Неприкаянные

Мэй

Безлюдный темный коридор… Шум воды? В душевой кто-то есть. Ну и что с того? Теперь еще ждать, пока этот кто-то намоется? Нет уж, слишком сильно хочется… газировки!

***

Поворачиваю за угол… Вот и комната Джины. Почему я боюсь? Да потому что не доверяю ей. В принципе не склонна я людям доверять. И уж тем более тут, в психушке.

Ладно, глубокий вдох… Поворачиваю ручку. Заглядываю внутрь…

Что-о-о? Стол. На нем детский ночник в виде единорога, а рядом – какие-то книжки, тетрадки и фломастеры. Стоп-стоп! Какое-то зазеркалье, блин. Вроде это не тот мой, старый мир, но и не совсем психбольница… Кто же ты такая, Джина? Сказочное существо или плод больного воображения?

Открываю дверь шире. Джина на постели. Она рыщет под матрасом и не услышала, как я пришла… Что же делать? Не хочется напугать ее до чертиков. А может, постучаться? Ну нет, это тоже плохая идея… Делаю шаг, прикрывая дверь.

Джина вздрагивает и резко оборачивается.

– Тьфу ты ж, блин! – махнув ручонкой, произносит. – Я щас чуть не обкакалась!

Она улыбается. Девчонка рада мне. Она жестом подзывает сесть рядом. Подхожу к ней. На ее кровати плед с рисунком серых облаков, плывущих по белому небу. Боже, какой же он мягкий, приятный, очень домашний… Ого! Да у этой Джины не одна казенная подушка, а целых три пуховых.

Да кто же ты такая, а?

– Теперь я в курсе, что тебя зовут Мэйси, – шмыгает носом Джин. – Но я всё равно буду звать тебя Барб. Мне так больше нравится. И если ты в рот воды набрала, то имею на это право.

Вот наглая, издевается!

А это что еще такое? Ее запястье на руке замотано. Джин, заметив мой невольный взгляд, тут же торопливо, с какой-то стыдливостью одергивает край рукава пижамы.

– Ты, Барб, ничего такого не подумай… – мгновенно грустнеет она и чуть опускает голову. – Я добрая и других не трогаю. Только себя.

Так! С одним вопросом разобрались. У Джины склонность к суициду. Это серьезно, блин. Гораздо серьезнее, чем мое молчание и выпад в сторону мэра Ллойда.

– Только никак не возьму в толк, ты-то что здесь забыла? – поднимает глаза эта несчастная девчонка.

Смотри-ка, почти прочитала мою мысль. Я тут ничего не забыла. Я хочу тут… забыться!

– Я у папы пыталась разузнать, но он не раскололся, – продолжает она, чуть взбодрившись.

Кто же твой отец? Санитар? Доктор? Какой-то всевластный криминальный авторитет?

– Ну что, бахнем по кофейку? – щелкает пальцами развеселившаяся девчонка.

Джина тянется к тумбочке и открывает ящик. Ого! Ничего себе! Сколько всего там припрятано. Пакетики кофе «3 в 1», пачки мармеладок, плитки шоколада, соленые крендельки, чипсы «Раффлс»… Я сглатываю мгновенно скопившуюся во рту слюну.

– Извини, Барб, с кока-колой вышла нехорошая история, – повернувшись, говорит и кивает в сторону запястья. – Папа иногда теряет бдительность… Идет у меня на поводу.

Она, значит, навредила себе при помощи жести банки или ушка-замочка. Это очень плохо. Это ненормально. Это вызывает беспокойство, которое я не должна испытывать. Достаточно мне и собственных демонов и бесов.

Ну, в общем, ясно, с газировкой проехали… Итак, что мы имеем? Сладкие напитки и конфеты. Уютная обстановка и разные поблажки. Ее отец – главный врач, мистер Хендрикс. Уверена в этом на девяносто девять процентов.

Джина принимается готовить кофе. Это больше смахивает на ритуал… нет, на игру какую-то. Два бумажных стакана. Она зубами открывает пакетики. Медленно, будто заговаривая волшебное снадобье, высыпает в них содержимое. Пахнет просто бесподобно! Сухим молоком и некрепким кофе.

Люблю кофе лучших сортов. Арабику. Черный, очень горячий и без сахара. Напиток, способный взбодрить слона. А Джина уже подливает воду из бутылки. Понятно! Мы будем пить холодную, сладкую жижу. Ну и пусть! Не в моем положении кочевряжиться.

Джина идет к столу. Берет карандаш. Вид у нее о-о-очень сосредоточенный. Теперь она перемешивает напитки. Сегодня эта девчонка какая-то более спокойная, уравновешенная, что ли… Наверное, потому что нанесла себе увечья. Вероятно, таким вот образом она выпускает из души боль и страх…

Мда, а Джина ну совершенно не похожа на отца. Хендрикс привлекательный, а она больше напоминает куклу, которая, по задумке маркетологов и производителей, должна была затмить не к ночи упомянутую… Барби, ну или Синди. И эта кукла Джина могла стать любимицей и лидером продаж. Но что-то пошло не так… Кукла получилась неплохой, но странной какой-то. Со слишком характерными чертами. Такую игрушку обычно хочется изрисовать фломастерами, побрить отцовской бритвой наголо, одеть в пекарскую фольгу вместо красивого платья и запустить в космос.

Космическая Джина…

– Маме, говорят, немного лучше. И если я не подведу, то на Рождество мы поедем на водопады. Ты была на водопадах? – Джина протягивает стаканчик.

Киваю ей в знак признательности.

– А ты на какие ездила? – интересуется девчонка, которая наверняка почти нигде не бывала.

Блин, но она не так меня поняла. Не была я на водопадах, хотя их полно в штате. Не нравится мне бывать в таких местах. Там появляются гнусные ощущения, будто люди используют созданные природой шедевры. Вытаптывают траву, мешают животным и птицам устраивать водопой и всякое такое… Уж лучше картинные, скульптурные галереи и показы мод. Это хотя бы плод человеческого труда.

– Да, мы с мамой одинаковые… – естественно, не дождавшись моего ответа, продолжает Джин. – Правда, у нее болезнь проявилась позже. После родов меня, – отхлебывает из стакана.

Повторяю за ней. Делаю первый глоток. Фу, ну и гадость! Как ни крути, а напиток всё же дерьмовый.

– Знаешь, что меня мучает? – вкрадчиво заглядывает в глаза девчонка.

Не знаю. Что?

– Как так вышло, что папа лечит душевнобольных, а на самого свалилось такое несчастье? Как считаешь, это злой рок? Насмешка судьбы какая-то?

Понятия не имею. В жизни вообще всё устроено крайне несправедливо. И да, она окончательно подтвердила прежнюю догадку с ее отцом.

– Чем больше думаю об этом, тем становится хуже, – обреченно вздыхает Джина. – Иногда мне очень хочется удалить данный ужасный сбой. Отмотать время назад. Чтобы папа не шел в медицинский, не встретил там маму, а женился на другой женщине… Они родили бы здоровую, вот как ты, девочку. И жили бы спокойно.

Очень не по себе становится! Похоже, Джина раскусила меня. Но хуже всего, что я – именно здоровая. Но жестокая и злая. У меня было всё, чтобы жить счастливо и спокойно. И выходит так, что несчастная Джина рушит себя, я – тоже рушу свою жизнь, но иными способами. А еще я – мастер разрушать и чужие судьбы тоже…

– Да ты не унывай, Барб! – девчонка одаривает добродушным взглядом. – Мне бы в палату телевизор. Тогда и житуха, возможно, наладилась бы.

Это навряд ли. По телеку показывают одну муть и глупости, а мое существование и без ящика – одно сплошное гребаное шоу.

Джина придвигается ближе…

– Хочешь закинуться? – торопливо шепчет мне в самое ухо.

Что? Повтори!

Джина достает из-под пледа прозрачный пакетик. Внутри него какие-то капсулы. Крупные, как личинки. Значит, она не шутила… Но откуда?

– Так! Мне семь штук, а тебе и пяти для начала хватит. – Она высыпает капсулы в горку на пледе и начинает отсчитывать их. – Одну мне, одну – тебе. Две… три… – шевелит губами, словно первоклассница, которая только недавно научилась счету.

Черт! Меня! Подери!

А вечер перестает быть томным. И вот искорка неистовства уже вспыхнула глубоко внутри. Да, чем бы я ни занималась, это ощущение всегда было наиболее будоражащим… Это такой желанный побег от скуки, уход от болезненных мыслей в место, где нет законов. Там царит… хаос.

Но всё же интересно: что это за препарат? Я вообще не фанат химии, но, как и в случае с кофе, выбирать не приходится. А Джина, не медля ни секунды, привычным движением кладет горсть в рот, отхлебывает из стаканчика и запрокидывает голову.

Эх, была не была! Следую ее примеру…

Джина укладывается ну кушетку и хлопает по постели, мол, не стесняйся, располагайся рядом. Ложусь, подоткнув мягкую, такую классную подушку, от которой пахнет кондиционером. Похоже, «Морозной свежестью».

– Хочешь, открою тайну? – Джина переворачивается на бок, лицом ко мне. Она очень близко. Я лежу на спине, но чувствую ее теплое дыхание. А к аромату «Морозной свежести» примешивается запах яблочного шампуня. Киваю ей – ладно, пусть расскажет об этой ее тайне.

– Помнишь санитара?

Мотаю головой. Которого?

– Бабр, ну ты что? Того, с которым я дралась в столовке.

Да, я помню этого деревенщину. И что с того? Боковым зрением вижу, как Джина смешливо, совсем по-детски прикрывает рот ладошкой.

– У нас с ним любовь, Барб!

Твою ж…

Поворачиваюсь, чтобы глянуть ей в лицо. Это что, мать твою, розыгрыш какой-то?

– Клянусь, Барб! – ерзает она. – Мы с ним специально устраиваем эти шоу. Чтобы никто не догадался о нашей любви…

Ну-ну, любовь, как же. Давай, расскажи про любовь, девчонка. Удиви.

– Угадай, как его зовут?

Какая мне разница? Наверняка имечко у него еще глупее, чем физиономия. Чандлер? Грэнт? Барри? Не знаю, короче, и знать не хочу.

– Его зовут Вуди.

Ну и?

– Он такой горячий после наших «ссор». Трогает меня за грудь, целует.

Ясно. Извращенец. Сочувствую.

– Это Вуди достает колеса… Только, умоляю, никому ни слова! Он говорит, что от них мне лучше. Мне и правда лучше. Скоро ты почувствуешь приход. А еще Вуди говорит, как только я достигну совершеннолетия, он заберет меня отсюда. Мы отправимся путешествовать по стране… Первую брачную ночь проведем в дорогой гостинице. А потом будем без конца заниматься сексом. Вот бы попробовать, что это – любовь с мужчиной… – вконец размечтавшаяся девчонка делает паузу. – У тебя был секс, Барб?

Не твое дело.

Вдруг Джина ударяет себя по лбу и тихо смеется.

– Что я спрашиваю, блин?! Конечно же, был. Ты ведь красотка. Черт! Да тебе даже эта пижама к лицу, – заканчивает она с грустным вздохом и горькой, завистливой ноткой.

Что-то происходит…

Тело словно зависает в воздухе, в футах двух над кроватью… Джина тоже парит… Аромат «Морозной свежести». Я ощущаю легкие покалывания, будто мы с ней на зимней прогулке. Облака мерно поплыли по белому фону на пледе… Просто невероятно! Джина не обманула насчет прихода. А ее лицо, шея – покрыты мерцающей пылью. Завороженно оглядываю свои руки. Боже, я тоже свечусь!

Джиночка, милая, ты тоже красивая. Очень! Гони этого мерзавца Вуди. Он пошлый, поганый человек. Он будет делать с тобой грязные вещи, а затем бросит в таком же грязном мотеле. Мне хочется защитить тебя, но я не знаю как… Да и кто я такая, чтобы нравоучать.

Тут Джина вкладывает искрящуюся ледяную ладошку в мою.

– Тебе хорошо, Барб? – тихим, отдаленным эхом разносится по палате. Но этот звук еще и такой густой, что его можно потрогать. Можно узнать, чем он наполнен… Он наполнен вьюгой и звездами, украшен морозными узорами.

Мне отлично, Джин!

Я сильнее сжимаю ее ручонку. Любовь, секс. Да, дорогая Джина. У меня это всё было… А ты, в отличие от меня, заслуживаешь прекрасного рыцаря, который подарит спокойствие и добро. Который не бросит…

В темноте звездная пыль рисует зимнюю вьюгу. Горнолыжный курорт.

Закрываю глаза…

Я там, возле дровницы на лавке. За спиной – арендованный дом в стиле «Шале». На мне зимние дутые сапожки. Выше – выпирающие колени, скрытые под кашемировыми лосинами.

Недавно мне исполнилось шестнадцать… А здесь царит ужасная скука! Родители где-то там, на склоне. Разрумяненные и бодрые от катания на лыжах. С этого ракурса подъемник напоминает странное приспособление для доставки людей на космический корабль, что спрятался под снегом на самой верхушке белой горы. Вот бы все отдыхающие сели на этот корабль и улетели куда подальше… На Плутон!

– Вуди отвезет меня на водопады… – слышится откуда-то издалека голос космической богини Джины.

Не водопады, а бар в шале. Я уже налила водки в стакан и теперь делаю глоток. Фу, как же невкусно! Непонятно, в чем прикол крепкого спиртного, ладно бы еще пиво…

Вдруг какой-то звук, доносящийся снаружи. Похоже, снегоуборочная машина или типа того?

Выхожу со стаканом. Так и есть, какой-то трактор с ковшом. Уборка обильно выпавшего за ночь мокрого снега идет полным ходом. А в кабине трактора – двое парней лет двадцати трех.

Местные!

Их сразу видно. Они намеренно одеваются иначе, как лесники или суровые лесорубы какие-нибудь. Это такой плевок в сторону приезжих разряженных «кошельков».

Парни разом поворачивают головы в мою сторону… Боже! Транспорт останавливается, но мощный двигатель продолжает работать под бухтение трубы. Сильно пахнет выхлопными газами.

Железная дверь открывается настежь. Четыре изучающих глаза проходятся от моей макушки до мысов дутых сапожек. Взгляды с какой-то издевкой? Да, как на дорогую игрушку богатого соседа, которой хочется свернуть голову. Меня тут же накрывает волной страшного дискомфорта!

Потому что оба парня красивые. Не смазливые, как школьные звезды, а именно мужественные. В них считывается животная сила. В то время как я чувствую полную растерянность, а щеки мгновенно краснеют…

Делаю большой глоток водки из стакана, желая показать этим парням, что взрослая и опытная.

Нет! Не опытная и не взрослая. Я – девственница!

– Барб, поедем с нами на водопад? Ты, я и Вуди… – снова доносится из пространства голос божественной Джины.

Нет, я не хочу на водопад. Мне хочется убежать от этих двух парней, но ноги предательски остолбенели.

– Привет! – громко произносит тот, что за рулем.

А вот второй парень, на вид, куда менее добродушный. Какой-то он хмурый и отстраненный будто бы.

– Привет, – с трудом выдавливаю я.

– Ты только приехала? – кричит первый.

– Да, – отвечаю коротко, потому что все прочие слова поперепутались в голове.

– Я – Лукас, а это, – кивает он вправо, – Мартин.

Тот, который Мартин, пихает Лукаса в бок. Он явно недоволен. Они начинают о чем-то спорить, но слов не разобрать…

Тут Лукас глушит двигатель и ловко выпрыгивает из кабины. Боже, он идет ко мне! Парень ростом не менее шести футов. Широченные плечи, распахнутая дубленка. Прическа – очень короткий русый ежик. Загар от круглогодичной работы на свежем воздухе. Мне нехорошо! Кажется, на его фоне я смотрюсь как сморчок, которого сверху, для красоты, присыпали золотой пудрой.

– Так как тебя зовут? – приблизившись, с ходу интересуется он и протягивает мне огромную ручищу.

– Мэй, – пищу сдавленно и неловко отвечаю на рукопожатие прикосновением к его пальцам.

– Сколько тебе лет? – без лишних церемоний спрашивает Лукас прямо в лоб.

– Восемнадцать, – вру ему, опять же, чтобы казаться старше и хоть в чем-то опытной. Да, блин, как-то не хочется выглядеть перед ним пьющей водку малолеткой.

– Эй, поехали! – грохочет низкий и до края суровый голос.

Мартин. Он выглядит словно мрачная черная тень в кабине. Особенно на фоне погожего и солнечного дня. А меня так и тянет смотреть на него, но и глаза хочется отвести, потому что от его облика как-то тревожно, пугающе…

– Да погоди ты! – небрежно отмахивается совсем другой, такой веселый и располагающий Лукас. – Слушай, а приходи вечером к нам тусоваться? Оторвемся нормально, гарантирую. Это там. – Он указывает влево. – Бордовый дом, который возле самого леса.

Хоть и робко, но тут же согласно киваю. Но зачем, блин?! Местные парни. Взрослые и красивые. И я – скукоженный, чуть пропитанный водкой позолоченный сморчок!

– Мы скоро отправимся на водопады… – еле различимый шепот богини Джины скользнул дуновением по моему горячему лбу.

Дом в стиле «Шале»…

Вечер. Маман окончательно достала с придирками! Она понукала тем, что я, мол, недостаточно радуюсь отпуску. А чему радоваться-то? Да лучше бы я дома осталась. Любой вменяемый подросток не станет пищать от восторга, когда зимние каникулы с предками приходится проводить… Да еще и с их друзьями. С ними вместе приехали еще несколько человек. Одна пара – бездетная. А вот вторая – с мелким сыном Гарри, который бесил непоседливостью и вечными капризами. Короче, не собиралась я быть ему нянькой.

В итоге – решение принято. Я пойду в бордовый дом, и будь что будет!

Взрослые начали пить еще с обеда и где-то к семи захмелели. Я выкроила наиболее удачный момент, когда все они собрались в гостиной, и попросилась у маман на дискотеку сходить. Знала, что она точно откажет, если наедине к ней с этим подойду… Короче, для надежности я еще и набрехала, мол, познакомилась с ребятами из Нью-Гэмпшира. Маман поинтересовалась, достаточно ли они благонадежны. В переводе на простой человеческий язык: «достаточно ли богаты и статусны?» Брехать-то я всегда умела качественно, этого не отнимешь. Не подкопаешься, в общем. Я даже имена им придумала «статусные». Бенджамин, Жаклин, Теодор, Хилари, Франклин…

Дом, где по вечерам собирались местные, стоял на самом отшибе курортной зоны. Я шла в почти кромешной темнотище по плохо очищенной дорожке, точнее – по тропинке, вытоптанной в сугробах. Пока топала, несколько раз зачерпнула снег, и носки от этого вымокли.

А у самого логова пришлось остановиться. Чтобы немного подышать. Потому что волнение накрыло по самую макушку!

Логово – именно так и выглядела большая бревенчатая изба с заснеженной крышей, которая, казалось, вот-вот рухнет и придавит постройку. А внутри нее – звери, повадок и намерений которых я знать не могла. Я – такая мелкая, глупая и добровольно пришедшая к ним…

Из дома слышалась громкая тусовочная музыка. Она-то как раз и взбодрила немного. Я сделала выдох и постучала в дверь ногой – наверное, именно так, небрежно и по-свойски сообщают о приходе другие звери.

Мне открыл тот самый Мартин – главный зверюга! Я хоть видела его издали и могла перепутать, но сразу поняла, это он! Угрюмый, злой человек. Точнее, парень лет двадцати четырех-двадцати пяти. Не такой высокий, как Лукас, но очень складный. Физически крепкий. Брюнет со скуластым волевым лицом. Широкоплечий и с мощной грудью.

Боже! Я глянула в его черные, как два уголька, глаза и невольно сглотнула! Потому что в них замерло что-то совершенно необъяснимое… Холодное изучение меня – растерянной и жалкой девчонки в сравнении с ним, таким фундаментальным, что ли. А он еще и мгновенную оценку сделал будто бы, выводы определенные.

И мне стало невыносимо от его взгляда. От его присутствия! Он, этот притягательный внешне, но внутренне отталкивающий человек, даже не по косточкам меня разбирал. Он испепелял, нет… Мартин сжигал до угольков!

– Эй, Лукас! К тебе! – пробасил он громко, но каким-то совершенно безразличным тоном.

Да, он закончил мучительную пытку со сжиганием, которая длилась целую вечность.

Тут я заметила шрам, что тянулся от виска до самого затылка на его коротко стриженной голове. Заметила эту отметину, когда он голову повернул.

И он без всякого приветствия, одним сухим коротким кивком вовсе не пригласил внутрь, а будто бы дозволил зайти. Да, Мартин всем видом демонстрировал, что не рад приходу незнакомки. Казалось, он меня даже презирает. Такую тщедушную, но избалованную и богатенькую пустышку. И от этого стало очень горько и обидно! Мне отчаянно захотелось доказать, что он…

Ошибается!

А лучезарный по сравнению с ним Лукас помог раздеться и проводил в комнату. Он уже немного выпил, но проявлял внимательность и гостеприимство.

Ребята и девчонки сидели – кто на ковре, кто на разношерстных старомодных диванах. Они встретили довольно доброжелательно. Под пиво мы болтали, выясняя, кто откуда и чем занимается. А Лукас находился рядом. Он постоянно норовил дотронуться то до колена, то до плеча или шеи. И от каждого его прикосновения по моему телу шли мурашки… неловкости.

А Мартин расположился поодаль, за подобием барной стойки, и читал книгу. Да-да, он предпочел чтение веселой компании. И я, вопреки обиде, с каким-то болезненным любопытством поглядывала украдкой именно на него, а вовсе не на сидящего в нескольких дюймах новоиспеченного кавалера.

В итоге я не выдержала и спросила у Лукаса, почему его друг такой… грустный. Нет, не выдала я вслух более подходящие определения. «Почему он такой жестокий? Такой нелюдимый и мрачный? И возомнивший себя судьей, мать его?!» – что-то из этого крутилось в голове от чувства досады, которая изрядно портила настроение. А Лукас ответил, что это его двоюродный брат, а не друг.

– Эй, Тин-Тин! Мэй интересуется, почему у тебя такая скорбная рожа? – вдруг крикнул этот засранец на весь дом и растянул рот в беспечной улыбочке.

Божечки! Я мгновенно вспыхнула щеками, а остальные присутствующие рассмеялись. Мартин не поднял глаза. Он дочитал текст, а затем с шелестом перевернул страницу. И это тоже ощущалось настоящей пыткой, издевательством с ноткой ледяного пренебрежения именно ко мне – тупице эдакой!

Господи! Я внутренне содрогнулась, когда этот человек оторвался наконец от книги и стрельнул молниями в Лукаса. И я обмерла, когда он проделал то же самое со мной! Темный громовержец решил, что недостаточно превратить девчонку в тлеющие угли. Что ее надо в черную пыль стереть! И развеять с порывом ледяного колючего ветра.

А Лукасу всё нипочем. Он хмыкнул и показал «доброму» брату средний палец. Он, похоже, привык к родственнику – повелителю грома и молний. Меня же чуть не вырвало от собственной глупости!

– Не парься, Мэй, Тин-Тин у нас тут за главного, – ободряюще потрепал меня по плечу засранец Лукас, которого я ни фига не простила за выходку. – Братец следит, чтобы мы не сильно косячили. Кстати! – он встал и растер ладони. – Ну, что? Может, по косячку?

Блин, я ведь ни разу не курила траву до того. Страшновато, если честно, пробовать! А вдруг закашляюсь или начну чудить под кайфом?

И пока Лукас ходил за травой, мое сознание металось между тем, что не хочется опять опозориться перед компанией с непонятными последствиями курения, и тем, что отказ дуть будет выглядеть слабостью мелкой трусишки.

Сладковатый запах анаши… Лукас передал пущенный по кругу слюнявый косяк. Я сделала осторожную короткую затяжку и тут же поперхнулась сухим кашлем. Вот проклятье! Мои тревоги и опасения стремительно претворялись в жизнь, мать его!

А Мартин иногда отвлекался от чтения… И смотрел на всех осуждающе. Мол, я, конечно, тут самый взрослый, трезвый и правильный такой, но так уж и быть, прослежу за тем, чтобы вы, кретины, совсем не распоясались. Даже трава не помогла избавиться от гнетущих этих мыслей с привкусом самоуничижения. От каких-то мутных рассуждений о том, что, оказывается, на свете бывают люди, которые имеют негласное превосходство. Просто по определению! Так природой заложено, а всякие там статусы, деньги, связи, голубые крови – вообще ни при чем тут. Что всё эти вещи – блажь и херня полная.

Ну а Лукас всё навязчивее лез. И за полночь, когда уже, по идее, надо было потихоньку собираться, мы с ним целовались. О, да, я и правда чудила… А Лукас шептал, что я ему очень-очень нравлюсь. Мол, я – неиспорченная. Не то что прочие.

Но это звучало в моих ушах вовсе не комплиментом, а реальным фактом. Девственница. Девчонка, которая в теории могла бы выбрать Лукаса в качестве первого мужчины?

А почему и нет?

Он ведь красивый, с отличной фигурой. Лукас – взрослый парень и уж наверняка опытный. К тому же я не из тех романтичных дурочек, что сидят у окошка и томно вздыхают в ожидании появления единственного и неповторимого принца. Нет, я хоть незрелая в каких-то вещах, но в целом – тот еще циник. Я хотела именно ощутить физическое притяжение, а не выслушивать всякие там романтические бла-бла-бла про любовь.

И с Лукасом у нас случилась некая химия… Мне ведь не противны его поцелуи с языком?

Но от этих мыслей сделалось как-то паршиво. Слишком много аналитики в голове, пока Лукас трогал меня за бедра и продолжал усиленно работать языком. Да, чересчур конкретные наметки плана вовсе не с первой близостью, а именно с сексом. И эти думы ничем теплым или, наоборот, будоражащим внутри не отзывались. Они не ёкали в моей и так далеко не светлой душе…

Душно от этого слишком быстрого сближения с Лукасом! Тесно в его объятиях! Срочно на воздух!

Лукас, слава богу, не изъявил желания составить компанию. Он вальяжно разлегся на диване, заложив руки за затылок. Я вышла – и сразу почувствовала охлаждающее облегчение. Потому что воздух в доме действительно слишком насыщен чем-то взрослым и запретным.

Я, присев на порожке, всматривалась в точку, где притаился шале. Такой далекий… Дом под названием «Детство», который родители снимали многие годы.

Вдруг где-то за избой захрустел снег. И на несвежую голову почудилось: вот сейчас появится медведь и сожрет меня! Я оторопела, боясь даже шелохнуться.

Божечки мои… главный зверь!

Мартин!

Он вышел из-за угла с вязанкой дров в крепких руках.

Роб

Уже ночь…

– Похоже, мои дела совсем плохи, приятель! Молчи-молчи, и без тебя знаю, чем чреваты сгустки крови и гноя в моче! Да, я свернул в лес давно… Да, бля, в курсе я, что каждый шаг дается с трудом. Что? Я брежу, а ты не существуешь? Неправда, существуешь. И это ты, да-да, именно ты специально подговорил бога или богов, чтобы они устроили этот дождь со снегом. Хочешь, чтобы я побыстрее составил тебе компанию? Ты эгоист херов! Наверное, все покойники становятся такими из зависти к живым. А я ведь хорошо к тебе отношусь, с пиететом… Что-что, черт? Ты значения этого заумного словечка не знаешь? Слушай, я сейчас не в состоянии разжевывать. Да и вообще, снизь-ка обороты с подковырками. Ты сегодня что-то перебарщиваешь с этим.

Смотри-ка, Берни…

Во-о-он туда, в то место, которое специально, персонально для тебя подсвечиваю фонариком… Да, знаю, что он почти погас. Ручку надо бы подкрутить. Не хочу… Не могу, мать его. Но лучше глянь вон туда: угадаешь, что это за растение?

Черника?

Нет, что ты. Это брусника. Если ее заварить, то получится сносное лекарство для почек… Но ведь ты попросил у богов ливень треклятый, так ведь? Воду теперь не согреть на костре. Да и одежду не просушить…

Спасибо тебе большое.

Мэй

– Ты напугал меня, блин! – пропищала Мартину, не узнав собственного же голоса, и тут же внутренне сжалась, потому что это первые слова, напрямую адресованные именно ему – мрачному человеку в черной овчинной дубленке. Мужчине, который и правда казался полузверем в этой черной одежде, да еще и впотьмах.

– Не сидела бы ты тут одна, – тихо, чуть сипло произнес он. – А лучше иди домой, Мэй… К себе домой. – Он кивнул в сторону элитных домов-шале.

Теперь он говорил иначе. Совсем не так, как можно было бы спрогнозировать. Не сухо и безразлично. Он не игнорировал молчанием – как второй, логичный вариант его поведения. Как-то спокойно и без капли надменности он это сказал. Даже с неким снисхождением, которое в моменте не вызвало раздражения.

И мой взгляд проследовал за тем его движением головы. В направлении дома под названием «Детство». А где-то вдалеке вдруг завыл волк. Или, может, большой матерый пес…

И я поняла! Этот человек, что стоит чуть поодаль, вовсе не ненавидит меня. Он по какой-то причине хочет загнать обратно, в дом, где правит бал беззаботное детство. Где нет грязи, пошлости, травы, пива. И поцелуев с языком!

Боже, как же это…

Взбесило!

Я ведь не ребенок и не нуждаюсь в наставлениях. Мне, блин, и маман в этом плане с головой хватает. И уж тем более опека какого-то там условного старшего брата тысячу лет не сдалась!

– Зачем ты так? – К горлу подкатило, но я нашла силы задать строгий и прямолинейный вопрос. – Я ведь ничего такого не сделала. И ничего тебе не должна. Что вообще за тема такая – нравоучать других?

Да, я стала смелеть от озвученных слов. Они обязаны быть услышанными, ибо хранить их внутри – просто невыносимо! Ненавижу недосказанности и скрытые обидки, которые потом долго мучают нутро.

Мартин чуть сузил глаза, а затем как-то тяжело вздохнул.

Боже!

Он положил дрова и стал приближаться ко мне…

Господи и все святые угодники!

Он, казавшийся таким далеким… Куда более далеким, чем мое шале. Таким недостижимым и полным чувства собственного превосходства Мартин сел рядом, на скрипнувшие ступеньки.

Да лучше б меня медведь растерзал!

Какая уж там смелость, правота и уж тем более – борзость! Я оробела настолько, что пошевелиться не могла.

А Мартин молчал, кажется, подбирая какие-то слова, чтобы дать четкий, лаконичный и исчерпывающий ответ на мой этот вопрос с сильным привкусом обидки.

– Лукас – урод. Ясно тебе? – Он наконец нарушил тишину.

Мартин силой мысли, беззвучным приказом заставил мою голову повернуться. Он принудил смотреть ему прямо в глаза. И в его взгляде застыло столько строгости, уверенности и властности, что меня прошибло током!

Мартин!

Никогда в жизни я не встречала парней… нет, молодого мужчину с такой внешностью. Не полузверь, а словно высеченный из камня древний воин. Суровый, бескомпромиссный, твердый, такой волевой.

И от этого даже голова закружилась. А в душе уже начало вызревать что-то абсолютно доселе неизведанное…

Мне он нравился?

Он – человек, который ни при первой встрече у шале, ни при второй здесь, у входа в дом даже не поздоровался? Он – человек, который проявлял ко мне то ли снисхождение по праву старшего, то ли вообще гребаную жалость? А может, и вовсе милость оказывал, сев рядом и ответив на мой вопрос?

Да, он мне немножко нравился, самую малость…

– Ясно мне! – довольно дерзко передразнила его фразу насчет Лукаса.

Этот донельзя прямолинейный «доктор» уже поставил четкий и весьма неутешительный диагноз своему же собственному брату. Мол, никакой Лукас не кавалер, а всего лишь гнусный тип.

И от этого опять стало неприятно, унизительно! Такой тычок наивной и неразбирающейся в людях девчонке. Вообще-то я не без оснований считала, что довольно неплохо научилась распознавать окружающих. Ну и уж тем более наивной меня трудно назвать.

Проклятье! Да Мартин одной короткой грубой фразой заставил передумать! Выкинуть Лукаса из головы, где он и так не сильно-то отсвечивал… И я мгновенно дала себе зарок, что скорее сдохну, чем отдамся этому Лукасу.

– А кто не урод, в твоем понимании? – подавила небольшую порцию из очередных глупых обид, потому что жаждала лишь одного: продолжить эту чудную беседу с сильным мужчиной, который пробуждал всё более жгучий интерес.

Мартин в ответ хмыкнул. И первый раз, еле заметно, но улыбнулся.

– Ты вот точно не урод, – произнес он, немного смягчив тон.

– Откуда тебе знать? – огрызнулась я… блин, не сразу догадавшись, что это – подобие комплимента.

– Оттуда. Знаю, и всё, – заключил Мартин новый диагноз, уже относительно меня. И он мне понравился, черт!

– Ну а ты-то чем лучше брата? – Я намеренно подцепила другую тему, чтобы окольными путями узнать о нем больше.

Выдала это и тут же испугалась! Потому что слишком уж дерзила. И этот мужчина, конечно, не дал бы мне по губам, но запросто мог встать и уйти. А я отчаянно жаждала его именно его компании.

Однако Мартин и ухом не повел на панибратский вопросик. Какая-то невозмутимость уровня космос! Он продолжал смотреть в одну точку на снегу.

– Ты когда-нибудь посещала с экскурсией колонию для подростков? – вдруг спросил он.

– Нет… – протянула в оторопи и часто-часто заморгала.

– Ну и хорошо, Мэй. – Он чуть повернул голову в мою сторону. – Не влипай в истории, чтобы потом не пришлось выяснять на практике, кто урод, а кто – нет.

И мне стало так холодно от его слов. До дрожи! Потому что он говорил о каких-то пугающих вещах… О страданиях и об изнанке жизни.

Тут Мартин снял черную дубленку и накинул мне на плечи. Боже, как же хорошо!

Что-о-о?

Мартин поднялся, открыл входную дверь, из-за которой тут же неприятно загрохотала музыка и голоса. И мне хотелось со всей дури захлопнуть ее и приказать, да-да, рявкнуть этому мужчине: «Сядь на место! Мы не договорили!»

Умоляю, Мартин, вернись!

Но он сгреб лежащие неподалеку дрова, даже не глянув на меня, поднялся по скрипучим ступенькам, зашел в дом и тихо прикрыл треклятую дверь. Конец. Первому и последнему нашему страшно короткому разговору, боже!

Одно желание – тихо расплакаться, потому что я вмиг почувствовала одиночество. Такое пронзительное и печальное, что скулы свело.

Его запах, что пропитал широкий воротник дубленки. Аромат горькой полыни, русской бани с дубовыми вениками. И разумеется, никакого желания продолжить тусоваться в избе…

Вернулась лишь из вежливости, чтобы с компанией ребят попрощаться. Я скрепя сердце оставила дубленку Мартина на крючке, хотя вскользь подумала о том, чтобы забрать ее не как трофей, а в память об этом загадочном человеке.

Ну а совершенно не интересующий меня Лукас ожидаемо стал уговаривать побыть еще. И я почти отвертелась от него. Уже стояла в узком тесном коридорчике, когда он поцеловал меня в щеку и шепнул, мол, придет утром.

Ну-ну, приходи, я придумаю что-нибудь эдакое, чтобы ты отвалил, Лукас!

Условная дорожка… Я шла по ней шаткой походкой, не обращая внимания на попавший в сапожки снег. Да и пусть, всё неважно! Потому что в душе – пустота и безрадостность. Там, внутри, скребли тоскливые тощие кошки.

– Эй! Погоди… – вдруг донесся до ушей знакомый низкий голос.

И мое сердце громко стукнуло и остановилось! Я медленно обернулась…

Мартин, боже!

– Я провожу, тут небезопасно. – Он быстро приблизился.

И замершее сердце кольнуло чем-то горячим!

Мы прогуливались молча, неторопливо… А внутри у меня всё ликовало от того, что есть возможность побыть с ним еще немного времени. Да, пусть он просто заботился о безопасности хрупкой девчонки, неважно. Ведь вот он – совсем рядом. Я топаю по тропинке, а он – пробирается прямо через сугробы.

– Почему ты так относишься к брату? – Мне поднадоело слушать тишину. Я хотела не ее, а голос его слышать.

– Лукас? Он приносит много страданий. Он – бедоносец, – коротко и пространно ответил Мартин.

– Бедоносец… – повторила за ним чудное слово.

– Он портит таких, как ты, – сухо произнес он следом.

– Это каких же? – во мне мгновенно вспыхнула спичка.

– Глупых девчонок.

Я резко становилась и, чтобы показать обиду, демонстративно скрестила руки на груди.

– Что-что? Кто глупая? – сквозь зубы процедила.

Мартин снова сузил глаза и сделал широченный шаг навстречу. Он оказался так близко, что стало трудно дышать!

– Будь ты поумнее, дождалась бы другого парня, Мэй, – без единой эмоции проговорил он.

Да что за намеки-то?! Внутри меня всё так и чертыхалось! Мартин вел к тому, что я – девственница? Неужели это так заметно? От таких, как я, что, запах какой-то особенный исходит?

– А если этот «другой» тоже окажется бедоносцем? – выдавила я через силу.

– Тогда лучше переспи с другом. Он хотя бы будет с тобой нежным и, на короткое время, любящим. – Мартин произнес это так, словно о чем-то будничном, незначительном беседует, а вдобавок еще и мощными плечами пожал в подтверждение своего простого отношения.

Никогда в жизни не встречала таких, как Мартин, божечки! На любой каверзный вопрос с издевкой у него находился взвешенный, спокойный ответ прожженного циника.

– У тебя есть друзья-девушки? – вдруг выскочило из моего болтливого рта.

Проклятье! Еще немного, и я бы добавила: «Давай дружить?!» И в этой фразе таился особенный смысл, ведомый только нам. Два секретных, будоражащих воображение слова.

– Дорога близко… Давай уже вылезем из этого ебучего сугроба. – Мартин ускорил шаг, проигнорировав невероятно важный и такой волнительный вопрос.

Боже, оказывается, он еще и шутить умеет. И грязно выражаться тоже. Я почти пропала! Даже удивительно, насколько быстро может пропасть человек…

Когда мы оказались на широкой, хорошо вычищенной полосе, ведущей к шале «Детство», у меня подкашивались ноги, а в груди болело от скорого расставания. Ну не могла я вот так в лоб сказать Мартину, что он мне нравится! Это так не делается… С ним все эти тупые штучки и ужимки, которые подглядела у Надин, Кимми, Сары, Алексы и Риты, точно не сработают. Только дурой выглядела бы. Но просто так уйти, не услышав ответа, я тоже не могла.

– Так что насчет друзей? – переступив через гордость, более настойчиво спросила уже во второй чертов раз.

– У меня вообще нет друзей. Ну а ты еще слишком маленькая для таких вещей… – Мартин сделал паузу и окинул мою фигуру каким-то изучающим взглядом. – Сколько тебе лет на самом деле? – продолжая идти в том же темпе, добавил он.

Боже, он обо всём догадался! Видимо, еще при первой встрече у шале. И теперь, Мартин легко, непринужденно вывел меня на чистую воду и снова заставил вспыхнуть! Я остановилась и засопела, не найдясь, что бы такое ответить. А он сделал несколько шагов, прежде чем понял, что я отстала.

– Ты чего, Мэй? – обернулся этот прозорливый тип.

– Ничего, – пролепетала дрожащими губами. – Ты… ты ужасный!

– Так сколько тебе?

– Шестнадцать. – призналась, с трудом сглотнув.

Мартин ухмыльнулся и сунул руки по карманам дубленки.

– А я думал, лет одиннадцать… – хмыкнул он. – Тебе явно надо лучше кушать.

– Дурак! – Я тут же рассмеялась и попыталась его пнуть.

Но он ловко увернулся, в то время как мой сапог слетел с ноги. Я хохотала, а Мартин полез в сугроб и выудил оттуда «беглянку». А затем он заботливо вытряхнул снег.

И я опиралась на его плечо, пока он натягивал обувь, испытывая невероятный трепет от его прикосновений к лодыжке!

Мы приближались к месту моего одиночества…

– Тин-Тин, ты самый странный чувак из всех, кого я встречала! – пошутила я, немного расслабившись после той неудачной физической расправы.

– Ты права. Странный… – кивнул он. – А каким одним словом ты охарактеризуешь себя?

– Хм. – Призадумалась. – Ну не знаю…

– Вот когда придумаешь, тогда, возможно, мы попробуем подружиться. – Мартин коснулся моего подбородка. – А если ты еще хоть раз назовешь меня Тин-Тином, укорочу твой острый длинный язык. Топором. Ясно?!

Господи-боже!

«Подружиться» – это значило просто общение? Или нечто большее? Я судорожно попыталась припомнить, на сколько дней мы приехали в горы. Когда родители брали билеты, как-то не задавалась этим вопросом. Неделя – дней десять, да без разницы.

«Лишь бы на месяц! – подумала, стоя рядом с шале, перед Мартином. – А лучше на год!» Ведь за неделю-другую трудно подружиться. Притереться друг к другу… И от двоякого смысла слова «притереться» мне стало стыдно!

– Ну, пока, Мэй. – произнес он и, не дожидаясь ответа, двинулся в обратный путь.

Я смотрела ему вслед, не находя каких-то нормальных слов. «До завтра!» – означало намек на то, что напрашиваюсь, так же, как и «Увидимся!» или «До встречи!». Вот так и стояла истуканом, пока Мартин не скрылся за домом…

Роб

– Какая у меня температура сейчас? Эх, ты прям как заботливая мамочка! Уложи тогда в теплую постельку, доктора вызови…

Слабо?!

Что-что? Может, еще и куриного бульона принести для поправки? Продолжаешь насмехаться… Ну ясно-ясно. Нет у меня сейчас сил обижаться, если честно. Нет от слова совсем, проклятье!

Мама…

Бернард, у тебя есть мама? Она жива или вы там вместе? Хочешь знать, как звали маму Грэйвза? Ее имя красивое – Шэрин… Нет, Берни, не Шэрил, а именно Шэрин. Ее родители перебрались в Штаты из Ирана. Это в нее Грэйвз такой темноволосый, с большими, как у теленка, карими глазами…

Нет, Берни.

Со мной всё в порядке. В по-ряд-ке! Я просто споткнулся, точнее – оступился… Нет, не упал, мать твою! Не доставай меня, хватит уже! Извини-извини, не хотел повышать голос… Так вот, мама Лузера умерла давно…

Гром!

Ты это слышишь, дружище? Разве в ноябре такое бывает? Разве поздней осенью льют такие ливни?

Шэрин…

Ее убили. Убили очень жестоко, Берни. А ее сын, в силу возраста, не присутствовал на опознании. Но по городу расползся слух о том, что его маму изувечили, изуродовали до неузнаваемости. Она, в отличие от мужа, любила лес и природу и по воле рока жестоко за это поплатилась. Ее тело нашли именно в лесу, неподалеку от плотины Левингтон. А еще в поганом городе шептались, что ее лишил жизни муж. Да-да, гробовщик Дональд Грэйвз. Потом эти ублюдки еще и Лузера приплели, мол, они вместе это сделали… Потому что они оба – скрытые психопаты. Дональд Грэйвз, привыкший к смертям, могилам, трупам, погребальным обрядам, и его сынок с херовым примером перед глазами в виде ремесла бати и со сбоем в генетике.

Сплетни и домыслы.

Одна чернота и гнусность, Берни, вот так! И я тебе рассказываю эту историю не для того, чтобы вызвать сочувствие к Лузеру. Я говорю об этом, потому что не ровен час, я тоже сгину в лесу. Аналогия такая… Насмешка судьбы гребаной, прикинь?

Шэрин Сафари.

Девичья фамилия его мамы. Вообще-то, Бернард, я сейчас открою тебе тайну, которую хранил Грэйвз. И это вовсе не исповедь перед каким-нибудь пастором. Не откровение перед смертью, а просто история его жизни. История, которая вообще никого не волновала, когда его мир…

Разрушился!

Я даже сделаю исключение и полное имя его произнесу по такому случаю…

Роберт Грэйвз.

Он искренне любил маму! Она была для него восходом солнца, что неизменно приходит по утрам. Она олицетворяла свет и мягкое телесное тепло. Она играла с Робом, заботилась о нем без всяких оговорок на то, что сын будет обязан принести ей гребаный стакан воды в старости. А вечерами мама рассказывала ему сказки, пропитанные восточной мудростью. Она нежно целовала его просто потому, что любила безмерно, наплевав на то, что мальчик, по идее, не должен получать чрезмерной ласки и заботы. Она была для него воплощением всего самого уютного, чистого, великодушного. Того, что можно приравнять к слову «Вечность».

Да, именно так, Бернард.

Я не в курсе, кто твоя родительница. Но могу предположить: раз ты жил так убого, значит, она либо наплевала на тебя, либо же, напротив, слишком наседала с эгоизмом, который упаковывала в обертку чрезмерной опеки.

Видишь разницу?!

А вот по поводу разницы – это отдельная тема… Отец Роберта Грэйвза как раз-таки синоним заката и всего такого, знаешь, правильного, но заскорузлого. Дональд Грэйвз – это заход солнца. Причем тусклый и долгий, какие сопутствуют межсезонью или зиме…

Не перебивай с ерундой!

Нет, не стою я сейчас на коленях. Не стою я! Да встаю-встаю, приятель. Что у тебя за привычка такая, всё время дергать? Бросай ты это дело, реально раздражает!

Смерть…

Боже, а знаешь, как же не хочется умирать?! Честное слово! А-а-а, опять цинично посмеиваешься? Ну и правильно. Уж кто-кто, а я это заслужил… Берни, ты все-таки можешь ведь позвать Шэрин Грэйвз? Мне надо кое-что ей сказать… Ночь на дворе? Она отдыхает? Понимаю.

Ну а Франк?

Она-то ведь точно не спит.

Не понял тебя? Как это, она прячется?

Вот хитрая стерва…

Мэй

Мы и правда дружили с Мартином.

Одну несчастную неделю!

Да уж, дружба… Наверное, так можно назвать наши отношения. Мартин поставил меня на сноуборд и гонял так, что к концу тренировок я не могла пошевелиться, настолько болели мышцы. А он, такой сильный, ловкий, сложенный атлетически, пролетал мимо на какой-то сумасшедшей скорости на своей этой крутой черной доске. Он еще и разные трюки выделывал, я же – падала, падала и падала! То на попу, то на локти или лопатки…

И казалось, у меня трещат кости и рвутся мышцы. Но, сжав зубы, «избалованная девчонка» терпела, не ныла и не жаловалась. Потому что поставила самую важную в жизни цель!

Доказать: я – не слабачка! Не изнеженная дочь «кошельков». Ну а предкам я наврала, мол, Мартин – мой инструктор по катанию. И когда представила его, папа обрадовался рвению в спорте, а мама смерила Мартина недовольным высокомерным взглядом и сказала: «Мэй, будь осторожнее». А громовержец тут же выпустил в ее сторону две яркие молнии из глаз, от которых маман даже вздрогнула. А в моей душе искрилось! Как же круто, без единого слова он поставил ее на место!

Вечерами он ждал меня поодаль от шале… Мартин отмеривал широкими шагами заснеженную дорогу, а я – ковыляла, держась за него. Он знал, что его уроки даются с трудом и мучениями. Он подкалывал, мол, из меня может получиться чемпионка.

И при случае я прижималась к нему, испытывая небывалый трепет от того, что он дозволяет прикасаться к его мощному, жилистому телу. Точнее, его зимней одежды касаться…

А Мартин снисходительно улыбался. Он почти не говорил о себе, всё больше какими-то загадками мысли формулировал. Зато внимательно слушал мои истории из жизни. Про школу, отношения с родителями, о подружках так называемых. Даже про парней, с которыми никак не срасталось…

На одной из прогулок Мартин спросил:

– Так ты придумала для себя слово?

Нет, так и не придумала. Честное слово, я всё пыталась подобрать что-то не слишком пафосное или детское, но ничего достойного его похвалы в голову не лезло.

– Это секретная информация, – наврала я, точнее, решила перевести в шутку. – Зато теперь знаю, что ты не странный, – ловко перескочила на его персону.

– А какой? – Он слегка изогнул темную бровь.

– Ты – жестокий убийца! И хочешь, чтобы я умерла с пристегнутым к ногам сноубордом, – снова пошутила, ткнув его в ребра, скрытые под дубленкой.

Тут он вдруг мрачно глянул и отвернулся.

– У тебя талант видеть людей насквозь, Мэй. Только не переусердствуй с этим. – сухо сказал он после короткой паузы.

– Ладно… – тихо ответила, покрывшись ледяными мурашками…

Роб

– Ты видишь это, приятель?

Видишь то же, что и я, Берни? Жилище какое-то спереди… Нам бы надо ускориться. Собрать последние силы.

Что?

Поднять фонарик нужно бы? Не хочу, сил нет ни унции…

Дом.

Я хочу домой, Берни! Очень хочу укрыться одеялом с головой, как в детстве. Хоп! Это был просто кошмарный сон. Болезненное глубокое наваждение…

Автомобиль.

Это машина, а не дом, Берни. Да, меня глючит, но там точно старый полицейский грузовик. Похоже, времен Сухого закона. Как он оказался в лесу?

Земля.

Такая холодная и мокрая… Я всего лишь присел на минуточку, Берни. Блядь! Да дашь ты мне перевести дух или нет, черт тебя дери?! Усталость. Я смертельно устал, понимаешь? Знаю, что надо укрыться от дождя там, внутри.

Или не нужно?

Я не ползу, не преувеличивай. Не обмочился я теплой кровью, черт! Это просто дождь…

А вот и ступеньки. Шероховатые, ржавые, холодные.

Смотри, Берни.

Вон там можно полежать. В уголке, где почти не капает. Сейчас-сейчас… Берни, можно я посплю немного? Что говоришь? Мне ни в коем случае нельзя закрывать глаза?

Ну раз так, если нельзя, то разбуди тогда, пожалуйста, Шэрин Грэйвз. Ну пожалуйста, умоляю! Мне очень-очень с ней надо поговорить.

Нужно поговорить…

С мамой…

Мэй

Проклятый день до отъезда!

Да, я заочно прокляла его, не хотела даже краешком сознания думать о расставании. Точнее, в моих фантазиях постоянно вспыхивала прекрасная, но и болезненная картина…

Наша последняя вечерняя прогулка. На прощание Мартин обнимает меня. И прижимает в себе так крепко, что я вот-вот умру! А затем он дарит…

Поцелуй!

Такой долгий, глубокий и божественный, что я умоляю небеса забрать меня именно в этот момент! А там уже неважно куда попаду: в рай ли, в ад или еще куда-то там, пофиг. Потому что больше мне ничего от жизни и не надо.

Ну а стены в комнате дома-шале всё нашептывали назидательно, с какой-то ревностью: «Тебе шестнадцать! Ты еще ребенок!» Они вещали ночами о том, что я не должна постоянно, каждую секунду думать о взрослом мужчине…

Катастрофа!

Мартин не пришел в последний треклятый день. Не появился он в обычное время на склоне. И мне хотелось разбиться на доске насмерть!

Но, увы, я уже достаточно неплохо гоняла. Ни разу не упала на опасных участках. А предательское тело на сей раз работало четко и идеально слаженно. Может, потому что не боялась покалечиться. И я силилась не разреветься в голос, попутно прокручивая в голове варианты того, как бы поживописней…

Сдохнуть!

Ну а после, когда вдоволь, мать его, накаталась, то пошла возвращать экипировку в прокат.

Случайная встреча с Лукасом. Бедоносец сразу состроил обиженную физиономию. Само собой, этот тип уже не казался красивым и мужественным. И я на мгновение представила, что пойди тогда сюжет по его сценарию… Фу! Он шептал бы на ухо пошлые комплименты, а затем навалился бы сверху и заторопился побыстрее приступить к «делу». Что потом? Да всё понятно. Стоило б мне дойти с чемоданом до гостевой стоянки, как он тут же поперся бы на новую охоту. За новой жертвой. Он – коллекционер девочек, неопытность и наивность которых можно потом обсудить на тусовках в избе.

– Привет, Мэ-э-эй, – протянул он с искривленной рожей. – Слыхал, ты снюхалась с ним?

«Да пошел ты! Мои с “ним” отношения заслуживают более высоких слов, поэтому ты, ушлепок, в жопу иди!» – закрутилось в голове, но вслух этого не сказала.

– Знаешь, что в тот вечер Тин-Тин поклялся разделаться со мной, если приближусь к тебе? – хмыкнул бедоносец.

– Ну и что? И вообще, всё это не твое собачье дело! – бросила ему брезгливо, а внутри меня просияло от его слов про угрозы Мартина. – И если ты еще раз назовешь его Тин-Тином, я укорочу твой поганый язык… канцелярским ножом!