Необычайная коллекция

НАША ЭПОХА (IV) Все дороги ведут в Рим

Наши читатели наверняка знакомы с теорией, согласно которой, когда человек выбирает между двумя решениями, для него как бы создаются два мира — свой для каждого выбора, того, что он сделал, и того, что мог бы сделать.

Возьмем, к примеру, банковского служащего — по имени, скажем, Ренувье, — которому однажды утром не хочется идти на работу. Он может поддаться лени и снова забыться сном или сделать над собой усилие и встать. Два варианта, две параллельные реальности. Ренувье живет одновременно в той и в другой, не подозревая, что где-то в пространстве-времени есть вторая версия его самого, сделавшая другой выбор. Эта ситуация перепутья повторяется непрестанно. Продолжим. В том мире, в котором он снова уснул, Ренувье просыпается около одиннадцати. Тут он может, устыдившись, решить, что еще не поздно, и помчаться в банк, измыслив какой-нибудь предлог в свое оправдание; а может, сказав себе, что день все равно пропал, позвонить в банк и слабым голосом сообщить, что захворал и не придет сегодня на работу. Так возникают еще два новых мира. А в это же самое время другой Ренувье, вовремя пришедший на работу, идет в обеденный перерыв в ресторан, где всегда обедает; метрдотель подсаживает его за столик к сидящей в одиночестве женщине, которая с первого взгляда нравится Ренувье. Ему предоставляется шанс, которым он сначала пренебрегает, загородившись финансовой газетой и погрузившись в биржевые котировки. Однако после десерта, когда женщина собирается уходить, он предлагает ей выпить кофе; прекрасная мысль, и она соглашается. Это начало любовного приключения. Если бы Ренувье не сделал первый шаг, она ушла бы из ресторана, не заметив его, — что и произойдет в другой реальности, где он больше ее не увидит. Итак, мы имеем двух Ренувье, вышедших из одного ядра, — как делится клетка. Первый волен снова встретиться с этой женщиной и, возможно, сделать ее своей любовницей; второй хранит верность своей супруге (Элизе, которая больше не изменяет ему после известных вам событий[10]).

Не правда ли, отрадно думать об этих раздваивающихся реальностях? Кто из нас хоть раз не размышлял о том, какой была бы наша жизнь, если бы когда-то в прошлом мы сделали бы иной выбор — женились бы на другой женщине, а не на своей жене, рассказали бы сомнительный анекдот, а не промолчали, пошли бы направо, а не налево и так далее. Это головокружительно — миллионы, миллиарды других «я», живущих в параллельных мирах!

Борхес прибегает, описывая все это, к образу «сада расходящихся тропок». Но любители научной фантастики пошли дальше: у некоторых эти параллельные реальности могут пересекаться и даже накладываться друг на друга.

Возьмем теперь богача по имени, к примеру, Сомбрелье, который, унаследовав семейный магазинчик, превратил его в процветающую транснациональную компанию. Однажды на улице он встречается нос к носу с вонючим попрошайкой и почему-то задерживает на нем взгляд; очень быстро он убеждается, что это другой вариант его самого: этим нищим мог бы стать он, если бы, ослушавшись отца, предпочел заняться поэзией. Два мира, рожденные из этого выбора юности, после двадцати лет параллельного развития пересеклись; и Сомбрелье, ошеломленный встречей с самим собой, приходит к выводу, что правильно сделал, послушав отца. Но существует, быть может, и третья реальность (как и четвертая, пятая, сотая и т. д.), в которой тот же Сомбрелье стал бы не бродягой, а великим артистом. И тогда Сомбрелье-бизнесмен не простил бы себе, что излишним благоразумием погубил свою жизнь. Но что его досада в сравнении с досадой бродяги, который увидит, насколько иначе могла бы сложиться его жизнь, реши он вовремя изменить свой стиль, чтобы покорить сердца публики.

Новое в нашу эпоху — наконец-то мы дошли до сути дела, — итак, новое в нашу эпоху состоит в том, что эти самые параллельные реальности сегодня пересекаются, накладываются друг на друга и сливаются, порождая самые невероятные парадоксы. Тропки, выражаясь языком Борхеса, не расходятся, а, напротив, соединяются; реальности больше не множатся, а растворяются одна в другой. Пространство-время напоминало прежде ветвистый дуб — сегодня же все наоборот, как будто дерево перевернули и крона его сужается кверху, заканчиваясь стволом. Бесконечное число реальностей, рожденных нашими былыми выборами, сводится к той, в которой мы живем сейчас. Пространство-время сжимается.

Мы осознаем этот феномен, потому что стыковка реальностей не всегда происходит четко и бывают моменты, когда два сливающихся мира существуют параллельно, — моменты недолгие, но вполне достаточные для восприятия. Тут кажется уместным образ линяющих красок: вместо того чтобы слиться мгновенно и незаметно, реальности неловко сталкиваются с люфтом в несколько секунд. Несколько недавних примеров, почерпнутых из газет и из моих личных наблюдений, помогут яснее понять, о чем идет речь.

1. На днях, проходя через сквер, я увидел сидящего на скамейке однорукого калеку; к нему подходил человек, тоже без одной руки и очень на него похожий. Второй калека сел рядом с первым, и они заговорили. Заинтригованный совпадением, я подошел ближе, чтобы послушать их разговор. Два калеки были незнакомы, но уже через пару минут выяснилось, что их зовут одинаково — Мансиан, — что они родились в один день, в общем, поняв, что они — один и тот же человек, эти двое крепко обнялись, насколько это возможно с одной рукой. Их жизни разошлись после смерти родителей, когда они не поладили с братьями из-за дележа наследства. Первый помирился с ними — все же родные люди, — и они вместе стали управлять семейным магазином; второй покинул Францию и стал лесорубом в Канаде. На десять лет их жизни разошлись, но затем начали сближаться, приводя их разными путями к одному и тому же результату. Мансиан № 1, оставшийся во Франции, никогда не был женат; Мансиан № 2, уехавший в Канаду, женился на американке, с которой развелся восемь лет спустя: теперь оба они холостяки. Мансиан № 1 потерял руку в дорожной аварии, Мансиану № 2 руку отрезало циркулярной пилой на лесозаготовках в Манитобе; у обоих остались культи одинаковой длины. Изумленные, они рассказали друг другу каждый свою жизнь, убедившись, что судьба вела их обоих в одну точку.

Я наблюдал за ними, и мне вдруг показалось, что они сближаются на скамейке, соприкасаются и даже как будто накладываются друг на друга. Я ущипнул себя, но нет, это был не сон: их тела слились, и два Мансиана стали одним. Прожив две жизни в двух реальностях, они в конечном счете встретились, чтобы соединиться. Возможно, и другие однорукие калеки по имени Мансиан появятся через некоторое время из ниоткуда и тоже сольются с этими двумя.

2. Другой пример. Место действия — Манчестерский университет, симпозиум по истории Европы XX века. Когда председатель предложил заслушать доклад профессора Пферсманна, специалиста по политологии и новейшей истории, присутствующие в зале с изумлением увидели на трибуне докладчика в двух экземплярах. Председатель тоже поначалу опешил, но потом, взяв себя в руки, пригласил обоих профессоров, чтобы прояснить ситуацию; оказалось, что оба они — настоящие Пферсманны, но первый приехал с докладом о развале Советского Союза в 1991 году, а второй — с докладом о положении в Советском Союзе в 2010-м; первый был уверен, что «империя зла» рухнула, второй — что она живет и здравствует, ибо жили они в разных реальностях. Крайне удивленные встречей со своим вторым «я», Пферсманны I и II увлеченно беседовали перед ошеломленной аудиторией, пока председатель не призвал их к порядку. В конце концов было решено предоставить слово им обоим, а вопрос очередности решить жребием. Дождавшись конца выступления Пферсманна II — того, который считал, что СССР продолжает существовать, — публика задала ему множество вопросов. И многих участников прений коснулся тот же феномен: их реплики были из той реальности, в которой СССР не развалился в 1991-м. В раздвоившейся аудитории завязался увлекательнейший спор. Минут через пятнадцать клоны начали сливаться, так что контроверза перешла в область ментального, вызвав раздвоение личности у бывших пар, убежденных в двух противоположных вещах одновременно.

Нетрудно вообразить, какими бедами эти явления чреваты для нас. По всему миру появляются так называемые историки, выходцы из далеких реальностей, утверждающие, что Америку открыл португальский мореплаватель в 1544 году, что Мария-Антуанетта умерла от старости в 1840-м, а «Титаник» сто десять раз пересек Атлантику и был в начале войны превращен в военно-транспортное судно. Что тут ответить, кроме того, что они правы со своей точки зрения и неправы с нашей? Пройдет время, эти чудаки сольются со своими двойниками из нашей реальности, и появятся люди, обладающие двумя несовместимыми знаниями. В каждой голове отныне сталкиваются самые противоречивые утверждения, и нам очень трудно признать, что все — правда: казнь Людовика XVI на гильотине и его бегство в Австрию, победа русской революции и ее подавление царем, Линдберг[11], совершивший перелет через Атлантику, и Линдберг, разбившийся в районе Азорских островов, и так далее.

Кое-кто считает, что благоразумнее всего вообще не упоминать больше прошлое, коль скоро договориться по этому поводу нет никакой возможности. Единственной допустимой темой для разговора должно отныне стать будущее и в какой-то мере настоящее, — но только в какой-то мере, ибо, чтобы всем угодить, следует придерживаться чистого описания и не задаваться вопросами об изначальности и конечности. Тот факт, что иные миры приближаются к нашему почти вплотную, не означает, что наше общее настоящее имеет для всех одинаковое объяснение. Возьмем такой пример: в каждой нашей деревне высится колокольня, потому что Франция — страна христианская. Но можно представить себе другую реальность, в которой есть колокольни, но нет христианства. В этой чужой реальности, стало быть, церкви имеют другое значение; быть может, это храмы иной веры? В таком случае при слиянии этого мира с нашим два культа будут спорить за соборы и часовни. Это пример крайний и пока чисто умозрительный, но при том, как развивается интересующий нас феномен, такого рода ситуация может сложиться в недалеком будущем и привести к гражданской войне.

Но где последствия будут ужаснее всего, так это в наших головах, которые превратятся в свалку противоречащих друг другу воспоминаний. Не далее как вчера один человек, которого спросили, когда он женился, не смог дать ответа; скоро ответов у него будет два, три, а то и больше: в нем смешаются воспоминания из разных реальностей, которые столкнутся, вынуждая его тем самым делать невозможный выбор из целой коллекции прошлых событий. Этот человек, жена у которого умерла в одном мире и который в другом вообще ее не встретил, — как объяснит он свое одиночество теперь, когда эти миры слились? А тот, другой, у которого нет ни братьев, ни сестер, — должен ли он повиноваться той части своего мозга, в которой он единственный сын у родителей, или довериться другой памяти, в которой запечатлены пять сестер и братьев, все альпинисты, погибшие под лавиной при восхождении на Монблан? Наиболее философски настроенные из нас мирятся с этим странным изъяном нашего ума, находя, что постоянный приток новых воспоминаний обогащает внутреннюю жизнь. Но большинство людей все же пребывают в смятении и с трудом верят своим врачам, когда те клянутся, что все в порядке и никто не сошел с ума.

Что до писателей, у них уже голова совсем кругом идет. Собственная жизнь стала их излюбленной темой, ведь она у них теперь не одна, и перегруженная память дает им каждый день новый материал. Критикам впору задаться вопросом, не обречена ли на гибель фантазия под напором осаждающих нас реальностей. Если так и будет продолжаться, скоро все на свете истории окажутся в наших головах, которые станут вместилищем бесконечности. Чтобы написать историю, сегодняшнему романисту достаточно извлечь из своей головы воспоминание об одной из возможных реальностей, в которой жил его двойник; завтрашнему будет еще легче, потому что их станет больше, а уж послезавтрашний найдет в своей памяти все. Фантазия тогда станет не только бесполезной, но и невозможной: все истории и так будут под рукой, в наших головах, как корреспонденция до востребования на почте. Не надо будет больше ничего выдумывать — во всяком случае, о прошлом. Единственной новой темой останется будущее, еще неизвестное. Если только — но об этом страшно даже подумать — реальности не начнут сближаться обратным ходом, ведь тогда наш сегмент пространства-времени станет точкой пересечения не только всех прошлых, но и всех будущих. Вот тут-то Истории придет конец. Настоящее вместит все. Пришедшие отовсюду, повсюду идущие и ведающие все о мире и о будущем, мы станем как боги, в недоумении и отчаянии оттого, что не узнаем больше ничего нового, ни завтра, никогда.