Несбывшаяся жизнь. Книга 2

Часть 1 Всем сестрам по серьгам

Этот Новый год Мария запомнила на всю жизнь.

Нелеп был женишок, неуклюж, несуразен, а главное – неуместен.

Да и Лиза все понимала, это было видно. Понимала, а все равно решила попробовать: устала от женского одиночества, что ж непонятного. А вдруг получилось бы? Пообтесался бы парень, речь поправил, оделся как приличный человек, постриг свои буйные кудри. В театры бы стал ходить вместе с Лизой, в консерваторию. Глядишь, и сложилось бы. За такими, как этот увалень, женщина всегда как за каменной стеной. Такие не предают, не бросают. Не то что хлюпик Дымчик – маменькин сынок, каприза и карьерист.

Но здесь нужна еще одна штука – любовь.

Мария знала, как ведет себя женщина, которая любит. Как горят глаза и светится кожа, блестят волосы, звенит и переливается голос, какие появляются интонации… А здесь этого не было. Ну и бог с ним, – через полгода забыли бы об этом Лешке и не вспоминали бы, мало ли чего в жизни не бывает.

Только чем кончилась эта история! Бедная Лиза, несчастная девочка…

Ладно, как получилось. Ничего не поделаешь. Оклемается, пойдет на работу, а там, гляди, и встретит кого-то, из своей же – знакомой и понятной – среды. Врвча-коллегу – сколько их! Конечно же встретит, Лиза так молода и так хороша! Просто не везло, так бывает. Но когда-нибудь обязательно повезет.

Мария вздохнула и тихо прикрыла дверь. Плохо ее девочке, очень плохо. Потеря ребенка – горе. Конечно, и за Лешку Лиза переживает, что ж приятного? Обнадежила парня, приручила… и выгнала. Некрасиво. Но если нет любви? Мария твердо была уверена: только любовь может все оправдать. Любые действия и поступки, даже самые непрезентабельные и неоднозначные. Даже подлые, если хотите. Только любовь, а все остальное – мелочи жизни. Жизненные, так сказать, обстоятельства.

И кроме постели – а в молодости она безусловно важна, никто не спорит, – должно быть еще что-то общее. И не что-то, а многое! О чем они будут разговаривать, когда пройдет страсть, что обсуждать? Недаром в прежние времена брали из своего же сословия.

Людям необходимо говорить на одном языке, по взгляду, по жесту друг друга чувствовать. Так было у них с Ленечкой. Мария точно знала, что он скажет через минуту, понимала, когда у него болит голова или жмет сердце. Потому что он был ее частью, ее половиной. Ее мозгом, сердцем, душой, телом.

Они через такое прошли, что и страха не осталось. Нет, не так: страх был. Один-единственный, непроходимый – остаться без него. Но еще в молодости Мария твердо решила: уйдет он – и следом уйдет она, благо способов уйма. На что ей жизнь без него? Она и дышать не сможет, какая тут жизнь!

А не ушла. Осталась. Греха испугалась или решила еще пожить?.. Вроде и незачем: ни желания, ни смысла не осталось, а уйти не решилась…

Долго крепилась. Несколько лет жила как старая поломанная машина. Ночь, утро, день, вечер. Застелить постель, почистить зубы, расчесать волосы. Выпить чаю, сжевать безвкусный хлеб. Снова лечь, закрыть глаза. Сходить в магазин – молоко, хлеб, пряники. Опять лечь, закрыть глаза. Зачем жить? Живут ради, живут во имя. А у нее – ни того ни другого.

И сколько еще таких муторных лет впереди? Дай бог, чтобы поменьше…

А потом… Потом дочке написала. Написала – и тут же отправила, чтобы не передумать. Поскулила, пожалилась, поныла.

А про себя подумала:

«Не хочется в стылую землю, рядом с любимым? Ах ты, старая стерва!»

Так устроен человек: цепляется за жизнь, не хочет добровольно расстаться. Одна надежда была – Лиза не ответит, тогда и… Тогда и решится. Даже таблетки припасла: вон они, в тумбочке.

Мария была уверена, что дочь не ответит. И правильно сделает: какая она мать и почему Лиза должна ее жалеть, взваливать на себя такую обузу?

Но Лиза ответила. Тут же ответила, сразу, Мария такого и не ждала.

Телеграмму отбила:

«Бери билет и приезжай».

И тут Мария испугалась. Получится ли у них совместное житье-бытье, смогут ли они вместе? Совсем же друг друга не знают! Они чужие – соседи и те ближе…

И их первую встречу Лиза наверняка не забыла. Нехорошо получилось, некрасиво. Эгоистка она, и правильно Нинка говорила: «Ты, Машка, страшная эгоистка, думаешь только о себе!»

Не растила единственную дочь и даже не приняла ее по-хорошему, по-человечески, с открытым сердцем и покаянием.

Да, Мария думала о себе. И о Ленечке, который без нее не сможет… А дочку она заберет – потом, когда обустроится… Только «потом» не случилось.

А если все это не так? Если это выдумка, плод ее фантазий? Если она только уговорила себя, что Леня погибнет, и сама же поверила? Сама поверила – и всех остальных убедила. Его, например. По правде сказать, он ее отговаривал. Да как отговаривал – умолял! Но нет, настояла на своем: поеду – и точка.

Героиня. Декабристка. Ужасно гордилась собой. Но… опять эгоизм:

«Вот – теперь он мой, окончательно мой! Семья предала, отказалась. А я – вот она я, рядом!»

Думала, кончится срок – и они уедут в Москву. Мужем и женой уедут, все чин по чину. Будут в Москве жизнь налаживать.

Не получилось.

Ничего не получилось.

Даже домик в Крыму – крохотный, ветхий – от них сбежал. Не принял. Вот как судьба распорядилась. Остались в этом забытом богом углу жизнь свою доживать.

И что, и дожили. Неплохо дожили. Везде люди живут. Если бы не Ленечкина болезнь…

А если бы Мария тогда за ним не поехала – осталась с ребенком? А к нему, как все, наезжала на длительные свидания? А когда срок вышел – приехала бы за ним и увезла б в Москву. Как бы сложилось тогда? Кто знает…

И еще… Могла дочку забрать. Могла. Сразиться не на жизнь, а насмерть с сестрицей – и забрать. Но смирилась: может, и вправду так лучше? Как же ребенку в таком диком климате, да без врачей, без нормальной школы, нормальных продуктов. И не поспоришь, все так, согласилась… Потому что так было проще. Проще без ребенка, проще выжить, проще привыкнуть. Убеждала себя, что это на первое время, – а когда все устроится, как пообвыкнется, так и дочку заберет. А Нинка к тому времени все капканы расставила, все пути отрезала: и прописки ее лишила, и дочери.

В тот день, когда они – Лиза и парнишка ее – заявились в поселок, Мария растерялась. Комнатка эта убогая, нищая… Но это ладно, Лиза не во дворце росла, – но главное, что Ленечка был в больнице, и все мысли Марии были там, о нем…

А тут – эта девочка. Чужая, холодная, смотрит зло и насмешливо. И парень с ней странный. Лохматый, наглый, языкастый… И Мария почувствовала, что она им мешает, что они только и ждут, когда она из дома уйдет, оставит наедине… Она и уходила. Глаза у них были такие – затуманенные, невменяемые, как у всех влюбленных… А когда они уехали (то есть сбежали), Мария с облегчением выдохнула: не ко времени был этот внезапный приезд, совсем не ко времени.

Потом переписывались, но очень редко и сухо. Типовые банальные поздравления с праздниками, днями рождения… Лизу Мария ни в коем случае не осуждала – все логично. Себя снова пыталась оправдать: мол, хватит из нее злодейку делать – не в детдом же сдала, не на лавке оставила, тетке родной отдала!

Зато Нинка была счастлива! Как же, теперь у нее – неудачницы и неумехи, старой девы и нелюбимой дочери – появился жизненный смысл: ребенок.

Несчастливым и одиноким можно быть везде – в Мордовии, за Полярным кругом, в Москве и Париже: Мария это усвоила. Сколько людей она видела, сколько судеб, сколько калечных, несчастных, преданных и оставленных повидала! Сколько красивых и умных, образованных, ярких, а ничего это не значит – ни-че-го!

Иной раз посмотришь на пару – и диву даешься. Он красавец, острослов, джентльмен. А она… Без слез не взглянешь. В лучшем случае – серая мышь. Словом, никакая: ни красоты, ни обаяния, ни ума. Ни хозяйка, ни карьеристка, ни любовница, а он смотрит на нее влюбленными глазами и по плечику гладит. А она еще морщится, плечиком этим дергает: мол, надоело.

Или наоборот, другое: женщина – красавица, глаз не отвесть! Смотришь – и душа ликует. Милая, остроумная, легкая. А муж рядом… Ох. Неказистый, угрюмый, бука букой, а жена ему в глаза заглядывает, в рот смотрит, в ухо шепчет. То одно в тарелку кладет, то другое. А муж кривится.

Усмешка бога! Зачем он соединил этих людей, зачем свел? Чтобы мучились? Или чтоб другим наука была? Да нет никакой науки… Все как всегда – на своих ошибках, на своих граблях. Чужого опыта не бывает, а судьба у всех своя собственная.

Люсинда вспомнилась, подружка давних лет.

Вот у кого тоже все через пень-корягу вышло. Красивая была, яркая, пела шикарно. Талантливая!.. За что ни не возьмется – все получается. Шила, да как! Вязала – и спицами, и крючком, и готовить любила, из ничего торты делала (не торты – загляденье!). А как танцевала! Как пойдет по кругу с цыганочкой, поведет узким плечиком – мужики в обмороке.

В Москве училась – на театрального гримера. В театре работала, с актерами дружила… Один замуж предлагал, три года уговаривал.

А она – ни в какую: не люблю – и все!

– Зачем он мне? Тоже мне, известный актер! Думаешь, они из другого теста?

И чем дело кончилось? А сплошной печалью: влюбилась Люсинда не в того – и собственными руками жизнь свою изуродовала.

В вора влюбилась поездного, майданщика. Полюбила насмерть: на все готова была.

А он ей рожать запрещал:

– Какие дети, ты о чем? Меня могут взять в любую минуту, с чем ты останешься?

А эта дурында решила его обмануть. Залетела – и оставила. Решила: выгонит, значит, выгонит, а вдруг нет, вдруг полюбит ребеночка? До шести месяцев пузо скрывала – благо маленькое оно было, аккуратное. То шалью прикроется, то кофтой широкой. Он и не замечал. Наверное, мало смотрел на нее.

А потом его взяли. Люсинда решила: рожу – и за ним, не прогонит же! Там точно не прогонит, смирится!

А ребеночек мертвый родился.

Еще бы – от таких-то переживаний.

И в далекое путешествие Люсинда отправилась одна. Такая же декабристка…

А сколько потом, в поселке, Люсинда детей поскидывала, сколько в больницу моталась! Дважды с того света вытаскивали.

Подурнела, постарела, весь пыл из нее вышел… А он ее попрекал: что морда зеленая-тоскливая, как тухлого обожралась, что сиськи – как у старухи висят, что руки стали грубые… А потом бабу завел.

В поселке все на виду – разве скроешь? Все тут же узнали и Люсинде донесли. А майданщик ее туда-сюда шастал: два дня у Люсинды, два – у любовницы.

– Не хочу, – говорил, – никого обижать!

Сволочь был, что говорить.

Люсинда тогда чуть с ума не сошла: ревела, ночей не спала, есть перестала. И страшной стала, тощей – кожа да кости, на лице одни глаза. Еще и зубы потеряла, все там зубы теряли, – а делать-то не на что…

А он ей опять:

– Во что ты превратилась, Люсинда? Хотя – какая ты Люсинда! Ты Люська! Помойная кошка Люська, ха-ха!

Такой был мерзавец.

Наконец решила Люсинда уехать, жизнь свою спасать. Думала долго, а собралась быстро, сил на сопротивление уже не было.

Собрали мы нашу Люсинду – и в Плес отправили. Хорошо, мама-старушка еще была жива, она и вы́ходила.

Люсинда уехала, а майданщик ее через неделю взял и помер: вот так, за минуту – встал из-за стола и упал. Наверное, Бог наказал, а может, допился.

Всех женщин Мария жалела, всех. Полечку-соседку, Люсинду-подружку. Даже Нинку-сестру: стервоза, конечно, но тоже несчастная. Брошенную и нелюбимую жену своего Ленечки – да, и ее тоже… Бедная женщина, жизнь прожила без любви.

Только себя не жалела Мария. Потому что не считала себя несчастной. Это она-то – несчастная? Да она самая-самая счастливая! Ей такая любовь выпала, такое счастье!..

А вот Лизку жалко.

Умная девка, красивая, – а не везет. То Димка этот малахольный, дипломатический балованный сынок, то этот пентюх Лешка, деревня деревней… Большего Лиза заслуживает, нечего и говорить. Уехал, и слава богу. Ничего, успокоится, в молодости все быстро сходит. Найдет хорошую девушку – ровню, землячку, женится, родятся дети… Все у него будет хорошо.

Да и что думать о нем? Есть о ком подумать. Внучка вот растет, а характер не сахар, сложная девочка. Лиза одна. Работа ответственная, приходит уставшая, а тут с дочерью стычки. Денег вечно не хватает… И отношения у Марии с Лизой не складываются, холод между ними… Неужели никогда не простит?

Ладно, как будет. В конце концов, все что Бог ни делает – все хорошо, этим Мария всегда и утешалась, в самые страшные моменты жизни. И, кстати (не всегда, но зачастую), все оказывалось именно так.

И все-таки она, Мария, страшная эгоистка. Как узнала, что Лиза беременная, – чуть с ума не сошла.

Вспомнила, как проснулась от странных звуков, прислушалась.

Звуки доносились из уборной. Плохо кому-то! Вскочила и бросилась в коридор.

– Кто здесь? – закричала. – Лиза, ты? Что с тобой? Тебе плохо?

Заурчал, завыл унитаз, следом раздался шум спускаемой воды.

Через минуту открылась дверь и Мария увидела бледную, измученную дочь.

– Что с тобой? – испуганно повторила она.

Лиза пожала плечом.

– Ничего. Проблевалась.

И, будто нарочно задев Марию, пошла в ванную.

– Отравилась? – перепугалась Мария. – Лиза, ты отравилась?

Щелкнул замок. В дверном проеме стояла раздраженная дочь.

– Не отравилась, – зло сказала она. – Залетела.

Дверь резко закрылась.

«Залетела»… От Лешки этого «залетела», поэтому и позвала его – решила посмотреть, вдруг получится…

«Ой, хорошо, что все так закончилось, – думала Мария. – Ужасные слова, дикие, но хорошо… Прости меня, Господи!»

Вспомнила, как Лиза зашла в кухню и включила чайник. Худющая, бледная, измученная.

– Сегодня ночевать не приду, – сухо бросила она. – Останусь в больнице.

– Ночное дежурство? – делано беззаботно спросила Мария.

Лиза ничего не ответила. А Мария осторожно спросила:

– Что делать будешь? Смотри, срок не пропусти…

Лиза как глянула на нее своими черными глазищами, чуть не спалила.

– Не тебе решать, – выпалила она и вышла из кухни.

Из коридора крикнула:

– Не забудь у Аньки уроки проверить!

«Значит, решила. – Мария с облегчением выдохнула. – Ну не совсем же она идиотка! Куда рожать второго, да без мужа? Успеет родить, все впереди».

Успокоившись, Мария заварила чай, нарезала остатки лимона и поспешила к себе. Встречаться с дочерью второй раз за это утро не хотелось, да и что обсуждать? Обычное женское дело…

Но Мария знала – по себе знала! – всегда на дне женской души остается осадок. Ничего не проходит бесследно.

А потом вон чем кончилось…

Само собой кончилось. Будто сверху кто-то руководил, вел Лизу за руку, а потом отпустил… И Лиза упала.

Мария ездила в больницу каждый день. То бульон сварит, то морс клюквенный. То блинов напечет, то котлет нажарит.

Увидев ее, Лиза злилась. Раздражалась, отворачивалась, смотрела на часы и вздыхала – когда, мол, уйдешь?

А как-то раз Мария погладила дремлющую Лизу по волосам – и та аж подпрыгнула. Выгнулась змеей и зашипела:

– Ты что здесь цирк устроила? Драму разыгрываешь? Ты же сама об этом мечтала! Ты же намекала, что нам не нужен этот ребенок! И хватит сюда таскаться, слышишь? Лучше за Анькой следи!

И, горько всхлипнув, отвернулась к стене.

«Вот все и закончилось, – вздохнула Мария. – Роман этот глупый, дурацкий Новый год, Лизина беременность…»

Закончилось – и слава богу. Теперь будет полегче. Она видела, что дочка мучается, а не радуется. Разве это любовь? Нет, все в жизни бывает, уж кто-кто, а она знает… И горе бывает бездонное, беспросветное, и кромешное отчаяние, и жалость, и потеря надежды…

Только любовь остается и дает силы. Пусть даже и нет ее почти, пусть мало осталось – совсем на донышке, как высохшие песчинки, ссохлась от горя и отчаяния, но… Но только она даст силы подняться, окрепнуть, поверить – и снова бороться.

Сколько раз они с Ленечкой это проходили!.. И тогда брали друг друга за руки, смотрели в глаза, и остальное было не важно.

Мария все думала, а Лиза спала – и ничего ей не снилось.

Сниться все будет потом, спустя время. И это будут самые горькие и тяжелые сны.

Через полтора года у Лизы случился неожиданный служебный роман – то, чего она всегда избегала и боялась.

В доктора Максима Петровича Корнеевского, плейбоя, красавца и умницу, были влюблены все (или почти все), включая медсестер, докториц и больных – от восемнадцати до восьмидесяти. А достался он Лизе.

Они встречались и раньше: на летучках и конференциях, в буфете и больничных коридорах. Столкнувшись взглядами, слегка улыбались и кивали друг другу.

Как зовут красивого доктора, Лиза не знала: работали они в разных отделениях – поди всех запомни. Фамилия, кажется, польская, что-то на «–цкий» или «–ский», а имя… Кирилл или Денис? Да мало ли с кем сталкиваешься в лифте!

Но в том лифте они неожиданно оказались одни.

Рабочий день закончился, на дворе стояла поздняя осень – темный, сырой, ненавистный московский ноябрь. Вперемежку с дождем сыпал мокрый мелкий снег, город накрывали сырость, тоска и ранние сумерки.

Вышли на улицу: брр! Лиза остановилась под козырьком подъезда, не решаясь шагнуть на улицу. Поежилась, подняла воротник теплого пальто. Страшновато было вот так сразу, что называется, с ходу, из расслабляющего тепла, слабого запаха столовской манной каши и кофе из ординаторской, бросаться в непроглядную темень, холод и дождь.

– Вам далеко? – раздался голос за ее спиной.

Лиза обернулась. А, тот самый! Кирилл-Денис на «–цкий» или «–ский». Красавчик из соседнего отделения.

«Да, хорош, – подумала Лиза. – Высок, строен, черноволос, кудряв… Да мы похожи как брат с сестрой!»

– Далеко, – со вздохом ответила она. – Отсюда, увы, точно не видно.

– А можно конкретнее? – улыбнулся Кирилл– Денис.

– Можно. Улица Кировская, дом двадцать пять. Этаж третий, квартира налево, – вздохнула Лиза, пытаясь раскрыть зонт.

Кирилл-Денис усмехнулся.

– Ого! Можно расценивать как акт доверия?

– Вы же просили конкретнее, – ответила Лиза. – И вообще: может, я наврала? А вы расценивайте как хотите, ваше дело.

И, открыв наконец ломкий зонт, бесстрашно шагнула на улицу.

– Простите, я не представился, – шагнув следом, заторопился попутчик. – Максим Петрович Корнеевский, третья хирургия.

«Все-таки на “–ский”».

– Елизавета Владимировна Топольницкая. Терапевт, вторая терапия.

И подумав, добавила:

– Можно без отчества.

– А я все про вас знаю, – улыбнулся Кирилл-Денис, оказавшийся Максимом. – Елизавета Топольницкая, Первый мед, ученица милой Елены Николаевны, живете с мамой и дочкой. Все так?

От удивления Лиза застыла и молча кивнула.

Максим подал ей руку, и Лиза элегантно сошла с высокого бордюра.

В красном «жигуленке» быстро стало тепло. Максим включил музыку. Это был Поль Мориа.

Лиза усмехнулась: да уж, воспоминания…

– Не любите? – удивился Максим.

– Что вы! – испугалась она. – Очень люблю!

– И я люблю, – кивнул он. – Поразительно точная подборка, правда? Ну а про исполнение и говорить нечего: большие профессионалы. В общем, браво месье Полю!

Лиза думала и чувствовала так же. Была согласна и с подбором репертуара, и с профессионализмом музыкантов, но… Вдруг в памяти всплыл тот Новый год. Стало неловко, душно, и Лиза расстегнула верхние пуговицы пальто.

«Здесь ничего объяснять не надо, – подумала Лиза. – И ничего не надо рассказывать. Здесь все понятно без слов, потому что мы… Ой, все, Лиза, хватит! Нет никаких «мы», нет и не будет».

Сначала ехали молча, просто слушая музыку. И не было никакой неловкости, никакого смущения, словно в этой красной машине, на переднем пассажирском сиденье, Лиза ездила много раз и много раз молчала, роняя какие-то фразы. И все было легко и приятно, как будто рядом сидел близкий, хорошо знакомый человек… И еще потому, что закончилась тяжелая рабочая неделя и впереди были вожделенные выходные.

– Вот мой дом, – кивнула на здание Лиза. – Спасибо.

– Хорошо жить в центре, – вздохнул Максим. – Я только родился в центре, на Петровских линиях, а потом отцу дали отдельную квартиру, и мы переехали. Переезд я почти не помню, так, урывками: слезы мамы, раздражение папы, суета бабушки… Мама обвиняла отца, что увозит нас из Москвы, насильно тащит в другую губернию, на край света… Настоящее горе для нее – ведь вся жизнь была не дальше Петровских линий, Горького, Пушкинской, Пассажа, Центрального рынка! А тут – великое переселение народов.

Максим засмеялся.

– А это был всего лишь Ленинградский проспект, вы представляете? От метро «Сокол» до центра – двадцать минут, от нашего дома до метро – десять, но для мамы это была глубокая провинция: как же, она ж родилась и выросла у стен Кремля!

Максим вздохнул.

– Но ничего, поплакала и привыкла. Да и после коммуналки с пьющими соседями, запахами жареного хека и сбежавшего молока, соседского перегара и мата быстро оценила покой.

Под светом фонаря Лиза разглядела Максима. Было ему слегка за сорок, о чем говорили мелкие морщинки у глаз и крупного красивого рта. Мужественное лицо с темными, почти черными, очень печальными глазами.

«Странно, – подумала Лиза. – Хорош собой, явно небеден: дубленка, машина. Успешная карьера. А глаза потухшие, неживые».

А он продолжал рассказывать про родителей: про отца – известного хирурга, человека сильного, но, увы, запойного, что было большой трагедией семьи, – и про нежную капризную маму, всю жизнь блестяще исполнявшую роль залюбленного ребенка. Отец обожал красавицу-жену и категорически не хотел замечать ее искусных манипуляций.

– Жили хорошо… Пока отец не запивал. Правда, случалось это нечасто, раз-два в год, не больше, да и пил он на даче, в полном одиночестве, чтобы никто не видел. Закупал все, что требовалось, и не отвечал на звонки… Возвращался спустя две недели – трезвый, гладковыбритый, похудевший, виноватый… Много ел, громко шутил, играл со мной, пытался обнять маму, балагурил с бабушкой. Только руки дрожали – все сильнее и сильнее. А хирург с дрожащими руками… Это трагедия.

Максим замолчал, минут десять смотрел в окно, а потом коротко закончил:

– В итоге он покончил с собой.

Зажав рот ладонью, Лиза ахнула.

– Да, – подтвердил Максим. – Врач – он все понимал: с болезнью не справится, без профессии сопьется. Ну и…

Максим закурил.

– Простите, что вывалил на вас все это. Простите, что расстроил. Не стоило этого делать.

– У всех свои скелеты, – тихо ответила Лиза. – И скелеты, и мыши, и беды… Вы не один.

Максим улыбнулся:

– Это вы так меня утешаете? Ну что же, чужое горе примиряет, вы правы… Не чувствуешь себя таким одиноким.

– А мама? – спросила Лиза. – Как ваша мама?

– Мама? – усмехнулся Максим. – У мамы все хорошо. Через год она вышла замуж: за друга семьи, тоже хирурга и тоже вдовца, только непьющего, – и все вопросы переадресовала ему. Она это делала фантастически, в смысле, перекладывала трудности и принятие решений, так что жизнь ее почти не изменилась. Хотя нет, изменилась: она стала лучше. Чувства свежи, муж обожает, к тому же при звании. Михал Евсеич – академик и членкор, за границу ездит, как другой на дачу, и оттуда тащит мамуле ворох подарков. Словом, все сложилось отлично. Знаете, Лиза, есть женщины, умеющие устраивать счастливую судьбу.

Они замолчали.

– Я вас не задерживаю? – спросил он. – Почему-то не хочется расставаться…

Да и ей меньше всего хотелось выйти на неприветливую холодную улицу. И еще меньше – распрощаться с Максимом.

А потом оказалось, что он женат.

Женат давно, с института: обычное дело, ранний студенческий брак – необдуманный и не очень счастливый.

Лиза молча смотрела в окно.

Потом глянула на часы и вздохнула:

– Большое спасибо, но мне пора. Наверняка в доме переполох, мама обзванивает больницы и морги. Ну и дочка с ней заодно!

И попыталась улыбнуться. А сама подумала:

«Надо же, я впервые назвала ее мамой.

А Максим Петрович Корнеевский… Коллега и, кажется, единомышленник, красивый мужчина, милейший человек! О таком ты мечтала, верно? Да все о таком мечтают! Но вот незадача: женат. Ма-а-аленькое такое недоразумение, совсем крошечное, стоит ли обращать на него внимание?»

Он и вправду был хорош, этот Максим. Умел дружить, о чем свидетельствовала обширная переписка и куча телефонных звонков, которые он, уставший после тяжелейшей смены, не игнорировал, всем стараясь помочь.

В его квартире была обширная библиотека, где он с закрытыми глазами мог достать с полки любую книгу.

Максим накрывал праздничные столы, потому что аккуратнее, красивее и правильнее (вилки слева, ножи справа) не мог накрыть никто. Он запекал рождественского гуся: огромного красавца, отливающего золотистым загаром, в обрамлении долек апельсина и маринованных слив, располагал на старинном семейном – кузнецовском! – блюде.

На даче, которую он обожал, Максим собственноручно развел редчайший цветник. Там росли розы коллекционных сортов – Флорибунда, Аляска, Темная ночь – и огромные, пышные пионы, пахнувшие так сладко, что кружилась голова.

А на разноцветные – от белого до фиолетово-черного – ирисы, застывшие у забора фантастическими птицами, как на настоящее чудо приходил смотреть весь поселок.

И Максим страшно этим гордился.

– Мое собственное произведение, – смущенно улыбался он.

Максим знал уйму стихов и часами мог декламировать Пастернака, Мартынова, Межирова, Мандельштама.

Он был коллекционером: собирал старинные монеты и состоял в московском обществе нумизматов. Он рисовал! И прекрасно рисовал, некоторые знакомые даже мечтали приобрести его работы.

– Продать? Что за чушь, я самозванец, – смеялся он, раздаривая работы. – Это же хобби, а деньги я зарабатываю любимой профессией.

Позже Лиза узнала, что большую трехкомнатную квартиру – с высокими потолками, лепниной, настоящим паркетным полом и длинными узкими арочными окнами – убирал тоже он.

Еще Максим прекрасно гладил рубашки. И варил прозрачный бульон. И пек шарлотку со сливами. Или… с абрикосами.

– Что ты, – смущенно отмахивался он от восторженной похвалы и неподдельного восхищения, – я дилетант. Во всем дилетант, кроме профес– сии.

Он был необыкновенный. Единственный в своем роде. Неповторимый, невозможный, несравненный. Исключительный.

И роман с ним начался так необыкновенно быстро, что Лиза не успела ни подумать, ни опомниться. Впрочем, что думать, когда за тобой ухаживает самый прекрасный человек на всем земном шаре?

Немного смущало, что он торопился, форсировал события. Зачем спешить, когда впереди так много времени? Сколько загадочной прелести в начальном периоде: в смущенных ухаживаниях, трепете узнавания, когда еще все удивляет, восхищает и трогает, – и как страшно нарушить эту хрупкость, эту тайну, это сладкое, нежное время.

Дошло потом – каникулы. Тогда были осенние каникулы, жена и дочь в отъезде. Ну и как следствие – две недели свободы. Зачем терять время?

Но в том ноябре, в самом начале их романа, Лиза была наивно уверена, что его торопливость и нетерпение есть жар влюбленного сердца, неукротимое желание обладать. А с этим, как известно, трудно, почти невозможно справиться. Смотрела на него с восторгом, затаив дыхание, не веря до конца, что он – есть, и он – ее.

«И это все – мне? Значит, все справедливо и это – награда за все неудачи, разочарования и предательства?»

Как подарок, доставшийся незаслуженно. Божий дар, который почему-то не разглядел ее до сих пор – не понял, что она самая обычная, земная, не такая красивая и умная, какой он заслуживает. Что попалась случайно, подвернулась в трудное время, сама упала в руки – и кто откажется взять?

Ей и в голову не могло прийти, что этот необыкновенный человек может обыкновенно обманывать. Как же: Максим не может хитрить, лукавить, увертываться, лавировать. Он обязательный и четкий, и страшно не любит, когда рушатся планы. Он раздражается, когда срывается что-то назначенное – свидание или поездка.

Почему? Да потому, что он все распланировал – для нее, между прочим, чтобы ей понравилось, чтобы она отдохнула. Именно Максим заказал гостиницу, купил билеты, а он человек занятой. Занятой и обязательный, и не подводит людей. И ему очень сложно смириться, если подводят его.

Она стояла перед ним как провинившаяся школьница и оправдывалась.

– Заболела дочка, ну как я оставлю ее, Макс? Ты сам отец и все понимаешь. Я понимаю, что ты заказал путевки и пароход ждать не будет, я понимаю, что сорвала тебе планы… И бесконечно благодарна тебе, но я не могу, понимаешь?

Потом, анализируя эти отношения, она поняла, что всегда (или почти всегда) была в роли виноватой и постоянно оправдывалась. Но и к себе был строг: выполнял обещания, не опаздывал, ничего не забывал и не пропускал.

– Но бывают же обстоятельства? Те, что сильнее нас, – лепетала Лиза.

Это же не ее вина! О пятидневном путешествие по Волге она тоже мечтала – неужели он сомневается?

Да, Максим обидчивый. Да, Максим сложный. С ним непросто и… прекрасно. Все, за что бы он ни брался, получалось красиво. И Лиза благодарила, благодарила… И восхищалась. А ему нравилось, когда им восхищались. Но…

Прогулки за городом, поездки в старинные усадьбы – Абрамцево, Мураново… Походы в Третьяковку или в Пушкинский. Шатанье по тихим улочкам Замоскворечья или любимым Арбатским переулкам… Чай с булочками в кафе, последний ряд в кинотеатре, где они, как дети, на экран не смотрели, а без конца целовались, целовались – и выходили шатаясь, как пьяные… Разве не это – самое прекрасное время? Зачем же торопиться?..

Через восемь дней Максим вынул из кармана ключи.

– Я приглашаю тебя в гости, – улыбнулся он.

– К тебе? – тихо спросила она.

– Тебя это смущает? – удивился он.

– Мне это неприятно, – отвернувшись к окну, сухо ответила Лиза. – Что тут непонятного?

– Ключи от квартиры приятеля, – успокоил ее Максим. – Неужели ты подумала, что я оскорблю тебя тем, что приведу в семейный дом?

На фразе «семейный дом» Лиза вздрогнула и насмешливо глянула на него.

– Это оскорбило бы тебя, дорогой! Тебя, а не меня. А мне было бы просто неприятно. Хотя, наверное, любопытно, – усмехнулась она.

До дома в далеком Беляево ехали молча. Новый район, типовые дома, одинаковые детские площадки, магазины самообслуживания под названием «Универсам». Все как под копирку – и как они тут не теряются?

В центре магазинов самообслуживания еще не было, оставались старые и привычные – «Молочный», «Рыба», «Мясо», булочная-кондитерская… Да и где в центре, к примеру на Кировской, построить такую громадину, как универсам или торговый центр?

Поднялись на шестой этаж. Лиза заметно нервничала. Чужая квартира, чужое белье, чужие чашки, полотенца, ванная. Чужой дом, куда они заходят с оглядкой, как воры.

Мельком глянула на Максима.

Он спокоен, будто для него это не впервой, – или она опять все придумывает и усложняет? Он взрослый мужчина.

Но и она взрослая женщина.

В чужой квартире было стандартно и чисто: светлый кухонный гарнитур, полированная стенка с книгами, сервизом и хрустальными вазами. На стене – репродукция картины Крамского.

«Незнакомка»…

«Незнакомка» висела когда-то у Полечки, которая восхищалась ее красотой и загадочностью.

А Ритка смеялась:

– Мам! Эта тетка – женщина легкого поведения! Проститутка, понимаешь? Она просто ловит клиентов!

– Дура ты! – обижалась Полечка. – Всегда все опошлишь! Тогда почему она такая грустная?

– Клиент не идет! – продолжала ржать Ритка. – Чего веселиться?

Полечка злилась и махала рукой.

…Диван с гобеленовой обивкой. Два кресла. Цветной телевизор. Кружевной тюль. Фикус в горшке.

Лиза подумала, что зайди они в соседнюю квартиру – и все будет так же.

– Лизонька! Я сварил кофе!

На столе стояли две чашки с кофе, тарелка с бутербродами – с сыром и колбасой, и коробка шоколадных конфет.

Под чашками лежали салфетки, а на столе горела свеча.

– Красиво! – хмыкнула Лиза. – И очень интимно.

Тогда почему ей так неуютно?

Максим не ответил и, отхлебнув кофе, остался доволен.

– А неплохой! Удивительно, но очень приличный! Не знал, что хозяева ценят хороший кофе.

– А где они, хозяева? – осторожно спросила Лиза.

– Уехали в Питер, к родне. Тебе здесь не нравится? – Максим пристально посмотрел ей в глаза.

Лиза мотнула головой:

– Да нет. Просто… просто я впервые в такой ситуации.

Он рассмеялся.

– Ну, все когда-то бывает впервые!

А она, дурочка, ждала – он скажет, что тоже впервые… Что и ему неловко, но как же быть: в гостиницу неженатых не пускают, а домой – даже не обсуждается… И уже невозможно умирать от желания, целуясь на последних рядах и обжимаясь по подъездам, ведь они хотят друг друга – хотят так, что жмет сердце и перехватывает дыхание… И что же делать – они же не дети!

– Я тебя этим обидел? – спросил Максим. – Лиза, поверь, я…

Она перебила его и посмотрела ему в глаза.

– Нет, милый, какие обиды.

Отставила чашку и встала со стула.

– Где ванная? Полотенце?

«Все правильно, – думала она, стоя под упругой горячей струей в душе. – Куда нам деваться? Куда деваться двум взрослым, истомившимся друг по другу людям?»

В приличные гостиницы путь заказан, а в паршивую, для свиданий, не хочется. На пустых дачах холодно и вряд ли уютно. Пансионат? Это мысль, но там нужно брать два одноместных номера: накладно. Хорошо бы куда-нибудь поехать, пусть недалеко, например в Суздаль или Владимир – Лиза там не была, а можно в Тверь… Но на день не поедешь, а на два или три – не получится…

«Все, успокойся и прими как данность, другого выхода нет, – уговаривала себя Лиза. – И никакое это не унижение: скажи спасибо тому, кто дал ключи».

На крючке висело новое банное полотенце.

В спальне было постелено чистое хрустящее белье – видимо, новое. Максим лежал с закрытыми глазами, широко раскинув красивые загорелые руки.

Он притянул Лизу ближе и прошептал:

– Иди ко мне.

Такое Лиза видела в заграничных фильмах, и эти сцены казались ей наигранными, искусственными, фальшивыми. Она застыла на пару минут, а потом осторожно легла рядом.

«Теперь ты любовница. Ты спишь с женатым мужчиной».

Лиза закрыла глаза и прижалась к нему.

Сердце остановилось.

Роман их протекал по банальному сценарию «он женат, она свободна».

Это означало одинокие выходные и праздники. Никаких совместных отпусков и длительных совместных поездок – дня на три, не больше.

Но эти редкие поездки были настоящим счастьем. Впереди – целая ночь, бесконечная и ужасно короткая, зато без привычной спешки, исподволь брошенных на часы взглядов. Без обид и горького осадка на сердце, без всегдашних слез, без горького ощущения ущербности. Вне роли актрисы второго плана: нелегалки, воровки.

И – светлое утро, новый пейзаж за окном, совместный неспешный кофе.

Лиза ложилась Максиму на грудь и улыбалась.

И эта ленивая, неторопливая утренняя нежность была важнее неукротимой ночной страсти. Важнее и глубже.

– Ну сколько можно спать, – теребила Максима Лиза. – Соня, ты все проспишь!

– Не просплю, – скрывая зевок, отвечал он и крепко прижимал ее к себе. – Не просплю, не волнуйся!

Но Лиза ненавидела торопливые прощания и свои слезы.

Сколько раз она давала себе слово, что больше не будет, но не получалось – и все повторялось заново. Она видела, что он раздражается и злится, и в ней вскипала злость:

– А, тебе неприятно! Тогда решай! Мне кажется, что пора. Но похоже, что только мне…

Какая же это была глупость! Отчаяние – вот причина. Причина, но не оправдание.

Конечно, Максим злился. Двигались желваки на красивых, ровно очерченных скулах, суживались глаза, твердели губы. Женские слезы всегда раздражают мужчину. Но он держал себя в руках.

– Ну что ты, любимая, что ты! Ты же все понимаешь… Думаешь, мне легче? Да мне в сто раз тяжелее! Мне просто невыносимо, а ты…

И она снова чувствовала себя виноватой.

Всю свою жизнь Лиза чувствовала себя виноватой. Сломала жизнь мам-Нины, измучила Дымчика, требуя от него невозможного, – а забрать Анюту было ее решением, а не его.

Чувствовала вину перед Марией – да-да, и перед ней! За так и не ушедшие обиды, за свою дурацкую злопамятность и упрямство, за невозможность простить и нежелание полюбить. Лиза убеждала себя, что надо быть мягче и терпеливее, но не получалось… Выходило, что человек она злой. Ни разу не обняла и не приголубила, не сказала доброго слова больной и несчастной старухе. Какой же она врач, если в ней нет и капли милосердия?

А Максим? Без зазрения совести отрывать от дочери отца, от жены мужа – втихаря, украдкой, исподтишка…

Как она проживает свою жизнь, чем может гордиться? Ну да, можно и по-другому: воспитывает чужого ребенка (Господи, какие жуткие слова, будто Аня – чужая!), забрала старую, больную, нерадивую мать… Выходит, что героиня? Да и с Полечкой до последнего была рядом – она, а не родная дочь. Разве она плохая?

Человек состоит из белого и черного: у кого-то это поровну, а у кого-то иные пропорции. А себя вообще сложно оценивать. Но раз Лиза думает об этом, мучается и страдает, значит, не все так плохо? А ведь совершенно не с кем поделиться, никто не даст правильный совет, не утешит, не поймет, хоть никто и не осудит. Мария? Да, она знает, что это такое, но вряд ли поймет.

– Опять не туда, Лиза! Пустая трата времени, – скажет Мария. – А годы летят! Тебе замуж надо, а ты связалась с женатым!

Нет, делиться с ней не хотелось, мать по-прежнему была чужой. На работе подруг не было, да если бы и были – разве можно рассказать кому-то про этот роман?

Полечка – вот кто понял бы и пожалел. И Ритка бы поняла. Конечно, повыступала бы, поорала, но потом пожалела бы и посочувствовала.

Елену Николаевну Лиза стеснялась. Она ведь была из тех самых оставленных жен. Стеснялась – и еще очень жалела: сдала ее наставница в последнее время, сникла, чувствовала приближение старости. Кто-то будет с ней рядом?..

Теперь Елена Николаевна все чаще бывала на больничном. Все чаще обострялись старые проблемы с легкими, и как врач, она все понимала: лучше не будет – кому лучше в старости? Но скорый выход на пенсию пугал еще страшнее. Что в ее жизни кроме работы? Какой будет эта самая жизнь без нее?

Лиза ежевечерне звонила и часто навещала, твердя ободряющие слова, уверяя, что и в пенсионерской жизни можно найти много приятного. Но Елена Николаевна слушала молча, с застывшим, неживым взглядом, а однажды сказала:

– Лиза, устраивай жизнь. Найди хорошего мужа, приличного, порядочного человека, пусть скучного и неяркого, но надежного, – и иди за него. На детей не рассчитывай, это инвестиции ненадежные. Единственный, кто поддержит, – хороший и верный мужчина. Мне с этим не повезло, может, тебе повезет…

– А как же любовь? – Лиза выдавила улыбку. – Как без нее, Елена Николаевна?

Елена Николаевна махнула рукой:

– А где она, эта любовь? Вмиг проходит, оставляя пшик – воспоминания и боль. К черту ее, эту любовь. Говорю тебе: надежный человек, вот что спасет от одиночества и отчаяния. И, кстати! – она сверкнула глазами. – Мать свою поменьше слушай! Представляю, что она поет. Вечные песни о вечной любви. Смешно!

– Не верите? – усмехнулась Лиза.

Елена Николаевна покачала головой.

– Ни минуты. Все это сказки, которыми она всю жизнь себя оправдывала. Как же, героиня! Все ради любви! Да как можно было ребенка оставить? Как, Лиза? Какое уж тут геройство? Ради мужика – это геройство?

В ней говорила бездетная женщина. Да, дружбы у Марии и Елены не получилось, слишком разные, а вот ревность была. И жалела Елена Николаевна свою ученицу: за что ей такое?

– А эта? – продолжала она. – Прожила свою жизнь как хотела, а на старости лет заявилась: здрасте, я ваша тетя! Какой эгоизм!

Вот именно, тетя. Тетя, а не мать. Если бы у нее, Елены Николаевны, была такая дочь, как Лиза… Разве она бы смогла?

Нет, Елена Николаевна не одобрила бы Максима… Здесь они с Марией совпадали: потеря времени.

Получалось, что никого не было. Вроде и не одна – есть семья, мать и дочь, друг и наставник Еленушка, есть любимый человек, – а все равно одинока.

Лиза ненавидела эти случайные квартиры, наполненные чужой жизнью, чужими страданиями, печалями, радостями. Наполненные чужими выходными и буднями, ссорами и перемириями, чужими страстями и пустотой.

Чужие чашки и тарелки, клеенка и шампунь, ваза и занавески, постер на стене, коврик у кровати. Можно и не смотреть по сторонам. И сердце заполняла бесконечная сосущая тоска, такая, что хотелось завыть…

«Дура! – корила себя Лиза. – Он же здесь, рядом, на расстоянии протянутой ладони…»

Да, она слышала его запах и его дыхание, но ей было бесконечно, нечеловечески плохо.

Максим обещал снять квартиру, но все тянул, отговаривался, а Лиза ждала, ждала… Ждала, потом перестала. Вот там, в их квартире, она навела бы уют, прибралась по-своему, притащила бы свои вещи, купила б вазочку и постельное белье, полотенца и мыло – словом, постаралась бы извести казенность и чужое присутствие. Но квартира – это приличные деньги, дополнительные расходы. Как утаить их от семьи – человеку, живущему на скромный врачебный оклад?

В чем Лиза могла его упрекнуть? В редких поездках, во встречах раз в неделю? А разве она не знала, что Максим женат?

Но иногда счастье выпадало. Три дня в Питере, почти три – по Золотому Кольцу. Да, доля любовницы, зато – никаких рубашек, борщей и недовольств.

А еще были ночные дежурства. Два раза в месяц как отче наш – обязанность любого врача, в том числе и доктора Корнеевского. А Елизавета Владимировна, уважаемый и серьезный человек, пробиралась по стеночке, оглядываясь, как последняя воровка, и ждала его в крошечной подсобке сестры-хозяйки. Подсобка, она же кладовка, была завалена старыми матрасами, подушками и одеялами. Пахло в ней… лучше не вспоминать.

Сестра-хозяйка была доверенным лицом и божилась:

– Никто и никогда, что вы, Максим Петрович! А то вы не знаете, как я вас уважаю!

Конечно, они ей не верили, а какой выход? Не так часто им доставались ключи от квартир добрых и все понимающих друзей. Поэтому тетку эту со скошенными к носу глазами они подкупали, поднося мелкие подарочки: конфеты, импортные тени, помады, духи, колготки…

В кладовке стояла старая раскладушка.

«Опять раскладушка, – думала Лиза. – Видимо, другого ложа я не заслуживаю».

В общем, комфорт еще тот, но они и этому были рады. Кое-как прибрались, отмыли, отдраили, проветрили. Поздно вечером, в ночь, вынесли списанные вонючие матрасы, и в кладовке запахло дешевым стиральным порошком и старой шерстью, и этот запах казался Лизе запахом счастья и приметой их любви.

Но все равно было беспокойно и нервно, потому что прислушивались к любому шуму, и от любого же шума испуганно вздрагивали.

Иногда вызывали на срочную операцию. Максим срывался, бежал в ординаторскую, и Лиза, не дождавшись его, засыпала. Будильник, спрятанный под стопкой подушек, в пять утра орал диким «голосом». Лиза вскакивала, как на побудку бравый солдат, мгновенно одевалась, причесывалась, скатывала белье, собирала раскладушку – и тенью выскальзывала из каморки. На черной лестнице выдыхала, но окончательно приходила в себя только на улице.

Разумеется, все это не могло продолжаться долго.

Кто уж там стукнул – косоглазая сестра-хозяйка, кто-то из врачей или ночных медсестер, а может, больных, страдающих бессонницей, – было неизвестно, но скандал поднялся страшный.

«Нелегальное использование служебного помещения», – именно эта фраза звучала из уст замглавного: как назло, одинокой, оставленной мужем дамы, и от того обозленной и очень суровой, особенно по отношению к любовным связям. Дама страдала повышенной, болезненной нравственностью, осуждая любой адюльтер, и уж точно не собиралась прикрывать наглых любовников.

В общем, вызвала она коллегу Корнеевского – и для начала жестко, с презрением отчитала.

Слухи не поползли – разлетелись со скоростью ветра. Лиза ловила на себе насмешливые и заинтересованные взгляды, слышала шепот за спиной и от унижения без конца ревела.

Уволилась она ровно через месяц, почти в тот же день, когда вышел приказ об уходе на пенсию Еленушки, Елены Николаевны, ее наставницы и подруги. Не получилось из Лизы заведующей.

И только после Лизиного увольнения Елена Николаевна все узнала.

– Как ты могла! – повторяла она. – Ты, отличный врач, серьезный человек! Ты, моя главная опора и надежда! Я глубоко разочарована: как ты могла так поступить, когда на кону вся твоя жизнь и карьера?

Елена Николаевна смертельно обиделась и попросила Лизу не приезжать.

– Видеть тебя не могу. Дай мне остыть, – добавила уже мягче.

А Мария отнеслась к Лизиному увольнению легко и даже ее утешала:

– Подумаешь! За все надо платить. Тебе же было хорошо?

Лиза махала рукой.

Хуже было Максиму: он оставался в больнице.

– Уйти? Еще чего! – возмущался он. – Я что, преступник? Я лишил кого-то жизни или совершил непоправимую врачебную ошибку? А может, взял взятку? Они потреплются и забудут, – а мне менять свою жизнь? И вообще: это мое личное дело!

Мужчины: им всегда проще. Лиза так не могла.

Странным и чудны2 м образом слухи до законной жены не дошли – и на том спасибо. Максим храбрился, но Лиза видела, как он нервничает.

– Господи, – сокрушался он, – сколько в больнице романов! А сколько разводов? И все шито-крыто, а мы с тобой влипли! Влипли как самые последние идиоты!

«Слухи еще дойдут, доползут, – думала Лиза. – Найдется стукач. Доброжелателей – море: любят у нас влезть в чужую кровать. А здесь совсем рядом, десять метров от сестринской, семь от ординаторской. А может, и хорошо, что найдутся?»

Стыдно было так думать. Стыдно и отвратительно. Но если ситуация превратилась в замершую беременность, закальцинированную опухоль – это может тянуться годами. Лучше уж пусть гнойник прорвется и вскроется.

«Что он тянет, чего ждет?» – недоумевала Лиза.

Ведь все ясно и понятно: они с Максимом созданы друг для друга, друг под друга сделаны. Они подходят друг другу по всем точкам, всем критериям. Совпадают, будто их выточили по одному шаблону, и подравнивать не пришлось. Их встреча не была случайностью: они предназначены друг другу – и предназначены сверху.

– Что тебе, – сказал он однажды. – Тебе терять нечего.

Опешив, Лиза задохнулась от обиды.

А если подумать – чистая правда…

Она ждала. Конечно ждала. Как ждет любая влюбленная женщина. Любовница как никто знает цену ожиданию.

– Все очень сложно, – коротко бросал он.

С Васильичем перезванивались раз-два в неделю. Раз в месяц, не чаще, Лиза приезжала на Фрунзенскую.

На когда-то роскошной импортной мебели плотным слоем лежала мохнатая серая пыль. Шикарная хрустальная люстра светила тускло: половина лампочек перегорела. В туалете пахло мочой.

Сдал бравый полковник, превратился в глубоко дряхлого старика. Старая застиранная ковбойка, плешивые треники, разношенные тапки. Из уха торчит слуховой аппарат. Пустой шамкающий рот.

– Новые протезы? Да пошли они! – махал он рукой.

Ухаживала за ним приходящая домработница: варила скромный постный суп, от которого Васильич кривился, мыла посуду, махала веником. Дважды в неделю соцработник приносил молоко, свежий хлеб, сигареты и картошку.

Лиза доставала стетоскоп, слушала сердце, легкие, пальпировала живот, проверяла отеки.

– Васильич! – бодро говорила она. – Что вы как крот в норе: сидите в полутьме и на свет белый смотреть не желаете? Через неделю у вас день рождения! Давайте вызовем профессиональных уборщиц, отмоем квартиру, по-настоящему отмоем, по-Полечкиному! Сдадим в чистку ковры, занавески – и задышится по-другому, сами увидите! Закажем шашлык из ресторана, грузинское вино, Мария испечет яблочный пирог – и жить захочется, поверьте, точно захочется!

– Не захочется, – буркнул он и трубно высморкался. – На черта мне жить? Объясни! Если найдешь аргументы.

Лиза растерянно молчала.

– Ну вот, – усмехнулся он. – И ты не находишь.

– Да я… – попыталась оправдаться она.

– Не надо, Лизок. Не трать силы. Старость – это такое дерьмо! Зачем его нюхать дальше, в чем смысл? Кто у меня есть, кто остался? Была семья. Жена… Ушла. Потом Полечка, радость моя. И тоже меня покинула. Племянник любимый был, я его сыном считал. И где он, этот племянник? Ну да, напишет раз в три месяца три строчки, фоточки сунет. Позвонит раз в полгода. Я понимаю, дорого. Я все понимаю. Сестрица, – он горько усмехнулся, – холодная стерва, слова доброго от нее не дождешься. Я все для них, ну ты знаешь… Нет, благодарности ждать – дело пустое, а уж тем более от нее. От них. И все-таки, Лиз… Доброе слово, как говорится… Да ладно, извини, разнылся, старый дурак.

– А мы? – дрогнувшим голосом спросила Лиза. – Я, Анюта? Мы тоже ваша семья.

– Вы – да, Лизок. И рыжая Полечкина внучка. Только… Только я все понимаю: ты как белка в колесе крутишься, тянешь своих. Александровна на тебе, дочка. И сама ты, Лизка, э-э-х! Одна в поле воин. К тебе, Лизок, какие претензии? Никаких. Ты всегда рядом была. Только…

Васильич махнул рукой и отвернулся к окну.

«Плачет? Ой, господи, – испугалась Лиза. – Бедный одинокий старик. Всеми оставленный, брошенный и позабытый… А я хороша: появляюсь как свет в окне. И Анька засранка, к деду ее не затащишь…»

Лиза подошла к старику и взяла его за руку.

Он всхлипнул и отвернулся: неловко.

Лиза ругала себя, но что делать? Навещать чаще не получалось. Продукты ему доставляли, обед худо-бедно готовили. Изредка выводили на прогулку. «Как собачку», – грустно усмехался Васильич.

Анюту Лиза, конечно же, отругает. Но и у той своя правда:

– У меня одна бабушка, других я не знаю, а что мне этот дед? Он что, меня растил? Гулял со мной, сказки рассказывал? Кто он мне, этот чужой Васильич?

Права по-своему. А всего не расскажешь… Всего, что сделал для них этот чужой Васильич…

Васильич ушел через полгода.

Лизе позвонила соцработница, сообщила о его смерти.

На похоронах были втроем: Лиза, Мария и Аня. Никто из родных не прилетел – отбили телеграмму: «Скорбим, но Стелла Васильевна в больнице, а Дмитрия Олеговича не отпустило начальство, важная встреча».

Перевели какую-то сумму, но обошлись бы и без этого.

На комоде когда-то роскошной румынской спальни лежал плотный конверт. В конверте – деньги и короткая записка. Распоряжение по похоронам, и последняя просьба Васильича: отпеть в храме.

«Прощай, Иван Васильевич, – плакала Лиза. – И спасибо. Ты знаешь за что».

Через какое-то время прилетел привет из прошлой жизни.

На Сретенке у магазина Лиза наткнулась, как ей показалось, на знакомый силуэт.

«Неужели Пашка?»

Пашка-грузчик, Пашка-на-все-руки, как называла его Полечка, – рукастый пьяница, который пожил с ними на Кировской, а потом внезапно пропал: исчез как не было.

Лиза еще к Васильичу тогда обращалась – помогите, мол, найти человека.

Но Васильич послал ее подальше:

– Ты что, Лизавета, совсем спятила? Я что, алкаша подзаборного буду искать? Да таких, как он, – полстраны! Нет, уволь! Мне это не по ранжиру.

Сказал как отрезал – и, кажется, разозлился.

В общем, ни милиция, ни бывшая Пашкина жена ничего про него не знали и знать не хотели.

Лиза остановилась – он не он? Сколько лет прошло, не сосчитать…

Вроде Пашка: широкие плечи, кривоватые ноги, массивный нос, густые рыжеватые брови. Одет прилично – хорошая куртка, джинсы, модные ботинки. Неужели он?

Пашка курил, явно поджидая кого-то. Лиза уже собиралась его окликнуть, но в эту минуту из магазинчика вышла женщина, и Пашка поспешил к ней. Бросив недокуренную сигарету, он взял у женщины пакеты с продуктами, звонко чмокнул ее в щеку, и они, рассмеявшись, двинулись дальше.

Лиза смотрела им вслед. Пашка это, Пашка. Его матросская, вразвалочку, походочка. Точно он. Жаль, не разглядела его женщину. Хотя какая разница, если у них все хорошо?

А у них было все хорошо, это бросалось в глаза.

Лиза стряхнула оцепенение и глянула на часы.

«Ого, а мы опаздываем на прием!»

И быстрее зашагала по Сретенке – не замечая, как на лице расплылась радостная улыбка.

Отношения с Корнеевским заходили в тупик.

«Имей терпение».

«Надо подождать».

«Еще не время».

«Все сложно».

Господи, как ей надоели эти слова!

– Сколько еще нужно ждать? Три года – не срок? – злилась Лиза. – Да я родить хочу! От тебя, понимаешь? Дом хочу, семью! Я устала прятаться, устала быть нелегалом!

Лиза понимала, что давить нельзя – это только отталкивает. Но и жить в этом режиме уже не могла.

– Сложно?.. Да что же сложного, все просто, слышишь! Все очень просто, – плакала она. – Мы любим друг друга, мы не можем друг без друга, мы созданы друг для друга! Все!

Но знала, Максим прав: развод всегда тяжело. Живут же со студенческих лет – общая дочь, его и ее родители… Приличный человек не может просто так взять и уйти от матери его дочери – женщины, которую не любит, но все же жалеет. И дочь жалеет.

– Как обездолить родного ребенка, ты бы смогла? В конце концов, войди в мое положение! Я скажу тебе, когда придет время, – жестко отвечал он. – Ты узнаешь об этом первая. И все, Лиза, прошу тебя, больше не надо!

Ага, он всех жалеет. А ее, Лизу?

Она входила в его положение. Ждала. Дала себе слово молчать. И молчала – сколько могла. Семь месяцев, девять…

Но терпение кончилось. В конце-то концов, сколько можно!

Жизнь летит, как скоростной поезд, ей давно за тридцать, у нее дочка-подросток. Максим – ее судьба, она в этом уверена. И она, а не он, уволилась из больницы, чтобы ему же было проще. А ведь ей светило место заведующей отделения, она разрушила свою карьеру – ради него, ради их любви.

А можно было не увольняться, он оказался прав – пошушукались и забыли: подумаешь, мало, что ли, романов заводится среди коллег? Юные медсестры, молоденькие врачихи, молодые и зрелые доктора, даже светила! Все помнили роман зама главного, человека вполне пожилого, к шестидесяти. С регалиями, заграничными поездками, свободным входом в министерства и уважением самых строгих коллег. И безупречной репутацией верного семьянина. Ни разу строгий профессор не был замечен в интрижках, а в этом многие себе не отказывали. И что, чем кончилось дело? Банальностью кончилось – правда, в этом случае весьма неожиданной.

Шумно и ярко отметил он шестидесятилетний юбилей. Гости, ученики, коллеги, высокое начальство. Родня – сын, сноха, дочь, зять, трое внуков. Все вместе, на даче, в наследном гнезде: полгектара земли, столы на улице, белые скатерти, тонкий фарфор – все честь по чести, без скидок на природу.

Вечером, при свете цветных фонариков – танцы. Юбиляр танцевал с женой. Крашеную блондинку со следами былой красоты разглядывали и хмыкали – ничего особенного! Пожилая, слегка полноватая, с умными, проницательными глазами. С высоко взбитой прической, яркой помадой и маникюром.

Потом дружно пускали петарды, пили чай, а официанты разносили пирожные… Все смеялись, украдкой обнимались и снова поднимали бокалы. А какие слова говорились в честь юбиляра, какие пелись панегирики, слагались оды!

Все как положено. Статьи в журналах и газетах. Фотографии на фоне чудесного дома с черепичной крышей. Юбиляр, конечно же, с женой-блондинкой, в красивых плетенных креслах, под сенью вековых сосен, у раскидистого куста жасмина. Вокруг – симпатичные дети (тоже врачи) с очаровательными внуками.

А через месяц наш почтенный герой ушел из семьи.

Это был шок. Кто бы мог подумать? Самые изощренные, развращенные, пошлые умы и не подозревали! Гении конспирации, не иначе. И он, наш светило, и его женщина – молодая незаметная докторица из соседнего отделения. Внешне, как говорится, ни о чем: серая курточка, синий беретик, минимум косметики. Разведенная одиночка, живущая с семилетним сыном в общежитии. Обычная тихая женщина, переехавшая из близлежащего городка.

Как это возможно? Всю жизнь вокруг профессора – мужика властного и интересного – роем вились первые и вторые красавицы городской больницы! И он держался! А тут? Возраст, последний вагон, бес в ребро, лебединая песня?

Да нет, вряд ли. Это была любовь.

Следом – скандал. Дети на стороне матери. Квартира в центре и та самая дача остались в семье, казалось бы, какие претензии? Обида – это да, и это сильнее претензий.

И что? А ничего. Посплетничали полгода, разделившись на две группы – сторонников «молодого» и его противников. И все прошло. Старая семья по-прежнему жарит на даче шашлыки и пускает петарды, внуки носятся по поляне, стучат ракетками и лупят мячом по соседскому забору.

Сын уволился и перешел в другую больницу. И правильно, зачем ему ежедневно смотреть на счастливого папашу? А дочке и увольняться не пришлось: она служила в научном институте и занималась наукой. Оставленная жена постарела и погрустнела, ее все жалели. А свеженькие молодожены зажили в новой, только отстроенной квартире у Кольцевой – окнами в поле, зато какой вид! Не вид, а сказка.

Новая жена похорошела, порозовела, расцвела, и доброжелательные люди называли ее красавицей. Да и наш герой не захирел, а был здоров и счастлив. Что делать, если уходит любовь? Мучиться дальше? Или решиться, сломать свою жизнь и попробовать быть счастливым? Впрочем, слово «сломать» здесь не подходит. Не сломать, а построить заново. Правда, и цена у этого «заново» велика: дети, внуки, жена…

– Федосеев смог, а ты не можешь? – усмехнулась Лиза. – Он не побоялся, а ты боишься? А ему было что терять!

– Лиза, опять! – застонал Максим и схватился за голову.

А потом посерьезнел и загрустил. Сел напротив, уронил голову в красивые руки. Кивнул.

– Ты права. Давно пора поговорить на эту тему, – тихо сказал он и поднял глаза. – Неужели ты думаешь, что я об этом не думаю? Да с утра до ночи, а ночью особенно…

Он замолчал.

Дрогнувшим голосом Лиза спросила:

– И что надумал? Или в процессе?

Он болезненно поморщился:

– Давай без твоих подколок! Мне тоже непросто. И все-таки, – он слегка улыбнулся, – решать должен я. Потому что мужчина и потому, что ты свободна. Это я несвободен, и решать мне.

Лиза кивнула.

– Прогресс! А временные рамки, – насмешливо спросила она, – они есть? Или как катится, а там как бог пошлет?

– Это и есть самое главное, – не замечая очередной подколки, ответил он, – именно так. Подождать, пока возникнет ситуация. Ну, удобная, что ли… Дурацкое слово, согласен. Но так, с бухты-барахты, ледяным дождем – я не могу.

– Интересно, – усмехнулась она, – а если эта самая удобная ситуация возникнет, к примеру, лет через десять? Или вообще не возникнет?

Максим пожал плечами.

– Я не знаю, но думаю, все случится гораздо раньше. Ты же сама понимаешь, кто-то да проговорится, мы не на острове, а доброжелателей много.

На этом и закончили. Что тут еще добавишь?

И надо же: как в воду глядел! Ситуация возникла совсем скоро – буквально через три месяца. Как говорится, бойся своих желаний.

Конечно, стукнули, кто бы сомневался.

– Скажи спасибо, – раздраженно бросил Максим, – ей все доложили!

Он смотрел на Лизу чужим, почему-то осуждающим взглядом, как будто доложила именно она.

Лиза застыла от возмущения.

– Спасибо? – переспросила она. – Но ты говорил, что самое страшное – начать разговор! Самое страшное – объявить, что ты уходишь. Тебе помогли, но ты, кажется, расстроился.

– Я должен сам, понимаешь? Сам, а не… – Он махнул рукой.

– А, сам! Ну да, понимаю, ты же муж-чи-на! – по слогам проговорила она и усмехнулась.

Максим покачал головой.

Обиделся – или сделал вид, что обиделся: так было удобно. Звонки оборвались, свидания прекратились. Это стало первой крупной ссорой.

Передавила. Достала. Так нельзя. Надо по-умному, с подходом. А Лиза идет напролом, скрывать эмоции не умеет. В общем, сама виновата. Но страдала ужасно.

«Ну и хрен с тобой, – злилась Лиза. – Мог бы снять квартиру, что-то придумать! Сколько мы бы еще продержались в этой чертовой кладовке?»

Лиза отгуляла неожиданный двухнедельный отпуск и устроилась в районную поликлинику. Прием утренний, прием вечерний, между ними – вызовы на дом. В работе участкового были свои плюсы и минусы.

Из минусов – однообразие, рутина, одни и те же лица и диагнозы: грипп, ОРЗ, ОРВИ, гипертония, гастрит. Вечные направления к специалистам, куча бумажной работы и – карты, карты, карты… А еще теперь Лиза зависела от погоды. Если хорошая – класс. Не работа, а радость, прогулка от дома к дому! Но случались и проливной дождь, и метель, и жара.

Из плюсов – полдня свободных, в день вечернего приема можно не торопиться и поспать. Больные в основном понятны, разбираться особенно нечего: или студенты, желающие получить освобождение от занятий и усиленно кашляющие во врачебном кабинете, или старики – основной контингент участкового.

Среди них были те, кто в поликлинику не ходил – не мог или не желал, и врач вызывался на дом. Разумеется, были люди действительно больные и неходячие, но были и те, кто считал медицину обслугой, чем-то вроде бытового обслуживания, и врача вызывал по поводу и без.

Такие клиенты, как их называли коллеги, встречались на каждом участке и были известны наперечет. Все проходило по одной схеме, но отказать в вызове было нельзя.

Обычно клиент встречал врача в положении лежа, с полузакрытыми глазами и страдальческим выражением на лице. Охи-вздохи, обиды на родственников (особенно на детей), жалобы на отсутствие аппетита (но жена в коридоре успевала шепнуть, что большая тарелка супа и две котлеты пригодились). Родственников было жалко: такие больные и сами не жили, и окружающих мучили. Настоящие вампиры.

Выслушав знакомые жалобы, врач измерял давление, считал пульс, проверял склеры, слушал сердце и вяло пальпировал живот. Следом выписывались таблетки, прибавлялись новые – без этого никак, иначе зачем медицина, как Отче наш назначались витаминные уколы (бедные медсестры).

Больной на глазах оживал, но продолжал повторять:

– Вы уверены, Елизавета Владимировна? Скажите правду – ничего страшного?

И Лиза уверяла, что ничего страшного. К таким клиентам она заходила на «закуску» – после них не оставалось сил. А потом медленно плелась домой, мечтая об одном: лечь и поспать.

Но были и милейшие, интеллигентнейшие старики, которые страшно смущались, что побеспокоили доктора. Предлагали чай, краснея, совали баночку варенья или меда, снова извинялись и снова благодарили.

Через несколько месяцев Лиза начала привыкать и постепенно втянулась. Ко всему человек привыкает.

Месяца через два Лиза дописывала последнее назначение вечернего приема.

Ну, кажется, все – в дверь больше не ломились, коридор опустел. Лиза посмотрела на часы: до конца приема оставалось пятнадцать минут. Можно было собираться домой.

Отпустила медсестру Марину – мать двоих маленьких деток, отложила карты и стала складывать сумку. Стетоскоп, ручка, бланки рецептов… Хотя зачем ей брать бланки, она завтра в утро. Лиза положила бланки на стол, допила остывший чай, подкрасила губы, – и тут дверь без стука открылась и в кабинет, бесцеремонно, даже нахально, вошла женщина.

– Ваша фамилия? – недовольно спросила Лиза, демонстративно глянув на часы.

Женщина не ответила, не поздоровалась и не извинилась. Она села нога на ногу, откинула длинные светлые волосы и уставилась на Лизу.

– Вы не ошиблись кабинетом? – резко спросила Лиза. – Мой прием окончен.

– Я не ошиблась, – усмехнулась незнакомка.

Лиза растерялась. Сумасшедшая, наверняка с приветом. Сейчас надо встать и дойти до кабинета заведующей. Ираида Ивановна умеет разбираться с нахалами. Если она еще там, в кабинете…

А женщина недобро, внимательно и нагло оглядывала Лизу.

– Я не ошиблась кабинетом, – повторила она. – Моя фамилия Корнеевская, вам она знакома? Вероника Сергеевна Корнеевская. Ну, сообразили?

Лиза вздрогнула и громко сглотнула.

Первое, что пришло в голову: а она красавица. Светлые волосы, серые глаза. Красивый маникюр на тонких ухоженных руках. На шее элегантно повязана шелковая косынка, жемчужные шарики в ушах – Лиза о таких мечтала. Бежевый джерсовый пиджак на металлических позолоченных пуговицах, высокие сапоги из блестящей кожи.

– Удивлены? – вновь усмехнулась Корнеевская и кивнула. – Вижу, удивлены.

Не дождавшись ответа, истерично рассмеялась.

– Не ожидали? А зря!

Кажется, она наслаждалась растерянностью соперницы.

– Знаете ли, меня учили бороться. Вас, видимо, тоже? – спросила Корнеевская. – Ну? И кто кого? Мы ведь на ринге, не так ли?

Лиза молчала.

– И мне есть за что бороться, – продолжала Корнеевская. – Шестнадцать лет семейной жизни. Вы не поверите – счастливой семейной жизни! Общая дочь. Общая молодость, студенческие годы, ну вы, наверное, в курсе? Квартира, машина, дача. Немало, не правда ли?

Лиза по-прежнему молчала.

– Так вот, милая девушка, – напирала Корнеевская, – бороться я умею. Научилась. Вы думаете, у него такое впервые?

Лиза вздрогнула.

– Да бросьте! – Корнеевская откинулась на стуле и небрежно махнула рукой. – Какое впервые! Максим у нас красавчик, и вас, желающих, не поезд, а целый состав! Врачихи, медсестры, больные… Поди отбейся! Трудно ему, бедному мальчику. Нежному, избалованному, капризному мальчику, привыкшему получать все, на что упал взгляд.

Она сочувственно посмотрела на Лизу.

– У него и маман такая же, свекровь моя. Все что захочет и все что попросит! А вы всегда такая молчаливая? – усмехнулась Корнеевская.

– Я просто устала, – еле выдавила Лиза.

– Немудрено. – Корнеевская кивнула. – Столько лет по кладовкам прятаться!

– Что вы от меня хотите? – почти крикнула охрипшая вдруг Лиза. – Зачем вы пришли?

Законная жена вела себя уверенно и расслабленно: вот-вот достанет сигарету и изящно закурит.

«Ей бы пошло», – подумала Лиза.

– А посмотреть на тебя! – заявила та.

– Мы уже на «ты»? Что же нас так сблизило? – удивилась Лиза. – Посмотрели?

Лицо законной исказилось гримасой.

– Ты на «вы» не заслуживаешь! Валяешься под чужим мужиком и уважения требуешь?

– Ничего я не требую, – упавшим голосом ответила Лиза. – Я прошу. Уйдите, а? Хватит. Ей-богу, достаточно.

Она заставила себя посмотреть на незваную гостью.

– Знаете, мне кажется, здесь нет победителей. Вы хотели меня унизить? У вас получилось. Но заодно вы унизили и себя, вам не кажется?

Корнеевская резко встала, подхватила красивую дорогую сумку, мотнула головой, откинула волосы и дернула дверь.

У двери обернулась:

– Мне наплевать на унижение, поняла? Ты думаешь, у меня его никогда не было? Но тебе я предлагаю – пока предлагаю – исчезнуть. Просто исчезнуть из моей жизни. Из нашей жизни. Сгинуть, раствориться. Иначе, – она усмехнулась, – иначе я здорово испорчу тебе жизнь. Не все же тебе портить мою, а, дорогая?

И, громко хлопнув хилой картонной дверью, Вероника Сергеевна Корнеевская с достоинством вышла.

«Идиотизм, – подумала Лиза. – Какой идиотизм – ее визит. Чего она хотела добиться? Напугать меня? Продемонстрировать свою красоту? Да нет, оскорбить. Что ж, ей это удалось».

Выходит, законная сделала правильно: результат достигнут, соперник повержен и растоптан. Низвергнут.

Домой Лиза добралась с трудом – ватные ноги не шли, волочились. Еле открыла тяжелую подъездную дверь.

Мария бросила короткий, но пронизывающий взгляд.

– Ужинать будешь?

Лиза отказалась и ушла к себе. Не раздеваясь упала на диван, уткнулась лицом в подушку и только тогда разревелась.

А он не звонил. Первые три недели Лиза ждала, а потом перестала. И все опять оказалось банально и просто, и ничто не имело цены – ни его слова, ни их общие планы, ни вся прежняя жизнь: все оказалось дешевым враньем. И он – этот супергерой, этот успешный красавец, взрослый и состоявшийся мужчина – оказался таким же трусом, как юный капризный Дымчик. Даже смешно: они казались абсолютной, полнейшей противоположностью!

«Почему мужчины так боятся объяснений? – размышляла вечерами Лиза. – Ну, допустим, решил ты остаться в семье. Причин – миллион, я готова понять. Дочь, родители, общее хозяйство. Все заработано, выверено, продумано, расставлено, и с этим сложно расстаться. Плюс жалость, муки совести… Но почему не расстаться по-человечески, как говорила мам-Нина, по-людски?

Как можно не встретиться, не поговорить? Как можно делать вид, что ничего не было – ни встреч, ни совместных поездок, ни чужих квартир, ни чертовой бельевой? Как можно делать вид, что ничего не произошло? И, самое главное, как возможно перечеркнуть все это, выкинуть из головы, сердца, изъять из души? Амнезия, только она способна на это. Но у него же не амнезия!»

Три года жизни.

Три года объятий, прикосновений, поцелуев, полного слияния душ и сердец.

Три года слов, от которых кружилась голова и останавливалось сердце. Общих секретов. Тайных, известных только им двоим, знаков, мелодий и жестов. Совместных планов.

«Но у меня же тоже не амнезия! Неужели я опять все придумала?..»

Через месяц Лиза не выдержала и позвонила сама.

Потому что не жила, а мучилась, ждала и страдала, и крутилась возле телефона, и бежала как сумасшедшая, если раздавался звонок.

Однажды в коридоре поскользнулась и растянулась: поехала в скользкой тапке нога – господи, ну и поза, хорошо, что никто не видит! Просто распятая лягушка. Было больно и смешно, так и сидела на полу, зареванная, униженная, несчастная. И смеялась сквозь слезы…

Потому что надо поговорить, надо поставить точку. Она уже поставлена? Ну нет, это ее не устраивает! Категорически не устраивает, и вообще – зачем облегчать ему жизнь? Зачем делать вид, что ничего не было?

Лизе хотелось увидеть его бегающие глаза, растерянное лицо, жалкую прыгающую улыбку. Хотелось насладиться его стыдом – хотя нет, не то: хотелось разлюбить его, разочароваться.

Чтобы Максим посмотрел в глаза и все сказал.

Но что тут сказать, что? Что она хочет услышать?

«Я трус и подлец»? Этого он не скажет.

«Я разлюбил тебя»? И на это у него не хватит смелости.

Но, увидев его жалким, выкручивающимся, испуганным, услышав его убогое лепетание, его вранье, она сумеет возненавидеть. Ей станет легче.

Странно, но трубку он взял мгновенно, как будто караулил и ждал ее звонка.

– Максим… – хриплым шепотом сказала Лиза.

– Перезвоню, – коротко бросил он и повесил трубку.

Лиза села на табурет. Сердце билось как бешеное. Ледяные ладони вцепились в халат. Пытаясь унять дрожь, Лиза крепко, до боли, сцепила пальцы в замок.

«Он перезвонит, – стучало в голове. – Он дома и не может говорить, понятно. Сейчас он выйдет на улицу и позвонит ей из автомата. Сколько ему понадобится времени? Пятнадцать минут, полчаса? Надо же что-то придумать».

Лиза уставилась на настенные часы.

Он не перезвонил. Ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Никогда.

Лизу по-прежнему не отпускало. Страдала так, что болело сердце. И горше, чем от потери любимого, горше, чем от предательства, – была окончательная потеря веры в человечество, в мужчин. Кто придумал и кто назвал их сильным полом?

Что страшнее – предательство или потеря? Это не измерить, но одно влечет за собой другое.

«Надо жить, – твердила Лиза, сцепив зубы. – Ради дочки. Ради Марии. Ради себя».

В конце концов, она сильная, – да и слава богу, что все это случилось теперь, а не спустя годы. Вышли, как говорится, с малыми потерями.

Слова, слова… С какими малыми потерями, Господи? Кто измерит эти потери? Еле выскреблась, еле спаслась. Еле выжила.

А жить было надо: ходить на работу, покупать продукты, относить в прачечную белье, проверять у дочки уроки.

С приближением переходного возраста отношения с дочерью осложнились. Сколько раз Лиза замечала сходство Анюты с кровной матерью – и от этого становилось не только горько, но и страшно. Не зря существуют пословицы: кровь не водица, яблоко от яблони, что там еще? Выходит, что гены важнее воспитания? Строптивый Анютин характер с возрастом усугублялся. Или все подростки такие?

«Ладно, ничего страшного не происходит, – успокаивала себя Лиза. – Подумаешь, нахамила, вспомни себя! Ты и сейчас не сахар, а ведь взрослая, пожившая и хлебнувшая женщина, а Мария по-прежнему раздражает…»

Почему бы ее, Анюту, не раздражала собственная мать? Да еще такая – жесткая, требовательная, контролирующая. Так что Ритка тут ни при чем, Лиза тоже хороша. Слишком строга она с дочерью, слишком бескомпромиссна.

А что Анюта тот еще фрукт – кто этого не знал?

– У меня переходный возраст! – кричала дочка.

– У тебя с рождения переходный возраст, – вздыхала Лиза. – И прикурить ты всегда давала!

Строптивая, да. Но строптивость – проявление характера. Наглая, – но они все сейчас наглые. Врет… А кто не врал или не врет?

«Главное, что у нее есть сердце, душа, – утешала себя Лиза. – Вон как переживает за бабку: бабуля, приляг, бабуля, чаю? Бабуля, таблетку?»

Любит бабушку, и это хорошо, от нее-то самой Мария тепла не видит. Уход, внимание – да. Но не тепло и не любовь: этого не случилось, что поделаешь.

Мария любви не требовала и претензий не предъявляла.

«У всех своя правда, – в свою очередь размышляла Мария. – Лиза в отца, упрямая. Характер у Ленечки был о-го-го. Ладно, что жаловаться, все ж хорошо. В семье, с дочкой и внучкой, любимой внучкой, с которой хорошие доверительные отношения, взаимная нежность и любовь, что еще надо на старости? Здоровья немножко, и все».

А оно подводило. Но и это нормально: возраст. Хорошо, что дочка врач. Правда, Мария старалась по пустякам дочку не беспокоить. Понимала, что Лизе и так хватает. Работа нервная, сложная – с людьми вообще сложно, а уж с больными! Семью на себе тянет, все на ней. И главное – одна, лучшие годы и без мужчины, без друга… В кино – с Аней или одна, в театр – одна, в кафе… Нет, в кафе Лиза не ходит, денег жалко. Иногда Мария думала: может, зря они с Лешкой тогда не сошлись, а вдруг бы сложилось?..

«Ой, нет, – тут же отвечала сама себе. – Только не Лешка. Да мало ли хороших? Только подходят не все».

Просто не везет ее Лизке, и все. Красивая, умная, толковая, работоспособная. А не везет. Сильным женщинам всегда не везет: так и тянут все на себе, всю жизнь, как ломовые лошади.

Совсем замкнулась ее Лиза, еще молчаливее стала – слова не вытянешь. Хмурая, улыбаться разучилась. Брови сурово сдвинуты, губы поджаты. Любой мужик испугается.

«Как дела?» – «Идут».

«Как на работе?» – «Обычно».

«Хорошо себя чувствуешь?» – «Нормально».

«Могу чем-то помочь?» – «И так помогаешь».

Коротко и сухо.

Мария смотрит на дочь – и видит, как та стареет, замыкается в себе, превращается в настоящий сухарь. А ведь красавица, ладная, стройная, длинноногая, глаз не отвести. Только не следит за собой, наплевать ей на это. А был бы муж – не плевала бы. Или если бы счастливая была. Но глаза холодные, нет в них жизни. И походка такая странная: рубленая, мужская. Мало в ней женственности, манкости. Точнее, совсем нет…

До слез ее жалко: за что? Легко сломать и растоптать женщину, предать, оставить – и все, нет ее, красивой, милой, улыбающейся. Даже оболочки нет, слетела, что говорить про душу? Замерзшая у Лизки душа, застывшая, на кусочки расколотая. Бедная девка, бедная, хуже нет женского одиночества… Вот она, Мария, счастливая. Несмотря ни на что. И ни о чем она не жалеет. И вся ее жизнь, тяжелая, трудная, скудная, была одним сплошным счастьем, потому что у нее был любимый. Она и представить себе не могла, чтобы от него отказаться! Правильно она сделала или неправильно – ни разу не пожалела. Ни Москвы не пожалела, ни удобств. Ни дочери… Потому что любила, а это все оправдывает. Или нет?

Лиза рассматривала единственную – затертую, блеклую, помутневшую – фотографию своего отца. Мария говорила, что они похожи. Ей виднее, но по фото ничего не поймешь, Марии просто хочется верить. Хочется верить, что именно он отец ее дочери. Не пустой случайный трехкопеечный пустобрех Топольницкий, а он, ее Ленечка, ее муж и любимый.

Лиза отложила фотографию. И все-таки, если решиться и найти его законных детей? Вдруг это правда ее кровные брат и сестра?

От волнения Лиза нервно заходила по комнате. Сказать Марии или не говорить? И как она это воспримет? Та семья для нее враги, предатели. Но при чем тут дети? Да и жену его сложно осуждать: это он ее предал.

Сколько им лет, этим детям? Немного за сорок? Мария говорила, что они погодки или что-то подобное, в общем, с небольшой разницей и старше Лизы на несколько лет.

Найти их несложно: есть адресный стол, есть фамилия, правда, нет имен. Хотя Мария наверняка знает их имена.

Никого у них нет, никакой родни. Случись что – как же Анюта? Возможно, они не захотят общаться, и даже скорее всего. Отец для них – предатель, изменник и уголовник, Мария – его любовница, наглая и ушлая баба, уведшая его из семьи.

Можно себе представить, что говорила им мать.

Надо сказать, Мария не удивилась.

– Знаешь, а я ждала, когда ты надумаешь, – задумчиво сказала она и громко вздохнула. – Ну попробуй, запретить я тебе не могу, хотя в успех предприятия не верю.

Мария внимательно посмотрела на дочь.

– Его жена, – Мария презрительно усмехнулась, – ну, та, что называлась женой, наверняка их настроила против.

– Ну, знаешь, – хмыкнула Лиза, – ее можно понять. Все-таки двое детей, ну и все остальное – суд, приговор, зона… И ты, и твой ребенок.

Мария кивнула.

– Конечно. Так что ни на что не рассчитывай. Думается мне, что они и разговаривать с тобой не станут.

– Попробую, – ответила Лиза. – Ты помнишь их имена?

– Еще бы, – усмехнулась Мария, – и имена, и примерный адрес. Иришка и Владик. Точнее – Ирина и Владислав. Жена – Альбина. Кажется, Альбина Петровна. Фамилию носила его, а что было потом – не знаю.

– Я бы на ее месте сменила, – бросила Лиза. – А адрес?

– Героев Панфиловцев, – уверено, без запинки, сказала Мария, – а дом… Кажется, восемь, но точно не помню. Помню серую мрачную панельку, длинную и унылую, со страшными черными швами.

Уже легче. Имена, адрес. Наверняка дети уехали, у всех свои семьи, а мать, бывшая жена, если жива, то, скорее всего, там и живет.

В справочном довольно быстро дали адрес Владислава Леонидовича Чернея.

– Повезло, что фамилия редкая, – вздохнула служащая. – У вас даже точного года рождения нет, искали бы до морковкиного заговенья!

Проживал Владислав Черней совсем в другом месте, на противоположном конце столицы: на улице Профсоюзной.

Лиза решила, что сначала надо найти брата – с мужчиной разговаривать проще: они долго не держат обид и, как правило, забывчивы и не мстительны. А дочку Иришку, Ирину Леонидовну, и уж тем более старуху Альбину, оставим на потом, на десерт. Если она, конечно, жива…

И Лиза решила, что в субботу поедет в Черемушки. А там будь что будет.

Накануне глаз не сомкнула, нервничала ужасно. Встала припухшая, раздраженная. Но крепкий кофе сделал свое дело, а французская пудра и тушь реставрацию завершили. Лиза посмотрела в зеркало и осталась довольна – насколько в принципе умела быть довольной собой.

Выбравшись из метро, Лиза в растерянности огляделась по сторонам. Район незнакомый, она в нем была впервые, да и если бы не впервые – поди найди среди одинаковых серых пятиэтажек ту, что нужна тебе. Хорошо бы узнать направление, куда двигаться, а то некстати зарядил дождь.

Лиза шла по Профсоюзной улице, а дождь набирал силу, и ветер не отставал, вырывая из рук красивый, дорогой, но хлипкий японский зонтик.

«Не дай бог, сломается, – вздохнула Лиза. – Недавно купила».

И вот на фасаде стандартной пятиэтажки нужный номер. Лиза остановилась, отдышалась, осмотрелась.

Смотреть было не на что: мокрые облезлые скамейки у подъездов, наполненные доверху урны, чахлые и темные от дождя кустики с белыми ягодами – как они называются?

В детстве она их любила, белые твердые ягоды держались на ветках до самых морозов. Однажды Лиза сорвала несколько веток и принесла домой. Горда собой была невероятно – умница, что сообразила! – и протянула их мам-Нине:

– Вот, это тебе, поставь в вазу! Красиво, правда?

– Зачем еще? – недовольно буркнула та. – Тоже мне букет!

И Лиза выкинула в окно красивые веточки, заперлась в ванной и горько заплакала. Как же ей было обидно! Она тогда мам-Нину ненавидела. Пусть она даже делала для нее все что может, пусть даже и посвятила ей жизнь.

«Снежная ягода», – вспомнила Лиза.

Да, снежная ягода. Но мам-Нина называла ее волчьей и кричала, что она ядовитая.

От волнения дрожали коленки, хотелось присесть. Но лавочки были мокрыми, а ни газеты, ни пакета в сумке не было.

«Еще пять минут, – повторяла она, – еще пять, не больше».

Распахнулась подъездная дверь, и из нее, как футбольный мяч, выскочила девочка в синей курточке и красной шапке. В руках у нее была лопатка и ведерко, и девочка остановилась, оглядывая двор. Кажется, копать было негде и нечего, ранний снег растаял и смылся дождем, а осевший песок был мокрым, слежавшимся.

– Девочка! Постой! – остановила ее Лиза. – Погоди!

Девочка, рьяно готовящаяся бежать дальше – это было написано на ее маленьком конопатом личике, – притормозила и с недовольством посмотрела на незнакомую тетю.

– Че вам? – грубовато спросила она.

– Постой, – повторила Лиза. – Ты не знаешь такого дядю Владислава? Он здесь живет.

– Жил, – скорчив гримасу, ответила девочка, – Яськин папаша. Жил да сплыл, ушел он отсюдова, развелись они с тетей Надей. И Яську бросил. Всех бросил: и Яську, и тетю Надю, бабка говорит, что он гад.

– Какая бабка? – растерянно спросила Лиза. – Чья?

– Да моя, чья же еще! Моя бабка Дуня! Она про всех мужиков так говорит! И про моего отца тоже!

И девочка, с досадой махнув рукой, собралась бежать дальше.

– А тетя Надя эта, – быстро спросила Лиза, – и Яся эта? Они добрые?

Девочка с удивлением уставилась на незнакомую приставучую тетку.

– А я почем знаю? – ответила она. – Я у них денег не занимала!

Лиза расхохоталась, маленькая рыжая торопыга явно улучшила ей настроение. Да уж, видимо, эта бабка Дуня тот еще воспитатель!

И девочка рванула вглубь двора.

– Спасибо тебе! – крикнула Лиза ей вслед.

Ценный источник информации – эта рыжуха.

Значит, братца Владика здесь нет, но есть бывшая жена и дочка. Может, попробовать? Хотя бы узнать новый адрес братца, вдруг повезет?

Поднялась на третий этаж.

«Я у них денег не занимала!.. – вспомнила Лиза и улыбнулась. Стало полегче. – Но, скорее всего, притащилась я зря: какая брошенная жена захочет быть милой и разговорчивой?»

Дверь открыла высокая полноватая женщина в домашнем халате. Лицо у нее было приятное, даже красивое… Если бы не большое темно-красное родимое пятно, расползшееся по правой половине лица.

Женщина с удивлением смотрела на незнакомку.

– Вы к кому? – доброжелательно спросила она.

– К вам, добрый день! – опомнилась и быстро ответила Лиза. – Вы же Надежда? Простите, не знаю вашего отчества!

– Я-то Надежда, – кивнула та. – А вы кто? И к кому? Мы с вами вроде о встрече не договаривались.

Смутившаяся Лиза затараторила, пытаясь покороче и попонятнее изложить суть визита. Женщина слушала молча, и, кажется, все это ей не нравилось.

– Да-да, все сразу сложно понять, но я, судя по всему, сестра вашего мужа, – говорила Лиза, – сестра по отцу, от второго брака. В общем, решила родню отыскать, а в справочном дали ваш адрес. Адрес дали, а телефон нет, ну и предупредить о своем визите я не могла, вы уж простите. Но с Владиславом хотелось бы встретиться и пообщаться, все-таки брат…

Женщина не перебивала, но все больше хмурилась, и, кажется, сомневалась.

«Сейчас пошлет куда подальше и правильно сделает. И я бы на ее месте… Да еще в законный выходной…»

Лиза окончательно сникла.

Но Надежда вздохнула и сделала шаг назад.

– Ну, проходите, – неуверенно, через паузу, сказала она.

Лиза вошла в узкую прихожую, и на нее сразу пахнуло теплом жилья и уютом, вкусным кофе и поджаренным хлебом.

Прошли на кухню, маленькую, как все хрущевские кухни, но опрятную и симпатичную. Стол под красной клеенкой в горошек, красный же пластиковый абажур, «гороховые» шторки в тон клеенке, горшки с белыми фиалками и алой геранью – все продумано и подобрано, и явно с любовью. Надежда завтракала, и на столе стояла высокая, красная в горошек, кружка с кофе, а на тарелке – поджаренный, намазанный джемом хлеб.

Лиза сглотнула: надо же, проголодалась. Ну да, стресс, а стресс она всегда заедала.

Не спросив гостью, хозяйка принялась варить кофе и положила в тостер пару кусков белого хлеба.

Лиза устроилась на стуле, с благодарностью отхлебнула крепкий кофе и, не стесняясь, намазала теплый хлеб абрикосовым джемом.

Надежда села напротив, отпила из чашки, поморщилась: остыл, но новый варить не стала. Внимательно посмотрела на Лизу и наконец спросила:

– Так что вы хотите узнать?

– Познакомиться, – смутилась Лиза, – познакомиться и, возможно, продолжить общаться. Знаете, у меня никого, ну, кроме дочки и… мамы. Родня никогда не бывает лишней, особенно брат. А ваша дочка – она же приходится мне племянницей!

– Владислав здесь не живет, – отведя глаза, ответила Надежда, и по ее лицу пробежала легкая тень. – Мы развелись два года назад, и он съехал. А дочка гостит у моей мамы в Подольске, сейчас же каникулы.

– А-а-а… – протянула растерянная Лиза, – извините. А вы, случайно, не знаете, где можно найти Владислава? Как вы думаете, есть шанс, что он… меня примет, что захочет общаться?

Ей нравилась эта женщина. Спокойная, неторопливая, домашняя. Гостеприимная. Нравилась эта крошечная уютная кухонька, и кофе нравился, и джем, и доверие, с которым хозяйка впустила ее в свой дом и свою жизнь, и ее серые доброжелательные глаза. Наверное, хорошо иметь такую подругу.

– Новый адрес? – переспросила Надежда и со вздохом качнула головой. – Я не знаю его новый адрес, зачем он мне?

Они помолчали. И вдруг, неожиданно, Надежда заговорила.

Было видно, что ей все еще больно, обидно и непонятно.

– Мы ведь так хорошо жили, – говорила она. – Ничто не предвещало, совсем ничто! А вот случилось… Как опоили…

Она рассказала, что ушел он к коллеге – немолодой и совсем обычной женщине, ничем не примечательной.

– Такие на рубль пучок, как говорила моя бабушка. Обычная разведенка, воспитывающая сына-подростка. Живут они в ее квартире, в районе Павелецкой. Это вся информация… А Владислав здесь часто бывает, приходит к дочке, ну и вообще, мне кажется, он скучает. Нет, не по мне – по нашей прежней жизни, – поспешно пояснила она.

Помолчав, она продолжила:

– Мы замечательно жили. Очень хорошо, весело, интересно. Гости каждые выходные – наша туристическая компания, шайка, как мы ее называли, шайка-лейка. Вместе байдарочные походы, горы, море – мы много путешествовали. На Сахалине были, вы представляете? На Камчатке! На Алтае, в Чите, во Владивостоке. Весь север прошли, да и не север тоже… – грустно говорила Надежда. – По Военно-Грузинской дороге, на Севане, представляете? И квартира эта, – она обвела глазами кухоньку. – Мы ее так долго ждали, а потом сами делали ремонт. Сюда столько души вложено, да и труда, вот он и скучает. Помнит, наверное, как нам было здесь хорошо. Или я все придумываю…

Надежда встала, вылила остывший кофе в раковину, помыла турку, насыпала две ложки свежего кофе, залила водой и включила конфорку.

– И по стряпне моей, похоже, тоже скучает, – она улыбнулась, – вот точно скучает! Похоже, что там нашего Владика кормят не очень. Придет и спрашивает: «Надь, у тебя супчику нет?» Часто приходит, чаще, чем мне бы хотелось…

И как этот братик-Владик ушел от такой милой женщины? Непостижимо!.. Надежда – сама искренность и благородство. Выходит, братик – дурак.

– Простите, а вы что-то слышали про его отца?

– Разумеется! – отвернувшись от плиты, сказала Надежда. – Вы уж простите, но мало хорошего. Знаю, что он сел за растрату, завел другую женщину и нового ребенка, семью оставил – ну, в общем, классика жанра. Подлец, негодяй, вор, сироты-дети, но бог его наказал, как-то так… Все со слов покойной свекрови, она до конца жизни его не простила и все говорила о нем, говорила… Как понимаете, сплошные гадости. Иногда мне казалось, она этим жила. Возможно, я что-то путаю, – да и, по правде, я не очень-то слушала… Да! – вспомнила вдруг она. – Они работали вместе с любовницей, и ее, если я не путаю, тоже обвинили, и она тоже села. Все так?

Лиза медленно покачала головой.

– В целом – да. Но вообще-то – не очень.

И Лиза заговорила. Надежда внимательно слушала, иногда задавала вопросы, варила свежий кофе. Лиза закончила и извинилась:

– Господи, столько времени у вас отняла, да еще в выходной!

Надежда махнула рукой:

– О чем вы! Да и дел особенно нет: дочка у мамы, муж у бабы, – грустно улыбнулась она. – А значит – ни стирки, ни глажки, ни готовки. Я теперь – свободный человек! Погода паршивая, выходить неохота… Так что ни от чего вы меня не оторвали, к тому же завтра воскресенье, еще успею сойти с ума от безделья. Всю жизнь в хлопотах, планах, всегда думала – только бы все успеть, а тут… Другая жизнь… В общем, странная это свобода, никак не могу к ней привыкнуть…

Надежда покачала головой.

– Судьба у вас… Да уж, досталось… И тетка ваша… Вроде и делала все, а каменная, не пробьешь. И мать ваша, и разлука длиною в жизнь… И отец, которого вы не знали, и дочку растите одна… Но какая вы умница, Лиза! Большущая умница! Медицинский закончили – сама, без поддержки! И мать забрали! Не каждый бы, правда? А вы – вы не сломались, а поднялись! Вы просто герой, в смысле, героиня. Удивительной силы вы человек!

– Ну, мало ли нас, одиноких мамаш, – улыбнулась Лиза, – а мать… Вы знаете, Надя, а я ведь так и не назвала ее мамой, сплошные местоимения или по имени… Не могу, надо бы, а не могу. Сама мучаюсь, а не могу.

– Значит, не время, – уверенно сказала Надежда. – Но я уверена: когда-нибудь оно придет! А Владик… Знаете, он неплохой человек. Не злой, не капризный, не вредный. Такой… тюфячок безобидный. И тут – этот фортель… Мне кажется, он и сам не рад, что все так повернулось. Не то что я его жалею – скорее, сочувствую. Не чужой ведь, родня… Рвется он сюда, я вижу, как здесь ему хорошо. Все родное, знакомое. А там, видимо, не очень… Но пусть расплачивается, правильно? Наделал дел – сам и разбирайся. Себя надо жалеть, верно? А вот этого мы, русские тетки, совсем не умеем…

Рассказала Надежда и про бывшую свекровь – женщину болезненную, капризную и очень обидчивую.

– Ох и намучила Альбина своих детей – и Владика, и Ирину. Два года назад умерла… Ирка, дочь, жила с ней, в той самой квартире – на Героев Панфиловцев. Сама себя Альбина сгноила, сама захотела такой жизни. Одна злость и обида, только и поносила своего Леонида и его женщину, только и проклинала. Сколько на их головы грязи вылилось, представить сложно. Да вам и не надо. А ведь была неплохой – и внешне, и вообще… Хозяйственная даже. Замуж могла бы выйти, прожить другую жизнь. А выбрала обиду, злость и неисчерпаемую ненависть. Ну, ее право…

Вдруг Надежда грустно улыбнулась:

– А Ирина наша неплохая, раньше мы дружили, а сейчас близости нет. Ну уж как есть, я стараюсь никого не судить. У Ирины сложный характер, к ней так просто не подойти. В мать пошла, в Альбину, у той тоже высокомерия выше крыши. Да и жизнь у нашей Ирки не сахар. Вроде и все нормально – муж при должности, заботливый, из тех, кто все в дом. А она… Ой, это уже сплетни, а сплетни я не люблю. И кстати! Вы с ней похожи, с нашей Иркой! Очень похожи, я увидела вас и обомлела. А Владику я все расскажу! Кстати, оставьте свой телефон и мой запишите. Хоть мы с вами не кровные родственники, но общаться-то можем! Владислав заявится в любую минуту, заскочит, как он говорит, посмотреть, все ли в порядке. Заскочит… Смешно, правда? Слово какое…

Уходя, Лиза Надежду приобняла.

«Вот бы мне такую мудрую и спокойную подругу, – снова подумала она. – Да и девочки у нас обеих! И вообще хорошо все сложилось – что сначала Надежда, а не братик-Владик… Как бы с ним разговор пошел? И получился ли? Вопрос».

В хорошем настроении Лиза бодро шагала к метро. У метро зашла в булочную, и повезло – при ней разгружали свежие торты. Взяла любимую «Сказку», и предвкушала чаепитие на родной кухне – втроем, семьей.

А Надежда, Надя, Надюшка, станет ее самой верной и близкой подругой, на всю дальнейшую жизнь. Не подругой – сестрой.

Братик-Владик позвонил через три дня: видимо, размышлял, стоит ли звонить этой самозванке, дочери главного врага их семьи, или нет?

Но человеком он был податливым, слабым и мягким и под воздействием бывшей жены согласился. Надежда говорила, что незваная сестрица – женщина славная, да еще с тяжелой судьбой, и мать ее, эта, как говорила свекровь, змея и интриганка, давно за все расплатилась. И была ли она змеей и интриганкой? Влюбилась до одури, родила от любимого, поехала за ним в глушь, ничего у семьи не отобрала, ни на что не претендовала. И жизнь свою прожила – не приведи бог, в условиях жутких, в климате ужасном, да еще без единственной дочери! Чем не героиня и декабристка? А их матушка осталась в Москве, в своей квартире, со своими детьми. Понятно, что материально было непросто, но сравнивать нечего.

– У каждого свой выбор, – дрогнув лицом, коротко бросил бывший муж.

Длинный страстный монолог Надежды Владислав выслушал, а потом тяжело вздохнул.

– Ну понял я, понял! Все, тему закрыли.

– Позвонишь ей? – уточнила Надя.

– При одном условии, – смущенно улыбнулся бывший. – Супа нальешь?

Выглядел он, надо сказать, довольно жалко.

«Опять голодный», – вздохнула Надя, и в сердце всколыхнулась жалость.

Пока он жадно ел суп, Надя сидела напротив.

Классическая поза кормившей женщины: локти на столе, голова в ладонях, взгляд полон печали и радости – мой!

Ее ли? Похоже, что все еще да. Но знают об этом только они, он и она, знают, но молчат.

Прощаясь, он прятал глаза, но Надя видела, что больше всего на свете он хочет остаться.

«Фигушки! – подумала она. Хотя сделать это было проще некуда, хватило бы слова. – Ну уж нет, мучайся дальше! Помайся, как я, как Яся. А то как все просто – ушел, пришел! Сравнил, где лучше, – и нате вам, нарисовался! Ты еще походишь у меня, ноги побьешь!»

Дверь закрыла и плакала. От жалости к себе и дочке. От жалости к нему. Вот же козлина, так все испортить! А какая у них была хорошая, крепкая и дружная семья…

«Ох, Владка! Что ты наделал…»

Итак, через три дня раздался звонок.

Лиза подошла к телефону и тут же поняла, что это он.

Говорил братик Владик медленно и вяловато, как бы сомневаясь и раздумывая.

– Думаю, нам нужно встретиться. Только когда? – Он замолчал.

– Да в любой день, – тут же ответила Лиза, – хоть завтра!

– А как мы узнаем друг друга? – Он тяжело вздохнул.

Лиза рассмеялась.

– Ну, во-первых, я видела вашу фотографию. То есть твою фотографию. А во-вторых – мы должны друг друга почувствовать.

На это он промолчал.

Договорились на завтра, в восемь вечера у Почтамта.

Лиза нервничала, разглядывала себя в зеркало – не хотелось бы предстать перед братом усталой и зачуханной теткой.

В назначенный час у Главпочтамта стоял полноватый мужчина интеллигентной наружности. Драповое пальто, нерповая кепка с козырьком, очки. Росту среднего, телосложения тоже, одет как среднестатистический кабинетный работник. Ну совсем не похож этот братик Владик на героя-любовника! Простой обыватель, типичный семьянин с репутацией верного мужа и приличного человека.

Лиза подошла к нему и окликнула.

– Это я, – сказала она и улыбнулась.

Он вздрогнул, разволновался, потоптался на месте, нервно поправил очки и выдавил улыбку.

– Ну? Какие планы? – поинтересовался братец, кажется, не разочарованный видом новообразовавшейся сестрицы – и правда, ужасно похожей на Ирину. – Куда двинемся?

И обреченно вздохнул.

«Будто на Голгофу, – подумала Лиза. – Ну что ж, мне не привыкать принимать решения… Так и есть, типичный пентюх. И как загулял? Впрочем, такие наивные и попадаются, окрутить их несложно. А глаза – тоскливые и несчастные… Надо же, и таких любят, слабых и нерешительных. Обыкновенных. Рядовой сотрудник средненького НИИ, а для кого-то лакомый кусок. Для Нади понятно – общая молодость, жизнь, ребенок. А этой, новообразованной? Да тоже ясно: бабское одиночество. Любой сойдет, лишь бы свой. Это тебе, дуре, королевичей подавай. Сильных, умных, успешных. Чтобы все брал на себя, все решения и все проблемы. А этот братец – явно не из них».

Перебрасываясь незначительными фразами, шли по Сретенскому. Обсуждали ерунду, погоду, новый фильм Рязанова, детские каникулы, школу.

Лизе хотелось утешить его, похлопать по плечу:

«Не робей, братишка! Надя любит тебя. И Яся любит. Примут они тебя, куда денутся! И все будет как прежде. Может, не сейчас, попозже, Надю тоже можно понять. Ты наберись терпения, сам знаешь, что виноват… – И тут же сама себе поразилась. – Вот тебе раз – пожалела! Он же такой же, как все, а ты пожалела? Голос крови? Да ну, глупости».

Замерзли, зашли в рюмочную. Там было тесно и жарко, вокруг круглых столиков толпились поддатые мужички. Пахло табаком и алкоголем.

«Обстановочка так себе, зато выпьем, согреемся».

Выпили по сто граммов зубровки, закусили бутербродами с колбасой и винегретом, потому что ужасно хотелось есть. Все было вкусно, или так показалось, но съели весь черный хлеб, горкой лежавший на тарелке. Мазали его горчицей и ели.

– Ну, одно сходство найдено, – улыбнулась Лиза, кивнув на горчицу. – Будем искать остальные?

Выпив стопку, братец расслабился и разговорился.

Не скрыл, что дома имя ее матери было под строжайшим запретом, и долгие годы он не знал, как ее зовут. Про Лизу, внебрачного ребенка, что-то слышал, но особо не интересовался. Отца почти не помнил, был маленький, но очень стыдился вопросов об отце, не просто стеснялся – боялся. Он всегда был робким, он не Ирка, сестра. Вот та ничего не стеснялась и, если кто-то дразнил или говорил об отце гадости, сразу в драку. Ошиблась природа: он, Владик, должен был родиться девочкой, а смелая Ирка – мальчишкой.

Мать много болела и обвиняла в этом отца. Называла его вором, предателем семьи и страны, и маленький Владик с ужасом думал, что его отец – шпион, такой же, как в фильме «Ошибка резидента», хитрый и обаятельный. Но лет в тринадцать узнал правду и успокоился: главное, что не шпион, не предатель Родины, этого он бы не пережил. А то, что, по словам матери, ворюга… Тоже, конечно, ужасно, но все же лучше, чем шпион.

«Предатель, – настаивала мать. – Всех нас предал, что значит – это другое?»

Эта нервная, обиженная и обозленная женщина – его мать, которую он отчаянно жалел, крайне раздражала. Всю жизнь он слушал одно и то же: отец – подлец, та баба – сволочь. Утомительно, правда?

С сестрой отношения были так себе. Вернее, отношений почти не было.

Сестра, как все девочки, росла и взрослела быстрее, смеялась над ним, правильно считая, что он тюфяк и рохля, подначивала, подкалывала, подзуживала. Ирка была красивая, в отца, а он так себе, в блеклую материну породу, ничего примечательного. Тогда и задумался: а что его красавец-отец нашел в матери? Непонятно. Потом догадался: в загс отца затащили, по известной причине жениться заставили, как сейчас говорят – развели.

У сестрицы была своя компания, и Владик, увалень и тугодум, был ей неинтересен, в компашку его не брали.

Ирка была шустрой, остроумной, смешливой и остроязыкой. Одноклассники с ней не связывались, себе дороже, да и учителя остерегались: знали, что в этой семье случилось большое горе.

Ирка раздражалась на вечно ноющую мать, скандалила и хамила ей в ответ, отношения у них были сложными. Но уход за матерью достался именно ей, хоть и они с Надей не увиливали и помогали чем могли.

У Нади на свекровь были свои обиды, хоть Надя большая умница и замечательный человек.

Лиза слушала, и было понятно, что и там все непросто. Под каждой крышей свои мыши. И все они, ее новообретенные родственники – и тюфяк Владик, и шустрая Ирина, – станут ли родными?

«У всех своя правда». Лиза ненавидела эту фразу, звучащую как оправдание чьих-то поступков: правда на то и правда, чтобы быть одной-единственной, но получалось, что нет, у всех своя.

В рюмочной просидели часа три, успев поговорить о многом. Лиза рассказала свою историю. Про жизнь с мам-Ниной, незапланированную дурацкую поездку к матери, и что в больницу к отцу не пошла, было не до того, и всю жизнь жалеет об этом, но она же не знала, что он ее отец, и в этом тоже винила мать…

Да уж, хватало в их непростой семейке запутанных ситуаций и морских, завязанных намертво узлов. И загадок хватало, и вранья. И ненависти, и любви, и тайн, всего понемногу. Да и помногу тоже.

Пьяненькие, держась под руку, они шли по Сретенскому бульвару, смеялись, по-детски толкали друг друга в бок, подначивали, обнимались, признавались друг другу в вечной дружбе и братской любви.

Лиза уговаривала его подняться и выпить кофе («мы же с тобой хороши!») и глупо хихикала.

Он испугался, беспомощно захлопал длинными коровьими ресницами и вдруг заплакал.

Она тоже испугалась и стала его утешать, жалела как маленького, гладила по щеке, обнимала, обещала, что все наладится и точно будет хорошо, а он всхлипывал и повторял: «Ты правда уверена?»

Мария смотрела на пьяненькую Лизу, но вопросов не задавала.

Зато Анюта не постеснялась.

– Где была, с кем? С бра-а-атом? Ну ничего себе, а! Ну ты даешь, мам! Прям высший уровень секретности!

Она вообще была не из стеснительных, и Лиза даже терялась, слушая ее.

– И как он, этот братан? Красивый? Почему не главное качество для мужчины? Ну ладно, не главное, но и не второстепенное. Ну, тогда богатый? А кем работает? А на машине?

– Аня, Аня! Милая моя девочка. Ну и вопросики у тебя, дитятко, аж страшно становится, – вспыхнула Лиза.

– Только ты, мам, не говори, что богатство тоже не главное! И не говори, что карьера и хорошая зарплата не важны для мужчины!

Лиза вздыхала и качала головой. Хмель отпускал, и очень хотелось прилечь. На дочку сил не было, за это взялась Мария.

Мария отчитала внучку, но та, как всегда, возражала и имела свое мнение. В общем, начался привычный громкий спор и базар, под который Лиза тихонько ушла к себе, легла и тут же уснула.

Наутро позвонила Надежде и все рассказала. Владислав по-прежнему любит ее, страшно тоскует и мечтает вернуться. В общем, хреново блудному сыну, ох как хреново.

– Может, на Восьмое марта, Надь, все-таки праздник? – осторожно спросила она. – Ты уж прости, что я так, нахрапом, брат все же!

– Перебьется, – ответила Надя, – пусть пострадает. Помучается. Не все же нам, женщинам. Ты согласна?

Лиза была еще как согласна! Уж кто, как не она. Вспомнила всех: и Дымчика, и Максима, и даже Лешку приплела – почему он за нее не боролся, а просто взял и ушел?

Так бы и валялась весь день, окучивая свои обиды, как любимый цветок, вспоминала бы все и всех, перебирала и жалела всех теток.

Кстати, Владик позвонил тем же вечером, из автомата, и все спрашивал, как она себя чувствует, не болит ли голова, ну и вообще, как состояние?

– Заботливый братец, так держать! – рассмеялась Лиза и горько вздохнула. – У меня никогда не было заботливого старшего брата… Оказывается, это приятно! Даже когда он – заядлый алкаш.

Посмеялись. А на прощанье он повторил, что они с Иркой очень похожи.

А что удивительного, если они кровные сестры?

С Надеждой, а на правах подруги Лиза называла ее теперь Надюшей, они разговаривали почти ежедневно. Познакомили и девчонок, те удивились, что оказались сестрами. Вроде бы подружились, но с Анютиным характером… Скандальной особой получалась ее дочка, увы… С подружками цапалась, с учителями спорила, с продавщицами в магазине вступала с перепалку.

И только с Марией, с бабушкой, непокорная Анна ладила. С бабушкой конфликтов не возникало, так, короткие легкие перебранки.

«Спелись. И хорошо. Мария ладит с внучкой, а вот у меня не получается. Может, я вообще не умею быть матерью? Может, села не в свои сани?» – переживала Лиза, но тут же себя успокаивала: нет, все она сделала правильно. Что, в детдоме Анюте было бы лучше? Там бы ее точно сломали, согнули через колено, и получилось бы из нее забитое, трусливое существо.

В общем, с дочкой были сплошные переживания. И счастье, что у них есть Мария. Буфер между ними.

Хозяйство вела Мария. Вела как могла, но непритязательную и привыкшую к очень скромному быту Лизу все устраивало, а Анюта прекрасно отмазывалась от супов и тушеного мяса, ныла и побеждала: бабку она всегда побеждала.

С гримасой отвращения отодвинув тарелку, она с хитрым лицом протягивала ладонь: «Ну, баб! Ну пожалуйста!» – и та со вздохом давала рубль или трешку. И Аня мчалась вниз, в кулинарию. Хватала полкило столичного салата с розовыми вкраплениями докторской колбасы, два свиных, в сухарях, шницеля размером с тарелку, и три пирожных, корзиночки или эклеры, ей, бабуле и маме. Обо всем остальном, кроме пирожных, знать маме не полагалось: следы от поедания салата, салатика, как нежно называла его Аня, или хрустящих тоненьких жирных шницелей, тщательно уничтожались. А иначе бы… Ох, ну и врезала бы им мама – мало не показалось бы! Ну правильно, все это было непрактично и дорого, да и еда эта, что говорить, была неполезной и не каждодневной.

– Ну и мы не каждый день, да, Ба? – говорила Аня, видя переживания бабушки. – Ба! Ну что ты расстроилась? Да не заметит она ничего! Мы же с тобой следы заметать умеем! – Аня хитро улыбалась. – Ба, ну не могу я каждый день есть рассольники и щи, не могу! Ну имеем же мы право на маленький праздник? Ну и при чем тут «мама пашет, а мы ее обманываем»? Мы же гуляем на твою пенсию. А мамуля вечером съест пирожное, и всем нам будет праздник, правильно, Ба? Ну что ты молчишь?

Мария вздыхала. Понимала, что внучка вьет из нее веревки, а что делать? Что делать, когда только она, эта трудная и упрямая девочка, любит ее, только от нее, от грубоватой и наглой Ани, Мария видит любовь и нежность? И она щедро, без колебаний и сомнений, с радостью и отчаянием, отдавала ей свою накопившуюся любовь – все то, что не смогла отдать дочери. Ни тогда, в ее детстве, ни потом, когда Лиза стала взрослой…

Надя, Надюша, приняла блудного и несчастного мужа спустя полгода.

– Ну и выдержка, – смеялась Лиза, а я бы так долго форс не держала, не смогла!

– Ты? – Надя качала головой. – Ошибаешься. Ты бы точно смогла! Ты же у нас кремень. Только что толку? Помягче бы надо с ними, с мужиками. Снисходительнее. А ты не умеешь.

– Кто бы говорил, – махала рукой Лиза.

Отшучивалась, а на душе было тяжко. И, пребывая в полнейшем одиночестве, продолжала тосковать по Максиму. Как ни уговаривала себя, что он слабак и предатель, трус и ничтожество, а все равно тосковала…

Но нет, больше никогда. Никаких романов и интрижек. Да, даже интрижек. Не ее это, совсем не ее. Ей нужно другое. Но не получается… Или ей не дано? Может, не всем женщинам быть женами и хорошими матерями? Взять хотя бы Марию или мам-Нину. Полечка… Полечка была отличной матерью – и что выросло?

Лиза видела, что постарела, да и как не увидеть? Мелкие морщинки в уголках глаз, внезапно прорезавшиеся носогубные складки, прибавляющиеся седые волосы, но главное – глаза: потухшие, усталые. Глаза одинокой и несчастливой женщины. Главный врач, а это был невредный и симпатичный пятидесятипятилетний дядька, проявлял к ней повышенный интерес, и иногда ей казалось, что многоуважаемый Сергей Иваныч был бы не прочь.

Он нравился ей, но еще один роман с женатым? Ну уж нет, увольте! Да и жену его она видела – милая симпатичная женщина, ухоженная и хорошо одетая. Жили они неподалеку и часто сталкивались то в булочной, то в молочной.

«Нет, глубокоуважаемый Сергей Иваныч, – думала Лиза. – Ничего у нас с вами не выйдет. Для вас приключение, а для меня очередной позор и унижение, а в итоге плаха. Нет и нет, ни за что. Достаточно. В эти игры я наигралась».

Приближалось большое событие – юбилей поликлиники.

И Сергей Иваныч решил отойти от обычного, принятого – актовый зал, нарядные платья и строгие костюмы, вручение грамот и пафосные слова… Главный пошел от обратного: не тоскливый банкет, а выезд на природу, пленэр, так сказать. Со всеми вытекающими – шашлыками, свежими овощами, лавашом из армянской лавки, в общем, по-домашнему, без официоза. Был заказан автобус, который доставил сотрудников на место.

Нашли уютную полянку за Кольцевой, накрыли легкие походные столы, поставили мангалы. Был поздний май, погода стояла распрекрасная. Народ был расслаблен и оживлен, все предвкушали и шашлыки, ароматно шкварчавшие на мангалах, и холодное белое вино, и неформальное общение.

Главный был в одиночестве: супруга отдыхала в санатории. Сергей Иваныч – в голубых потертых джинсах и белой тенниске – был строен, моложав и держался на равных.

После первых тостов все окончательно расслабились и расселись на поляне. Смеялись, обнимали друг друга, не скупились на добрые слова, и казалось, все были счастливы.

Лиза смотрела на коллег и удивлялась.

Вот эндокринолог Нелли Львовна, женщина строгая, молчаливая, всегда в тугом накрахмаленном халате, без маникюра и украшений – такая дама-дама, которой остерегались все: и коллеги, и больные, – вдруг оживилась и, говоря поздравительную речь, всхлипнула и пустила слезу. А потом затянула песню, да так громко и звонко, что все ошарашенно переглядывались.

Или уролог Ставицкий – дядька строгий, фронтовик, с протезом правой ноги – попросил гитару и запел песню из фильма «Белорусский вокзал». Пел он проникновенно, хриплым, прокуренным голосом, и все застыли, замерли, не решаясь подпевать.

А кардиолог Ляля Савельевна? Вот откровение! Ляля была из воображал, муж дипломат, свекор – большой начальник в минздраве, а тут нате вам, пошла по кругу в цыганочке, да как пошла!

Вечерело, разожгли костер. Расселись у огня, Сергей Иваныч взял гитару. Запели бардовские песни. Их знали не все, но, затаив дыхание, слушали – пожилые и молодые, опытные и неопытные, одинокие и семейные. У всех откликалось.

Пел он негромким голосом, но каждое слово отдавалось в сердцах.

«Последний троллейбус», «Ты у меня одна», «Я целый год пиджак носил», «По Смоленской дороге», «Надежды маленький оркестрик»…

Лиза тихо подпевала, и он смотрел ей в глаза.

Лиза встала и пошла по тропинке к лесу. Только бы не зареветь.

Сергей Иваныч нагнал ее и обнял за плечи.

– Не надо, – отстранилась Лиза. – Глупо. Ей-богу, не надо! Да еще на виду у всей поликлиники!

– Наплевать, – прошептал он, убирая со лба ее волосы. – Все заняты своими делами.

– Это так кажется, – убирая его руку, усмехнулась Лиза. – Не надо, прошу вас. Дело глупое и бесперспективное. Да вы сами все знаете!

– Перестань, – зашептал он, пытаясь обнять ее, – перестань. Важно только то, что здесь и сейчас.

И он, властно и решительно притянув ее к себе, осторожно поцеловал. Потом осторожность пропала.

Ей было приятно. Нет, ей было хорошо. Сильные, смелые, нежные руки, горячие мягкие губы. Запах одеколона, смешанного с запахом костра и травы.

Он нравился Лизе, но она вырвалась из его объятий и быстро пошла по дороге.

– Ничего не получится! – обернулась она. – И не потому, что…

Лиза махнула рукой и почти побежала.

«Дура. Какая я дура, – думала ночью. – Зачем? Он вполне симпатичный и нормальный мужик. Ну да, женат. А кто в его возрасте холост? Только пьянь или какой-нибудь маргинал. Ну или вдовец, тогда надо идти на кладбище и ловить вдовцов, ха-ха. Ну и что, что женат? Были бы любовниками, единомышленниками… Дети выросли, а жена… Жена не стена… Фу, какая гадость».

Лиза вспомнила визит мадам Корнеевской, и ее передернуло.

Нет и еще раз нет. Нравится не нравится – чушь. Больше она не вступит на эту тропинку. Слишком дорого дался выход.

И делали вид, что ничего не произошло, общались как обычно.

Сергей Иваныч, Елизавета Владимировна. Конкретно и исключительно по делу. И никаких намеков, ни-ни!

А впрочем – что было? Да ничего! День был хороший, и вечер теплый, полянка, лес, гитара, вино. Выпили, расслабились. Поцеловались. Тоже мне, история! А уж для них, мужиков, смешно говорить… Но это все, точка.

А так ничего плохого в жизни не было. Дом, работа.

Казалось бы, надо радоваться, но радоваться не получалось: беспокоила дочка. Лиза понимала, что Мария нещадно балует Анюту, а та нещадно же ею крутит и вертит. Но между ними были взаимопонимание и любовь, а у Лизы ничего этого не было – ни с дочкой, ни с матерью…

Обидно было до слез: разве она не любила дочь, не умирала с каждой ее болезнью, не страдала, когда у той были неприятности? Разве отказывала в помощи или поддержке? Не жалела ее, не утешала?

– Мама, у тебя портится характер! – в пылу ссоры кричала Анюта. – Ты становишься типичной старой девой и синим чулком. А все оттого, что у тебя нет мужчины – ни мужа, ни любовника! Ты добровольно отказалась от личной жизни. А ты ведь красавица, мам! Мне б такую фигуру, такие ноги и такие волосы!

Вот, получите и распишитесь. Старая дева. Синий чулок. А то, что она бьется, хватается за любые подработки, экономит на себе, на лишней паре чулок, на трусах, прости господи, на шампунях? А ее туалеты? Всему по сто лет, все немодное, старое, кофточки эти, юбки, туфли сто раз подбитые. Счастье, что на работе она в халате, все прикрыто. Зато у Анюты – новая куртка, у Марии – пальто. А так все нормально, мама – синий чулок.

«Личная жизнь, любовник! Дурочка! Для того, чтобы была личная жизнь, кроме желания и настроения нужны еще силы и время».

И еще человек должен нравиться – хотя бы нравиться! – не говоря уже о любви. Переборчивая стала или душа обезвожена? А может, просто страх? Так напугалась, что стала почти мужененавистницей?

Но факт оставался фактом: Лизе никто не нравился. Рассматривала мужчин в метро, в троллейбусе, в поликлинике. Да взять того же Главного, он был явно не против. На все наплевать, как это делают тысячи женщин, и… закрутить роман, освежить чувства, испытать наслаждение?..

Да ладно, это все ерунда – романы, влюбленности, мужики… Больше печалило, что отношения с дочерью заходят в тупик. А про Марию и говорить нечего: как были чужими, так и остались. Не умела Лиза прощать, а еще Надюше советовала. Самой бы курсы по психологии пройти.

Лиза знала: всю пенсию Мария отдает внучке. Иначе откуда эти бесконечные колготки с рисунком (пошлость несусветная), браслетики с разноцветными камешками, девичьи духи с кошкой на пузырьке – невыносимо сладкие и стойкие до отвращения, до тошноты? Эти лаки, блески для губ с золотыми и серебряными блестками, пахнущие то ли парикмахерской, то ли дешевыми леденцами. Заколки для волос, брошечки, бантики… В общем, девичья и явно дешевая ерунда.

«Ладно, бог с вами, – решила Лиза. – В конце концов, я не цербер и не надсмотрщица. Делайте что хотите, только меня не трогайте, у меня вопросы посерьезнее…»

Надо было накопить на отпуск, а это три человека. Билеты дорожают год от года, а путевки, на которые Лиза записана, вряд ли дадут: на них огромная очередь, и, конечно же, распределяется все сначала по своим, или по остро нуждающимся, – а уж дальше очередь доползет до обычных людей. Наивно ждать. Опять же, жилье. Питание – готовить на общей кухне неохота и противно, остаются кафешки, а это накладно. Да и по вечерам, на набережной – начнется мороженое, сладкая вата, кофе с пирожными… Так что копить и копить, откладывать и откладывать, отказывать себе во всем и… снова отказывать. А хорошо бы и с собой что-то свеженькое – сарафан или пару открытых платьев, новые босоножки и шлепки тоже не будут лишними, и новая летняя сумка, как хочется плетенную из соломки…

В общем, набегало на этот отпуск – считать страшно. Но на море Мария оживала и молодела: легкий загар освежал кожу, расправлялись морщины, горели глаза. Дочка море обожала и курортной жизнью не пренебрегала – аттракционы, бесконечные киношки, новые знакомства, зато потом и не хватала ОРЗ первые полгода, пролетала мимо. И как шел Анюте загар! Персиковый, с легкой бронзинкой, прятавшей ненавистные веснушки, и выгоревшие волосы, терявшие рыжесть, приобретали цвет золота.

Да и самой Лизе ни отпуск, ни море не вредили. Там, на море, отступала вечная усталость, оживали волосы, начинала дышать сухая измученная кожа.

– Ты как девочка, – говорила дочь. – Нет, мам, ну правда! Посмотри в зеркало! У меня даже на пляже спросили – эта девушка в синем купальнике твоя старшая сестра? Честно! Мам, не обижайся, но я тебя заложила и с гордостью сказала: это – моя мать! Но мне не поверили… – притворно вздыхала рыжая хитрюга.

– Спасибо, что с гордостью, – улыбалась Лиза, – это приятно.

И со вздохом добавила:

– Хорошо бы ты помнила, что гордиться мною можно не только за это.

– Ой, мам, – кривилась Анюта, – ну ты как всегда!

«Зануда я, Анька права. Чертова зануда, и что со мной стало?»

Скандалов на отдыхе не было, или почти не было, по сравнению с Москвой точно. Пару раз не отпустила на последний сеанс, пару раз на ночную дискотеку: «Или со мной – или никак!»

Дочь в слезы:

– Мам, ты совсем?

– А что? – делано удивлялась Лиза, подкрашивая перед зеркалом губы. – Стара, будешь стесняться? Ты же сама говорила, что меня принимают за твою старшую сестру! Вот и пойдем, посмотрим, что там и как.

Рыдающая Анюта идти отказывалась.

Мария осуждающе смотрела на Лизу и громко вздыхала.

Лиза раздражалась и уходила из дома. В конце концов, побыть с собой наедине и ей не помешает, в одной комнате тяжеловато. Лиза гуляла по тихим улочкам, заглядывала в окна. Сидела на лавочке, разглядывала прохожих, отбивалась от назойливых и нетрезвых кавалеров – то совсем юнцов, подогретых алкогольными парами, то совсем пожилых, испуганно озирающихся искателей приключений.

Анюта спала. Лиза сидела во дворе и пила чай.

Вышла Мария.

– Зря ты так, – с укоризной сказала она, – зря. Дай ей свободы, она же уже взрослая!

– Взрослая? – возмутилась Лиза. – Четырнадцать – это, по-твоему, взрослая? Да у нее… – Лиза задохнулась от возмущения – мозги на нуле! А если, не дай бог, что? Ты об этом подумала? Легко быть добренькой, правда? Ты добрая, а я злая. Только отвечаю за нее я, и расхлебывать буду я. Я, а не ты!

Лиза помолчала.

– И знаешь, я часто думаю – вот почему я получилась? Школу закончила на пятерки, поступила в сложный медицинский, а ведь у меня и репетиторов не было, потому что не было денег. А у Ритки были, и что? Я человеком стала, а где Ритка? Вопрос – почему? Да из-за мам-Нины, ее строгости и требований! А жила б я с тобой… Вот правда, не знаю, что бы из меня вышло…

Лиза с сомнением покачала головой.

– Ты же у нас мечтательница! Для таких, как ты, главное – любовь. Но кроме любви есть еще много всего, очень много! Ответственность, например. Только тебе это понятие не знакомо. Ты всю жизнь прожила как бабочка. Ах, Ленечка, – скривилась Лиза, – ах, любовь!.. А что там за, за всем этим, за вашей любовью – тебе было плевать.

Мария подавленно молчала, глядя в сторону.

– Ты и Ане, малолетней дурочке, вбиваешь с голову, что самое главное – неземная любовь. А ты не задумывалась, что всем этим бредом можешь испортить ей жизнь и она будет самой несчастной? Это тебе повезло: ты встретила свою неземную любовь. А эта твоя неземная случается далеко не у всех.

– А ты, Лиза, счастливая? – тихо спросила Мария.

Лиза дернулась и с отчаянием закончила:

– Ты так ничего и не поняла. Ничего! Ну-ну, продолжай в том же духе. Я понимаю, я тебя не сильно волную. Но расплачиваться за весь твой бред будет она, твоя любимая внучка. И вообще! Хватит баловать ее и прикрывать, хватит защищать от родной матери!

Мария стояла чуть не плача и не знала, что ей отвечать.

Никак у них не получалось, никак не складывалось. Вроде Мария старалась – да нет, не вроде, очень старалась! В Лизину жизнь не лезла, не докучала вопросами. Не капризничала, не жаловалась. Даже по вопросам здоровья обращалась в самом крайнием случае, когда не было сил терпеть.

И хозяйство вела как умела, как могла. А это было непросто: возраст, больные, калеченные севером суставы. Но и в очередях часами выстаивала, и обед варила. Только кому этот обед был нужен? По большому счету никому. Уж Анютке точно – а как заставишь? Никак. И Лизе эти обеды до фонаря, она обедала в буфете на работе и вообще была малоежкой. Мария вздыхала и кастрюлю с супом относила семье дворника, которая всегда и всему была рада. А продуктов было жалко, и труда жалко, ну и себя заодно, своих стараний и усилий…

Почему у них не получалось? Нет, не она виновата. Не Мария. Лизу она в принципе не винила, при чем тут ребенок? Нинка – вот кто. Не смогла дать Лизке любовь, не сумела любви научить. Да, приняла, пожалела, все сделала, – а не полюбила. Еще и, зараза, все детство ребенку внушала, что мать ее предала, променяла на мужика. Крепко вбила в детскую голову, не выбить. Все старалась, стерва, чтобы Лизка ее дочкой стала. Матерью быть старалась, а тоже не получилось! Не любила ее Лиза, как любят матерей.

Но Мария была Нинке благодарна. Как приходила на кладбище – кланялась. Спасибо, мол, что вырастила, выкормила, выучила. Шептала спасибо, а внутри клокотало, огнем горело, кипятком шпарило…

Уговаривала себя Мария, а толку ноль. Не простила она сестру, не простила. Вранья ее не простила, обмана.

«Вот, оказывается, как человек может: и кланяться, и поклоны бить, и тут же ненавидеть… – покачала головой Мария. – Как Лизавета сказала? Тетка сделала из нее человека? Смешно. Ничего Нинка сделать не могла. Ни головой, ни сердцем, ни руками. Потому что дура твердолобая и косорукая, душой каменная и с пустым сердцем. Потому что любви не нюхала, рядом не стояла. А кто человек без любви? Истукан с острова Пасхи».

Мария хорошо знала сестрицу. Та всю жизнь лозунгами говорила, верила в справедливость советской власти, слушать ничего не желала. Ни про тирана, ни про миллионы заключенных, ни про страшные лагеря, ни про расстрелы.

– Врешь! – запальчиво кричала она. – Все врешь, ничего этого не было! И не смей про советскую власть, слышишь? Ты со своим уголовником эту самую власть обворовала! На все готова, лишь бы бандита своего оправдать! Туда садят только по закону, по справедливости. Никого за просто так советская власть не закроет!

Как же, никого… Насмотрелась Мария там, на севере…

И как с ней было говорить? Будто они из разных семей, от разных родителей. И внешне, и внутренне… Попала в сестрицу тухлая кровь от дальней родни.

Мама говорила, что у отца в роду страшные люди были.

Одна прабабка чего стоила. Такая злющая ведьма – родные дети ее боялись. И муж не уходил, потому что боялся. Грозилась: уйдешь, мол, – и тебя, и детей изведу! Травы она знала, настои делала. На приворот, на болезни, на смерть…

Народ на селе богобоязненный, ее в дом-то боялись пускать. В итоге муж ее спился, дети разбрелись, и у всех судьбы – не приведи бог… Может, и вправду колдовала прабабка?

Сама-то прабабка утонула. Пошла на речку и пропала. Через неделю всплыла, вытащили багром: черную, распухшую, страшную. Привезли в деревню хоронить, а народ аж взвыл: «Заройте ее подальше от деревни, на погост не дадим!»

Власти стращали, стращали, а сельчане ни в какую – увозите, и все! Так и увезли милиционеры прабабку в неизвестном направлении. Потом слухи поползли, что выкинули ведьму по дороге. В лесу оставили. А там лисы или медведи наверняка быстро подчистили…

А может, и закопали где – никто не знал.

Но имя ее – Дуся, Евдокия – долго потомкам передавали. Ох, не дай бог Дуськина кровь где-то выскочит!

«Вот в Нинку и попала капля черной Дусиной крови, – подумала Мария и тут же испугалась: – Господи, что я несу! Она мне дочку вырастила, а я… Неблагодарная я… Но Нинку все равно не прощу».

В анкетах мама Марии писала – «из служащих».

Говорила, что и дед, и отец Родине тихо служили. Дом у них был в районе Преображенки, небольшой, но крепкий, и места большой семье хватало. Мать не работала: семейная женщина, не принято. Дети и хозяйство занимали все время.

Папа был бухгалтером. Где до революции служил, Мария не знала, а при советах в жилконторе.

Скромный такой, тихий, в старом узковатом костюмчике, с потертым портфелем. Мария удивлялась, какой маленький у него размер ноги, почти как у девочки.

Папа родился в небольшом волжском городке, но происхождения был деревенского.

А мама была москвичкой – хозяйкой отменной, певуньей. Жили они хорошо, без скандалов. А потом папа умер. В тридцать два года – инфаркт. И мама осталась одна с двумя девочками и пятимесячной беременностью. Ждали братика Колечку. Не дождались – Колечка родился мертвым.

Маму тогда еле выходили. В сорок втором попали в эвакуацию, в Казахстан. Голодно было и холодно, а какие там дули ветры – с ног сшибали! Топить было нечем, и Маша с Ниной собирали опавшие ветки.

Мама работала в прачечной и на ночь перевязывала растрескавшиеся ладони тряпками, смазанными старым прогорклым подсолнечным маслом, и стонала от боли.

Там, в поселке Акжай, к маме сватался немолодой хромоногий казах, дядя Кажим – лысый, белозубый и зажиточный. Звал маму замуж, водил показывать дом, демонстрируя богатства, хвалился садом и огородом.

Но мама смеялась:

– Что ты, Кажим! Я же москвичка, у меня комната в Москве, братья, сестры! В Москве театры, Кажим. Большой, Малый, слышал?

Кажим огорченно качал головой.

– А девочки? – продолжала мама. – Им в школу идти, а ты нам здесь предлагаешь остаться, баранов пасти? Не-е-ет, дорогой. Но спасибо за честь.

Уехали они из Акжая в сорок четвертом. Мария помнила, как плакал круглолицый Кажим, как собрал им огромную корзину в дорогу – чего там только не было! И лепешки, и сушенное мясо, и иримшик – сухой сладковатый творог, и даже конская колбаса кызы. И белье в корзине было: простыни, наволочки, две небольшие подушки – в поездах тогда подушек не было. И даже несколько карандашей, альбом для рисования и кусок пластилина, завернутый в мокрую тряпку. И еще – две куколки в казахской народной одежде: маленькие соломенные куколки в ярких платьях и мягких сапожках.

– Может, надо было остаться? – тихо спросила в поезде мама.

И, горько вздохнув, покачала головой:

– Нет, все правильно. Не наша эта жизнь, не для нас. Хотя Кажим человек хороший. Очень хороший.

Маленькая Мария подумала: «Мама жалеет? Грустит, смотрит в окно, не разговаривает. Правда, с мамой такое бывает…» – и принялась за рисование.

А Нинка спала. Скоро, сидя за маленьким столиком, уронив лицо на руки, уснула и мама.

Проснулась веселая, бодрая, в хорошем настроении. Попили чаю, поели лепешки с колбасой, съели по большущему сладкому красному яблоку. А из-за кукол с Нинкой поцапались. Пока Нинка спала, Мария выбрала куколку в синем переднике, но ее же, как обычно, захотела вредная Нинка.

Маша не уступала, Нинка ревела. Мама ругала обеих, говорила, что они как две дворовые кошки. В общем, скандал.

Получается, куклу тряпичную не уступила, а дочь – отдала… Такая вот жизнь…

Замуж мама больше не вышла и умерла молодой, в пятьдесят три. Перед смертью все повторяла: «Вы одни друг у друга», – и просила жить дружно…

Отводя глаза, вяло пообещали. Не получилось.

С сестрой Ириной – Иришкой, как называли ее в семье, – познакомились на дне рождения брата Владика, в июне.

День рождения отмечали на зеленоградской даче, оставшейся после деда по матери.

Надюша уговаривала долго, но Лиза не поддавалась, боялась. Знала про Иринин характер: Ирина не Владик – она резкая, даже грубая, языкастая, ничего не спустит.

К тому же самой Ирине это знакомство было не нужно – так она говорила и тут же подкалывала брата:

– Это ты у нас, Владюша, как растаявший пломбир. Готов обниматься с первой встречной – хоть с родней, хоть с кем!

«Хоть с кем» – это как раз про Лизу.

Любви между золовкой и невесткой не было, но общаться приходилось – куда деваться, семья.

Надюша вообще была миротворцем с золотым характером. Кстати, когда Владик ушел, Ирина расчувствовалась и невестку пожалела, взяла ее сторону. А когда они помирились и Надюша мужа приняла – запрезирала.

– Я бы никогда не простила! – с пафосом заявила Ирина. – Никогда и ни за что!

– Дура, – задумчиво сказала Лиза. – Никто не знает, что впереди. Как говорится, не зарекайся.

Итак, шестое июня приближалось. Владик звонил ежедневно. Надюша гуманно, через день.

Обещала и лес, так как дачка находится на краю поселка, и первую землянику, и даже, возможно, задержавшиеся сморчки и строчки – они грибы майские, но вдруг?

– Вкуснее строчков ничего нет, поверь! – убеждала Надюша. – Да и просто побродить, подышать лесом, Лиз! Мы, москвичи, такие замученные, посмотри в зеркало – лицо серое, под глазами мешки!

Да, это было соблазнительно. Но предстояла встреча с Ириной, и настроения это не прибавляло.

«Но не съест же она меня», – успокаивала себя Лиза.

Пришлось поехать.

Анюта была в городском лагере и составить компанию решительно отказалась: еще чего! Дачи она не любила, да и подружки еще не разъехались.

В подарок брату Лиза купила красивую импортную рубашку и прихватила трюфельный торт.

День был жаркий, душный, но, как только поезд вырвался за город, стало легче, в окно подул легкий освежающий ветерок.

Лиза смотрела в окно. Она любила Подмосковье. Любила смешанные леса, сухие пригорки, запах прогретой солнцем травы, полевых цветов, полыни. Любила поля, сливающиеся на горизонте с небом, неширокие извилистые речки с камышами по отлогим берегам. А какое счастье – упасть в стог прогретого, остро пахнущего сена, раскинуть руки и закрыть глаза! Не было выше блаженства…

Дорога, судя по нарисованной Надей схеме, была неблизкой. И вправду: небольшой домик, выкрашенной зеленой краской, стоял у самого леса. Участок был темноватым, тенистым от густого разросшегося сада. Прямая, посыпанная мелким гравием дорожка вела к дому. С участка доносились голоса, дверь на террасу была открыта.

Выдохнув, Лиза толкнула калитку и подошла к крыльцу, никак не решаясь подняться по ступенькам в дом. Вдруг ей стало зябко, по спине пробежал холодок.

– Эй, хозяева! – крикнула она хрипловатым от волнения голосом. – Гостей не ждете?

На пороге появилась высокая стройная темноволосая женщина. Она облокотилась о перила, достала сигарету, зажигалку, не спеша закурила и уставилась на гостью.

Окончательно оробев, Лиза смущенно кашлянула, поставила на ступеньку торт, поправила лямку на сарафане и смело посмотрела ей в глаза.

– А вы, видимо, Ирина?

Та усмехнулась.

– Видимо.

«Все ясно, теплого приема не будет, – Лизе хотелось провалиться сквозь землю. – Может, уехать? Оставить торт, подарок и… Господи, куда все подевались?»

– А ты, стало быть, Лиза? – наконец соблаговолила вымолвить неприветливая хозяйка.

– Стало быть, – в свою очередь усмехнулась Лиза. – И что, так и будем стоять?

Ирина махнула рукой – проходи, мол.

Лиза подхватила торт и поднялась по ступенькам.

«Да пошла ты, – подумала она, – буду я на тебя реагировать!»

Выскочила Надюша, а за ней Яся, племянница. Обнялись. Проходя мимо них, Ирина криво ухмыльнулась. Прибежали дети, которых представили как Милочку и Борю.

Появился и именинник – красный, потный, взъерошенный.

Оказалось, что неловкий и неумелый Владик пытался разжечь костер для шашлыков, но по его растерянному виду было понятно, что ничего не получается.

– За мной! – Лиза решительно взяла брата за руку. – Уж что-что, а костер разводить я умею!

Они прошли сквозь дом и оказались на заднем крыльце. Внизу, на земле, стоял старый проржавевший мангал, под которым никак не хотел разгораться огонь.

Надюша ушла на кухню дорезать овощи, а Ирина, все в той же выжидательной и надменной позе, стояла и внимательно, с интересом, наблюдала за действиями неожиданно возникшей сестры.

Лиза чувствовала ее взгляд, злилась, но виду не подавала. Только в голове билась одна мысль: боже, как мы похожи!

«То, что Леонид мой отец, сомнений больше нет. Теперь Мария успокоится, для нее это самое важное. Но хоть так, – вздохнула Лиза, – хоть какая-то польза…»

Костер разгорелся, и все повеселели.

Сходство между сестрами было поразительным. Тот же рост, стройные ноги, длинная шея. Те же большие темные глаза с тяжелыми «сонными» веками. Острые скулы, которые Дымчик прозвал татарскими. Пухлый бледный рот, трогательный и беззащитный (тоже сентенция Дымчика). И все же они были разными. У Лизы были некрасивые руки с коротковатыми узловатыми пальцами, которых она стеснялась и прятала. Даже колец не носила – к чему привлекать внимание. Ирине повезло больше, кисти ее рук были длинными, плавными, ухоженными, холить такие руки приятно. И приятно надеть на тонкие ровные пальцы с длинными перламутровыми розовыми ногтями красивые кольца. Два кольца Ирины были явно старинными, ценными, темного красноватого золота: одно с большим желтоватым бриллиантом, оправленным в круг черной эмали, а второе нежное, девичье, тонкое и изящное – темно-синий сапфир в окружении мелких, мутноватых от времени жемчужин.

Ирина была изящна, даже изысканна. Густые темные волосы забраны в тугой хвост, глаза умело накрашены, брови очерчены, рот тронут светлой помадой. В маленьких изящных ушках красивые бриллиантовые сережки.

А Лиза – слегка лопоуха, потому забранные волосы исключались, всю жизнь носила стрижку. Даже после стрижки и укладки в парикмахерской волосы слушаться не собирались и тут же проявляли буйный непокорный нрав, растрепываясь и закручиваясь в крутые кольца. В общем, зря потраченные деньги и драгоценное время – с раздражением отбрасывала навязчивую челку Лиза.

Если Ирина выглядела ухоженной и холеной, то Лиза под эту категорию женщин точно не подходила: вечная пацанка, одетая небрежно и будто наспех. Никаких тебе украшений и маникюров, никаких каблуков, только то, что удобно и не мешает бесконечному бегу. Косметика? Разумеется, косметика в сумке была (не в сумочке, как у Ирины, а именно в сумке). Копеечная аптечная помада, гигиеническая, потому что вечно сохли и обветривались губы – даже летом, вот же напасть! Пудра старая, столетняя (наверное, давно испорченная). И карандаш был. Обычный черный карандаш для глаз и бровей. Зачем он ей и как оказался в косметичке, Лиза не помнила.

В общем, если Ирина сплошная грация и красотка, то Лиза – чернавка, Золушка.

Лиза знала, что Иринин муж прекрасно зарабатывает, мотается за границу и строптивую женушку обожает, беспрекословно слушается, побаивается, балует и забрасывает подарками.

Ирина работала вполноги, редактируя рукописи в каком-то третьесортном журнале. Деньги во главе угла не стояли, а вот три раза в неделю выйти в свет, продемонстрировать импортные одежки и, главное, себя – это с удовольствием, это пожалуйста. Отдыхали необычно и интересно, отпуск признавался исключительно в виде автомобильного путешествия, и были в их списке не только бескрайние просторы советской родины, но и соцстраны – от Польши до Югославии, в любом разрешенном направлении.

Муж Ирины Лизу удивил – невзрачный худощавый и невысокий мужчина. С кислым выражением лица, позевывая и не скрывая смертельной скуки, он сидел в плетеном кресле и равнодушно перелистывал страницы старых журналов.

В хозяйственные процессы вовлечен он не был, хозяином, пусть и неловким и нелепым, сегодня был назначен именинник. И злоязыкая ядовитая сестрица не переставала над ним посмеиваться, постоянно предлагая «вынуть руки из задницы».

Было заметно, что и саму сестрицу, и ее острого язычка Владик побаивается, впрочем, как и все остальные. Старается, пыхтит, кряхтит, демонстрирует знания и умения, но ушлую сестрицу не пробьешь, цену брату она знает. Так же, как и всем остальным.

Но наконец шашлыки были пожарены и почти не обгорели, и все расселись за стол.

Игорь, молчаливый Иринин супруг, тщательно и равнодушно жевал. Родню не замечал или нарочито игнорировал, зато тщательно следил за тарелкой жены – все ли нормально, всего ли хватает – и подкладывал ей то мясо, то овощи, то хлеб и подливал вино, – но все молча, без единого слова и единой эмоции. Лиза подумала, не глухонемой ли этот странный и непонятный Игорь? Да нет, вряд ли. Просто за общение в их семье отвечала Ирина.

Все явно чувствовали себя не в своей тарелке. Пожалуй, кроме Ирины – вот она вела себя раскованно и свободно.

Разговор шел вялый, неинтересный – о школе, учителях, о затеянном Владиком «дурацком», по мнению Ирины, ремонте второго этажа.

– С материалами беда, достать сложно, необходимо переплачивать, – издевательски перечисляла Ирина, – а скажите, чем? У тебя что, есть деньги?

Владик краснел, смущался, пытался оправдываться, Надюша его прерывала. В ее глазах Лиза уловила раздражение.

Всем было неловко.

«Зачем же так с родным братом? – недоумевала Лиза. – Особенно в его день рождения… Ни грамма такта».

Широко зевнул молчаливый Игорь и сообщил, что ушел «соснуть». Ирина хмыкнула и проводила его презрительным взглядом. Создавалось впечатление, что Ирина всех презирала – кого больше, кого меньше, но высокомерие лилось через край.

Вздохнув, поднялась Надюша и принялась убирать со стола. Следом за ней встала Лиза. На кухне, под мытье посуды, заговорили.

Лиза сказала, что, наверное, уедет, ночевать не останется, потому что ей неуютно. Все привыкли к Ирининым выпадам, а ей, человеку новому и непосвященному, неприятно, да и Игорь этот… Странный и непонятный.

– И Владика жалко, кстати, Надь! А ты чего молчишь? Ну ладно братец, но ты?

Надюша выключила воду, вытерла руки полотенцем и тяжело вздохнула:

– Жалко мне ее, Лиз. Очень жалко. Несчастная она баба. Да-да, при всем ее антураже и неземной красоте очень несчастная.

Лиза удивилась.

– Больна она, – оглянувшись на дверь, шепнула Надя. – Тяжело и давно больна. Долгое время была ремиссия, а сейчас обострение. И со дня на день Ирка ложится в больницу, а что там дальше – никто не знает. Она молчит, эта тема табу. Но мы-то чувствуем и понимаем. Вот я и молчу, ясно?

Лиза кивнула.

– Вот как, оказывается… Наверное, кровь, лимфогранулематоз? Или что-то другое?

«С этим живут, и живут долго. Да, периодически больницы, и все-таки живут. А если лейкоз? – Размышляла Лиза, не услышав ответа. – Бедная женщина. Бедные дети…»

В кухню влетел мальчик Боря – десятилетний Иринин сын и Лизин племянник. Смешной, конопатый, курносый, с ярко-зелеными, крыжовенными глазами.

Лизе захотелось крепко его обнять, но она постеснялась. Конопатый Боря попросил пить, и Лиза, нежно погладив его по вихрастой рыжей голове, налила большую кружку кваса.

Мальчик, быстро и жадно выпив всю кружку, убежал на улицу.

– Оставайся, мне с тобой легче. Ночевать будем в одной комнате: Владька закаляется и спит на балконе! – уговаривала Надюша. – А сейчас все домоем и пойдем в лес, хочешь? Лес здесь светлый, прореженный. Оставайся, Лизочек, и ни о чем не думай. А вечером разожжем костер, попьем чайку, потреплемся! Выспишься на свежем воздухе, а после завтрака уедешь, договорились? А на Ирку внимания не обращай. Жалко ее до невозможности.

Надя с отчаянием махнула рукой.

– Неплохая она баба, поверь. Нежадная, неглупая. Просто несчастная. Сначала мать всю жизнь ее гнобила, попрекала, что она – копия отца, вора и преступника. А в юности у Ирки случилась большая любовь. Но не сложилось, замуж он не позвал. По сути – предал, не захотел брать в жены дочку преступника… Ну и вышла за этого Игорька малахольного. Хотя нет, – хохотнула Надюша, – он не малахольный, это Владька мой малахольный. А этот ушлый, хитрый, расчетливый. Противный мужик, но Ирку любит. А она его нет. Всю жизнь его еле выносит, морщится. А куда деваться? Раньше не ушла, а теперь и говорить нечего…

Лиза молча вытирала посуду, не перебивая.

– Ну и представь, что у нее в голове, – продолжала Надюша, подавая очередную тарелку. – Неизвестность, болезнь, дети… Что с ними будет? Не сомневайся, хмырь этот хитрый сразу же женится, а что будет с Борькой и Милочкой? Борька маленький, Милочка девочка сложная. В общем, невесело все, Лизок. Ну что, пошли в лес?

Пока Надя воевала с дочкой, Лиза ждала у калитки и переваривала услышанное.

Как все, оказывается, непросто. Вот тебе модная и холеная Ирина… И такая судьба. Нельзя судить по внешнему виду и первому, зачастую обманчивому, взгляду. И еще – никого нельзя осуждать.

Дружба с Ириной, а точнее, сестринские отношения, начались спустя несколько лет.

В очередной рецидив Ирина изменилась и помягчела. Поняла, как коротка жизнь, и отложила, спрятала терзающие ее всю жизнь обиды и страсти. Сказала, что всех простила: и изменщика-отца, и несчастную, сумасшедшую, отнявшую у нее нормальное детство мать, и предательство любимого человека. И мужа – мелкого, хлопотливого, нелюбимого – ведь мужем он был хорошим, кто бы смог столько лет возиться с больной женой? И отцом был неплохим. А то, что нелюбимый, – не его вина. И Надю, нелюбимую золовку, приняла: когда святая Надюша меняла ей пеленки и кормила с ложечки, Ирина целовала ее руки.

– Гордыня – страшное дело, – шептала она. – Слава богу, я успела это понять!

Но больше всего она хотела видеть Лизу. Сестру, как она ее теперь называла.

– Ты завтра придешь? – спрашивала она, и в глазах ее читались надежда и страх.

Лиза кивала:

– Конечно.

А приезжать было непросто, особенно после вечернего приема. Видя Лизины мучения, Надюша, светлая душа, уговорила Ирину не требовать ежедневных Лизиных визитов: только днем, после утренних. Да и кто ее пустит в больницу после девяти вечера?

Но Лиза, понимая, что Ирина уходит, ездила ежедневно.

Пускали: просачивалась – все-таки врач. Натянув белый халат, Лиза врала, что ее пригласили на консультацию.

Ирина была плоха, да и врачи пожимали плечами.

– Кто знает, – со вздохом говорили они. – Человек она сильный, а вот как распорядится…

И поднимали глаза кверху, намекая на высшие силы.

Смешно…

Это медленное, многолетнее угасание смиряло всех с ожидаемой потерей. Говорили, что и так дано было о-го-го, сверх обычной положенной меры. Повезло.

Милочка, старшая дочь, ждала второго ребенка, брак ее оказался удачным, и за нее можно было не беспокоиться. А вот подросток Борис, конопатый Борька, вызывал тревогу. Вечно его куда-то заносило: то рокерские или байкерские клубы, разукрашенные, похожие на страшных разъяренных животных, мотоциклы, то музыкальные группы, играющие «тяжеляк», от которого через пару минут начинала трещать голова. То пугающего вида девицы, затянутые во все черное и говорящие хриплым басом. То кое-что похуже, грозящее вполне реальным сроком… Папаша отмазывал, но всегда было страшно: что еще выкинет Борька?

В тот год вообще все навалилось: и Иринина больница, и Владик, потерявший работу, – и опять все тянула Надюша. Уставшая, потухшая, еле живая.

Племянница Лизы Яська, дочка Надюши и Владика, жила в Петербурге – училась в художественном училище. Сошлась там с милым и странным парнем Глебом, будущим скрипачом.

Глеб был из семьи старинной ленинградской интеллигенции: мама скрипачка, папа композитор. Жила семья в знаменитом Толстовском доме на Рубинштейна, в огромной, как и положено, захламленной наследной квартире.

Сколько там было комнат? Точно никто не знал. Надюша утверждала, что четыре, Владик – что шесть, а Лиза настаивала на пяти. Но кроме неподсчитанных комнат были еще коридоры, коридорчики, закоулки и закоулочки, многочисленные кладовки и хозяйственные помещения – просто не квартира, а лабиринт!

Все разбредались по углам и с трудом друг друга находили.

– Как вы здесь – аукаетесь по-лесному? – смеялась Лиза.

Неожиданно из-за угла появлялась бабушка, на пути возникал чей-то брат, по длинному темному коридору пробегал какой-то племянник… В крошечной каморке у кухни жила престарелая, давно бесполезная домработница.

На кухне незыблемой горой высились чашки от кофе и блюдца от тортов с засохшим разноцветным кремом. Огромный старинный стол, покрытый бархатной, сто лет не стиранной скатертью, был полон хлебных крошек и каких-то корок. На вечно немытой плите разом стояли три джезвы разных размеров, от малюсенькой, на одну мелкую чашечку, до литровой – и связывало их одно: их никогда не мыли.

Из глубины квартиры всегда была слышна классическая музыка, – а кто менял пластинки или кассеты, было неясно.

Но там, в этой странной пещере, всем и всегда были рады. Не спрашивали кто, зачем и к кому пришел, бесконечно варили кофе, рылись в холодильнике, делали бутерброды. Спали на случайных диванах, а в огромной и холодной ванной комнате без остановки журчала вода. Все обитатели, прописанные и нет, жили здесь странной, непонятной, какой-то безвременной жизнью – без правил, традиций и установок. Пожалуй, кроме одной: чтоб никто никому не мешал.

И Яська была там совершенно счастлива.

В Питер ездили на пару дней, вдвоем с Надюшей: навестить Яську, а заодно восстановиться, прийти в себя, и удивительно, что эти короткие поездки оживляли и придавали сил, и они с Лизой возвращались взбодрившимися.

– Готовыми к новым, – вздыхала Надюша, – подвигам, уж как они надоели!

Конечно же, ходили по музеям, катались на прогулочных пароходиках, уезжали на целый день в Павловск, Петродворец или в Репино и чувствовали себя свободными и абсолютно счастливыми.

«Семья, – часто думала Лиза. – Теперь у меня есть большая семья. То, о чем я всегда мечтала».

И все-таки в тот год было тяжело.

Кроме Ирининой больницы образовалась больница с Марией, куда она попала с сильнейшим гипертоническим кризом.

Как назло, Лиза в то время была в Питере. Но, конечно, вернулась тем же днем. Похвалила Анюту, что не растерялась: вызвала скорую, поехала с бабушкой в больницу, в приемном ругалась и пыталась строить неспешных сотрудников. Разумеется, сначала на девочку от души наорали и выгнали, но та, шустрая и нахальная, не растерялась.

– Моя мама – большой медицинский начальник, – заявила Анюта. – Завтра – да-да, уже завтра! – она вернется с петербургского симпозиума, и вы у нее попляшете!

Вот уж правда – кровь не вода! Скандалила Анюта, скандалила и таки выскандалила: Марию быстро отвезли в кардиологию.

Анюта все не уходила и толкалась на лестнице за дверью у отделения, но после ее сообщения о маме-начальнице вызвать охранников не решились.

Зато вызвали заведующего. Красивый, хоть и немолодой мужик в дорогих очках.

«Ничего так», – мимолетом отметила молодая нахалка, продолжая качать права.

Заведующий про себя восхитился шустрой девицей, а вслух успокоил, уверив, что с бабушкой будет все хорошо.

– Внимание и уход ей обеспечены, а вы отправляйтесь домой отдыхать. Вам тоже досталось, – с деланым сочувствием добавил он.

Анюта кивнула и спросила его фамилию.

Покачав головой, заведующий усмехнулся:

– Корнеевский моя фамилия. Максим Петрович Корнеевский.

Удовлетворенно кивнув, Анюта стала спускаться по лестнице. Уф-ф, кажется, она сделала все что могла. А к ночи вернется мама.

Завтра же вскроется и вранье про большого начальника, и петербургский симпозиум, но все это мелочи, так было надо. Зато бабуля лежит в прекрасной палате и все крутятся возле нее!

В метро, почувствовав страшную усталость, Анюта закрыла глаза и вдруг подумала, что фамилия эта, кажется, ей знакома.

«Корнеевский, Корнеевский, – повторяла она. – Что-то знакомое. Нет, не помню, да и черт с ним».

– С тобой не пропадешь, – вздохнула Лиза.

Анюта уловила в ее голосе осуждение. Она ощущала себя героиней, а маман, как всегда, недовольна. Репертуар не меняется.

– Ты подумала, как я буду выпутываться? – спросила Лиза.

«Как будто это главное! – бесилась Анюта. – Мама есть мама: всегда найдет, к чему придраться и за что зацепиться».

Это был он – Максим Петрович Корнеевский, бывший коллега и бывший любовник.

«И почему мне всегда не везет? – недоумевала Лиза. – Во всей огромной Москве, где десятки больниц и кардиологических отделений, надо было попасть именно сюда и именно к нему! Везучая я, нечего говорить…»

Корнеевский не обманул: Мария лежала в двухместной палате и вниманием обделена не была – сам заведующий курировал больную.

С Лизой они столкнулись через два дня, причем в прямом смысле: торопясь нагнать старшую медсестру, Лиза буквально налетела на элегантного мужчину в белом халате.

Корнеевский застыл, вскинул четкую правую бровь и наконец скумекал:

– А, так это ты – большой медицинский начальник!

Громко, в голос, заржал и облегченно выдохнул.

– Дочка у тебя, – покачал он головой, отсмеявшись, – огонь! Всем дала жару! Большая фантазерка твоя девочка, ты в курсе?

– Что не сделаешь ради близкого человека, – пожала плечом Лиза.

– Ну да, – с сомнением кивнул он, – ну да, безусловно. Больной, как ты заметила, лучше. Протокол соблюден – думаю, через пару дней выпишем.

Теперь усмехнулась Лиза.

– Я заметила, – сказала она, – и что лучше, и что протокол.

И неожиданно для себя рассмеялась:

– Ну что, напугала вас моя дочка? Сознайся: здорово напугала?

– А ты неплохо выглядишь. – Вопрос Корнеевский проигнорировал, и в глазах появилось раздражение. – Странно, совсем не постарела.

Как будто это его огорчило.

Лиза скорчила жалостливую гримасу.

– А ты, Максим Петрович, выглядишь так себе, – притворно вздохнула она. – Хреново, если точнее.

И, довольно хмыкнув, Лиза развернулась, поспешив к посту медсестры. Через пару шагов обернулась, широко улыбнулась и небрежно махнула рукой.

Корнеевский смотрел ей вслед. Равнодушно смотрел, без эмоций. Обычное дело: встретил старую знакомую. Как женщина Лиза была ему уже неинтересна. Теперь он заглядывался на женщин куда моложе, и было их – море разливанное, океан! Студентки, интерны, ординаторы, аспирантки…

В его глазах, потухших, снулых, рыбьих, застойным болотом стояли пренебрежение, усталость от жизни и – пустота. Сплошная, тотальная пустота.

Глаза – зеркало души? Если так, то души у доктора Корнеевского не было.

Лиза прислушалась к себе: екнуло? Нет, нет и нет. Да и сколько лет прошло…

Не о любви думала – об обиде. Лиза была злопамятна, обиду забывала трудно, а уж предательство! Нет, ничего: пусто.

Даже представить сложно, что когда-то она любила этого человека, обнимала и целовала, засыпала на его груди, прислушивалась к его дыханию. Как будто не было этих трех лет, не было маленькой душной бельевой, где она, казалось, была самой счастливой на свете. Все прошло – и следа не осталось.

И тогда Лиза поняла: счастье – это свобода.

Но сколько надо было выплакать слез, как разувериться в себе!

Разобрать себя по косточкам, по клеткам, молекулам, препарировать, как насекомое, обвинять себя – и только себя. Снова подхватить обеими руками все свои комплексы, снова надеть их, навесить, как вериги, рассовать по карманам, чтобы они еще больше оттянули, утяжелили и без того непростую жизнь. Сколько надо было стыдиться себя и своих слов, упрекать себя в неловкости, навязчивости и в который раз задавать вопрос, на который ответа нет: где, в чем я виновата, в чем провинилась? И еще – потерять веру в людей. До смерти бояться новых отношений, бежать от них, прятаться от себя…

Сколько понадобилось лет, сколько сил! А виноват в этом он. В том числе он – Максим Корнеевский.

Лиза чуть не проехала свою остановку.

Окна в квартире были темными.

«Господи, где Анюта? Совсем замоталась: работа, Мария, Ирина – вот она и пользуется. Скорее всего, пошла в киношку или гуляет с подружками. Ох, и получит, мало не покажется! Интересно, хоть записку мамаше оставила? Хотя это не в ее стиле».

В темной прихожей слабо пахло сигаретами и тянуло холодом.

«Та-а-к… Все понятно, опять курили, а перед уходом окрыли окно».

И снова Анюта будет врать, что курили девчонки, Танька и Янка, а она – ни-ни! «Я, мам, попробовала, но мне совершенно не понравилось!» Ну-ну, пой дальше. Только кто тебе поверит…

Зашла в комнату дочери. Так и есть: окно настежь, холод собачий. Нагнулась – под кроватью стеклянная, полная окурков, баночка из-под майонеза – вот же засранки, даже вынести не удосужились! Привыкли, что родаки, они же предки, приходят с работы полумертвые: только бы раздеться, умыться, что-то сжевать и рухнуть в кровать.

Лиза вытащила майонезную пепельницу и отнесла в ванную: вещественное доказательство. Окурки, кстати, со следами помады. Молодцы, ученицы девятого класса! Браво, смелые девочки!

Но записка, как ни странно, была: лежала на буфете, придавленная сахарницей.

«Мам, мы гулять. Буду в десять».

Коротко и ясно, зато по делу – и чем ты опять недовольна, мамаша?

Лиза глянула на часы: без пятнадцати восемь. Ого, рекорд – сегодня она рано.

Лиза переоделась в домашнее, умылась, поставила чайник, сделала бутерброд с колбасой. К бутерброду порезала соленый огурчик, тоненько-тоненько, интеллигентно, как говорила Полечка. Налила себе чаю, уселась и со вздохом откусила бутерброд.

«Когда я ела в последний раз? Вроде бы днем, перед приемом… У метро купила вкусную булку, посыпанную арахисом. Булку и стакан растворимого кофе – жидкого, сладкого, мерзкого, но горячего. Вот и весь мой обед. А это ужин. Что ж, дешево и сердито. И еще очень «полезно», дорогой доктор!»

Гудели ноги, ныла спина. Лиза легла с твердой уверенностью, что дочку дождется – и врежет ей, как положено. Но уснула. Уснула так крепко, что и не слышала, как пришла Анюта, а главное – во сколько.

Проснулась утром по будильнику. Рванула в комнату дочки.

Та сладко и безмятежно спала. Ну да, суббота. Это у нее сегодня дежурство. Пожалела, не разбудила. Вздохнула, глянула на часы и бросилась собираться.

Тогда Лиза и запустила свою дочку. Да, именно тогда – тот сложный год в две больницы. Мария, Ирина, а в феврале еще и эпидемия гриппа началась: домой не приходила, а вваливалась.

После больницы делать Марии ничего не давала: никаких магазинов, никакой готовки. Пыталась сама, но получалось не очень.

«Да ладно, хватит оправдывать себя! У тебя дочь-подросток, а ты? Вечно усталая, вечно замученная, хронически раздраженная. Ты просто отодвинула эту проблему, и все – типа как-нибудь уладится, ну у всех же переходный возраст, не у одной Аньки?»

Да, отодвинула – и все, так было проще. Надеясь, что пронесет.

Как дочка ногой задвинула банку с окурками поглубже под кровать – кто туда полезет? Со времен мам-Нины генеральные уборки не проводи– лись.

Вот тогда, в тот год, и упустила. В общем, сама виновата. Как всегда.

А внешне казалось, что все хорошо, в «целом неплохо», как говорила Елена Николаевна.

Смертельных диагнозов нет? Руки-ноги на месте, котелок варит? Жилье есть, зарплату платят? Вот и радуйся, а самое главное – не жди бо́льшего, это и есть самая большая ошибка. Когда ждешь и считаешь, что тебе недодали, завидуешь другим, тогда и чувствуешь себя самой несчастной.

А кто знает, что там, у других? Какие скелеты в шкафу, какие мыши под крышей? С виду-то все мы в порядке. Радуйся каждому дню, солнцу, дождю, снегопаду, чашке кофе радуйся, вкусному хлебу. Съешь подряд три конфеты, увидишь – станет легче.

– Да знаю, что ненадолго, все знаю… – вздыхала Елена Николаевна. – Так ты в кино сходи, в театр! Ну и что, что нет сил? Вытащи из закромов! Чуть-чуть, да найдется! Тряпку новую надень! Ну, Лиза! Губы поярче накрась, надушись! Ну да, ты не душишься… Сложно с тобой, Лиза, сложно… И все-таки подумай, девочка! А то посмотришь на тебя и… есть расхочется! Надо самим украшать свою жизнь, самим, понимаешь? Никто за тебя это не сделает, никто не обязан.

И жизнь действительно постепенно налаживалась: шаг за шагом, вернее, шажок за шажком. Потихоньку, осторожно, словно давая передышку от всего, что было в тот год. Ирина тогда вылезла, хотя надежды почти не было. Вышла из больницы и уехала в санаторий. Вернулась пополневшая, посвежевшая, красивая, как и прежде. С жаром взялась за запущенный дом и, под громкие вопли родни и тихий стон мужа, принялась за ремонт.

– Ну и хорошо, – убеждала Надюшу Лиза, – сейчас ей это только на пользу. Пусть почувствует себя здоровым и нужным человеком.

И брат Владик устроился на приличную работу, стал нормально зарабатывать, и это уж точно было чудом из чудес. Надюша немного выдохнула и позволила себе скромную, из кусочков, хлипкую и холодную, но все же норковую шубейку – и была счастлива.

Немного окрепнув, Мария пыталась вернуться к прежним обязанностям: небольшие покупки вроде хлеба и куска сыра, скромные ужины, кончающиеся Лизиными криками и неловкими возражениями:

– Лиза! Ну уж картошку я точно могу почистить!

Да все правильно, легкая нагрузка Марии необходима, теперь уже Надюша останавливала Лизу.

У Аньки в школе было спокойно: уже полгода никаких замечаний в дневнике, никаких жалоб, никаких вызовов к классной. Одумалась? Если честно, верилось в это не очень, но, проверяя дочкин дневник, Лиза работала над собой. Похвалы были скромными, с усилием выдавленные, и все-таки она надевала на лицо улыбку, хвалила и поощряла: карманные деньги на кино, кафе-мороженое или уже легальный блеск для губ.

«Да за что я ее хвалю, – злилась Лиза. – Что нет двоек, замечаний и вызовов на ковер? Тоже мне, заслуги!»

Лиза понимала, что учеба дочь по-прежнему не интересует, никаких стремлений и планов у нее нет. С будущим поступлением никаких вариантов, – да и большие сомнения, что Анна вообще захочет получить высшее образование.

И опять приближался очередной Новый год. Господи, как же летит время!

Справлять решили все вместе, семьей.

Поначалу Ирина артачилась и выступала.

– Ну ладно Лизка, – говорила Ирина, – она-то мне сестра и вообще ни в чем не виновата, но эта женщина! Ты, Надя, требуешь от меня невозможного!

– Не эта женщина, – Надюша повторила Ирины интонации, – а старая и очень больная женщина. Которая, кстати, тоже не сильно виновата: если бы твоя мать не отказалась от отца, эта женщина туда бы не сунулась! Но Альбина сама, уж извини, от мужа-преступника отреклась, а Мария, эта женщина, все самые лютые годы, годы лишений и позора, была рядом с твоим отцом. Она, а не твоя мать, надо быть справедливыми. И судна из-под него выносила тоже она, Мария, и похоронила его она. Она, эта женщина, а не твоя, Ира, семья. И твоя мать, вместе с вами, уже не маленькими детьми, ни одного письма этому бывшему мужу и отцу своих детей не написала! Ни одной копейки не прислала, пачки папирос или теплых кальсон… Все прошло, Ира. Жизнь прошла – их жизнь: ни отца, ни матери уже нет… А ты все бушуешь.

Ирина со вздохом махнула рукой, дескать, черт с вами.

Справлять решили у Лизы. Во-первых, самый центр и всем удобно, а во-вторых тащить Марию в ночь опасно и тяжело.

– В общем, на Кировской, решено!

Праздничный стол, вернее, то, что будет на праздничном столе, распределили. Основное было на безотказной Надюше: и салаты – от «Оливье» до «Шубы», и «Наполеон» с заварным кремом – фирменный, сто раз опробованный, гениальный торт. В общем, все самое трудоемкое и обязательное.

Лизе полагалось накрыть стол: белая крахмальная скатерть, салфетки, приборы.

– А приличная посуда у тебя есть? – не успокаивалась Ирина.

Лиза раздражалась. Бросала трубку, тут же пугаясь, что Ирка обидится, перезванивала. Да, характеры у сестер были схожие: та же горячность, вспыльчивость, сплошной взрыв эмоций. Правда, и отходили обе быстро.

– С меня слетает, как пух с тополей, – говорила Лиза.

Зато праздничного гуся доверили Ирине.

– Доверить Лизе – остаться без горячего, – съехидничала сестрица.

А Лиза не возражала – чем проще, тем лучше. К тому же вечером тридцатого, в четверг, у нее была смена, прием, а от больных сейчас в коридорах черно: время такое, зима.

Мельхиоровые приборы, оставшиеся от Полечки, Лиза не любила. И тяжелые, и Лизе казалось, что старый добрый мельхиор имеет специфический запах. Пользовались обычными, простыми, «плебейскими», как сказала бы Ирина, – какой-то сплав и желтоватые пластмассовые ручки, какие мелькали во всех советских домах.

Мельхиоровые приборы было доверено почистить Анюте, которая, по словам матери, «от лени совсем обнаглела».

Анюта фыркнула, скривила личико и сообщила, что она, скорее всего, в новогоднюю ночь отчалит из дома.

– А что мне с вами, взрослыми, интересного?

– А мне наплевать на твои интересы! – возмущалась Лиза. – Мала ты еще для своих интересов, и уж тем более – компаний! Будешь дома – и точка, никаких ночей вне дома! Есть же традиции, в конце-то концов! К тому же впервые собирается вся семья!

– Семья! – фыркнула Аня. – Мне они не семья! Моя семья – это бабушка и ты!

И, крутанувшись волчком и не забыв хлопнуть дверью, вздернув голову, уходила к себе.

Лиза в изнеможении опускалась на стул.

«Ну что с ней, с засранкой, делать? Совсем обнаглела, хамит без продыху, делает что пожелает, в дневнике куча троек, – а я радуюсь, что не двойки!»

И на все, буквально на все есть ответ:

– Классная – сволочь, старая дева. Завуч – тупая дура. А директриса вообще олигофрен.

Лиза впадала в ступор.

– Та-а-к… отлично. А умная у нас одна Аня, правильно?

Дочь невозмутимо кивала.

Лиза начинала орать. Мария смотрела на нее с осуждением: ну разумеется, не умеет найти с ребенком общего языка.

– У ребенка, между прочим, переходный возраст! Гормоны, месячные начались. А ты все орешь и орешь. Пугаешь и запрещаешь. Грозишься и не исполняешь, и как тебя после этого уважать?

– Как меня уважать? – свирепела Лиза. – А если просто любить? И просто стараться не огорчать? Потому что мать пашет как ненормальная, приходит домой без сил, берет подработку, мотается по двум, а то и трем участкам, отказывает себе во всем, чтобы купить лишнюю тряпку дочке, ну и далее по списку! А может, я что-то придумала?

Мария вздыхала и качала головой.

– Ничего ты не придумала, все так. Только подросток в пятнадцать лет, избалованный и залюбленный, не может понять всех тягот взрослой жизни и оценить твои старания. В силу возраста и отсутствия опыта. И твои крики, Лиза… Ты же сама понимаешь, что толку от них… – И она безнадежно махала рукой. – Не так надо, не так. По-другому. Да, Аня девочка сложная, но если ты… – Мария запнулась.

Лиза вздрогнула: знает? Неужели знает? Откуда? Догадалась?

Ей стало нехорошо. Липкий пот, холодные руки, дрожь в ногах. Из последних сил произнесла:

– Что – «если я»? Что ты имеешь в виду?

– Если ты мать. Если когда-то решилась рожать. Если понимала, что растить дочь будешь одна. Ты же доктор, образованный человек! Местами даже деликатный, – усмехнулась Мария. – С новой родней, например. А здесь, с родной дочерью…

Мария снова с осуждением качнула головой.

– Ты хорошая, Лиза. Ты порядочный и трудолюбивый человек. Но ты… Ох, Лиза. Ты очень резкая, особенно с близкими. Ладно – я, я переживу. Да и нежности твоей вряд ли заслужила. Но Анюта ребенок!

– Ну надо же, – глубоко вздохнув, Лиза набрала в легкие побольше воздуха. – Какие познания! Какие познания в педагогике, Мария Александровна! Простите, у меня вопрос: откуда? Откуда такие познания про переходный возраст, про нежную девичью психику? Про необходимый подход? Откуда? Знаешь, мам-Нина была простой, как медный пятак. Никакой тонкости, никакой чуткости. И любить она не умела – ну как ты считаешь. Болванкой железной, пнем была твоя сестра, непроходимой тупицей. Но мне и в голову не приходило так ей отвечать! Нет, я не святая, ты верно заметила, я жесткая, вспыльчивая, категоричная. Но чтобы так отвечать взрослому человеку!

Лиза замотала головой:

– Злилась на нее, бесилась. Пару раз убежать хотела. Но чтобы хамить! Ни разу! При всем моем паршивом характере! И училась без троек, и не прогуливала. И не курила в окно, и портвейн не пила. Надо же, как-то жила и без этого. И ничего, выросла. И медицинский закончила – вот чудеса!

Мария мяла полотенце в руках и ждала, когда «слетит, как пух с тополей». Но летало пока вовсю.

– И еще, – Лиза сощурила глаза. – Жесткая, говоришь? Бескомпромиссная? А откуда мне быть другой, а? Откуда мне быть нежной ромашкой? Знаешь ли, – недобро усмехнулась она, – вся моя жизнь этому препятствовала и противилась. И не без твоей, надо сказать, помощи! Ты забыла, во сколько я осталась одна и как выживала? Забыла, как, будучи студенткой очень сложного вуза, я работала санитаркой? Просто чтобы добыть копейку на кусок хлеба и колбасы? Что я была одна на всем белом свете? Сначала меня предал Дымчик, потом Максим… И всю жизнь тяну вас, дочь и тебя, а ведь я еще молодая женщина, и мне тоже хочется, чтобы меня опекали и обо мне позаботились!

В отчаянии Лиза махнула рукой.

– Да что говорить! Жизнь с вашей помощью дала мне ценнейшие уроки – рассчитывать только на себя, пахать, зарабатывать. И за всех отвечать, за все и за всех. Как думаешь, среди начальников и генералов часто бывают молчаливые ангелы? Хватит, закончили.

Но заканчивать Лиза не собиралась: несло ее как ненормальную. Мария давно замолчала и только молилась, чтобы не заболело сердце – и так хлопот довольно.

– Строишь из себя святую, – орала Лиза. – С дочкой не получилось – на внучке отыграться пытаешься. На прощение надеешься?

Лиза подняла глаза кверху, на потолок.

– Оттуда, сверху? Это вряд ли. Но ты правильно делаешь – у тебя есть поддержка. Вы вдвоем – я одна. Одна в собственном доме, и вы обе против меня. И еще: у тебя неважная память. Ну да, возраст, все понимаю. Но там, в больнице, возле тебя была я. Я, а не твоя прекрасная внучка!

И тут она наконец выдохлась.

«Боже, – подумала Лиза, – что я несу… Я – дочь, и это моя обязанность. Аня – ребенок, и у нее другие проблемы. Но почему все я? Почему я стараюсь, а в ответ получаю…»

– Это твоя правда и твое видение, – тихо ответила Мария, – но у всех есть своя. Хорошо бы тебе это помнить…

– Брось, – устало сказала Лиза. – Это все отговорки. Оправдать можно все и назвать это громко и пафосно: своей правдой. Все, поговорили. Лично я – спать.

Выходя из кухни обернулась:

– И кстати! Не забудь проконтролировать, как твоя внучка почистит приборы!

«Вот и поговорили, – повторила она про себя. – Что за мерзкий у меня характер! Жалко ее – больная, старая. Но кто пожалеет меня? А Новый год – послезавтра, и гости послезавтра. А я в конфликте со своими. И мириться, похоже, придется мне… Как же я от всего устала!»

Но тридцать первого, в два часа дня, случился еще один сюрприз, которого Лиза уж точно не ожидала.

Зазвонил телефон.

«Наверняка кто-то из наших», – подумала Лиза и взяла трубку.

Несколько раз повторила «алло, я слушаю», но ответа не было. Рука потянулась повесить трубку, и тут она услышала голос.

– Лизка! Это я. Ну привет.

Вздрогнув, Лиза прижала трубку к уху.

– Это я, – повторил голос, – не узнала?

– Кто – я? – мертвым голосом спросила она. – Не узнаю.

Конечно узнала. Его голос она бы узнала из тысячи. Эти интонации, эту манеру разговора.

– Я, – вздохнул он. – Дима Кравцов. Дымчик. Ну? Теперь врубилась?

Голос пропал. Попить бы, но вода в кухне, а телефон в коридоре.

– Врубилась, – хрипло сказала она.

– А я в столице! – радостно сообщил он. – Приехал на Новый год! К старикам приехал, на несколько дней.

Лиза молчала.

– Алло, Лизок, ты меня слышишь?

– Я тебя слышу, Дима, – ровным голосом ответила Лиза. – И очень за тебя рада.

– Так что, какие планы? – Голос немного сник.

– Обычные, – усмехнулась Лиза. – Праздничный стол, елка, гости. Как у всех. Пляшу вокруг плиты и кухонного стола, вместе с мамой и дочкой.

Он присвистнул:

– Ого!

И со вздохом добавил.

– Ну да, разумеется. Семейный праздник…

Он явно растерялся, этот находчивый Дымчик.

Лиза бодро подтвердила:

– Конечно семейный! А вечером придут остальные: сестра с семьей, брат с женой. В общем, полный дом.

Дымчик озадаченно молчал.

Она понимала, что он хочет спросить: «Мама? Сестра и брат? Откуда? Откуда взялись эти люди?» Но не спросил, сдержал любопытство.

И Лиза молчала.

«Еще чего, и не подумаю удовлетворять его любопытство, перебьется».

– Я понял, – грустно ответил он. – В общем, ты занята.

Он замолчал было, но вновь оживился:

– Слушай, Лизок! А если коротко, ну на часик? Я недалеко от тебя, могу быть через полчаса, аккурат у твоего дома. Зайдем куда-нибудь, заведения теперь на каждом углу, я просто обалдел от ваших новшеств! Выпьем кофе, поболтаем, а? Больше часа не задержу, обещаю! Соглашайся, Лизка! Ну не чужие же люди! Да и вообще сто лет не виделись! И новостей куча, прямо охота все это вывалить на стол!

Лиза молчала.

– Ты меня слышишь? – снова скис Дымчик.

«Вот так, в праздник, когда куча дел, побежать по первому зову, рвануть, отложить дела, все бросить? Как же, много чести. А чести, Дима, ты точно не заслужил».

– Не знаю, – равнодушно протянула Лиза, – дел полно, да и поздновато. И я устала. Нет, извини. Не получится.

– Лизка! – взмолился он. – Ну, не выпендривайся, умоляю! Я понимаю, что как снег на голову, да еще в такой день… Но я только из Шереметьево – и сразу сюда! С чемоданом, сама увидишь. Не к своим, а к тебе!

– Трепло ты, Дима, – усмехнулась Лиза. – Как был треплом, так и остался. Ладно, через час у Китайского домика. И не опаздывай, ждать точно не буду.

Не дождавшись ответа, Лиза повесила трубку.

Подошла к зеркалу. Все как обычно. И делать ничего не буду, ни-че-го! Ни краситься, ни наряжаться, вот еще! Джинсы и свитер, кроссовки и куртка. И точно не больше часа! Времени и вправду было мало, а дел полно.

Она его не узнала. Коротко стриженный, хорошо одетый мужчина с портфелем в руке. Оглядывался, близоруко щурясь: он всегда плохо видел, а очки не носил, стеснялся.

Субтильный. Той же счастливой комплекции, что и его мать: все что в рот – на здоровье, прекрасный обмен веществ, нигде ничего не откладывается. В молодости был худой, стройный мальчик, а теперь – щуплый мужчинка. Да-да, именно так – аккуратненький модный мужчинка! Но боже мой, какой мелкий, особенно рядом с высокой Лизой! И как она раньше этого не замечала? Мам-Нина таких мужичков называла метко: жидкие.

А волосы, его шикарные кудри! И этого нет. Он повернулся, и она увидела тщательно замаскированную, припрятанную лысинку – эдакий оладушек на затылке, зачесанная тонзура[2].

Подошла.

– Ну привет.

Он с интересом разглядывал ее и, кажется, удивлялся.

– А ты молодец, – наконец сказал он, – отлично сохранилась! Прямо здорово сохранилась, Лизка!

Почему-то это его обрадовало.

Лиза кивнула:

– Угу.

Хотелось добавить: «Дима, меня твое мнение и твои комплименты не интересуют. И времени мало, так что давай ближе к делу».

К какому делу, господи? Смолчала.

Зашли в кафе, заказали кофе. Дымчик попросил сэндвич.

– Проголодался, – смущенно улыбнулся он. – С самолета.

Знакомые глаза, губы, улыбка. Руки, тонкие нежные пальцы. Слишком нежные и холеные пальцы юноши, не взрослого мужика. Впрочем, он же не грузчик на стройке, он кабинетный работник.

Поняла минут через десять: он все такой же, не изменился. Облысел, появились морщины, потухли глаза, суше и уже стали губы, но в целом – не изменился.

– Ну, как ты, что ты? – спросил он, с удовольствием жуя бутерброд. – Может, выпьем? По сто коньячку или вина?

Лиза покачала головой:

– Вечером выпьем, сейчас точно нет.

Он покорно кивнул.

– Так как ты? – повторил он. – Работа, муж?

– Разумеется, работаю. В поликлинике, из больницы ушла, тяжело. Дочка учится, мама, – на секунду запнулась, – мама стареет. Все нормально, как у всех.

– А муж? – настырно повторил он. – Ты замужем?

– Была, – соврала Лиза, – развелась. Не сошлись характерами, – усмехнулась она, – но перезваниваемся, остались в дружеских отношениях. А как твои?

– Мои… – вздохнул он, – да так себе. Кончились командировки, и кончилась жизнь. Отец как-то держится, за что-то цепляется – кино там, книги, футбол. Даже шашни крутит с какой-то соседкой… Старый пень, а все туда же, смешно… А мать… Стелла плохо. Побухивает, злится на всех, скандалит с отцом. Припоминает ему все грехи – в общем, грустно… Не вписалась она в пенсионную жизнь. Считает, что жизнь была там, за пределами. А здесь – прозябание и тоска. Хотя, Лизка… – Он громко вздохнул. – Везде тоска, уж ты мне поверь!

Лиза молчала. Стеллу она помнила хорошо: та еще штучка.

– А у меня две дочки! – оживился он. – Близнецы, представляешь? Хорошие девки, но избалованные. Всю жизнь по заграницам, и все без отказа. Короче, два комара, сосут кровь и не стесняются!

– Все они избалованные, – кивнула Лиза, – моя, знаешь, тоже. И безо всяких заграниц.

– Хочешь покажу фотографии? – спросил он, открывая портфель. – Внешне-то куколки, чистые Барби!

Лиза вяло пожала плечом. Он понял и погрустнел.

– А как твоя девочка? Аня, кажется?

«Кажется», надо же. Напомнить, что эта «кажется» была его законной дочерью? Нет, неохота.

– Нормально, – сухо ответила Лиза, – я уже говорила.

– Ну что ты так, Лиз? – загрустил Дымчик. – Мы же друзья.

– Кто? – Лиза расхохоталась. – Дим! Обратись к неврологу! Это я тебе как врач говорю! По поводу памяти! Или к геронтологу – это специалисты по таким делам. Ох, Дима, ну рассмешил… Ну что, пообщались, удовлетворил любопытство? Проявил интерес, отметился, провел время?

– Ладно, не злись, – примирительно сказал он. – Ну да, сказанул, извини. Все мы делаем вид… Кстати! Про Ритку знаешь?

Лиза покачала головой.

– А я знаю! – Дымчик вальяжно откинулся на спинку стула. – Если коротко: от своего спортсмена Ритка сбежала – и правильно сделала. Ничего у него не получилось, бухать начал, руку поднимать, она и ушла. Окрутила его тренера – как тебе? Старый хрен, но не бедный. Вышла за него, уехала в Норвегию, пожила там, но муж вскоре скончался. Кое-что оставил, но слабо, не о том наша Ритка мечтала. Потом познакомилась с богатым финном, тоже стариком, но миллионером. Вышла за него, укатила в Финляндию, но и он очень скоро ку-ку, в смысле, помер. Но остались детки числом три. И решили они мачеху извести.

Дымчик засмеялся.

– Это было громкое дело, во всех европейских газетах писали. Маргарет такая-то, фамилию, как понимаешь, не помню – отравила своего старого мужа. В общем, детки старались от души. Но доказать ничего не смогли, улик не было, а вот надежды лишить русскую мачеху абсолютно всего по-прежнему были. Травили они нашу рыжую года три, чего только ни делали! Ну и довели. Разбилась наша Ритка. Машину на списание, а ее, бедолагу, в госпиталь. Собрали, напичкали железом, писали, что она наполовину состоит из металлических конструкций, ну а кроме переломов было и другое – почка, что ли, оторвалась, селезенку удалили.

Дымчик замолчал и посмотрел в окно.

– Короче, досталось ей по полной. Как думаешь, божья кара?

Ошарашенная Лиза молчала. В горле стало так сухо, что она не могла говорить. Глотнула остывший кофе, откашлялась.

– Господи, бедная Ритка…

– Да, жалко дуреху, – кивнул Дымчик. – Казалось бы: вот, нашла! Нашла свое Эльдорадо! И богатый, и не обременил, сказка, а? Так нет же, и насладиться не успела. В начале тяжбы счета заморозили, снять можно было сущие копейки, просто чтобы с голоду не сдохнуть, государство-то гуманное, демократическое. А потом видишь как получилось… В Европе долго писали об этом деле, даже по телику показывали, а я, дурак, не сразу понял, что героиня сюжета наша Ритуля! Фотки-то черно-белые, а сколько лет прошло? Да и газетные фотографии, ты же знаешь. И она здорово изменилась, худая стала, костлявая. Но главное – глаза. Злые, холодные, полные ненависти.

Он помолчал.

– А потом эта фотография: в инвалидном кресле. Она как старуха, скрюченная, скособоченная, голова вниз, позвоночник… А рядом медсестра с чемоданчиком. Такие дела…

Дымчик допил кофе и помял в руках сигарету. Было видно, что ему невыносимо хочется курить.

– Ну что? – Он выдавил из себя улыбку. – Расстроил я тебя? Извини.

Лиза махнула рукой.

– При чем тут расстроил… А дальше, что было дальше? Чем все закончилось?

Дымчик пожал плечом.

– Дальше расследование. Год, два, три. Понятно, что мало кто был на стороне потерпевшей. Детки подключили частного детектива, он начал копать. И про первого мужа, Женька́ этого – оказалось, он был наркоман. И про второго, норвежца, умершего странной смертью. А потом и до Москвы докопались.

Дымчик испуганно посмотрел на Лизу.

Она сидела с белым застывшим лицом, со сцепленными до синевы пальцами и ровной, как на балетном экзамене, окаменевшей спиной.

– И что они накопали в Москве? – хрипло спросила она.

– Ой, Лиз! – недовольно поморщился он. – Ты думаешь, я только и делал, что следил за ней? Что у меня, дел больше не было? Попадалось в газетах – читал. Нет – и не думал об этом.

«Ну да, – подумала Лиза, – ему-то что. Это я всю жизнь трясусь как осиновый лист: приедет, найдет. Да нас и искать не надо… А ему все всегда до фонаря, если это не затрагивает его личные интересы».

– А, вспомнил! – обрадовался он. – Кажется, это было по телику! Короче, назвали ее аферисткой и чуть ли не наркоманкой, злодейкой и похитительницей чужих кошельков. Этакой акулой, сжирающей богатых мужей. И, кажется, сказали пару слов про Россию: дескать, и там наследила, ребенка оставила в приюте, больную мать… Но это так, коротенько, двумя предложениями, чтобы еще больше раскрасить образ русской аферистки. Я торопился, телевизор работал фоном, в общем, помню плохо, но что-то типа этого.

Дымчик вздохнул.

– А потом мне уже жена рассказывала. Она где-то видела или слышала, что следствие продолжается, но вроде склоняются в пользу детей, что и понятно: там кровные отпрыски, а здесь – непонятная русская с темным прошлым. В общем, убийство дедушки доказать не смогли, а подрезанные тормоза, видимо, доказывать не захотели. Наследство досталось семье, а инвалидку засунули в дорогой дом престарелых, который и оплачивают богатые наследники.

– О господи… – прошептала Лиза. – Какая страшная судьба…

– Жалеешь ее? – усмехнулся Дымчик. – Лиз, ты в своем уме? Так забери ее, увези и ухаживай!

И он с осуждением покачал головой.

– Нет, Лиз. Ты все-таки с хорошим приветом. Жалко ей! Эту тварь – жалко! Ты забыла, как она прошлась по нашим жизням? У тебя память короткая? И кому больше всех от нее досталось?

– Послушай, – жарко заговорила Лиза, наклонившись к нему. – Дима, послушай! А она… не может вернуться? Вернуться и сесть на шею дочери, чтобы дочь за ней ухаживала?

Дымчик рассмеялся.

– Ты что, мать, опухла? Какое вернуться, на какую, блин, шею? Ты думаешь, она вообще помнит о том, что у нее есть дочь? Да она забыла о ней в тот же день, когда ушла из дома! Забыла и не вспоминала, поверь! Ни о ком не вспоминала – ни о матери, тем более обо всех остальных! Ты до сих пор не поняла, что она из себя представляет?

– А если… – Лиза опустила глаза. – Если она наймет адвоката?

– Угу, – хмыкнул Дымчик, – двух или трех. На судебное разбирательство не наняла, денег-то не было, все счета закрыли. Это у деток было три самых дорогих адвоката. А Ритке, если я правильно помню, дали бесплатного, государственного, так положено.

Он посмотрел на нее с сожалением и сочувствием.

– Лиза! У нее нет денег, понимаешь? Вообще нет, совсем! Да, она живет в дорогом пансионате, – но только потому, что суд принудил детей его оплачивать. Молодая женщина – и полный инвалид. Пусть русская, да, пусть с темным прошлым, но никто же не доказал, что она отравила мужа! И все, понимаешь? Приют-то роскошный, своя квартира, прекрасное питание, медицинское обслуживание, все на высочайшем уровне. Такие приюты доступны только миллионерам. Денег дерут немерено, но и уход там – будьте любезны! А потом – зачем ей какая-то непонятная дочь? Что из нее выросло – может, она наркоманка или проститутка? Потом, она подросток, а какой подросток может взять инвалида на содержание?

Дымчик покачал головой.

– И еще, Лиза! Такой жизни, как там, в этом доме, она нигде не найдет. Нигде, понимаешь? Какая Россия, господи? Какая Москва? И какая дочь, Лиза? Она же понимает, что дочь либо в детском доме, либо на усыновлении! Она же не полная дура, наша Ритуля. И в первую очередь будет думать о своем комфорте, о хорошей медицине, а не о каких-то там проснувшихся материнских чувствах или подобной фигне! Расслабься, Лизок. И спи спокойно: исключено.

Он еще покрутил сигарету в пальцах, и вдруг спросил:

– А, кстати, девочка знает?

Лиза подняла на бывшего друга глаза.

– А это, Дима, уже не твое дело. Прости.

Он смутился, порозовел и понимающе кивнул.

– Да, да, ты права. Разумеется.

Лиза посмотрела на часы и встала.

– Ну, Дима, я пойду. Дел – вагон. Народу много, семья большая, в общем, готовим тазами.

Он достал из бумажника деньги, ловко пересчитал их, аккуратно положил в книжку с чеком, взял с вешалки пальто и пошел за Лизой.

Лиза стояла на улице. Надо было подышать, переварить, успокоиться.

– Давай, Дим, – сказала она, – рада была повидаться.

– Ой, а подарок! – вспомнил он и полез в карман.

Из кармана достал коричневую коробочку и протянул Лизе.

– Тебе, – сказал он. – Извини, если не угодил. С Новым годом! И да, спасибо тебе за Васильича. Ну и за все остальное, – опустив глаза, смущенно выдавил он, и, с минуту помолчав, добавил: – И еще – прости.

Жалок он был, этот Дымчик. Бледное лицо, дрогнувшие, скривившиеся губы, испуганные глаза.

«Дима Кравцов, – думала Лиза, глядя на него. – Моя первая и самая большая любовь. Кудрявый и остроумный мальчик Дымчик. Где ты, ау! Нет тебя, испарился».

– Бывай! – кивнула Лиза. – Привет родителям!

Дымчик посмотрел ей вслед. Высокая, стройная, длинноногая. Капюшон сброшен, те же буйные темные кудри… Сзади – прежняя Лизка, его первая любовь.

Лиза не обернулась.

Он вздохнул, взял в руки чемодан и поднял руку.

Такси остановилось мгновенно.

«Все-таки много у них тут удобного, – подумал он, забираясь в машину. – С сервисом точно разобрались, и кто б мог подумать?»

– Третья Фрунзенская, – сказал он водителю.

Водитель кивнул.

– Ехать будем долго, – предупредил он. – Праздник, пробки. Наберитесь терпения.

«Уж этого у меня предостаточно», – подумал Дымчик и прикрыл глаза.

Для него этот город давно стал чужим, столько лет он жил без него. Да почти всю жизнь! Канада, Америка, Европа. Приезжал ненадолго – и снова в дорогу. А как он любил его, этот город! Правда, когда это было… А сейчас чувствовал себя чужаком. Все было чужим, все раздражало. Даже вывески на родном языке смотрелись непривычно и резали глаз. И снег, по которому он когда-то скучал, раздражал. И вечная, вечная грязь, чернота, снег, реагенты, машинные выхлопы. Ох, эти выхлопы! В первый же день начинала болеть голова. Еще бы: вонища такая – хоть святых выноси! Во-первых, мегаполис, во-вторых – дерьмовый бензин, ну а в-третьих, сколько же старых, просто древних машин! Ну да, берут в Европе всякую рухлядь и тащат сюда, кого волнует экология? У людей столько проблем, им точно не до нее.

Это сытый Запад радеет за будущее, следит за чистотой воздуха, воды, строит очистные сооружения.

А пробки, господи! Хуже, чем на Манхеттене! За два часа не доберешься, не зря народ предпочитает метро…

Дымчик устроился поудобнее, закутался в шарф. Он устал, хорошо бы подремать. Долгий перелет, дорога из Шереметьева. И встреча с Лизой. Зачем он ей позвонил, для чего? Чтобы отдать копеечный подарок? Ну и – посмотрел, отдал, стало легче? Нет, не легче. Труднее. Тьфу, идиот. Просто он не торопился на Фрунзенскую и хотел на нее посмотреть. И еще – попросить прощения.

Если бы его спросили, счастлив ли он, вряд ли он смог бы ответить. Он был здоров, карьера сложилась. У него были командировки в самые сладкие страны, спасибо родителям – не бросили, не обманули. Правда, и он изо всех сил старался, чтобы оправдать. Вернее, не оправдать, это мало его волновало, а проторить дорожку. Как отработаешь первые три года, так и покатится. Всякое, конечно, бывает, но в целом первая длительная командировка и есть показательная. Ну и родители, сколько лет они в этом кругу.

Сынулей они были довольны: молодец, не подвел. Погулял малость, покуролесил в юности, а потом взялся за ум и все исправил. Молодец, хороший мальчик – вот оно, воспитание!

Ага, сейчас! Не в воспитании было дело, да и за ум он особо, если честно, не брался. Просто понял, что у него одна дорога – туда. Единственно правильная, его. А если этого не случится, он и представить не мог, что с ним будет. Нет, все неплохо, ей-богу. Мир посмотрел, денег подсобрал, в Москве стояла отремонтированная квартира на Фрунзенской – та самая, дядькина, вечная старику память…

Получилось, кстати, шикарно. Все привезли оттуда, не поскупились и не поленились. Все: от кухонной мебели до ершика в туалете. Не квартира – сказка! И окнами на Москву-реку, на Нескучный. Только когда они будут в ней жить? Большой вопрос, но точно не скоро.

Дочек Дымчик обожал и называл «мои куколки». Они и вправду были как куклы, его девочки, Алиса и Мия.

А жена… С женой ему повезло. По крайней мере, все так считали.

Скромница, хозяюшка, не транжира, прекрасная мать. Он никогда не слышал, чтобы она повысила голос. Говорила всегда тихо, ровно и спокойно. Деньги считала и с местными дамами, так сказать, приятельницами, набеги по магазинам не совершала.

– Я лучше кино посмотрю, – отнекивалась она. – Не люблю магазины.

А какие торты пекла его женушка, какие делала хачапури, какие варила супы! В Париже приобщилась к французской кухне, и ее луковый суп был вкуснее, чем в ресторанах. В Австрии делала такой штрудель, что знаменитые венские кондитерские могли бы ей позавидовать.

Еще она вязала – просто так, ей это нравилось, уж точно не для того, чтоб обвязывать семью: с тряпками у всех было все в порядке. И, кстати, девчонки с удовольствием носили ее свитера и беретики! И это при том изобилии, что было в магазинах.

Близко ни с кем не сходилась, но со всеми была в прекрасных отношениях.

– Дружить? – удивлялась она. – Да нет у меня времени на дружбу, у меня семья!

И никаких посиделок на кухне или в кафе, никаких выпивонов, которыми не брезговали местные дамы, никаких сплетен, обсуждений, хвастовства, осуждения. Она все время была при деле, а если отдыхала, то у телевизора или с журналом.

Наверное, она была хорошенькой, но он этого не замечал. Вернее, ему было до фонаря. Обычная миловидная женщина, неброско, но со вкусом одетая, накрашенная умно и чуть-чуть, из украшений – скромные крохотные сережки и два колечка: обручальное и бабуш кино, памятное, маленький изумруд на узкой шинке.

Иногда Дымчику казалось, что он живет не с живой женщиной, а с роботом. Все четко, все по инструкции, все идеально – или почти идеально. Даже спала она в одной позе, как говорят, самой полезной: на спине, сложив руки на груди.

«Как покойник, ей-богу, – пугался он. – И лицо такое спокойное, безмятежное, неживое».

Интересно, на сколько ее хватит? И роботы ломаются.

Но нет, шло как по накатанной. Коллеги мужского пола ему откровенно завидовали – еще бы! Их бабы транжирили деньги на всякую дребедень, сплетничали, а это неотъемлемая часть посольской жизни, днями торчали у бассейнов или в кафе и по любому поводу выражали свое недовольство. Маленькая зарплата, хочу домой, как мне осточертела твоя заграница, скучаю по маме и Москве, зачем я за тебя вышла, ну и так далее. А по приезде на родину снова начиналось нытье: скорее бы туда, обратно, здесь невыносимо, все по схеме. Словом, обычная семейная жизнь, обычные женские капризы и претензии.

Только его жена была всем довольна.

«Интересно, – думал он, исподволь глядя на нее, – а что у нее внутри?»

Ведь должны быть у живой женщины какие-то чувства? Тоска по несбывшимся мечтам, усталость от быта, мысли, что жизнь могла сложиться ярче, удачнее?

Или она неживая? Почему она никогда не плачет, не предъявляет счетов? Неужели она действительно всем довольна?

Каким он был мужем? Да никаким. А может, в ее представлении неплохим, может, и так. Он не гулял, какое! Любой адюльтер в системе карался незамедлительно. Он много работал, приходил усталым и всем был доволен, хвалил ее стряпню, говорил «все было очень вкусно», благодарил. Давал щедрую сумму на день рождения. Потом спрашивал, что она купила. Смущаясь, она пожимала плечами: мол, спасибо, у меня все есть.

И он перестал прашивать. Они не разговаривали. Вообще не разговаривали, все вопросы – как девочки и что у них в школе и купить ли на воскресенье баранью ногу.

Даже телевизор они смотрели молча, ничего не обсуждая и не делясь своим мнением. Когда он приходил хорошо поддатым – а такое случалось, – она аккуратно развешивала его пиджак и брюки, бросала в стирку белье, носки, рубашку и… Не говорила ни слова.

Ему казалось, что через какое-то время они обнаружат, что покрылись плесенью или толстым слоем пыли, но пока покрывался только он – и только холодным потом.

Они не ругались, не обижались друг на друга. Как оказалось, бывает и так. А однажды он поймал себя на страшном и, казалось, невозможном – ему хотелось ее ударить. Не просто дать пощечину, нет: ударить так сильно, чтобы ослепить, оглушить, сбить с ног. И это было не в каком-то споре или при выяснении отношений – отношения они не выясняли и не спорили, – это было во время обычного разговора, точнее, ее размеренного и, как всегда, негромкого рассказа о чем-то совсем незначительном, ерундовом, бытовом.

«Метроном, – подумал Дымчик. – Она метроном. Тик-так, тик-так. Китайская пытка капающей водой».

«Замолчи! – хотелось ему закричать. – Закрой рот!»

Но он сдержался, ушел на балкон. Закурил. Пальцы прыгали, как игрушечная мартышка на резиновом шнурке. Докурил до самого фильтра, обжегся. Чертыхнулся, схватил вторую сигарету. Но не пошла, затошнило.

На балкон она не зашла. Какая деликатность! А может, поняла, что с ним что-то не так? Но, когда он вернулся в супружескую, черт ее подери, спальню, жена спала. Или делала вид, что спала.

И снова ни слова, ни жеста, ни недовольной или удивленной гримасы. Она вообще человек? Или все-таки робот-метроном?

Заснуть Дымчик не мог: ворочался, кряхтел, сильно потел, хотя работал кондиционер и в комнате было прохладно. Два раза вставал и уходил на балкон, курил, пил воду.

И ужасался: «Я – и ударить? Сбить с ног?»

И тут же, ярко и реалистично, представлял ее, лежащей в беспамятстве на полу. Под ее головой медленно растекалась темная лужица крови. Она… умерла? О боже, она умерла! Нет, не так – он убил ее. Свою жену и мать своих детей. Что будет теперь? Его обвинят в убийстве и посадят? А девочки? А позор? Камера, следствие, суд. Тюрьма. Странно, но это его не пугало.

Он усмехнулся: а что, хороший конец! Такой голливудский конец его нелепой жизни – жалкой жизни предателя.

Но тут же ему стало страшно. Страшно оттого, что он может это представить. И может это сделать.

Дымчик потряс головой. Да нет, чушь, ерунда. Он же не сделал? Какой он убийца – он обычный трус. И все, хватит, хватит! Да мало ли, какие ужасные мысли посещают человека! Просто никто ими не делится – а что там, в голове… Что в подсозна– нии…

Дымчик чувствовал себя мертвецом. Человеком, проживающим чужую – во всех смыслах чужую – жизнь. Никогда, ни разу, ни на минуту, он не почувствовал себя счастливым.

Разве что девочки… Алисик и Миечка. Его радость и гордость. Дочек он очень любил. Наверное, это спасало.

«За все есть расплата, – думал Дымчик, глядя в мутное от грязи окно, – за все. А за предательство – самая страшная».

Он дернул и стянул с шеи шарф. Шарф, подаренный женой – мягчайший, нежнейший, кашемировый, – душил его, как змея. Холодная, склизкая, безжалостная гадюка.

«Все нормально, – повторял Дымчик, – все хорошо. Всего-то одиннадцать дней. А больше я и не выдержу. Одиннадцать дней – и я улечу, все нормально! Как-нибудь продержусь, с трудом, а что делать? Отец болеет, мать пьет…»

Про это он старался не думать.

«Продержусь, куда я денусь. Я же стойкий. Привычный. Дрессированный. Если уж держусь столько лет! Нормальный человек давно бы издох. А я вот он – Дмитрий Кравцов, Дмитрий Олегович, уважаемый человек, счастливый муж и отец! Кукла, набитая перегнившей соломой. Болван, идиот и чудовище.

А ведь ты все заслужил, неуважаемый Дымчик!

Господи, где тот ты – кудрявый, остроумный, добрый парень? Тот самый Дымчик, которого она любила? И за что только, Господи? Да просто наивной была, глупая девочка. Иначе бы раскусила, на что ты способен…

Ты, истукан и кретин. Ты – мертвец».

Картонную коробочку Лиза открыла в подъезде: женское любопытство.

Внутри лежал узкий серебряный браслетик. На браслетике болтались какие-то штучки: замочек, ключик, сердечко, домик, опять сердечко – в общем, всякая девичья ерунда.

Лиза хмыкнула и качнула головой:

– М-да, Дымчик…

Хотя, скорее всего, Анюта обрадуется, подростки носят такое.

Лиза убрала коробочку и вызвала лифт.

«Ну вот и все, одна точка поставлена. Дымчик попросил прощения и поблагодарил. Хотя все это такая ерунда! И ничего это не стоит, ни-че-го! Это слова, а у слов не всегда бывает цена. А Ритка… Может, твоя мятежная душенька, если она у тебя все-таки есть, наконец успокоится? Но главное – ты никогда сюда не придешь. И Аня о тебе никогда не узнает».

Казалось бы, тут, на этой точке, можно было бы выдохнуть и поверить, что справедливость все-таки существует. Впервые поверить, что есть она, эта эфемерная и малопонятная штука.

Как там? Все всем по заслугам, всем сестрам по серьгам, бог не Тимошка, видит немножко, так?

Инвалидность, полная зависимость, – а хуже ничего нет, нищета… Богатый хоспис не в счет, за него пока платят. Пока. А если перестанут? Да, все по справедливости, вот он, высший Божий суд.

«А все остальные? Полечка, мам-Нина, Мария, Ирка? Я. Нет, не будем никого сравнивать с Риткой, уж кто-кто, а Ритка заплатила по всем векселям. И все же. Полечка, мам-Нина, Мария, Ирка, я… – снова перечислила Лиза. – Нам-то за что?»