише, в частности, крупно и ярко значилось: «В компании Леонида Духовного», а пониже, уже более мелким шрифтом — чудесное «изобретение» доброго Юры Гипотя: «Прощальный вечер «барда в законе», автора песен «А без Подола Киев невозможен», «Евбаз», «Бессарабка» и всех остальных». С тех пор все остальные песни на законном основании считаю своими! Трепещите сочинители — я ещё на остальные права не предъявил!!!

Об этом памятном концерте разговор пойдёт отдельно.

Через два года опубликованный театром «послужной» список сезона 1991–92 годов выглядел уже более внушительно, что ли: Розенбаум, Кукин, Михалёв, Городницкий, Коржавин, Сергеев, Долина, Альтов, Ким, Боярский, Пьеха, Мирзаян, Митяев, Малинин, Духовный, Магомаев...

Так впервые «академическим» провидением я включился в «тройку» легендарных корифеев советской эстрады!

Ну, и как вам это нравится, и «шо за это» подумают на Подоле, Евбазе, Корчеватом и «всех остальных»?!

Забегая немного вперёд, скажу, что сей казус в своих целях до сих пор используют мои не совсем доброжелатели из бывших и нынешних… Ну, и «овощ» с ними, собственно, не для того затевался разговор…

В те годы, начиная со второй половины 70-х, меня с Александром Розенбаумом связала достаточно искренняя дружба, основанная на взаимных симпатиях, взглядах, ощущениях своего круга...

Из письма ко мне известного андеграудного культуролога и архивиста неподцензурных записей Владимира Баранникова. «...До сих пор храню пригласительный билет на твой прощальный концерт в самом большом зале Политехнического, где было более двух тысяч человек твоих почитателей и друзей. На первой странице пригласительного билета ты с гитарой и тогда еще не совсем известный, Александр Розенбаум... держащий в руках миску для окурков. А теперь Розенбаум депутат российской Госдумы... Какую фракцию он представляет, я не знаю, но могу только догадываться... А куда в Розенбауме делся борец за правду и справедливость?.. Как-то на концерте в Киеве лет восемь тому назад он спокойно прошел мимо Фрэда... Жаль, — очевидно, успел забыть, что его карьера начиналась из Киева и раскрутку он получил лишь здесь — в Киеве, благодаря тебе, Фрэду, Игорю Шишкину и др. Было время, когда его... не подпускали к престижному в те года клубу „Восток“ в Ленинграде, где пели Клячкин, Кукин…

Киев, 10 августа, 2004 г.»

Ко времени письма я уже лет 12, как жил в Сан Франциско.

Так вот, Саша Розенбаум в тот сезон приезжал в Киев дважды. В первый его приезд, поздней осенью 1991 года, после, конечно же, триумфального концерта мы, человек 10–12, собрались у «накрытой поляны» в большой комнате маленького офиса «Академии». Выпили, понятно, перекусили. Саша взял гитару и с намёком спел «Лиговку» . Потом устало попросил меня что-то «выложить» из своего киевского цикла. Я раздухарился и лихо, под аплодисменты, спел «Демеевку». Затем поднялся из-за стола и пошёл в директорский кабинет позвонить жене и предупредить, что задерживаюсь. Меня догнала обаятельная девушка и, представившись журналисткой молодёжной газеты, чуть ли не в слезах, стала восхищаться тем, как я поддержал честь города и творческое реноме украинского народа, добавив: «А то получается, что только евреи пишут так эмоционально и задушевно о своих родных Пенатах!» О, мне страшно захотелось, утаив правду, утешить её! Не смог, не утаил… После слегка затянувшейся паузы: «Понимаете, милая, я — тоже еврей». И быстро, во спасение души ея ранимой, добавил: «Но, древнеукраинский!» Девчушка зарделась, пролепетала извинения и примирительно засмеялась, глянув благодарно на меня…

Может эпизод и пустяшный, но настоящий, не злой, киевский...

А мой дедушка родной,

Киевлянин коренной...

P. S. Через 22 года в Киеве, на «родине моей нежной» (А. Вертинский), случился кровавый Майдан!

Глава 15

ЭМИГРАЦИЯ. НАЧАЛО

Часть 1. Последний припев

Весь мир, наши судьбы тасующий,

Гудит средь лесов и морей.

Еврей, о России тоскующий,

На совести горькой моей.

Булат Окуджава

«Говорят, Путин дал указание не называть таких, как я, эмигрантами, а величать нас «соотечественники»... Страшновато делается от такой государевой ласки...» «..и кажется, всё... что было раньше, каким-то чудным, невозможным. Вот и сопротивляется память».

Из журнальной статьи

Память, скорее, не сопротивляется, а просто, измученная, не помогает...

....Киев. Порыжевшая от осенних листьев Русановская Набережная. Белоснежные, высотные дома, словно паруса кораблей эскадры, замерли в кильватерном походном строю. Некруглые иллюминаторы — окна их, обращённые к правому берегу, вроде удивлённо расширены от красот разлившихся рядом и вдали... «Чуден Днепр при тихой...»

...Кажется, только позавчера прощальным взглядом я окинул небольшую двухкомнатную квартиру, где жили мои родители, где наездами жил и я, и куда, практически, переселился, когда похоронил сначала мать, а потом отца… В окна нашего дома в ясные солнечные дни, будь то зимой или летом, проникало отражёнными лучами свечение золотых куполов святейшей и древнейшей Киево-Печерской Лавры. Она торжественно возвышалась над кручами правого берега, укутанного нерукотворным лоскутным ковром из всегда модно, по сезону раскрашенных лип… Не знаю, доведётся ли ещё когда-нибудь созерцать это волшебное полотно… Старый подъезд с облупленными стенами, из которого я, ещё сонный, выбегал по утрам и возвращался около полуночи чертовски усталым… Вот «мажордомный», довольно массивный квартирный ключ. Я всегда боялся его потерять — не успел.

Наружная дверь квартиры, оббитая чёрным дерматином, широко распахивалась в небольшой «предбанник», где были пальтово-шляпная вешалка и прощально-контрольное трюмо с веселящим зеркалом, типа «комната смеха». Две двери: справа — в гостиную, прямо — в спальню. Гостиная. В эркере, у выхода на балкон, — журнальный столик с двумя креслами. В комнате, слева — небольшая вальяжная тахта. Справа — благообразный элегантный сервант, где на полках витража хранились хрустальные вазочки и салатницы, фужеры и фужерчики, рюмки и рюмочки. Боже, какая возникала фантасмагория цветомузыки, когда полуденные потоки света наискосок, слегка касались их граней! Вот этим мне точно больше не любоваться…

Спальня с доминирующим старым огромным шкафом — глубокоуважаемым двухстворчатым платяным, добротно сработанным из орехового дерева, с десятком полочек и ящиков для кофточек, рубашек, маечек и пр. и широченным отделением для шуб, плащей, костюмов, пиджаков и т. д… Кто-то теперь обрадуется твоему редкому объемному гостеприимству… У входа в спальню, сразу справа, рядом с «ковровым персидским ложе», на тумбочке притихла старушка-радиола. Её зелёный зазывной глазок, совсем, как у такси, игриво подмигивал в такт мелодии или речи, будто приглашал всех в конфиденциальные собеседники… С кем ты так ещё пошепчешься и посидишь, как сиживала со мной, выкрадывая у «глушилок» крамольный Time of Jazz радиостанции «Голос Америки», или, когда вдруг «...Задумчивый голос Монтана звучал на короткой волне»… Это уж потом магнитофон бузил... но иногда, но только в гостиной.

...Мои дорогие книжные полки с томиками Фёдора Кони и Льва Толстого, Брета Гарта и Антона Чехова, Рэя Брэдбери и Лиона Фейхтвангера, книги на идише — мамина креатура, и на иврите — папина terra incognito. Всегда насупленные Уголовный, Уголовно-Процессуальный и Гражданский Кодексы в обрамлении Бюллетеней Пленумов Верховного Суда СССР — рабочие книги мамы. А рядом, как ирония, — пачка глуповатых детективов. «Средства для расслабления мозгов» — так их величала матушка. А ещё — томики Пушкина и Маяковского, Есенина и Пастернака, Евтушенко и Вознесенского, Роберт Бернс в переводе Маршака и Шекспир в переводе Пастернака, альманахи русской и украинской поэзии, сборники песен бардов, фирмы «Самиздат», подаренные мне и выверенные коллегами-авторами, Юрий Лотман «О поэтах и поэзии», «Справочник по высшей математике и физике» и «Теплотехника» под ред. проф. Тахтамышева, знаменитый и почтенный Энциклопедический Словарь Брокгауза и Ефрона. Ну, вот, не обессудь и прощай, славный ансамбль — «Моя домашняя библиотека»…

Боже, как сиротеет дом, когда его покидают обитатели... Хоть какое-то утешение: на некоторое время, до отъезда в США, сюда с Шулявки переедет мой старший сын… Вырвав лист из видавшего виды планшета, с золочённым тиснением «Адвокат М. И. Левитман», я написал что-то вроде «Добро пожаловать, сына, в родовое гнездо!». Оглядевшись, поместил листок на видное место — между стёклами серванта... Затем погладил рукой отцовскую тахту и мамино трюмо…

***

До отхода поезда оставалось немного времени. Я заторопился: надо ещё подкатить к Лукьяновскому рынку, в районе которого жила моя семья, затем быстренько застегнуть чемоданы, вызвать такси, впихнуть в него все пакеты и баулы вместе с женой, младшим сыном и тёщей и добраться до ж/д вокзала, чтобы успеть на скорый «Киев – Москва». Прямых авиарейсов из Киева во Фриско тогда ещё не было…

Закрывая, увы, в последний раз входную дверь своей Малой Родины, я ещё не верил, неужели пришёл и мой черёд сыграть финальную сцену?!.. «Что ж это мы всё сжигаем корабли?..» — напишу я горестно позже. Пора… А была всё же надежда: уж меня-то никогда не коснётся это горькое слово — «Исход».

Я прощаюсь со страной, где

Прожил жизнь, не разберу — чью,

И последний раз, пока здесь,

Этот воздух, как вино пью...

Е. Клячкин

Мне было 54 года... Столетиями страна истово вырубала мои корни и... всё вырубила. Значит, стартовать даже не с нуля, а с минуса и прорастать засохшим черенком в незнакомую среду, с надеждой...

P. S. С тех пор минуло более 20 лет. Живу, прорастаю. Через жёсткую плотную среду, постоянно нагреваясь от трения. А «исходный» шрам? Что шрам — он постепенно рубцуется, покрываясь пеплом памяти и тускнея, как головешки прогоревшего ночного костра.

...И боль уходит, чуть дыша,

И сердце тает, сердце тает,

И вся из угольков душа

К рассвету затухает...

P. P. S. И вправду: «…с погружением в другой мир прежняя культура ...начинает казаться менее значительной и несколько странной...»

Из журнальной статьи

Хотя… Как-то затосковалось и необдуманно-нежданно пришла песня:

Русановка

1

Владимир смотрит на Левобережье —

Там киевское солнышко встаёт,

Там надвое метро пространство режет,

Неслышно по Днепру баржа плывёт.

Припев:

Район, он, братцы, каждый чем-то славится

У каждого особая краса,

Вот за Днепром Русановка-красавица

Подняла белых зданий паруса.

2

Русановка — элитная деревня,

Здесь избы в двадцать с лишним этажей,

Канал, мосты, кустарники, деревья —

Объекты кинофотомонтажей!

А вид из окон — что там Сочи с Гагрой?!

Редчайший случай, надо понимать, —

Над позолотой храмов древней Лавры

Меч занесла стальная баба — Мать.

Припев:

Не всяк приезжий с удивлением справится,

Воочию увидев чудеса,

Как за Днепром Русановка-красавица,

Подняла белых зданий паруса

3

Отсюда, интеллект твой подтверждая,

За птицей Гоголь редкою следит,

И в профиль нос известный наблюдая,

«Он — наш? Не наш?» — гадает эрудит.

А дом — пред ним кинотеатр «Краков» —

Меня, мою семью когда-то знал!

Из дома я без шмоток и деньг-знаков

За океан навечно уезжал.

Припев:

Русановка, Русановка, Русановка —

Днепровская намытая коса

Русановка, Русановка, Русановка,

Где реют белых зданий паруса.

4

Я к ней ещё приду, во что б ни стало,

Воткну цветок в венецианский мост

И, может статься, всё начну сначала.

Я невозможен без неё? Ответ не прост…

Уж много лет, как я тебя не видел,

Уж много лет спокойствия не знал,

Но, если чем нечаянно обидел,

Я песню в оправданье написал.

Припев:

А Сан-Франциско Голден-гейтом славится,

Там дом мой новый, новые друзья...

Но за Днепром — Русановка-красавица,

И мне забыть её никак нельзя!

Старший сын мой, Саша, предложил иной вариант последнего припева :

А Сан-Франциско Голден-гейтом славится,

И здесь меня сегодня знает всяк...

Но за Днепром — Русановка-красавица.

По ходу жизни светит, как маяк

Mountain View, California, USA 08/09/09

Глава 16

УДАЧА ФАМИЛЬНАЯ

В начале 90-х годов мне довелось работать в знаменитом Стэнфордском Университете, что в Калифорнии на Западном побережье США.

По ходу дела я просматривал русские зарубежные печатные издания и периодику с начала ХХ века, т. е. с 1900 года, до дней тогдашних, отыскивая и аннотируя историко-мемуарные публикации. Естественно, выносить оригиналы за пределы научной библиотеки (Green Library) было запрещено.

Cecil H.Green Library

Однако литература, а особенно такая, меня всегда увлекала и зачастую рабочего времени просто не хватало. В этом случае шла в ход машина Xerox, и полученные копии уносились (до утра) домой. Однажды именно с подобной целью, я переснимал, или, как тогда говорили, «рэмил» небольшую книжечку в страниц, эдак, 120. Да, надо добавить, что в те годы на всю эту Library был всего один Xerox. И вот я стою и монотонно то одной стороной, то другой подкладываю в аппарат фолиант. Как вдруг с единственной бумаженцией подскакивает милая, почти курносая студенточка. Но, увидев мою VIP-персону, садится покорно на стоящий поблизости стул, дожидаясь своей «участи». Я «тихо умилился». Убрал свой материал и, улыбнувшись, указал рукой на чудо-технику:

— Please, lady, you can use this one.

На что услышал ожидаемое:

— O, many thanks, sir!

Её работа заняла минуты две и, уже собираясь уходить, видимо, расслышав в моём далеко не совершенном English знакомые интонации, она хитро так и с сильным акцентом спросила:

— Вы говорьите по русськи?

— Да, — удивился я, — а откуда вы знаете этот сложный язык?

— Я три года, with pleasant, стажировалася в Ростовском Юниверсити. Программ — обмен студентами.

— Понятно.

— Прозтите, сэр, а как вас зовьют?

— Леонид.

— Как? Я не поняла.

Пришлось, указывая на свои дремучие «брови Брежнева», с улыбкой, повторить: «Леонид». Она вдруг, захлёбываясь, прямо-таки по-детски, стала хохотать.

— Понимайте, — с трудом выдавила, — мой фэмилий — Маркс!

Я, охнув, тоже засмеялся. Мы разговорились... Как выяснилось, задорная австриячка из Вены проходила постдокторантуру по обмену здесь же, в Стэнфорде...

Мне этот забавный случай как-то запомнился. И, оказалось, не напрасно. Лет, эдак, через 15, уж не знаю по какому поводу, в окружении любопытствующих поклонниц, сгрудившихся вокруг меня на крыльце townhouse, в котором вот-вот должен был начаться private концерт классика — Александра Моисеевича Городницкого, я излагал эту историю. И, конечно, — дружный смех после фразы: «Мой фэмилий — Маркс»... Вот только одна красивая молодая даже не улыбнулась.

— Ну, да, если вы Андропова, то?.. — чувствуя подвох, попробовал пошутить я.

В ответ же с обидой прозвучало:

— Тю, Андропова? Моя фамилия — Брежнева!

На многоголосый заразительный хохот выскочил хозяин дома и, всё узнав, вприпрыжку побежал порадовать нашего гостя.

....«Пусть жизнь преподносит сюрпризы сполна...» — пел я в юности собственную песню… Сюрпризы. Разве, что радостных было не так, чтобы много.

Ноябрь, 2008

Глава 17

УДАЧА, КАК МГНОВЕНЬЕ СЛАВЫ

Как-то Юлий Черсанович Ким, в очередной раз совершая турне по Штатам, заехал и к нам, в Пало-Алто вместе со своей обаятельной и остроумной женой Лидой. При этом он объявил, что собирается здесь недельки две отдохнуть. Впрочем, на две-три встречи с «дикими западниками» он согласен. Мне не трудно было организовать эту маленькую четырёхдневную «гастроль», зато остальное время я наслаждался общением с этой «мэтровой» парой.

Конечно, вопросами дорогих гостей в основном забрасывал я. Ну, к примеру:

— Всё время недоумеваю, как это из одного гнезда-вуза, МГПИ им. Ленина, могла вылететь целая стая поэтов и бардов высокого полёта, основателей направлений, как в поэзии, так и в музыке? По мне, в этом институте, наверное, собралась компания блестящих и неординарных педагогов. Можно ли узнать их имена?

Ответ Юль Черсаныча был прост:

— Да, педагоги были хорошие, но дело не столь в них, а в том, что наш пединститут был чуть ли не единственным гуманитарным вузом Москвы, где принимали детей... репрессированных родителей. Скажем, я, Юра Визбор, Боря Вахнюк и т. д. Мы, как и наши погибшие родители, просто не принимали пошлое, бездумное, и молодые головы кружило «пока свободою горим»! Да и «оттепель» была, господа!

...Вот, оказывается, как всё просто, хотя…

— Юль Черсаныч, дорогой, ходят слухи, что прототипом твоей знаменитой песни про рыжего Шванке послужил тогда любимец всех девушек МГПИ и его окрестностей, блондинистый Юрий Визбор и песня посвящена ему?

— Опять — мимо, — засмеялся Юль Черсаныч. — Это результат моих занятий немецким языком, попытка вникнуть в чужой язык, так сказать, путём создания фальшь-дойче-фольклор.

— Жаль, — вздохнул я. — Мне жаль расстаться с такой интригующей визборовской версией!..

Но самым юморным оказалось вот что. Лида, всегда активная и слегка ироничная, как-то заметила:

— А мы с Юликом коллекционируем наши мгновения славы.

— Как это? — не понял я, удивлённый странным хобби известных, но скромных и непоказушных людей.

— А вот так! — и далее привела случай.

Вылетали они однажды из Минвод. И вот в зале ожидания к ним вдруг подскакивает восторженный пассажир и с криком: «Неужели это — вы?!» — протягивает Киму книженцию для автографа. Юлий узнал у просителя его имя и что-то доброе написал, крупно поставив подпись — Юлий Ким. Благодарный поклонник с трепетом взял в руки книгу, прочитал надпись и…: «А почему не Егоров, а Ким какой-то???!».

Я облегчённо рассмеялся, наконец-то осознав редкостную самоиронию великого барда — мгновения славы!..

На вопрос Лиды, а есть ли у меня на памяти нечто подобное, припомнил Лос-Анджелес в две тысячи каком-то там году.

Было лето. И обладатель Хрустальной Совы, основатель Брейн Ринга, телеведущий и знаменитый знаток Борис Бурда приехал в соседний с нами городок проведать своих маму и брата. Я с Борисом был близко знаком не один десяток лет, с тех пор, когда он только стартовал к известности, как начинающий автор «самодеятельных» песен.

К тому времени, я был уже маститым «бардом в законе», восседал (вот идиот!) в различных престижных жюри фестивалей и конкурсов. Чего греха таить, не разглядел тогда в этом аргументированно напористом одессите будущего редкой самобытности автора. Дело дошло до того, что однажды просто не пропустил его в финал Московского слёта, где меня попросили сформировать основную Сцену. Правда, некоторое время спустя, ближе познакомившись с ним и его творчеством, понял, что был не прав, кажется, повинился, и мы даже настолько сблизились, что дали несколько совместных концертов. А в Барзовке всегда были на одной смене...

«Итак, — продолжал я свой рассказ, — мне позвонил из Лоса один из креативных русских продюсеров — Григорий Макарон и предложил совместное с Бурдой выступление. Переговорив с Борисом, я согласился. Тем более что ровно за месяц до того выступал в переполненном каком-то лос-анджелесском зале и публика хорошо принимала — цветы, автографы и т. д. Потом ещё и на улицах узнавали, даже на Голливудской Аллее Славы!.. И вот, с гитарами в руках, мы идём через небольшой уютный садик, где в тени сидят наши(!) пенсионеры, играют в домино, зорко поглядывая, что творится вокруг. Только мы переступили «границу», как за спиной послышалось: «Гляди, Духовный!» Я задрал нос и уже недалеко от выхода, как бы исподтишка, подковырнул Бориса: «А ты, мол, мотай на ус, кого это все узнают?!» Тут же, на моё счастье, из другого доминошного столика вновь донеслось: «Ты посмотри, кто идёт-то?!» И я в ожидании своего момента славы толкнул Бориса в бок: «Ну, вот, слушай и убедись. Как вдруг оттуда: «Тю, да кто ж его не знает? Это ж... Бурда, Борис!..»

Я хотел забыть тот конфуз и садик в Л-А, но Лида с её мгновеньями, всё воскресила. Да ещё и спросила хитро: «И это всё?». Кажется, всё.

Впрочем, был такой случай. В 2005 году мы с женой всё-таки решились повидать историческую родину — Израиль. Созвонились с моими старинными друзьями, Мариной и Яшей Зильберман. Они любезно и тепло предложили остановиться у них в Нетании и распланировать наши экскурсии. Одна из них была в легендарную крепость Масада. Я не стану описывать моё состояние от увиденного по дороге к цели. Всё, о чём я читал ранее, реально воскресало прямо на глазах. Я чувствовал себя тонущим неофитом в бурной реке Истории…

У подножья скал, в которых возвышается крепость Моссад, нас встретила очень красивая девушка, блеск глаз которой заставил меня поднять «котячий хвост»! Она долго гоняла нас то вверх, то вниз по всем многочисленным казематам, арсеналам, укреплениям и ловушкам, при этом завлекающим голосом приводила факты, а также легенды. Я, забыв о своих застарелых «болезнях двигательных органов», бегал за молоденькой «гидессой» эдаким слегка всклокоченным козлом, как ласково заметила моя жена. (Пусть так! Но бегал же!)

Уже у выхода из музея мы разговорились с нашим экскурсоводом. Оказалось, что она — киевлянка и жила на Подоле! Ну, тут уж я совсем разошёлся, как в финале юбилейного концерта, и расклюквенно поведал «чудному мгновенью», как я сочинял свою неубиенную песню «Подол»! Она взвизгнула от восторга, поцеловала меня в щеку, и тут же, подсунув открытку, попросила автограф.

Под впечатлением поцелуя, я написал, кажется, лучшее в моей жизни посвящение и благосклонно, как Король своей юной фаворитке, подал «драгоценный презент», втайне надеясь на ещё один, а может, и более, уже осмысленный(!), поцелуй... Она горячо поблагодарила меня и… вдруг убийственно добавила: «Боже мой, как обрадуется моя... бабушка!»...

Тут моя жена, как бы на что-то намекая, с издевкой, вспомнила Окуджаву:

...

Пока живут на свете хвастуны

Мы прославлять судьбу свою должны.

Глава 18

ЭМИГРАЦИЯ

Первые шаги не в том направлении

Если честно, эмиграция меня оглушила, в прямом и переносном смысле: я не понимал, что люди хотели от меня, а они, люди, не понимали, что я хочу от них.

Здесь мое искомое пространство,

Здесь я гармоничен, как нигде,

Здесь еврей, оставив чужестранство,

Мутит воду в собственной среде.

Игорь Губерман

Применительно ко мне эта среда называется «Авторская песня» (АП). Если откровенно, то я уезжал в Штаты с грустным сознанием того, что в англоязычной стране русской поэзии и тем более авторской песне делать абсолютно нечего. Однако, к счастью для меня, оказалось, что всё не так просто. А убедился я в этом буквально через месяц после приезда в Калифорнию.

Экскурсионный автобус Сан-Франциско – Рино. Моя двоюродная сестра, Слава, которая уже года три, как жила в Пало-Алто, вовлекла меня в сей развлекательный вояж. Дело в том, что Рино — такая же игорная столица Западного побережья, как и Лас-Вегас, только раза в три поменьше. Те же роскошные казино, то же море разливанное огней реклам и шоу, обилие шикарных отелей и т. д. К тому же, недалеко Скво-Вэлли — знаменитый горнолыжный курорт, где когда-то проходили зимние Олимпийские Игры.

Автобус, как автобус, но экскурсовод — русскоязычная бойкая красивая женщина. Она всю дорогу развлекала пассажиров: то играла с ними в бинго, то ставила мультики по бортовому ТВ, а то вдруг попросила парня, увидев в его руках гитару, спеть что-нибудь. Тот, не ломаясь, сел в кресло рядом с водителем, прислонился к микрофону и понеслось:

Из окон корочкой несёт поджаристой,

За занавесками мельканье рук.

Здесь остановки нет, а мне — пожалуйста

Шофёр в автобусе мой лучший друг...

Так это же, братцы, Окуджава. «Нажми водитель тормоз, наконец...» — давняя песня Визбора. Ну, и так далее, — всё бардовские песни! На очередной «технической» остановке сестра не удержалась и рассказала обо мне нашей «хозяйке». Едва автобус тронулся, как встроенные динамики разнесли весть, что на борту прячется известный бард. Не успел я залезть под кресло, как меня на свет божий вытащила «группа товарищей» во главе с тем гитаристом. Звали его Леонид Франц. Но «душой молодёжи» явно был яркий и, я бы сказал, даже артистичный его друг Григорий Котляр. Гриша играл получше на гитаре, да и пел бардовские песни грамотней — ближе к авторским тексту и мелодии. Лёня же зачастую многое перевирал. Сразу чувствовалось преимущество академичной и мощной московской школы противу питерской, слегка претенциозной и столь же провинциально чопорной, однако более лиричной. «Франц-узско-питерские» интонации, всё же красиво, вплетались в московские мотивы.

[Евгений Духовный (сын): На этом месте обрывается папина автобиография, написанная собственноручно Леонидом Духовным. Он не успел рассказать большую часть своей биографии, но, как папа говорил: «Это уже совсем другая история…»]

КОНЕЦ

Notes

[

←1

]

КСП — Клуб Самодеятельной Песни — неформальное движение, возникшее в СССР и объединившее любителей «бардовской» песни.