Неожиданное доказательство

ПРИЗНАНИЕ

Яркий луч карманного фонарика уперся в дымоход и опустился вниз.　

— Исследуйте, уважаемый товарищ управдом, — торжествующе произнес Спиридон Никитич Дятлов, юркий худощавый старичок. — Вот здесь ковырните, и ваша рука очутится в нашей комнате.　

Управдом Трищенко, взяв из рук Дятлова фонарик, направил его зачем-то в сторону. Вдруг фонарик в руке управдома задергался и шлепнулся в пыль.　

— Ну чего ты? — раздраженно сказал напористый жилец, поднимая с полу фонарик и направляя его луч в лицо представителя домовой власти. — Я, брат… — Но тут он осекся на полуслове и испуганно спросил: — Да что с тобой, Иваныч? Ты часом не заболел?　

Глаза управдома выражали ужас. Показывая куда-то дрожащей рукой, он сдавленно хрипел:　

— Там… там… посмотри…　

Светлый круг побежал вперед, несколько раз скользнул по сторонам и остановился. Между балками лежал человеческий скелет.

Молодой следователь прокуратуры крупного портового города Кирилл Каронин сидел в своем кабинете и, запустив пальцы обеих рук в черные, как смоль, волосы, читал акт судебно-медицинской экспертизы.　

«Шесть лет! — думал он, тяжело вздыхая. — Очевидно, этот управдом никогда не осматривал чердаков».　

Каронин встал и прошелся по кабинету. Потом снова сел за стол и опять начал читать акт: «…Все кости черепа имеют коричневый оттенок, а в некоторых местах источены грызунами. Пучок светло-русых волос, найденный возле черепа, принадлежит женщине. Представленные на исследование кости являются частями скелета женщины в возрасте двадцати двух — двадцати шести лет, со времени смерти которой прошло пять-шесть лет».　

Шесть лет! Много воды утекло с тех пор! Каронин не сомневался: здесь произошло убийство. Но никаких следов преступления, кроме самой жертвы, не обнаружено. В доме, где были найдены ее останки, никогда никто не исчезал. Оставалось предположить, что убитая случайно попала на чердак чужого дома. Значит, и преступника нужно искать в другом месте.　

При расследовании дел об убийстве иногда самое главное — время. Три-четыре дня упущены — и следы, которые могли бы привести к разгадке тайны, исчезнут навсегда. А тут шесть лет!　

В распоряжении Каронина были только немые свидетели: скелет, несколько истлевших тряпок и куски рогожи, которой, по-видимому, был прикрыт труп. Что могут сказать они? Почти ничего.　

«И все-таки будем искать, — думал Каронин, — будем искать!»　

Восемь часов вечера. Опустела прокуратура. Только Каронина не тянуло домой. Все его мысли были поглощены делом об убийстве неизвестной. Каронин не знал, кто она и откуда, кем и за что убита. Ничего не знал и все-таки думал только о ней. У нее, разумеется, есть близкие, родные… А преступник, совершив свое страшное дело, остался безнаказанным! И, может быть, сейчас он спокойно проходит мимо по тротуару или усаживается за столик в кафе напротив. А может, за шесть лет он уже успел десять раз переменить место жительства!..　

В кабинет постучали. Каронин вздрогнул от неожиданности. Вошел курьер из управления милиции и положил на стол солидную кипу бумаг. Это были заявления, поданные в разное время гражданами города. В них сообщалось об исчезновении родственников или знакомых. Эти материалы были затребованы Карониным. Он принялся внимательно изучать их.　

Еще в самом начале Каронин отложил в сторону заявление, написанное неразборчивым почерком. И когда просмотрел все бумаги, взялся за эту. «Неужели и здесь ничего?» — мелькнула тревожная мысль. Вооружившись лупой, Каронин стал разбирать текст заявления. Датировано оно было 1946 годом. «Шесть лет», — взволнованно отметил про себя Каронин.　

«…Ушла от меня дочь, Иванова Маргарита Матвеевна. Прошу сообщить мне, где она прописалась». Дальше следовали адрес и фамилия заявителя. Никаких примет в заявлении не указывалось.　

Механик мельничного комбината Матвей Михайлович Иванов сидел перед следователем и взволнованно рассказывал ему горестную историю своей дочери.　

— Как-то раз приходит соседка и говорит: «Риту в милицию забрали». Я уж и не помню, как до отделения добрался. И вот в кабинете у начальника я, солдат трех войн, сижу и, как малый ребенок, плачу. А ей хоть бы что. «Никакого Жоры Гангстера, — говорит, — в американской курточке я не знаю и с Галей Бакуновой не водилась». Ну, отпустили ее. Пришли мы домой. Я, конечно, стал ей выговаривать. А она в ответ: «Не ваше дело!» — Матвей Михайлович перевел дух, вытащил из кармана большой клетчатый платок и, вытерев мокрый лоб, продолжал: — Ну, признаться, не вытерпел я тут и крикнул по старинке: чей хлеб ешь! А она только хихикнула. «С такими, — говорит, — глазами, как у меня, милый папочка, я и без вашего хлеба проживу, пирожные кушать буду». И, стыдно сказать, я ее — за косу. Но только замахнулся. Ударить совести не хватило. Вырвалась она и уже с порога крикнула: «Счастье ваше, что вы меня на свет породили! А то бы завтра по вас панихиду пели!»　

Иванов замолчал и полез в кисет, который он уже давно вертел в руках, но закурить не решался. Каронин закурил сам, и это, вероятно, подбодрило его собеседника.　

— И больше вы от нее не имели никаких известий? — спросил Каронин.　

— Никаких.　

Каронин вынул из ящика три одинаковые занумерованные коробки, положил их на стол и позвал понятых. В их присутствии он открыл коробки. В двух из них были волосы живых женщин, а в третьей — волосы, найденные на чердаке.　

— Попробуйте, Матвей Михайлович, опознать волосы вашей дочери, — обратился Каронин к Иванову.　

Старик побледнел, заплакал и после некоторого молчания указал на третью коробку.　

— Я ничего не помню, — испуганно говорила полная, модно одетая блондинка с фиолетовыми губами. — Это было шесть лет назад… Теперь я стала совсем другим человеком. У меня муж, дети…　

— Все это так, гражданка Бакунова, однако мне думается, что у вас в памяти все-таки осталось кое-что из прошлого.　

— Ровно ничего, — блондинка улыбнулась. — Представьте себе, как только я вышла замуж, я в тот же день поклялась себе обо всем забыть. И забыла.　

— Да что там особенного и забывать-то. Ну, гуляли, романчики крутили. Никто вас за это упрекать не станет.　

— Конечно, — охотно согласилась Бакунова, — даже мой муж никогда не расспрашивает меня о прошлом и не ревнует к нему.　

— И к Жоре Гангстеру тоже?　

Веки допрашиваемой неожиданно дрогнули, но ее замешательство длилось лишь одно мгновение.　

— При чем же тут я? — искренне удивилась Бакунова. — Если хотите знать, за мной тогда ухаживал Пулгеров, начальник отдела кадров из типографии. А Жора погибал из-за Маргоши Ивановой.

— Ну вот видите, оказывается, начальника отдела кадров вы запомнили.　

— Еще бы, если бы вам каждый день дарили такие букеты, как он мне, и вы бы, наверное, его запомнили. А Жора, хотя и вор был, тоже не оставлял Маргошу без внимания.　

— Как вы узнали, что Жора был вором?　

— Из газет, когда его осудили.　

— А раньше вы знали об этом?　

— Нет, но по тому, как он себя вел, я кое о чем догадывалась. Ревнивый он был до ужаса, каждый день угрожал ей финкой.　

— Откуда вам известно, что он угрожал Ивановой финкой?　

— Как откуда? Сама видела. Да и Марго каждый день рассказывала, что Жора грозится ее убить. Она считала, что у него сильный характер, и ей нравилось это.　

— Может быть, он и в самом деле убил Маргариту? — как будто мимоходом спросил Каронин и пристально посмотрел на Бакунову.　

— Этого я не знаю, — испуганно сказала она, — и я говорю вам только то, что мне известно. Что он нож ей показывал и угрожал — так это я сама видела и слышала. Да это могут и Пулгеров, и Тоня Архипова подтвердить. А однажды, когда Рита ко мне пришла, он стал в дверь ломиться, а потом ножом бить. До сих пор зарубки остались. Можете посмотреть. Но насчет убийства я ничего не знаю. Помню, Жора говорил, что она уехала.　

— Куда уехала?　

— Не знаю. Не сказал куда. Как-то неожиданно случилось это. Она даже не зашла ко мне попрощаться. Встретила я раз Жору, хотела расспросить подробнее, а он увидел меня и перебежал на другую сторону улицы. А через неделю его забрали. С тех пор я его так и не видела.　

— Хотите верьте, хотите нет, — зло сказал Георгий Ершов, — а не убивал я ее и все!　

Каронин, не обращая внимания на горячность своего собеседника, спокойно продолжал:　

— Свидетели Бакунова и Архипова показали, что вы неоднократно угрожали Ивановой расправой. Вскоре же после ее исчезновения вы пьянствовали с Пулгеровым, и, когда он спросил, как поживает ваша возлюбленная, вы ответили: «Спроси у чертей на том свете».　

— Так это ж я просто так сказал.　

— Допустим, но при вашем аресте, спустя две недели после отъезда Ивановой, у вас был обнаружен френч со следами крови на правом рукаве. Нс помните, как вы объяснили ее появление?　

— А чего ж тут не помнить. Подумаешь, шесть лет прошло! Курицу резал, вот и кровь.　

— Но вам ведь известно заключение экспертизы, что кровь человеческая, второй группы. Чья она?　

— Моя! — выпалил вдруг Ершов.　

— Но тогда вы иначе объяснили. Вот ваше старое дело. Я могу напомнить вам.　

— Не трудитесь. Что было, то сплыло. Теперь я говорю правду: моя кровь на френче.　

— Что ж это вы, зарезаться хотели?　

— Не знаю, что я хотел. Только когда Марго шла к вокзалу, встретил я ее на углу Канатной и сказал: пойдешь за меня — пить брошу и со шпаной водиться не буду. Не пойдешь — на глазах у тебя зарежусь. Она засмеялась и говорит: «Попробуй!» Ну я и попробовал: полоснул себя ножом в грудь. Могу шрам показать.　

— Не нужно. На нем не написано, когда и кто вас ранил.　

— Ну и не верьте! Ничему не верьте!.. Амнистировали меня. Живу теперь честно, работаю. Придраться не к чему, так вы старое дело пришиваете?　

— А куда же все-таки уехала Иванова? — спросил Каронин.　

— Я же вам сто раз говорил: не знаю!　

После допроса Ершова Каронин пришел к выводу, что это и есть тот человек, которого он так упорно искал. Собранные улики образовывали вокруг Ершова замкнутый круг. Опознание отцом Ивановой волос своей дочери, знакомство с ней Ершова и его постоянные угрозы убить ее, показания Бакуновой, Архиповой и Пулгерова, человеческая кровь на френче, отобранном у Ершова через две недели после исчезновения Ивановой, — приводили к единственно возможному выводу: Маргариту убил Ершов.　

Сразу же после обнаружения скелета Каронин послал череп на исследование московскому профессору Герасимову с просьбой восстановить черты лица убитой. Однако результатов эксперимента до сих пор не было, а срок расследования уже истекал. Надо было или просить вышестоящего прокурора о продлении этого срока, или составлять обвинительное заключение и направлять дело в суд. Каронин решил не затягивать дело и не ждать ответа из Москвы. Материала для обвинительного заключения, по его мнению, было вполне достаточно.　

Внимательно прочитав обвинительное заключение, прокурор района Степан Васильевич Хохлов стал перелистывать дело.　

«Что это прокурор тянет?» — с досадой подумал Каронин. Он ожидал, что прокурор поздравит его с успешным окончанием такого необычного дела, а потом сразу утвердит заключение. Однако, глядя на Хохлова, Каронин с горечью убеждался, что тот и не собирается спешить с пожатием руки. Наоборот, по мере того, как он просматривал материалы расследования, лицо его мрачнело. Каронину было не по себе. Молчание становилось невыносимым.　

— Ну, а теперь давайте поговорим, — сказал, наконец, Степан Васильевич, закуривая трубку. — Зачем понадобилось Ершову ехать вместе с Ивановой в отдаленный от их места жительства район, убивать ее в доме, где он никого не знал, и тащить труп на чердак? Разве для умышленного убийства нельзя было выбрать более безопасное и удобное для преступника место?　

— Вы шутите, Степан Васильевич! — воскликнул Каронин. — Ершов — закоренелый преступник, и ему совершенно безразлично, где убить человека. А чердак он, может быть, знал и раньше.　

— Может быть! А ведь каждая ваша мысль должна быть обоснована материалами дела. К тому же Иванова всегда держала себя очень независимо по отношению к Ершову, тогда как сам он был влюблен в нее.　

— Степан Васильевич, но ведь Ершов дважды судился, и понятие о любви вряд ли ему доступно.　

— Напрасно вы лишаете его возможности любить… Так. Все ясно, — помолчав, задумчиво проговорил Хохлов. — Ваши утверждения, Кирилл Сергеевич, сводятся к тому, что Ершов — преступник и ему ни в чем нельзя верить.　

Прокурор поднялся из-за стола, подошел к Каронину и, положив ему руку па плечо, тихо спросил:　

— Неужели, Кирилл Сергеевич, вы твердо убеждены, что это единственно возможное отношение к человеку, у которого есть судимость?　

— Ершов — испорченный и, следовательно, социально опасный человек, — с раздражением произнес Каронин.　

— Да откуда у вас, черт возьми, такие взгляды на человека? — в свою очередь вспылил Хохлов. — Во-первых, Ершов давно освобожден по амнистии, и вы не имеете права называть его преступником. Вы, вместо того чтобы критически оценить доказательства, идете по иному пути: пишете в обвинительном заключении о судимостях Ершова и тут же для пущей «объективности» указываете, что они сняты актом амнистии. Чувствуя слабость доказательств, вы делаете ставку на личность Ершова. И в этом ваша основная ошибка.　

— Но ведь у меня же есть доказательства… — пытался возражать Каронин.　

— Их недостаточно для предания Ершова суду, — перебил его прокурор. — По делу можно выдвинуть иную версию, чем та, которую, выдвинули вы. Ну, хотя бы, что убитая вовсе не Маргарита Иванова. Ведь вы даже не дождались заключения Герасимова. Вы поспешили закончить дело в срок, чтобы не делать представления о продлении расследования. Ну что ж, само по себе такое желание — вещь хорошая. Но только до тех пор, пока это не наносит ущерба поискам истины. Тот же, кто за сроком перестает видеть судьбу человека, становится бездушным и вредным карьеристом.　

— Извините меня, Степан Васильевич, но я не заслужил подобных упреков. Я внутренне убежден, что Ершов — преступник.　

— Ваше внутреннее убеждение может быть обманчивым. Кроме него, нужны объективные доказательства… — Хохлов раскурил трубку, глубоко затянулся и, немного помолчав, продолжал: — Нет, Кирилл Сергеевич, мне кажется, что вы слишком легко решили эту трудную задачу. Такое обвинительное заключение я утвердить не могу. Надо еще поработать. И поработать серьезно.　

И Хохлов написал резолюцию: «Окончание расследования дела считаю преждевременным. Необходимо точно установить личность убитой».　

Когда после разговора с прокурором Каронин вышел из его кабинета и проходил мимо экспедиции, он услышал голос секретаря:　

— Кирилл Сергеевич! А я вас искала. Пришел пакет из Москвы.　

И вот у него в руках большой пакет от профессора Герасимова. Там должны быть фотографии скульптурного изображения лица убитой, восстановленного по найденному на чердаке черепу. Не в силах побороть охватившее его волнение Каронин тут же разорвал пакет.　

В деле было несколько прижизненных снимков Ивановой, и Каронин до мельчайших подробностей изучил ее лицо. Сейчас предстояло… Он выхватил из конверта одну из фотографий и, мельком взглянув на нее, закрыл глаза. Вместо худого продолговатого лица Маргариты Ивановой на него глянуло незнакомое лицо монгольского типа.　

Каронин сидел у себя в кабинете и раскладывал присланные фотографии рядом со снимками Ивановой. Он подолгу всматривался в них, стараясь найти хоть что-нибудь общее. Но сходства не было, и ему порой казалось, что незнакомка смотрит на него с каким-то враждебным упреком.　

Что он скажет теперь Хохлову? Может быть, все происшедшее не так уж страшно? Ведь это одно из его первых дел. А кто начинает свой путь без ошибок? Случайно сложились обстоятельства… А может быть, не случайно?　

Каронин взглянул на часы: без пяти два. Ровно в два прокурор ждет его с докладом. «Что же я скажу? — подумал он. — Ясно! Скажу все, что есть, без попыток оправдаться». Он вдруг почувствовал облегчение.　

Вопреки опасениям Каронина Хохлов отнесся к его ошибке спокойно. У Каронина даже создалось впечатление, что он давно все знал. Поняв это, Каронин все-таки продолжал говорить уже не столько для Хохлова, сколько для очищения собственной совести. Чем беспощаднее он говорил о своем заблуждении, тем больше ему казалось, что от него отстает что-то липкое, тяжелое. И совершенно неожиданно для него прокурор сказал:　

— Мне не за что вас бранить. У вас хватило мужества не только признать свою ошибку, но и правильно разобраться в ее причине. Это самое главное.　

— Сколько же можно ждать? Ведь второй час уже пошел, — с возмущением обратился Дятлов к проходившей по коридору девушке.　

— А при чем тут я, если следователь сейчас занят и никого не принимает? — ответила секретарь, пожимая плечами.　

— Как это не принимает? Не может он не принимать, если у меня наиважнейшее дело к нему, — горячился Спиридон Никитич.　

Каронин вышел в коридор. Увидев его, Дятлов бросил вслед невозмутимо удалявшемуся секретарю еще несколько горячих слов, схватил следователя за руку и с упреком сказал:　

— Что же это, Кирилл Сергеевич, получается? Я и скелет нашел, и понятым у вас был, а вы меня совсем забыли! Всего один раз допросили и больше не вызываете.　

Каронин улыбнулся и пригласил Спиридона Никитича в кабинет. Он уже знал, что все жильцы дома номер двадцать один по Портовой улице называют Дятлова не иначе, как Шерлоком Холмсом за его пристрастие к расследованию замысловатых и запутанных домашних историй. Прозвище это закрепилось за ним после одного нашумевшего случая. Года три назад женщины третьей квартиры стали получать анонимные письма, порочившие их мужей. В квартире поднялся невероятный шум. Жена одного инженера начала ежедневно устраивать такие скандалы, что даже обитатели соседних домов плотно закрывали окна. Все женщины квартиры подозревали друг друга, и страсти разгорались с каждым днем. А так как ни милиция, ни прокуратура этим делом заниматься не стали, кто-то из мужей обратился за помощью к Спиридону Никитичу, и тот охотно принял на себя миссию Шерлока Холмса. Он прежде всего собрал все письма и　установил, что они написаны одним и тем же неустойчивым детским почерком. Появилось предположение, что кто-то из мамаш с целью конспирации пользуется услугами своего ребенка — школьника. А так как в квартире оказалось шестеро школьников, Дятлову пришлось с каждым из них завести дружбу. Никто не знал, какими таинственными путями шел Спиридон Никитич в поисках истины, но только через два месяца народный суд осудил виновницу междоусобной войны. Свидетелем обвинения против склочницы выступал ее собственный сын.　

Можно легко себе представить, как взбудоражила Спиридона Никитича находка скелета на чердаке дома. Десятки раз поднимался он через узкий люк на чердак, стараясь представить себе, как преступник тащил через него свою жертву. Он разыскал всех управляющих домами, работавших на этой должности последние десять лет, подолгу беседовал с каждым, кто мог иметь хоть какое-нибудь отношение к чердаку. И вот теперь он пришел к следователю, чтобы поделиться с ним своими соображениями.　

— Видите ли, какое дело получается, Кирилл Сергеевич, — заговорил Дятлов, плотно прикрывая за собой дверь. — По-новому кое-что нужно повернуть. Выходит, что мы с вами неправильно чердак рисовали, а значит, неправильно и думали.　

— О чем вы тревожитесь, Спиридон Никитич? Мы с вами все правильно нарисовали.　

— А вот и не все! Мы чердак-то новый нарисовали, а надо было изобразить его по-старому. Вы же сами сказали, что убийство произошло шесть лет назад!.. — горячился Дятлов.　

— Успокойтесь, Спиридон Никитич, и расскажите все но порядку, — насторожился Каронин.　

— Так я же и пришел, чтобы все по порядку изложить. Вы только не перебивайте меня, Кирилл Сергеевич, а то мысли путаются.　

Дятлов вытер рукавом вспотевший лоб.　

— Видите ли, Кирилл Сергеевич, с чердаком у нас вышла ошибка. Наш-то дом, то есть номер двадцать первый, соединяется с домом двадцать три. Оба дома под одной крышей, но их чердаки разделяются перегородкой, что мы с вами нарисовали. Оказывается, эта самая перегородка поставлена всего три года назад, а раньше общий чердак был. И, значит, было два хода на чердак: в их доме и в нашем. Свидетели могут подтвердить. Обследовал я ход в двадцать третьем доме. Там из каждой квартиры четвертой секции через черный ход можно выйти на чердак. Может, эту женщину там убили, а на нашу половину перенесли. Есть у меня там один дружок, Снегов Аким Борисович, тоже на пенсии. Он лет пятьдесят в том доме живет. Всех жильцов наперечет знает. Подозревает он одну… Фриткина, Елена Марковна. Нигде не работает, а на широкую ногу живет. Говорят, похаживают к ней насчет этих самых абортов. Проверить ее нужно, Кирилл Сергеевич. Может быть, тут неудачный аборт был…　

Каронин подробно записал рассказ Дятлова и поблагодарил его за помощь.　

Дятлов взялся левой рукой за фуражку, привстал, как будто собираясь уходить. Потом снова сел, повернулся к Каронину и как бы невзначай бросил:　

— А мертвая-то ведь ожила…　

Каронин, не поняв о чем идет речь, вопросительно посмотрел на Спиридона Никитича.　

— Да, да, нашлась она и вот уже больше недели гостит у родителей.　

— Да о ком вы говорите? — спросил следователь.　

— Все о ней же, о Маргарите Ивановой, про убийство которой в свое время поговаривали в городе.　

— Не может быть! — крикнул Каронин.　

— Поверьте мне, Кирилл Сергеевич, — старик врать не станет.　

На лбу Каронина выступил холодный пот, в голове все перемешалось: фотокарточки, акты экспертиз, допросы свидетелей, подозреваемых, признания, отрицания. Единственное, на что он сейчас был способен, это пригласить отца Маргариты и узнать детали, которые сделают более ясным путь заблуждений.　

Попрощавшись с Дятловым, Каронин тут же послал вызов Иванову.　

Отцовский рассказ был горьким испытанием не только для следователя, но и для самого Иванова. Увидев слезы на глазах отца, услышав его взволнованные слова о том, как Маргарита, спасаясь от ухаживаний Жоры Гангстера, уехала с любимым человеком на Дальний Восток, как его влияние спасло ее, о внучке, которой исполнилось пять лет, Каронин не мог задать ему ни одного вопроса, не мог бросить упрек, почему он так легкомысленно отнесся к опознанию. Ясно: горе затмило свет, воспаленное воображение закрыло дорогу к реальному. И Каронин с той же страстностью, с какой он допрашивал других, вдруг обратился к самому себе: «А расскажи-ка, товарищ Каронин, все, что тебе известно по делу о неправильном следствии!»　

Акты экспертизы… Разговор со стариком Ивановым… Он произнес кличку: «Жора Гангстер». Да, с этого все началось. Услышав именно эти слова, Каронин «почувствовал»: здесь что-то кроется… И, конечно, на допросе Бакуновой он не столько думал о всестороннем выяснении обстоятельств дела, сколько ждал, когда она произнесет имя Жоры Гангстера. И, не дождавшись, произнес его сам. А разве не он сам всем своим поведением дал понять этой перепуганной женщине, что ему, следователю, хочется, чтобы она как можно чернее обрисовала облик Ершова? И память выдвигала на первый план самые неприятные, обвиняющие Каронина подробности. «А может быть, он и в самом деле убил ее?» — спрашивал он у Бакуновой.　

И спрашивал, и шутил, и намекал он просто так, мимоходом, вскользь, с невинным желанием прощупать свидетеля, помочь ему восстановить в памяти детали. А что получилось? В протокол допроса записывались только окончательные показания свидетелей, а наводящие вопросы, шутки и намеки умирали в стенах следственного кабинета. Но, к счастью, все это было пресечено опытной рукой прокурора. И хотя сейчас надо было начинать все сначала, Каронин не жалел об этом.　

Холодный осенний вечер. В домах Портовой улицы зажигаются огни. Оранжевые, голубые, зеленые абажуры, словно огромные елочные украшения, вспыхивают в окнах четвертой секции дома номер двадцать три. Там, за этими окнами живут разные люди. У каждого из них свои заботы, своя жизнь. В эту жизнь трудно проникнуть постороннему человеку.　

Елена Марковна Фриткина оказалась маленькой крашеной блондинкой с огромными красными бусами на стареющей шее и такими же серьгами в ушах. Она встретила Каронина и понятых спокойно.　

— Прошу вас располагаться как дома, — с подчеркнутой любезностью сказала Елена Марковна. — Только вы поздновато пожаловали. Сейчас октябрь, а последний аборт я сделала в феврале. Сами понимаете, амнистия все списала. Стало возможным начать новую жизнь. И я ее начала.　

Сквозь приоткрытую дверь спальни Каронин увидел зеркальный шкаф и на нем горку разных чемоданов. «Если что-нибудь и сохранилось с тех пор, так это только вещи. Их и нужно искать», — решил он и приступил к обыску.　

При осмотре вещей Каронин обратил внимание на то, что многие платья переделаны с большего размера на меньший. Это было заметно по старым швам и чрезмерно большим запасам. Он спросил Фриткину о причине переделок. Видимо, не ожидая такого вопроса, Елена Марковна растерялась и стала рассказывать, как ей случилось однажды очень дешево купить на рынке несколько платьев, которые, хотя не подходили по размеру, но очень ей понравились, и она решила их переделать.　

В чемоданах оказалось несколько импортных отрезов и много других вещей. Фриткина заявила, что все эти вещи куплены ею во время войны лично для себя.　

На внутренней стороне крышки самого большого черного чемодана Каронин увидел надпись на немецком языке: «На добрую память дорогой русской девушке Леночке Смирновой от фрау Мюллер. 15 августа 1947 года, город Зильдорф». Каронин отложил чемодан в сторону. Спустя некоторое время, он спросил Фриткину:　

— В 1947 году к вам заезжала Елена Смирнова?　

На мгновение в глазах женщины сверкнула искра страха, но она тут же овладела собой и почти спокойно сказала:　

— Да, заезжала. Это моя двоюродная сестра. Я подавала заявление в домоуправление о том, что она поживет у меня дня три. Она ехала из Германии и оставила мне эти чемоданы и еще кое-какие вещи.　

— А куда она от вас уехала? Где она сейчас живет?　

— Она уехала к себе домой… в Читу, — ответила Фриткина. — А потом вышла замуж и уехала с мужем куда-то на север. Мы перестали с ней переписываться.　

Уже заканчивая обыск, Каронин обратил внимание на красивую серебряную шкатулку. На крышке шкатулки была выгравирована надпись: «Елочке от лейтенанта Петрова А. А. 1944 год».　

— А эта вещь кому принадлежит?　

— Вы спрашиваете так, будто это не моя квартира, — капризно протянула Елена Марковна. — У меня ведь тоже были поклонники. И представьте себе, кое-что дарили.　

— Эту шкатулку мне придется пока изъять.　

— Это ваше дело, гражданин следователь.　

Каронину удалось установить, что Елена Смирнова, знакомая с некоей фрау Мюллер из города Зильдорфа, была военнослужащей. К объяснениям, которые прислала Мюллер, были приложены две фотокарточки старшины медицинской службы Елены Федоровны Смирновой, демобилизованной из армии 14 августа 1947 г. и выехавшей к месту постоянного жительства в Мурманск, улица Кирова, дом двадцать пять.　

Каронин взглянул на фотографию Смирновой и вздрогнул. Вытащив из сейфа снимок лица, восстановленного по черепу профессором Герасимовым, и положив его рядом с фотографией Смирновой, он удивился их поразительному сходству. Тот же узкий монгольский разрез глаз, тот же овал лица и припухлость губ. Единственное, что не совпало — это прическа. На снимке Герасимова она была гладкой, а у Смирновой красовалась копна пышных вьющихся волос.　

Каронин немедленно созвонился с прокуратурой Мурманска и попросил обеспечить срочный приезд кого-нибудь из родных Смирновой.　

И вот через три дня в кабинете Каронина уже сидел здоровенный мужчина с рыжей бородой — с виду типичный северный помор, отрекомендовавшийся Федором Смирновым, отцом Елены Смирновой.　

— Вам кто-нибудь из этих мужчин знаком? — спросил Каронин Елену Марковну, указывая на четырех крупных бородатых мужчин, смиренно восседавших на скамье у окна следственного кабинета.　

Бросив на них беглый взгляд, Фриткина недоумевающе пожала плечами.

— Первый раз в жизни вижу их.　

— Жаль, — вздохнул Каронин. — А ведь один из них ваш дядя, отец вашей двоюродной сестры Елены Смирновой. Познакомьтесь, Федор Степанович, со своей племянницей, — предложил Каронин оторопевшему Смирнову.　

— Да что вы, гражданин следователь, — запротестовал тот. — Никогда у нас и в роду таких не бывало. Ошибка тут какая-то вышла…　

Фриткина взглянула на Смирнова широко раскрытыми, полными ужаса глазами и попятилась к стене, словно перед ней стояло привидение.　

— Не пугайтесь, Елена Марковна, — произнес Каронин. — Подойдите к моему столу. Вам знакомо это письмо? Графическая экспертиза установила, что этот почерк принадлежит вам. Вот, познакомьтесь с заключением. Вы писали родителям Смирновой о том, что их дочь осуждена на семь лет за спекуляцию?　

— Да, писала. Она действительно была осуждена, — с надеждой вздохнула Фриткина.　

Каронин положил на стол фотографии Елены Смирновой, полученные от фрау Мюллер.　

— Вы узнаете свою двоюродную сестру?　

— Узнаю. Но только я неправду сказала, что она моя сестра. Она была моей хорошей подругой… Она была для меня ближе, чем сестра. Поэтому я так и написала в домоуправление…　

Каронин раскрыл дело и показал Фриткиной акт, присланный профессором Герасимовым, о восстановлении лица по черепу, найденному на чердаке дома номер двадцать один по Портовой улице.　

— А теперь познакомьтесь вот с этим документом и взгляните на фотографию.　

В кабинете наступила напряженная тишина. Стенные часы отбивали четкий, тревожный такт. Вдруг папка с делом выскользнула у нее из рук, и Елена Марковна лишилась чувств.　

Каронин бросился к телефону, чтобы вызвать врача. Фриткина стала хрипло дышать, а потом громко всхлипывать. Открыв глаза, она заплакала, судорожно вздрагивая.　

Пришел врач. Он пытался успокоить ее, предлагал выпить какое-то лекарство, но она оттолкнула его руку и зарыдала еще громче.　

Допрос пришлось отложить.

Часа через три Фриткина сама попросила Каронина допросить ее.　

— Я хочу рассказать вам всю правду, — устало заговорила она, входя в кабинет. — Только прошу вас записать в протокол, что я сама решила чистосердечно признаться.　

— Хорошо. Все будет записано. Я вас слушаю.　

Елена Марковна вытерла влажные глаза маленьким голубым платочком и начала свою исповедь:　

— С Леной Смирновой я познакомилась еще во время войны. Ее часть долго стояла в нашем городе. Потом Смирнова уехала на фронт, и больше я о ней ничего не слышала. И вот в сорок седьмом году, кажется в сентябре, она заехала ко мне по пути из Германии. Сказала, что едет домой и хочет остановиться у меня погостить, посмотреть город. Потом рассказала мне о своем неудавшемся замужестве: жили душа в душу, пока она не стала настаивать на регистрации. Тогда он признался, что у него есть жена и двое детей. Лена не захотела разбивать чужое счастье. Она ушла от него, несмотря на то, что была в положении на четвертом месяце. Она умоляла меня сделать ей аборт, так как страшно боялась отца. Все твердила, что он убьет ее за такой позор. Я не хотела делать. Отговаривала ее. На четвертом месяце это опасно. Но она готова была на все. Даже письмо хотела написать, чтобы за все последствия винили только ее. Но я ведь знала, что в случае чего это письмо мне не поможет. Долго я не соглашалась. Как будто предчувствовала, чем это кончится. Но Лена так умоляла, так терзалась… — Фриткина снова поднесла к глазам платочек и попросила воды. — Конец вам известен, — продолжала она, успокоившись. — Это было ужасно. Умерла она как-то сразу. Я даже не успела ничего предпринять… А потом оттащила ее на чердак…　

Разыскав среди вещественных доказательств шкатулку с надписью, Каронин обратился к Фриткиной:　

— Не об этом ли лейтенанте Петрове рассказывала вам Смирнова?　

— Нет. Эта шкатулка моя, — тихо ответила Елена Марковна. — Мне теперь уже незачем лгать. Я во всем призналась. У меня осталось много вещей Смирновой, но эту шкатулку подарили мне.

Итак, преступница изобличена. Она призналась в своем преступлении, и Каронин мог бы к собственному удовлетворению и облегчению закончить, наконец, это запутанное, сложное дело и передать его в суд. Теперь ни у кого не могло возникнуть и тени сомнения, что виновницей смерти Смирновой является Фриткина. Ее признание было убедительным, логичным и вытекало из всех материалов дела. Она, врач-гинеколог, еще в войну занималась незаконным производством абортов. Смирнова, будучи знакомой Фриткиной, конечно, знала о ее специальности. Поэтому-то, желая сделать аборт, она и заехала к ней. Вряд ли она заехала бы к Елене Марковне в иной ситуации. Ведь они даже не переписывались…　

Так думал Каронин, стараясь отогнать обуревавшие его сомнения. Но вопреки его воле перед ним складывалась иная, не менее стройная и логичная картина поведения обвиняемой. После того как был обнаружен скелет на чердаке соседнего дома, она, конечно, сразу догадалась, зачем к ней пожаловал следователь, хотя, быть может, и не ждала его. Она раскаялась в своих прошлых преступлениях, преследуя две цели: отвлечь внимание следователя «искренним» признанием своей вины в менее тяжком преступлении и на случай разоблачения подготовить версию о неудачном аборте.　

Была ли Смирнова беременной — вот главный вопрос, вставший перед Карониным, как только он решил продолжать расследование. Он понимал, что спустя шесть лет выяснить это очень трудно, может быть, даже невозможно. Помочь этому могли только два источника: медицинская карточка Смирновой и, видимо, лейтенант Петров, который, по глубокому убеждению Каронина, был знакомым Лены Смирновой.　

Предположение об этом знакомстве подтвердилось. Петров служил вместе со Смирновой и демобилизовался из армии в звании капитана в 1949 году.　

Каронину удалось встретиться с бывшим капитаном Алексеем Антоновичем Петровым. Узнав, в чем дело, Петров рассказал Каронину историю своих отношений с Еленой Смирновой.　

Они работали в одном госпитале: он хирургом, она медсестрой. Полюбили друг друга. Но о регистрации как-то не задумывались. Во время войны некогда было, а после войны решили сделать это на родине. Потом Лена стала расстраиваться из-за того, что у них не было ребенка. Врачи установили у нее бесплодие. Супруги решили, что Лена должна уехать на родину, чтобы полечиться у профессоров. Из Германии Лена уехала в августе сорок седьмого года, а через два месяца Петров получил письмо от ее родителей о том, что она осуждена на семь лет за спекуляцию. Он не поверил. Писал во многие учреждения, но отовсюду получал один и тот же ответ: «О гражданке Смирновой никаких сведений не имеется».　

Шли годы. Лена не писала. Сначала Петров думал, что она стыдится написать из заключения, а потом решил: разлюбила.　

Петров опознал шкатулку, которую подарил Смирновой еще во время войны.　

Теперь, когда картина окончательно прояснилась, Каронин решил провести последний допрос обвиняемой.　

Фриткина вошла в кабинет и, вновь увидев трех сидящих у окна мужчин, стерла с лица виноватую улыбку и испуганно-вопросительно взглянула на Каронина.　

— Решил представить вам старого знакомого, — сказал Каронин. — Надеюсь, на этот раз узнаете?　

Фриткина пожала плечами.　

— Если вы намекаете на лейтенанта Петрова, то за войну я знала по крайней мере трех Петровых. Один Анатолий Аркадьевич, другой Афанасий Андреевич, а третьего я даже не помню, как звали. И все они были лейтенантами, — спокойно сказала Елена Марковна, повернувшись спиной к опознаваемым.　

Каронин решил раскрыть перед Фриткиной все карты.　

— Однако, — произнес он резко, и это простое слово заставило ее вздрогнуть, — присутствующий здесь Алексей Антонович Петров из десяти предъявленных ему шкатулок опознал только одну. Ту самую, что подарил Смирновой.　

Фриткина молчала.　

— Вы можете ознакомиться с показаниями Петрова, — продолжал Каронин. — Почитайте, и вы вспомните, как горячо мечтала Смирнова иметь ребенка и что мешало ей осуществить это желание…　

Каронин раскрыл перед Фриткиной дело, но она даже не взглянула на него.　

— Ознакомьтесь, — решительно предложил следователь. — Вот заключение профессора Власова. Это имя, вероятно, вам знакомо. Власов осматривал Смирнову 5 сентября 1947 года.　

Фриткина опустила голову. Она задыхалась. Каронин подал ей стакан воды. Женщина сделала судорожный глоток и залилась слезами.　

— А вот здесь… — спокойно продолжал он, но допрашиваемая остановила его вялым движением руки.　

— Не надо, — сквозь слезы прошептала она. — Не надо. Я все расскажу…　

Несколько секунд были слышны только всхлипывания. Потом Фриткина сама протянула руку к стакану с водой, двумя глотками осушила его до дна и вдруг совершенно спокойно сказала.　

— Я убила Смирнову. Я все расскажу…　

Целый час длился ее рассказ, путаный, сбивчивый, прерываемый то плачем, то долгим молчанием. Каронин не перебивал Фриткину.　

Она рассказала о том, как завидовала Смирновой. Фриткина считала, что красивые платья, которые она видела у нее, были ей совсем ни к чему в Мурманске. Она предложила Смирновой уступить ей свой гардероб за хорошую цену. Та отказалась. Ночью Фриткина задушила подругу. Нет, она вовсе не хочет оправдываться и вводить в заблуждение следствие. Она признает, что убийство было совершено из корысти…　

Фриткину увели. Каронин прошелся по кабинету. Как долго тянулось это дело! Сколько времени было потрачено, чтобы изобличить преступницу!..　

Но разве только на это потрачено время? Разве недели, посвященные этому действительно сложному делу, не принесли и другого результата? Следователь Каронин теперь знал и понимал гораздо больше, чем в тот день, когда он принял дело к своему производству.　

И он вдруг почти физически почувствовал ту сумму огромных усилий, которые приходится тратить для того, чтобы подняться еще на одну, следующую ступеньку в искусстве следователя.　

Да, так будет всю жизнь. Крупица за крупицей будут накапливаться опыт, умение анализировать события и поступки, находить трудноуловимую и единственно верную линию, которая ведет к истине…　

И после успешно завершенного дела будет возникать ощущение бодрости, готовность к новым поискам, бессонным ночам, кропотливым анализам, тщательному, непрестанному труду, от которого зависит так много в человеческих судьбах, вверенных обществом своему надежному и бдительному стражу. — следователю.