10

— Если ты уедешь завтра в Сидней, тебе пора ложиться спать, — произнес Гатри, держа перед ней дверь с подчеркнутой вежливостью. — Нам бы не хотелось прийти на прослушивание невыспавшимися, не правда ли?

При его словах Дороти снова почувствовала, как слезы наполняют ее глаза.

— А как насчет завтрака?

— Сами приготовим, — равнодушно ответил он. — Я уверен, мы и без тебя прекрасно справимся. В конце концов нам не привыкать. Когда ты проснешься, нас уже не будет.

— Ты хочешь сказать, что я больше не увижу тебя? — Эти слова вырвались из груди Дороти, когда Гатри уже открывал дверь своей спальни.

— А разве ты не этого добивалась? — спросил он и захлопнул за собой дверь, навсегда отрезав ей путь в свою жизнь.

Дороти стояла неподвижно в коридоре. Ей было страшно поверить, что она видела Гатри последний раз в жизни. Ей хотелось забарабанить в эту дверь, броситься в его объятия и дать убедить себя, что все это просто ужасная ошибка. Она хотела заснуть возле него и, проснувшись, обнаружить, что это был лишь кошмарный сон.

Но вместо этого ей придется сесть в машину и покинуть Биндабурру навсегда.

Когда Дороти проснулась на следующее утро, в доме никого не было, кухня показалась ей пустынной и холодной. Двигаясь как во сне, она убрала со стола остатки завтрака, перемыла всю посуду и оставила в холодильнике ленч. Когда делать было больше нечего, она провела рукой по старой плите и оглянулась в последний раз.

Затем она медленно прошла в свою комнату и собрала чемоданы, тщательно проверив, чтобы в ванной не осталось ничего из ее многочисленных косметических принадлежностей, забрала все свои вещи, живописно раскинутые по комнате Гатри. Когда он вернется, ничто больше не будет напоминать о ней.

Дороти вынесла чемоданы на веранду. На улице стоял теплый солнечный денек. Еле заметный ветерок вызывал легкую рябь на поверхности воды, и солнечные зайчики весело играли на ней. Между эвкалиптами белыми стрелами проносились попугайчики-корелла.

Ничто в Биндабурре не изменится с ее отъездом, подумала Дороти. Попугайчики, как и раньше, будут наполнять воздух своими криками, деревья по-прежнему будут склоняться у воды, любуясь собственным отражением.

Только ее здесь больше не будет. Никогда больше она не будет сидеть здесь рядом с Гатри, наслаждаясь закатом, никогда больше не услышит, как австралийские грачи жалуются друг на друга, никогда не сможет прогуляться вечерком до протоки, вдыхая терпкий аромат сухих эвкалиптовых листьев, похрустывающих под ногами. Она никогда не сможет припасть к губам Гатри, прикоснуться к его сильному бронзовому от загара телу, почувствовать, как его руки нежно касаются ее тела, никогда не увидит, как он улыбается, глядя ей в лицо. Никогда больше!

Слезы бежали по щекам Дороти, когда она в последний раз спустилась по ступенькам веранды, чтобы погрузить вещи в багажник. Затем она села в машину, выехала со двора, миновала загон для скота и, не оборачиваясь, поехала по пыльному проселку.

Дороги уже давно подсохли, ехать было легко, тем не менее, чтобы добраться до Сиднея, Дороти потребовалось два дня. Она остановилась на ночь в мотеле «Порт-Аугуста». Когда она проснулась утром и поняла, что она не в Биндабурре, ее охватило щемящее чувство тоски.

В Сиднее Дороти купила билет до Сингапура и через несколько дней была дома.

Люси, ее подруга, с которой она делила квартиру, была очень рада ее возвращению. Она изумленно вскрикнула, когда утром вышла на кухню и обнаружила там Дороти за чашкой кофе.

— Мы уже начали думать, что ты никогда не вернешься, — сказала она, примостившись на соседней табуретке, когда первые восклицания и приветствия остались позади. — Неужели все это время ты проторчала в такой глуши?

— Да, — меланхолично ответила Дороти, помешивая кофе.

— Должно быть, тебе было не так уж весело. — Люси состроила рожицу. — Ну как там в Австралии?

Как там в Австралии? Дороти опустила глаза, чувствуя, что ей никогда не удастся объяснить это. Разве могла Люси понять, как хорошо сидеть на берегу тихой протоки или на вершине огненно-красной дюны? Как могла описать Дороти этот свет, такой яркий, что невольно зажмуриваешь глаза, или Звезды, такие близкие, что, кажется, можно рукой достать?

— Там красиво, — только и сказала она, разочарованная немногословием подруги.

Люси вскоре убежала на репетицию.

— Кстати, — вспомнила она на ходу. — Всю твою почту я сложила у тебя в комнате. Сразу после твоего отъезда пришло письмо из нотариальной конторы, но я подумала, что лучше мне не трогать ничего до твоего возвращения.

Дороти присела на краешек кровати и принялась без интереса просматривать корреспонденцию — кое-какие весточки от друзей, выражающих сочувствие по поводу Ральфа и провалившейся постановки, несколько приглашений, различные послания из банка и счета по кредитной карточке, которые она даже не стала открывать, и в самом конце письмо из Сиднея, от нотариуса.

Когда она развернула конверт, из него неожиданно выпал другой, поменьше. Дороти удивленно осмотрела его, затем прочитала пространные извинения нотариуса за то, что они не смогли послать ей вложенное в конверт письмо от ее двоюродного дяди с предыдущим, в котором сообщали ей о наследстве. Дороти отложила письмо нотариуса в сторону и разорвала маленький конверт, затем дрожащими руками разгладила на коленях письмо от дяди Стива, написанное его неуклюжим почерком.

«Дорогая племянница!

Я о многом сожалею в своей жизни, но больше всего о том, что не сумел побороть гордость и не отправился в Англию раньше. Мысль о том, что у меня есть любящая и тепло принявшая меня семья, постоянно согревает мне душу, а твои письма значат для меня в трудную минуту больше, чем я могу выразить словами. Я оставляю тебе в наследство Биндабурру в знак моей любви и благодарности.

Однако это имение не принадлежит мне целиком. Несколько лет назад я встал перед выбором — либо потерять всю собственность, либо продать ее половину и получить возможность снова стать на ноги. Я предпочел продать часть одному местному человеку, которого я знал и уважал, но, несмотря на контракт, который мы заключили, он был вынужден вскоре, в свою очередь, уступить свою долю другому, которого я считал в высшей степени бесчестным и непорядочным. Именно тогда я и принял решение завещать Биндабурру тебе, потому что никак не мог иным образом помешать тому, чтобы она попала целиком в его руки.

Избавиться от этого компаньона мне помог Гатри О'Нил, которому так же, как и мне, небезразлична судьба имения. Он позволил мне по-прежнему управлять ею по своему усмотрению, как если бы я был ее полновластным хозяином, по негласному соглашению, что после моей смерти бразды правления перейдут к нему. Я чувствую себя в неоплатном долгу перед ним. Он заслуживает Биндабурру, однако это имение — все, что я могу оставить тебе. Я знаю, что у тебя своя жизнь в Лондоне, и смею надеяться, что ты позволишь Гатри выкупить мою долю собственности, а на полученные деньги сможешь приобрести что-нибудь в память обо мне. Я также надеюсь, что ты когда-нибудь сможешь приехать и увидеть Биндабурру своими собственными глазами. Я уверен, что Гатри с радостью примет тебя. Он прекрасный человек, и я не сомневаюсь, что он понравится тебе.

Твой любящий дядя Стивен Маккуин».

Глаза Дороти застили слезы. Его друг и поверенный, несомненно, многое исправил в письме, но все равно от этих строчек веяло духом дяди Стива.

Она допустила чудовищную несправедливость в отношении Гатри. Ее дядя считал его прекрасным человеком, и у нее было много оснований согласиться с ним, и тем не менее она поверила, что Гатри способен на запугивание и обман. Гатри, без сомнения, заслужил Биндабурру, как и было сказано в письме, но еще больше он заслужил ее доверие, а она так обошлась с ним! Дороти лежала, уткнувшись лицом в подушку, и плакала.

Почему она не подождала пару дней, прежде чем отправиться в Австралию? Судя по дате на штемпеле, письмо должно было прийти сразу же после ее Отъезда. Все могло бы сложиться по-другому, если она прочитала его прежде, чем заявиться в Биндабурру.

Успокоившись, Дороти написала два письма: одно — в нотариальную контору в Сиднее, другое — Гатри. Это письмо отняло у нее немало сил и времени. В итоге получилось следующее:

«Милый Гатри!

Сегодня я написала нотариусу и попросила перевести на твое имя мою долю собственности в Биндабурре. Очень прошу, не надо посылать мне никаких денег. Теперь я знаю, что дядя Стив действительно хотел, чтобы она перешла к тебе. Я сохраню в сердце память об этом чудесном месте. Я также знаю теперь, как нелепо было с моей стороны обвинять тебя в корыстном и бесчестном отношении к дяде. Я не могу выразить словами, как я сожалею обо всем, что я сказала тебе».

Дороти перечитала написанное. Письмо не выражало и малой толики того, что она переживала, но что еще она могла сказать? Добавив в конце «Прости меня», она подписала свое имя и положила листок в конверт. Как могла она написать Гатри о том, что любит его, после того как столь жестоко обошлась с ним? Она вспомнила их последний разговор, презрение в его глазах, когда он захлопнул перед ней дверь своей комнаты.

Теперь она могла надеяться лишь на то, что он, возможно, сумеет простить ее. Если он и вправду любил ее, он, несомненно, прочтет ее письмо и, увидев, что она раскаялась, может быть, попросит снова приехать в Биндабурру.

С чувством, что она сделала все, что в ее силах, Дороти отнесла письма на почту.

В течение следующих дней она каждое утро заглядывала в почтовый ящик, хотя и знала, что почта обычно подолгу лежит в Уинтонер прежде чем кто-нибудь заберет ее, и что бесполезно ждать ответа раньше чем через три недели. Тем не менее каждый раз, когда она открывала дверцу ящика, сердце ее чуть ли не выпрыгивало из груди.

Друзья Дороти делали все возможное, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей. Чтобы доставить им приятное, она старалась казаться веселой и радостной, но каждый раз, просиживая в театрах, ресторанах, барах и дискотеках, нагруженная всевозможными слухами и сплетнями, она мысленно возвращалась к тихой протоке в Биндабурре, где единственными звуками были крики птиц и поскрипывание половиц веранды под ногами Гатри. Она тосковала по тому простору, по тем чистым и ясным звездным ночам и по Гатри. По ночам она лежала без сна, вспоминая его прикосновения, охваченная любовью и отчаянием.

Прошло три недели, четыре, пять, семь, и Дороти уже смирилась с мыслью, что Гатри не напишет. Не получит она никакого письма от него, сообщающего, что все забыто, и умоляющего сесть на первый же самолет, отправляющийся в Австралию. Видимо, он недостаточно любил ее, чтобы простить, а может быть, и вовсе не любил. Теперь Биндабурра стала его полной собственностью, и вряд ли он вспоминает о ней, Дороти. Почему бы ей просто не принять это как данность, ведь жизнь продолжается?

А когда на следующее утро пришло письмо от нотариуса, разбилась и последняя крохотная надежда.

«Передача вашей доли собственности в имении мистеру О'Нилу завершена, — сообщалось в письме. — Мистер О'Нил настоял на том, чтобы заплатить за нее чрезвычайно высокую цену. На ваше имя открыт счет в ожидании дальнейших распоряжений».

Все кончено. Биндабурра больше не принадлежала ей, и последняя ниточка, связывающая ее с Гатри, была оборвана. В отчаянии Дороти сунула письмо в карман и выбежала прочь из дома.

Лондон наслаждался запоздалым летом, улицы были залиты светом, но Дороти не обращала на это внимания. Чувство опустошения сменилось бешеным приливом ярости. Она сердилась на Гатри за то, что он притворялся, что любит ее, когда все, что ему нужно было сделать, — это просто немного подождать, сердилась на себя за то, что продолжала на что-то надеяться, когда все уже давно было кончено.

Дороти не заметила, как очутилась у ворот зоопарка Бэттерси. Первое, что она увидела, войдя в них, был небольшой кенгуру, пристально глядящий на нее сквозь прутья вольера. Молодая мама стояла возле клетки, держа за руку свою дочурку, и объясняла ей, что это за странное животное и откуда оно родом.

— А что такое Австралия? — спросила девочка.

— Это такая страна, очень-очень далеко отсюда.

Страна, залитая режущим глаза светом, где царят тишина и спокойствие, а горизонты пустынны и бескрайни. Никогда еще, казалось, она не была так далеко!

Дороти сочувственно взглянула на кенгуру, заточенного за прутьями ограды, и пошла дальше по направлению к озеру. Время было обеденное, и офисные служащие, лежа по старой традиции прямо на траве, читали газеты и ели сэндвичи, не обращая внимания на разгуливающих тут же голубей.

Дороти опустилась без сил на одну из свободных скамеек на берегу. Серая белка принялась описывать круги вокруг нее, то и дело останавливаясь, чтобы посмотреть, не заметила ли девушка ее старания и не собирается ли угостить чем-нибудь. Однако Дороти не замечала зверька, она смотрела на озеро, вспоминая тихую гладь протоки, где вместо уток и голубей были попугайчики и пеликаны, а вместо аккуратно подстриженной травы под ногами — только кусочки сухой эвкалиптовой коры.

Одиночество и тоска снова подступили к ней, и слезы потекли по ее лицу. Дороти пыталась вытереть их, но они тут же появлялись снова, и какой-то прохожий выбрал именно этот момент, чтобы подойти и присесть на скамейку рядом с ней.

Отвернувшись в сторону, Дороти полезла в карман за салфеткой, и тут же перед ее глазами возник платочек.

— Вот, возьми, — произнес голос Гатри.

Дороти застыла. Было ли это лишь плодом ее воображения, или она правда услышала его голос? Медленно, очень медленно она повернула голову.

Гатри сидел возле нее на скамейке с платком в руке. Шляпы на нем не было: но если не считать этого, ничто в его облике не изменилось: все те же глаза, рот, спокойные мужественные черты лица. Дороти потерла глаза руками, но и после этого Гатри по-прежнему сидел на скамейке, пристально вглядываясь в ее лицо.

— Как ты здесь очутился? — прошептала она, все еще не в силах поверить, что перед ней не призрак.

— Когда я подходил к твоему дому, ты пулей вылетела из него, и я пошел за тобой, — объяснил Гатри. — Судя по твоему виду, тебе было не до разговоров, и к тому же я подумал, что улица — не самое лучшее место для нашей беседы.

— Понятно, — сказала Дороти, несмотря на то что все происходящее никак не могло уложиться в ее голове.

Сколько ночей пролежала она без сна, мечтая о том, что скажет ему при встрече, однако сейчас все слова куда-то улетучились, и она могла лишь сидеть и безмолвно глазеть на него, пытаясь убедить себя, что не грезит.

— На. — Он снова протянул Дороти платок, и теперь она взяла его и механически стерла слезы с лица. — Почему ты плачешь? Тебя не взяли?

— Куда не взяли?

— Ну, на ту главную роль, которую ты так хотела получить.

— Не было никакой главной роли, — тихо проговорила она и скорее почувствовала, чем увидела, с каким облегчением Гатри встретил этот ее ответ.

— То есть это был просто предлог, чтобы уехать?

Дороти кивнула.

Белка попыталась повторить свой фокус с Гатри, но так же безуспешно.

— Почему ты приехал? — внезапно взорвалась Дороти, повернувшись к нему. — Ведь ты получил то, о чем все время мечтал?

— Нет. — Гатри покачал головой. — Еще нет.

— Ну, можешь не беспокоиться, мне пришло сегодня письмо от нотариуса. — Она вытащила из кармана смятый конверт и протянула ему. — Вот, прочти, если не веришь. Трансфер завершен, так что теперь вся Биндабурра твоя.

— Я знаю, — сказал Гатри, даже не взглянув на письмо. — Я звонил в их контору сегодня утром.

— О, понимаю, никак не мог дождаться!

— Да, — произнес он. — Не мог, и знаешь почему?

— Могу догадаться, — горько ответила Дороти.

— Нет, не потому, почему ты подумала, — тихо проговорил Гатри. — Хочешь узнать истинную причину, по которой мне так не терпелось узнать, что Биндабурра целиком принадлежит мне?

— Ну? — Дороти снова промокнула платком глаза. — И почему же?

— Потому что я знал, что, пока она не станет моей, ты никогда не поверишь, что ты — то, о чем я действительно мечтал все это время.

Воцарилась долгая тишина, Дороти опустила платок.

— Повтори-ка, пожалуйста, еще раз, — прошептала она.

— Мне не нужна Биндабурра, если там не будет тебя, Дороти, — мягко произнес Гатри. — Мне не нужна твоя собственность. Все, что я хотел, — это чтобы ты осталась со мной.

В глазах девушки загорелся потаенный огонь.

— Ты действительно любишь меня? — спросила она с надеждой, и он погладил рукой ее волосы.

— Дороти, как ты могла сомневаться в этом? — произнес он, затем притянул ее к себе и подарил ей долгий поцелуй. Дороти была потрясена: наслаждение, такое же острое, как и недавняя боль, охватило ее, когда губы ее смогли наконец коснуться его губ, а отчаяние и горечь сменились счастьем и покоем.

Белка оставила свои попытки получить лакомый кусочек и направилась к двум клеркам на соседней скамейке, бросающим завистливые взгляды на влюбленных.

— Теперь ты веришь, что я люблю тебя? — прошептал Гатри.

— О да, — вздохнула Дороти, целуя его шею.

— А ты не хочешь сказать, что тоже любишь меня?

— Да ты это и так знаешь!

— Как я могу это знать, когда ты сказала мне, что собираешься вернуться домой, чтобы снова стать актрисой? — не без основания заметил он.

— О, Гатри, простишь ли ты меня когда-нибудь за то, что я вела себя так глупо? — прошептала Дороти, уткнувшись лицом в его грудь. — Я совсем запуталась. Когда я нашла то письмо дяде Стиву от нотариуса, я не знала, что думать. Я не могла жить с мыслью, что это правда. Я и понятия не имела, что у дяди были и другие компаньоны, кроме тебя.

— А разве Шейла не говорила тебе о своем отце? — произнес Гатри, стараясь придать голосу как можно больше строгости, в то время как руки его еще крепче обняли девушку.

— Говорила, и я так обрадовалась тому, что, может быть, это был он, но она тут же, начала рассказывать, что единственное, что тебя интересует, — это Биндабурра, и я стала вспоминать некоторые твои слова… — Дороти замолкла. Сейчас снова в его объятиях она не могла поверить, что когда-то сомневалась в его любви. — А ты только осложнил все в тот вечер, не обращая на меня никакого внимания и флиртуя с женщинами, которые так и вешались на тебя, — добавила она извиняющимся тоном.

— Ну если уж мы будем говорить о том, кто флиртовал весь вечер…

— Я просто хотела, чтобы ты заметил меня, — опустив глаза, призналась Дороти, поглаживая пальцами его ладонь. — Я хотела, чтобы ты увез меня оттуда и убедил, что любишь меня, но ты, казалось, не замечал меня. Тогда я и подумала, что Шейла, должно быть, права.

— Я просто ревновал тебя, — сказал Гатри. — Ты так странно вела себя весь вечер, что я подумал, что тебе начала надоедать Биндабурра, и ты заскучала по той жизни, которую вела в Лондоне. Так что я не удивился, когда услышал, что ты хочешь уехать домой. Ну а потом, когда ты обвинила меня в том, что я запугивал Стива… мне показалось, что я сам хочу, чтобы ты уехала.

— Прости меня, — проговорила Дороти убитым голосом. — Мне следовало верить тебе, но мысль о том, что кто-то хотел причинить зло дяде Стиву, не давала мне покоя. Так это был отец Шейлы?

— Нет, Бен Джефри был честным человеком. Он ничем не досаждал Стиву, но когда Шейла вышла замуж, ему пришлось продать свою долю Бобу. А ее рассказ о том, что я хотел жениться на ней только из-за Биндабурры, — чистой воды выдумка. Безусловно, она знала, как я мечтаю вернуть себе имение, но об этом знали все в округе. Стив и мой отец не разговаривали друг с другом, и поэтому, когда настали трудные времена, он принял предложение Бена купить у него половину собственности, но вскоре пожалел об этом. С отцом Шейлы он уживался, но вот когда собственностью завладел Боб, тогда-то и начались неприятности. Боб вбил себе в голову, что он найдет в Биндабурре нефть. Его не интересовали инвестиции в землю, он хотел эксплуатировать ее и не мог стерпеть, что Стив стоит у него на пути. Конечно, твой дядя мог постоять за себя, но он становился уже старым, и постоянные споры выматывали его. Это была одна из причин, по которым он поехал в Англию. Биндабурра стала не такой, как прежде, и, мне кажется, он подумывал о том, чтобы сдаться. Но твои слова заставили его вернуться домой и продолжить борьбу. Дороти подскочила в изумлении.

— Мои слова?!

— По всей видимости, разговор шел про игру на сцене. Ты сказала, что жизнь заключается в том, чтобы делать то, что любишь, и не жалеть потом, что не сделал чего-то. — Гатри улыбнулся и нежно убрал с ее лица прядку волос. — На Стива произвело огромное впечатление то, как ты отдаешь всю себя тому, что делаешь, ты заставила его вспомнить, как много значит для него Биндабурра, и, вернувшись, он встретился со мной.

— Так он же вроде не разговаривал с О'Нилами?

— С моим отцом, но не со мной. Должно быть, ему нелегко далось признать, что он совершил ошибку, отклонив мое предложение. Но он знал, по крайней мере, что мне судьба Биндабурры дорога не меньше, чем ему, и я не допущу, чтобы ее превратили в нефтяное месторождение.

— И как вы избавились от Боба?

— Как и все бесчестные люди, он трус в душе. Я просто-напросто пришел к нему и заявил, что отныне я партнер Стива, и ему придется несладко, если он продолжит свои попытки запугать его. Я предложил ему хорошую цену за его часть имения и объяснил, что ему лучше поискать нефть в другом месте.

— Не верю, что он так просто уступил!

Гатри мрачно улыбнулся.

— Скажем так, я доходчиво разъяснил Бобу, что поступить так будет в его же интересах, — сказал он, и Дороти подумала, что Боб, пожалуй, поступил в высшей степени разумно, выполнив требования Гатри. — С тех пор он никак не может простить мне то, что он называет оскорблением, и никогда не упускает возможности отомстить мне. Поэтому-то он и заварил эту кашу с тобой. Ему достаточно было лишь один раз взглянуть на тебя, чтобы догадаться, какие чувства я могу испытывать к тебе, и желание нанести мне удар побольнее оказалось для него непреодолимым.

— Но почему Шейла наврала мне насчет тебя? Ее-то ты никак не оскорбил.

Он пожал плечами.

— Думаю, Шейла не могла смириться с тем, что я уже не питаю к ней любви. Я должен был всю жизнь оставаться безутешным, а вместо этого я полюбил тебя. Ей это не понравилось. Она, вероятно, была уверена, что стоит ей только поманить меня пальцем, как я тут же упаду к ее ногам. Она взбесилась, когда я высказал ей все, что о ней думал.

Дороти тотчас вспомнила сцену, которую она наблюдала на вечеринке, и искаженное лицо Шейлы, когда она отпрянула от Гатри.

— Ты хочешь сказать, что она пыталась заставить меня уехать, чтобы ты достался ей самой?

— Шейла не допускала и мысли, что у нее могут быть соперницы, особенно такие, как ты.

— Не могу себе представить, чтобы Шейла с ее-то внешностью ревновала к кому-нибудь! — удивленно проговорила Дороти.

Гатри улыбнулся и провел пальцем по ее щеке.

— Возможно, у нее и ангельское личико, но в сравнении с тобой она казалась бесцветной и безжизненной. Не удивительно, что они оба изо всех сил старались навредить нам. Шейла не хотела, чтобы ты стала моей женой, а Боб не хотел видеть меня полноправным хозяином Биндабурры.

— Что ж, похоже, они просчитались, — проговорила Дороти, поцеловав его в щеку.

— Значит ли это, что ты согласна выйти за меня замуж и вернуться в Биндабурру? — спросил Гатри.

Во взгляде его было столько любви, что Дороти показалось, что она утопает в ней.

— Попробуй меня отговорить! — ответила она, и на этот раз поцелуй был еще дольше и слаще, он словно обещал счастье на долгие годы. — Интересно, не это ли имел в виду дядя Стив, когда писал, что надеется, что я когда-нибудь приеду в Биндабурру, — счастливо пробормотала Дороти. — Он считал, что ты должен мне понравиться.

— Знаешь, — произнес Гатри с усмешкой, — он все уши прожужжал мне про тебя, когда я приезжал к нему. Я хотел вести разговор о хозяйстве, а он то и дело твердил о какой-то английской девчонке, которая мне казалась просто невыносимой. Я не мог поверить, что такой практичный человек, как Стив, способен увлечься кем бы то ни было. А потом ты приехала… — Он улыбнулся, глядя в горящие глаза Дороти. — Остальное ты знаешь! Хватило одного взгляда этих прекрасных глаз, чтобы я навсегда потерял покой!

— Что ж, по крайней мере, мы знаем, что он одобрил бы наш союз, — счастливо проговорила Дороти. Гатри вдруг засуетился и полез в карман.

— Думаю, он также был бы рад, если бы ты надела вот это, — произнес он и раскрыл ладонь, в которой лежало кольцо, которое дядя Стив некогда купил для Джулии. Гатри отдал его в ювелирную мастерскую, и после чистки бриллиант и золото ослепительно сверкали на солнечном свету. — Я привез его с собой как раз для такого случая, — сказал он. — Оно в любом случае твое, но я подумал, что тебе приятно будет принять его от меня, раз Стив свел нас вместе. — Он сделал паузу и посмотрел в лицо девушке. — Но если ты хочешь, я куплю тебе новое кольцо.

— Нет. — Дороти покачала головой. — Я надену это для дяди Стива. Ему было бы приятно узнать, что это кольцо наконец кто-то носит. А ты можешь купить мне новое кольцо на свадьбу, — сказала она, протянув руку так, чтобы Гатри мог надеть кольцо на палец.

— А также новую плиту, — сказал он, улыбаясь, и снова поцеловал ее.

Дороти вздохнула. Безграничное счастье переполняло ее, она положила голову на его плечо и повернула руку так, чтобы алмаз заиграл на солнце.

— Как жаль, что мы впустую потеряли столько времени, — проговорила она. — Ты не можешь себе представить, как я страдала без тебя.

— Могу. — Гатри поднял ее лицо и заглянул в глаза. — Каково, по-твоему, было мне, когда я вернулся домой и обнаружил, что тебя нет? Дом стал таким одиноким и пустым без тебя. Я садился на веранде, и воспоминания о тебе захлестывали меня. Мне постоянно казалось, что я слышу твой смех, что я вижу твой силуэт, а иногда я просыпался ночью, и мне казалось, что я слышу твое дыхание в тишине, но я протягивал руку — и вспоминал, что тебя нет.

Глаза Дороти заблестели от слез.

— И со мной было в точности то же самое. Я чуть не умерла от тоски без тебя, — проговорила она, и они снова поцеловались, чтобы заглушить эти ужасные воспоминания. — Почему ты не приехал раньше? — прошептала она наконец. — Ты получил мое письмо?

— Да, и я зачитал его до дыр, — Гатри обнял Дороти крепче. — Я то и дело раздумывал, не прыгнуть ли мне на самолет, но ведь ты не написала ничего про то, что любишь меня, и я решил подождать, пока твоя доля окончательно отойдет ко мне, чтобы ты не думала, что меня привлекает в тебе что-либо, кроме тебя самой. — Он помолчал и поцеловал ее волосы. — Я подумал и решил дать тебе шанс самой выбрать то, что ты хочешь. Вдруг ты получила ту роль, на которую собиралась прослушиваться, и решила полностью сосредоточиться на карьере? К тому же я никогда не забывал, что мне фактически нечего предложить тебе взамен той жизни, которую ты ведешь здесь, и мне оставалось только надеяться, что ты все-таки выберешь Биндабурру и меня.

— Я выбрала вас давным-давно, — сказала Дороти. — Я понимаю, почему ты предложил тогда повременить с замужеством, но теперь, когда я убедилась, что ты нужен мне больше всего на свете, нам ведь не придется больше ждать, ведь правда?

— Думаю, у нас обоих было достаточно времени подумать, — согласился Гатри, — и теперь, когда мы снова вместе, я ни за что не отпущу тебя.

— И ты ничего не имеешь против того, что твоя жена ничего не умеет? — поддразнила Дороти, припомнив, какого мнения он был о ней в самом начале их знакомства.

— Кто сказал, что ты ничего не умеешь? — Гатри притворился возмущенным. — Ни у кого в мире бифштексы не пригорают так, как у тебя. Знаешь, как мы соскучились по этому характерному привкусу угля! — Его глаза вдруг стали серьезными. — Нет, Дороти, ты умеешь главное — ты превратила Биндабурру в теплый дом, а меня — в счастливого человека. Ничто не может быть важнее этого!

— И ты не хочешь, чтобы я окончила краткие курсы кулинарии?

— Нет, я не хочу, чтобы что-то в тебе изменилось. — Улыбка снова засверкала в его глазах. — Если ты выучишься готовить, тогда я научусь давать моим чувствам свободное проявление, как Ральф.

Дороти рассмеялась.

— Твои чувства устраивают меня в том виде, в каком они есть, — заверила она.

— А как насчет твоей актерской карьеры? — спросил Гатри. — Я ведь могу предложить тебе только одну роль — моей жены и подруги.

Дороти притворилась, что задумалась над предложением.

— А как долго продлится контракт?

— Вечно, — улыбаясь, ответил он.

Дороти счастливо вздохнула.

— Что ж, похоже, это то, о чем я мечтала.

Загрузка...