Часть 2 Яблоко от яблони

1

Надюша заметила, а не она – мать и врач.

– Я и свою пасла, – на перекуре шепнула Надюша, – календарь отмечала, за бельем следила. Возраст-то, сама понимаешь, – глаз да глаз! А ты – доктор, тебе-то не заметить!

Доктор. Смешно. Сапожник без сапог. Ничего она не заметила. Может, не приглядывалась? Давно ли она говорила с дочерью по душам, давно ли заглядывала в глаза, интересовалась ее жизнью? Лизе всегда было нужно одно: дай дневник, опять двойка, когда родительское собрание? Что читаешь, что ела, домой к девяти. Чего висишь на телефоне, эти брюки ужасны, поддень майку… Вот в таком ключе велись их разговоры, в таком формате проходило общение. Чеканные фразы, осуждение, запреты и критика. Лиза вела себя как надсмотрщица в тюрьме, вохровка в лагере. Если задуматься – ужас. Потому что боялась. Переходный возраст – а он у дочки был с малолетства, ну и наследственность. Да и вообще – какая мать не боится?

– Ты уверена? – с ужасом прошептала Лиза и покачала головой. – Да не, тебе показалось! Ну неужели я б не заметила?

– Ты видишь ее каждый день, – старалась утешить подруга. – Вечно замотанная: уходишь рано, приходишь поздно, тебе вообще до кого-то? Я-то дома работала, моя приходила – я оглядывала ее с головы до ног, обнюхивала, вытягивала все что можно… Так, ненавязчиво. Кормлю обедом и, как бы между делом: «А тот, а этот? А та? Да что ты!» Хихикаю вместе с ней, возмущаюсь, мы же подружки. Хвалю ее тряпки ужасные, от которых меня тошнит, а что делать? Возразишь пару раз – попадешь во враги.

– Нет, подожди, – Лиза остановила Надюшу. – Я про Аньку. Как ты заметила, с чего ты вообще это взяла?

– Во-первых, она сильно поправилась.

Лиза махнула рукой.

– Ну, это точно ерунда! Булки жрет, пирожные, и мороженым закусывает. Нормальную пищу – суп, второе, овощи – вообще не ест! А бабка поддерживает: булочки вкуснее!

Надюша недоверчиво качнула головой.

– А ты глянь на ее нос! Ничего не заметила?

Лиза уставилась на подругу.

– Какой нос? – недоуменно спросила она. – Ты о чем?

– О носе беременной женщины, – тяжело вздохнула Надя. – У тебя что, нос не распухал? У меня был как картошка. Ты что, не помнишь? Или, хочешь сказать, у тебя этого не было?

Лиза молчала. Вот так. Вот и приходит времечко…

– Я не помню, – резко ответила она. – Нос, рот! Ей-богу, не помню! И, по-моему, эти народные приметы – полная чушь! И про форму живота, и про все остальное. Я, врач, буду верить в эту фигню?

Надюша покачала головой.

– Не фигню, а народную, пронесенную через столетия мудрость. Говорят, что девки у матери красоту забирают, поэтому баба с девкой дурнеет. Хотя бывает и по-другому. Вот наша Ирка: Борьку носила – нос был картошкой, а при Милочке – нет, представляешь? Неужели у тебя по-другому? Прям и пигментных не было? А я была пятнистая, как леопардиха. Страшная…

– Да не помню я, – с раздражением повторила Лиза. – Не до того было. Что у Аньки-то – еще, кроме носа? Неужели пятна?

Надюша кивнула.

– На скуле и вокруг губ: потемнело, как обметало. Ты сама посмотри.

Лиза молчала, уставившись в одну точку.

– Что-нибудь еще?

Надюша вздохнула.

– Ну… да, – нерешительно сказала она. – Посмотри, как она ест.

– Это мы уже обсудили! – вскинулась Лиза.

– Много и жадно, – перебила Надюша. – И очень избирательно. Соленым обложилась: капуста квашеная, огурцы, грибочки. А на торт посмотрела и сморщилась. От крема, говорит, тошнит!

– Так прямо и говорит? – удивилась Лиза. – Странно, ведь она сладкоежка…

– А я о чем? А то я не помню, как она всегда крем с торта снимала!

Надюша замолчала.

– Надь, – жалобно всхлипнула Лиза, – ну если все это… правда… Что мне делать? Что мне делать, подруга? Кроме того, чтобы, например, застрелиться?


А праздник шел своим чередом. На столе стояли опустевшие плошки и салатники, разрезанный и ополовиненный, потерявший свою красоту, глянцевый красавец-гусь.

Владик спал в кресле, Мария дремала за столом. Ирина танцевала со своим тихим мужем. Милочка, дочь Ирины, пыталась накормить ребенка. Сонный ребенок капризничал и бил ее по руке.

– Спать бы его уложить, – шепнула Надюша, – а она все пихает. А Ирка молчит, не связывается.

– И правильно делает, – ответила Лиза. – Сил у нее мало.

Надюша кивнула.

– И правда! Бедная Ирка…

Ани в комнате не было. Лиза пошла в кухню. Никого, только свистел кем-то поставленный чайник.

Лиза выключила чайник, посмотрела в окно, машинально поправила волосы и, громко вздохнув, решительно двинулась в сторону дочкиной комнаты.

– Ты там осторожнее, – шепнула ей вслед Надюша, – не с наскоку!

– Не с наскоку! – хмыкнула Лиза. – А как? Расцеловать ее, что ли? Погладить по головке?

«Вот же зараза! – промелькнуло у нее в голове, – такое устроить! Ладно, по делу. Если месяца три, то можно еще… Договорюсь! А если больше? Не дай бог! Никто не возьмется. Еще похожу по кабинетам, покланяюсь!

И Лиза решительно открыла дверь.

Анюта спала. Уютно горел торшер, покрытый старой зеленой косынкой. Свернувшись под пледом калачиком, подложив ладони под щеку, спала ее дочь. Лиза подошла к кровати и стала разглядывать Анюту.

Ребенок. Абсолютный ребенок. На вид не пятнадцать – не больше тринадцати! Вздернутый, в веснушках, нос. Длинные подкрашенные потекшие ресницы, бледная кожа. Рот… Припух? Нет вроде. Да и пигментных пятен при неярком свете не видно. Может, Надюше все показалось? У нее явный пунктик «не проворонить девок».

«Но Яське восемнадцать, и она замужем, а моя? Моя только на язык шустрая, а так всюду робеет – мам, позвони. Мам, спроси сама. Мам то, мам это. Совершенный ребенок! Везде, кроме дома, теряется… Тогда, в больнице, собралась от страха за бабушкину жизнь. Но что я знаю о собственной дочери? Ведь есть еще гены, черт их побери!»

Об этом Лиза старалась забыть.

Много в дочке было от Ритки, как замечала – сердце щемило.

Нет, воспитание и среда значат больше, чем гены! Или все-таки наоборот? Сколько было научных опытов, сколько наблюдений! А окончательного вердикта никто так и не вынес…

Но почему ее Анюта, давшаяся с таким невозможным трудом, должна быть похожа на Ритку? Разве Лиза не делала все, чтобы искоренить, выкорчевать, уничтожить? Выходит, не справилась?

Что она делала все пятнадцать лет? Кроме того, что кормила, одевала, учила, думала о ее будущем?

Страдала от ее неудач. Сама умирала, когда дочь болела. Вывозила на курорты, отдавала лучший кусок, старалась, чтобы все – не хуже других. У Анюты было полно игрушек, с самого детства – что ни попросит. Лиза вспоминала мам-Нину и ничего не жалела: при чем тут деньги, если ребенок унижен? Пыталась, старалась, чтобы Анькино детство было не похоже на ее собственное.

А еще – ругала и шпыняла. Подкалывала и посмеивалась. Орала и наказывала. Но так делают все родители, правда?

Она любила ее всем сердцем, всей душой, как может любить родная кровная мать. Впрочем, что она знает об этом… Узнать это было не дано.

Сколько Лиза стояла над спящей дочерью?

В коридоре раздавались голоса, заплакал Иринин внучок, пару раз хлопнула входная дверь, несколько раз раздавался звук спускаемой в туалете воды. Но Лиза ни на что не обращала внимания: ей было все равно.

Да, она была хозяйкой. Позвала в дом гостей: самых близких людей, родню. И, как всегда, отвечала за все. Но, кажется, разобрались и без нее. И чай попили, и торт разрезали. Наверняка кто-то ушел, а бедная Надюша убирает со стола и моет посуду.

Мария давно уже спит, и дочка спит.

Лиза вздохнула, сняла платье, скинула туфли – боже, какое блаженство! Надела старый байковый халат, который дочка называла «смерть мужьям», и осторожно легла с краю.

«Смерть мужьям»! Анюта была остроумной. Но у Лизы не было ни мужа, ни покоя, ни нормального праздника, ни радости от подарков. Лишь бесконечная суета, нервотрепка и непроходящая усталость. Хотелось одного: чтобы наступило утро и все разошлись. А она улеглась бы на свой любимый диван и закрыла глаза. Но главное – чтобы на душе было спокойно, чтоб никаких разговоров с Надюшей, никаких подозрений и выводов.

«Надя, Надюша… Что ты со мной сделала? И почему сегодня? Почему именно в праздник?»

Счастье… «Покой и воля», поэт был прав. А счастье… Пару раз Лиза, что называется, ловила момент. Момент этот никогда не был долгим, но он был. С Дымчиком, с Максимом. Даже со смешным Лешкой…

Это минуты, когда улыбалась маленькая Анька и Лиза брала ее на руки. Когда сумела вытащить после гипертонического криза Марию. Когда верно поставила редчайший диагноз совсем молодой женщине: никто не поставил, а она, молодой специалист, справилась. Как она гордилась собой! Это точно было счастье. Потому что та женщина выжила и родила двоих детей.

А здоровая Лиза не родила. Какие дурацкие мысли лезут в голову!

Лиза свернулась калачиком, накрылась одеялом, еще раз посмотрела на спящую дочь и закрыла глаза.

«Да пропади все пропадом, как-нибудь справимся! Да и вообще, может, все это неправда, Надины выдумки. Ничего я не заметила, никаких признаков! А Надя, как известно, большая выдумщица и паникерша».

Спустя какое-то время Лиза почувствовала, как ее отодвигают.

– Ну, мам! – ворчала дочь. – Ну давай к стенке, а! Подвинься, мне тесно!

Лиза подвинулась. Анюта долго пристраивалась, ворочалась, ворчала, а потом успокоилась, прижалась к матери, обняла ее за шею, замерла и горячо задышала.

Лиза боялась шелохнуться. Сто лет они не лежали в обнимку, так близко и тесно, что ощущалось дыхание друг друга, тепло, идущее от горячей подростковой кожи, от волос, – и такие родные, почти позабытые запахи. А сейчас они будто слились, превратившись в единое целое – как в далеком Анютином детстве, когда самой главной наградой было улечься, угнездиться, обняться и уснуть вместе с мамой.

Лиза смотрела на тонкую дочкину шею, трогательную, детскую и беззащитную, с глубокой выемкой под волосами и нежными золотистыми влажными завитками: в комнате было душно и жарко, топили от души, и огромные чугунные батареи жарили что есть мочи.

Анюта сбросила одеяло – и ее длинные ноги оказались на свободе. Спала дочка на животе, широко разметав руки, уткнувшись лицом в подушку. Сейчас одна ее рука лежала на Лизиной груди, а вторая плетью свешивалась с кровати.

«Здоровенная девка, – подумала Лиза. – Когда мы в последний раз спали вместе? Лет пять назад или больше? Ну да, Анюте было десять, и тогда еще все было по-другому…»

Как давно, господи! Как давно мать и дочь перестали понимать друг друга!

Лизе хотелось прижаться к дочкиной спине, уткнуться в ее теплую шею, крепко обнять и почувствовать ее всю, от макушки до пяток, и Лиза осторожно придвинулась. Но Анюта тут же проснулась, заворчала, дернула ногой и еще глубже зарылась в подушку.

«Нет, – думала Лиза. – Все это глупости».

На минуту поверила, выдохнула – и отпустило.

«Откуда беременность – у нее и парня-то не было, только к подружкам и бегала: Лариска, Ленка, Наташка… Да, оставалась там ночевать, ну и что? Я тоже у Ритки ночевала и в подоле не принесла!»

Но тут же снова напряглась:

«А если не у Лариски, Ленки и Наташки? Лиза, опомнись! Ты забыла, как врут подростки? Ты чем-то делилась с мам-Ниной? Вспомни себя. Конечно врала! И все же по мелочи, по ерунде… Но не стоит из Аньки делать злодейку. Анюта резкая, характерная, бывает, и нагрубит, сделает по-своему, но это обычные подростковые закидоны…»

И тут Лизу осенило: Мария.

«Аня же делится с бабкой! Ну да, бабушка, в отличие от мамы, человек понимающий».

Задумалась: спросить у Марии? Что спросить – и что она хочет услышать? Есть ли у Аньки кавалер? Ха, Анюта хитрая, даже бабке не скажет. Да и Мария занервничает, затрясется, запричитает – «хочешь сказать, я упустила ребенка?». Не дай бог, давление подскочит.

«Да не ищу я виноватых. Если кто-то что-то и пропустил, то это я», – грустно признала Лиза.

И все-таки выяснить надо. Но как?

Первый вариант возник сразу, без промедления. Звучал он так:

«Аня! Слезай с кровати, разденься и – встань передо мной как лист перед травой! Ничего, в квартире тепло, не околеешь. Да, именно так: разденься. Да, до трусов. Хочу позвоночник твой посмотреть. Мне кажется, у тебя сколиоз. Или что, лучше перед доктором сразу, перед мужчиной?»

Конечно, Лиза увидела бы тут же. Анюта не тощая, но скелетик детский: если это правда, живот тут же выскочит. И по груди будет понятно, и по поведению.

А если не так, а по-человечески? Не нахрапом, а деликатно? Но – как?

Вот, например, еще вариант:

«Анютка, скидывай халат, будем мерить новый сарафан! Ну и что, что зима, какая разница? И лифчик снимай! Зачем? Ну, так я тебе новый достала, импортный, югославский – ты же хотела!»

А может – просто понаблюдать? По аппетиту многое станет понятно… Но это не про Лизу, с ее-то нетерпением и темпераментом! Да и срок, вот что главное. Не пропустить срок…

Или просто задушевный разговор?

«Аня, доченька, ты не нервничай, просто скажи правду. Я же твоя мама, кому, как не мне? И не волнуйся, я тебя поддержу. Я буду рядом с тобой. Я же врач, у меня возможности. Я помогу тебе, зайка, и вместе мы справимся».

Бр-р-р… Ужасно.

Развития сценария у такой задушевной беседы два.

Первый: Анюта завопит как резаная, покрутит пальцем у виска, обзовет Лизу ненормальной и закатит скандал. Начнет рыдать, следом подхватится Мария, за ней заорет и заплачет сама Лиза – от злости, раздражения и жалости к себе.

Это если все хорошо, все нормально и Надюше привиделось.

А если нет? Если все правда? Что тогда, что дальше?

Тогда второй вариант: после истерики с соплями и воплями Анюта заявит, что будет рожать.

Вот здесь все, точка. Лиза крепко зажмурилась и помотала головой.

«И представлять не хочу, и думать себе запрещаю! Все, все. Все! Иначе скорую надо будет вызывать мне».

И тогда поняла. Никакого скандала: легко и шутя. Причем – буквально. И так ей сразу легко стало.

А спать-то осталось часа три. Скоро все встанут, как сонные мухи поползут на кухню, будут пить кофе, завтракать…

Ах, как любила Лиза доедать, доскребать эти праздничные остатки оливье, селедку под шубой, чуть подсохшие пироги! Ставишь все на поднос, наливаешь большую чашку кофе и идешь к телевизору. А в телике – любимые старые фильмы, «Песня года» или юмористическое шоу. Вот тогда и ощущаешь настоящий Новый год!

А пока хорошо бы поспать. Лиза зевнула и закрыла глаза.

Но выспаться не удалось, потому что выспалась Анька.

– Мам! – дочь теребила ее за плечо. – Сколько можно дрыхнуть? Я хочу есть! Там что-то осталось? После этих троглодитов, твоего брата и Милкиного мужа?

Анюта привстала на локте, в голосе ее прозвучал испуг:

– Мам, может, ты сообразила еще и с собой им завернуть? Я знаю, ты можешь!

Лиза мотнула головой.

– Не предложила и не завернула, не беспокойся, – пробормотала она, переворачиваясь на другой бок. – Какая же ты эгоистка, Анька! Разве можно будить человека?

Но проснулась, какой уж тут сон.

– Могла бы сама пойти и поесть, – проворчала Лиза.

И тут вспомнила. Поднялась, кое-как преодолевая раздражение и сонливость. Достала из холодильника салаты, села напротив дочери. И, потягивая кофе, как ни в чем не бывало проговорила, как очень смешную шутку:

– Ой, Ань! Забыла тебе сказать, – Лиза делано засмеялась. – Знаешь, что Наде пришло в голову?

Анюта равнодушно пожала плечом.

– Мам, откуда мне знать, что пришло тете Наде в голову? Ты ку-ку?

«Хамка», – подумала Лиза, но комментировать не стала, а продолжила:

– Так вот. Тетя Надя предположила, – Лиза глупо хихикнула, – что ты – беременна! Как тебе, а?

Она ждала чего угодно.

Анютиного смеха.

Слов возмущения, вроде «твоя тетя Надя ненормальная, я тебе говорила! Она и свою Яську замучила подозрениями. Мам, своди ее к психиатру!»

Или: «Вы что, вчера перепили?»

Или презрительного «фырк» через губу: мол, очень остроумно!

Но ничего этого не было. Ничего. Анюта молчала.

– Анюта!

Лиза взяла ее за руку.

– Аня, посмотри на меня!

Она посмотрела на мать.

Стеклянные перепуганные глаза. Лицо цвета отбеленной простыни. Бледные губы, побледневшие веснушки, ледяная ладонь.

– Аня! – застонала Лиза. – Надя… права?

2

Анюта молчала.

Анюта молчала! Значит, это правда и Надюша не ошиблась?

Лиза покрылась холодным потом. Чужая тетка увидела – а она, родная мать!

«Господи, все повторяется! И правда кровь не вода!»

Но Ритке было не пятнадцать, и у Ритки была большая любовь.

Лиза почувствовала, как потемнело в глазах, закружилась голова, потянул затылок. «Давление», – поняла она. Похоже, прыгнуло к двумстам, не меньше – ничего удивительного, наследственность: мать гипертоник, этого вполне достаточно.

Затылок уже не ныл, а словно наливался горячим расплавленным железом. Стало так душно, что Лиза рванула ворот рубашки.

– Мама! – закричала Аня. – Тебе плохо?

– Таблетки, – хрипло прошептала Лиза, – возьми у бабушки на тумбочке. Таблетки от давления, бело-синяя пачка. И аппарат захвати, тонометр, слышишь!

Анюта рванула со всех ног.

Через минуту она надевала манжетку тонометра на безжизненную Лизину руку.

– Так и есть, – скосила глаз Лиза, – сто восемьдесят на сто. Нормально.

Она положила таблетку под язык и закрыла глаза.

Через пару минут в дверях возникла всполошенная Мария. Перепуганная Анюта выпроваживала ее из комнаты.

Лиза лежала с закрытыми глазами.

– Иди, – слабым голосом сказала она Марии, – все нормально. Давление поднялось, ничего страшного.

Не поддаваясь на уговоры внучки и дочери, Мария не уходила.

– Доченька!..

Лиза усмехнулась. Ну вот, дождалась. Для этого надо было практически окочуриться.

Через полчаса стало полегче, оттаял свинцовый затылок, потеплели ладони: давление опускалось.

– Чаю, горячего и сладкого, – скомандовала Лиза. – И грелку к ногам. И таблетку успокоительного, там же, у бабушки на тумбочке – маленькие такие, розовые.

Анюта забегала по квартире.

– Мама, мамочка, подожди! – тараторила она. – Подожди, пожалуйста! Сейчас все будет! И чай, и таблетка! Мам, сколько сахару?

Лиза начинала дремать. Говорить было тяжело: деревянный язык был огромным, неповоротливым и чужим.

Она сделала пару глотков чаю и прошептала:

– К бабушке зайди. Померяй ей давление и тоже дай успокоительное.

Анюта кивала, как китайский болванчик.

«А поговорим мы потом, – подумала Лиза, – когда я смогу. Если смогу… Как встретишь год – так и проведешь, говорите? Хорошо встретили, ничего не скажешь. Так хорошо, что хочется уснуть и не проснуться.

Спала она долго, часа четыре. Проснувшись, поняла, что давление в норме, но сил все еще не было: до туалета ползла как черепаха.

Заглянула к Марии. Постанывая во сне, та спала.

Анюта сидела в темной, без света, кухне. Сидела как истукан, неподвижная, словно заледеневшая, уставившись в темное, покрытое инеем окно. Увидев мать, вздрогнула и подняла глаза.

Лиза махнула ладонью – не сейчас, мол. Покорно кивнув, Анюта вздохнула.

Лиза не понимала: куда бежать, к кому падать в ноги? К ее главному? Мужик он хороший и даже чувствительный, к тому же со связями, но…

Во-первых, не хотелось открываться: сплетни разлетятся, как вспугнутые воробьи. Во-вторых, не хотелось быть обязанной. А в-третьих… В-третьих, Лиза не была уверена, как поступить правильно, и это было самое главное.

Чувствуя себя виноватой, Анюта поглядывала на мать, спрашивала, как она себя чувствует, предлагала принести то чай, то поесть. Сбегала в магазин за свежим хлебом, принесла любимые Лизины бублики, снова заглядывала в глаза, поправляла одеяло и возникала тут же, как только слышала, что Лиза встает.

Лиза молчала. На разговоры сил не было, но понимала, как дочь ждет и как боится этого разговора. Впрочем, и Лиза его боялась.

Спустя три дня – как они прожили их, непонятно – Лиза поняла, что больше играть в молчанку нельзя.

Собравшись с силами, усадила дочь напротив и, коротко выдохнув, задала первый вопрос:

– Какой срок? – Анюта тут же скривилась, расплакалась и сказала, что не знает.

– Последние месячные? – Лиза говорила короткими четкими фразами, как врач на приеме.

Анюта назвала числа.

Лиза посчитала.

«Ничего себе… Выходит, почти тринадцать недель. Ребенок вот-вот зашевелится…»

– Все ясно, – вздохнув, сказала Лиза. – Значит, будешь рожать.

– Рожать? – закричала дочь. – Какое рожать, мама! Я не собираюсь рожать! Куда мне рожать – десятый класс! Какой мне ребенок? Мама, устрой меня куда надо, ты же можешь, ты врач!

Лиза усмехнулась.

– Ага, врач. Практикующий гинеколог. Да кто возьмется на этом сроке? Ребенок вот-вот зашевелится! Никто – слышишь, никто! – из нормальных квалифицированных врачей, работающих в больнице, не подведет себя под статью!

– Мам, – жалобно шептала зареванная Аня, – а если таблетки? Ну, я знаю, что есть таблетки…

– Таблетки! – зло усмехнулась Лиза. – Ну да, конечно! А срок? А осложнения? Кровотечение, чистка по скорой? Аня, я врач, а не убийца! Будешь рожать, и точка, ты меня поняла?

Анюта выбежала из комнаты и закрылась в ванной.

«Истерика, нормально. Дать бы успокоительное, но дверь она не откроет. Ну и черт с ней, пусть истерит. В конце концов, за свои поступки надо отвечать, я всегда отвечала.

Но что делать, что? Может, и вправду попробовать, с кем-то поговорить? О господи, что я несу, это опасно и страшно! Подвергать риску собственную дочь? Извините. Но ребенок, ребенок!»


Имя отца ребенка Анюта называть отказалась.

– Считай, что его нет, – отчеканила дочь. – Считай, что умер.

Ну понятно, все тот же детский сад. Гордая, куда там! И все-таки узнать необходимо. А вдруг там приличная семья, вдруг не откажутся, будут помогать? Одной Лизе не вытянуть.

«Господи, за что ты наказываешь меня? За какие грехи? Разве я не ответила за все, за что была должна, разве не расплатилась? За что ты меня так, почему? Чем я перед тобой провинилась?»

Когда до Лизы дошло, что она разговаривает с богом, она испугалась. Нашлась, мол, верующая христианка: в церкви была раза три в жизни, да и то любопытства ради, что называется, поглазеть. Причем ей не понравилось. Душные запахи, шепчущие согнутые бабки в платочках, краснолицый поп…

А сейчас заладила «господи» да «господи»! Как мам-Нина – и смех и грех.

Нет, аборта не будет. На таком-то сроке! Анюта наверняка останется бесплодной, да еще и с проблемами. Но вдруг сбежит? Девка она упертая, что вобьет в башку – не остановишь…

Только… Кто будет воспитывать этого ребенка? Анька? Смешно. Мария? Еще смешнее, она еле ходит.

«А тебе, Елизавета Владимировна, надо кормить семью, а значит, работать. А ведь тоже – далеко не двадцать и даже не тридцать. Когда ты взяла Аню, еще надеялась на устройство личной жизни… Ты и потом надеялась, долго надеялась. Да и сейчас – а, Лиза?»


Анины истерики случались теперь ежедневно.

Мария почти не вставала с кровати, со скорбным видом смотря в потолок.

– Ты знала? – спросила Лиза.

Мария посмотрела на нее как на сумасшедшую и, кажется, обиделась.

Вот и пойми ее. Знала, не знала, какая уж разница…

Лиза терзала дочь про отца ребенка, но та стояла на своем:

– Он ничтожество, и думать о нем забудь!

– Как это – забудь? – злилась Лиза. – А если я хочу привлечь его, посадить?

Анюта демонически смеялась.

– Ну-ну, попробуй! Там такие родственнички, что еще нас привлекут!

Кто же он, этот папаша? Лиза прошерстила всех дочкиных одноклассников, у кого были важные родители. Никого. В соседнем классе нашелся генеральский сынок, некто Казеев Кирилл, подкараулила его, посмотрела – ой нет, глупости: какой-то дохляк и маменькин сынок, огородное чучело в очочках и коротких брючках. Вряд ли Анюта запала бы на такого. И вряд ли он смог бы заделать ребенка.

Мучилась, искала, перебирала возможных кандидатов, но ничего подходящего не нашла. Потом решила – да черт с ним! Какой помощи от него ждала? Да и не привыкла она просить помощи. Но как жить дальше, как жить?

Тем временем живот рос, младенец шевелился, анализы были прекрасными, а вот впавшая в ступор дочь вызывала тревогу.

Расшили в боках школьное платье, но еще месяц-полтора, и ничего не скрыть… И Лиза пошла к Анькиной директрисе.


Директриса была теткой вменяемой, даже свойской, поначалу ахнула, но быстро взяла себя в руки.

– Ужас, конечно, – нервно откашлявшись сказала она, – но аттестат получить надо, а разговоров желательно избежать.

В общем, решили: Лиза достает справку, что по здоровью Анюте показано домашнее обучение, а с экзаменами разберется она, директриса. От благодарности Лиза разревелась у нее в кабинете, а назавтра притащила здоровый флакон французских духов.

Та замахала руками.

– Что вы! Все мы женщины, я вас понимаю и очень сочувствую! Я сама мать, – вздохнула она, нервно поправив укладку. – Поверьте, мне тоже досталось! Ох, детки, детки… Вы, Елизавета Владимировна, держитесь. Если что – обращайтесь, помогу чем смогу. А кстати, вы с ее подружками говорить не пробовали? С Ларисой Карпеко, с Юлей Аванесовой?

Лиза растерянно покачала головой.

«Вот ведь дура! И в голову не пришло! – Она махнула рукой. – А толку… Да и теперь какая разница? Будет как с Риткой: обалдуй, заделал ребенка, какой он отец?»

Расстались с директрисой почти подругами.

«Хорошая тетка, – думала Лиза. – И тоже замученная… Еще бы: директор школы. Это не участковый врач, это еще сложнее».


Лиза уговаривала себя, что по-другому быть не может, по-другому нельзя и все она делает правильно. Нельзя убивать маленького человечка, нельзя лишать его жизни. Кто они такие, чтобы решать – быть или не быть человеку… И нельзя рисковать Анютиным здоровьем. Как и нельзя, невозможно снова все брать на себя: пора просто остановиться. Но кто, кроме нее, может на это решиться?

– Выходит, доля моя такая, – грустно вздыхала Лиза, сидя на Надюшиной кухне.

Лиза в упор посмотрела на Надю.

– Я… – Надюша запнулась, – представила себя на твоем месте и… И поняла, что я бы совсем расквасилась, впала в ступор и вряд ли была способна вообще принимать решения… Ты молодец, Лизок. Ты смелая, даже отчаянная, я не такая.

Лиза опустила голову и невесело усмехнулась.

– Только как все это будет? – тихо продолжила Надя. – Ну, чисто физически? Кто будет купать ребенка, кормить, гулять? Кто будет ходить с ним в поликлинику? Сидеть у его кроватки, когда он болеет? Лиз, ну ты сама знаешь, что такое ребенок, прошла этот путь. И кстати, без чьей-либо помощи. А Анюта… С ней самой надо ходить еще за руку.

Лиза улыбнулась.

– Ну нет, какая-то помощь все же была. Первые месяцы была Полечка, потом Васильич помог с няней… Дымчик иногда забегал, – усмехнулась Лиза, – возьмет коляску и по три часа – туда-сюда, и это была реальная помощь. Потом сад, да и Анюта почти не болела, повезло. Ну, а потом Мария приехала, так что нельзя говорить, что я была в полном одиночестве… Ну а здесь – я, бабушка. Мария слаба, но налить молоко в бутылку и сварить кашу может. И коляску потрясти может, и песенку спеть. А вообще-то у ребенка будет молодая, здоровая, полная сил мамаша! Ничего, сдюжим. Прости мой идиотский оптимизм. Но знаешь, когда некуда деваться… Всегда как-то сдюживается.

Надюша молчала, покачивая головой.

– Но все равно я ужасно боюсь, – призналась Лиза, – и ужасно психую. Как представлю все это, да по новой! Хочется спрятаться, испариться, исчезнуть. А потом как подумаю о своих…

Лиза горько вздохнула и покачала головой.

– Я же не имею морального права. В конце концов, за ошибки детей отвечают родители. И это я упустила собственного ребенка. Я.

3

Директриса не подвела: к концу июня Анюта получила аттестат об окончании десятого класса. Точнее, получила его Лиза.

В день выпускного Анюта ревела.

Лиза не утешала ее, а проходя мимо хмыкала:

– Ну-ну, вот тебе и первый щелчок. А сколько еще впереди! Ты, милая, даже не представляешь.

Поймала себя на злорадстве и устыдилась: ну вот, опять.

В августе должен был родиться ребенок. Лизин внук. Или внучка. Но хотелось мальчишку: устала она от девчачьих истерик, капризов, разговоров о тряпках, соревнований с матерью, вечного сопротивления и противостояния. Устала думать о подоле. Хотя, что уж, эта история закольцевалась…

Ей искренне казалось, что с мальчишками проще.

С главным договорилась, что сразу уйдет в отпуск. Сергей Иваныч смотрел на нее с жалостью.

– А потом совсем уйдете, Елизавета Владимировна, – вздохнул он, – конечно уйдете. Будете внука воспитывать. А жаль, вы хороший и опытный врач, и больные вас любят. И участок ваш придется прикрывать – только кем?

Он развел руками.

– Правильно, молодыми, только окончившими. И это грустно. Вы уж простите, что я о своем.

Лиза рассмеялась:

– Да куда я уйду, помилуйте! Сяду дома? Нет, вы ошибаетесь. Я – единственный кормилец, мне работать и работать. Пахать и пахать. Я вот хотела у вас еще полставки попросить? Это возможно?

Главный смотрел на нее с удивлением.

– Да вы сломаетесь, Елизавета Владимировна! Какие дополнительные полставки? Еще и по чужому участку бегать? Это летом несложно, а дальше осень. Дожди, ветры. А следом зима, дороги нечищеные, ступеньки скользкие, эпидемии, новый штамм. Нет, – он покачал головой, – никаких дополнительных ставок! Мне не ставку жалко, а вас!

Сергей Иваныч помолчал.

– Вы… – он на секунду запнулся. – Вы же такая умница и красавица, Лиза. Вас бы на руках носить, автомобиль подавать к подъезду. Вас бы цветами встречать, а вы про полставки! Вот скажите, – он грустно усмехнулся, – когда вы в последний раз были в театре или кино?

Лиза махнула рукой, мол, о чем вы…

– Отдыхайте, Елизавета Владимировна. В смысле, – он смутился и покраснел, – в смысле, идите в отпуск. А там посмотрим, разберемся. Да и жизнь покажет. Или подскажет – так всегда происходит, заметили?

Лиза пробормотала спасибо и, еле сдерживая слезы, выскочила из кабинета. Лифт ждать не стала, там точно столкнется с коллегами, а лицо красное, из носа капает, глаза мокрые, ну и начнется: вопросы, домыслы… С четвертого этажа слетела пулей, а по улице шла и ревела.

Чужой человек ее пожалел, совершенно чужой. А мог бы поступить по-другому, дать эти полставки и гонять ее по разным участкам. Где участковый на больничном – туда и ступай! Сегодня сюда, завтра туда, совсем в другую степь. Тогда ей конец: пока всех обежишь, пока разберешься, пока в карты внесешь…

«Носить на руках, дарить цветы, подавать к подъезду машину, – сквозь слезы усмехнулась Лиза. – Ага, как же».

Много ее на руках носили и подавали машину? Лешкин кривобокий грузовичок – вот, пожалуй, и все…

«Вы себе цену не знаете».

Не знает, верно. Не было в ее жизни того, кто по достоинству бы оценил. Не было. Мам-Нина гнобила, Дымчик некрасиво и подло бросил. Лешка, конечно, ценил, восхищался, а толку? Максим – тот просто добил, окончательно уничтожив как женщину, а его жена поставила точку.

В общем, не было волшебной истории любви в ее жизни. Ни одной.

А что она умница и красавица, Лиза знала. Не знала только, где такое добро принимают – ставят оценку и ценник вешают.

«Ну и чего ты разнюнилась? Тебе, милая, не привыкать. Вперед, в бой, на поле брани! Ты же у нас боец, Лиза?

Да и куда ты, милая, денешься? Перед такими, как ты, дверцы авто не открывают и роскошными букетами не забрасывают. Тебя видно сразу: трудяга, борец, все сама. Таким, как ты, ничего с неба не падает. Такие стоят до конца. Выходит, сама виновата?»

Вспомнила, какие цветы дарил Дымчик.

Смешные, неожиданные, им же составленные букеты. Из камышей, из нежного ковыля, волной колыхавшегося от самого слабого ветерка. Из васильков с головастыми садовыми ромашками. Короткие букеты из толстых мясистых листьев бадана с нежно-розовыми стрелками цветка. А осенью – высоченную охапку из ничтожного, сорнячного золотарника – осенней мимозы… Но как они смотрелись в напольной вазе! Или приносил срезанную зеленоватую гортензию: нежную, кружевную, стоявшую всю зиму. Зимой же таскал сосновые, с шишками, ароматные до невозможности ветки.

Не из жадности: Димка был щедрым и денег у него было навалом. Он ненавидел банальность. Нести любимой пролетарские красные гвоздики или банально-избитые розы? Не комильфо, не его вариант.

Да, не банально. Куда делся тот небанальный Дымчик, презирающий пошлость? И как нетривиальный во всех смыслах Дымчик превратился в сплошную обыкновенность?

Цветы дарил и деревенский кавалер Лешка: огромные неподъемные букеты полевых ромашек, васильков, иван-чая, люпинов, охапки черемухи и сирени… Девать их было некуда – клумбы, а не букеты.

Корнеевский цветов не дарил, он был скуповат. Тогда, в разгар их романа, Лиза этого не замечала – ей было все равно. А после вдруг вспомнилось. Цветов не было, только мелкие, незначительные, как бы случайно прихваченные по дороге сувенирчики: серебряное колечко змейкой (Лиза его не носила), коробка арабских духов (Лиза ими не душилась). Зато были книги. Старый томик Ахматовой, купленный на барахолке, и зеленый том Булгакова, который Лиза целовала от счастья.

«Все, хватит, остановись. Вечер воспоминаний закончился. Живем сегодняшним днем, сиюминутной насущной реальностью».

Надо жить, что бы ни случилось. А у нее вообще ничего ужасного не случилось! Никакой трагедии – так, полудрама.

Лиза вытерла слезы, выпрямила спину и прибавила шагу.

Шла и тихо напевала:

А знаешь, все еще будет, Южный ветер еще подует, И весну еще наколдует, И память перелистает.

И встретиться нас заставит, И встретиться нас заставит…[3]

«С кем встретиться, господи? – металось в голове. – Где? И – зачем?»

Но мысли о насущном быстро высушили слезы.

«Продукты в холодильнике есть, значит, в продуктовый не надо. Уже хорошо. А вот заскочить в Детский мир, глянуть, что там да как, что нового – вдруг повезет?»

Пеленки, пинетки, комбинезоны… Все опять, все по новой.

И Лиза припустила к знакомому розоватому зданию. А как вышла оттуда с парой ползунков, костюмчиком и шапочкой, радовалась, как девочка, получившая куклу. Сама удивилась. Домой летела как на крыльях: сейчас порадует своих!

Но радоваться отказались. Мария вздохнула, слегка пожала плечом и снова взялась за книжку. А неблагодарная дщерь хмыкнула, отвернулась и принялась жевать бутерброд. Даже в руки не взяла.

В одиночестве, давясь от обиды слезами, Лиза жевала холодную котлету и убеждала себя, что все нормально. У Аньки гормоны и страхи, у Марии – обычный старческий эгоизм. Она беспокоится за себя, потому что кончается спокойная размеренная жизнь, вот-вот начнутся крики, бессонные ночи, белье на веревках и прочая суета.

«Буду радоваться одна, а вечером позвоню Наде, она точно порадуется», – Лиза высморкалась и взяла еще одну котлету.

4

С родами договорилась и выдохнула.

Двадцать пятый роддом на Шаболовке считался хорошим. Лиза купила подарки: врачам – французские духи, сестрам и нянечкам – шоколадные конфеты, пару бутылок хорошего коньяка (вдруг врач мужчина?).

Дочь разбудила ее среди ночи. Вызвали такси и рванули в роддом.

Лиза обнимала дочь, не сдержалась и расплакалась. Анюта испуганно смотрела на мать и, кажется, собиралась выскочить из машины. Лиза взяла себя в руки, пыталась шутить, убеждала дочь, что в этом нет ничего страшного: дескать, не ты первая, не ты последняя.

– А физическая боль – тьфу, забывается тут же!

Анюта морщилась, злилась, раздражалась на ее шутки, держалась за живот и тряслась от страха.

– Мам, – жалобно спросила она, – а тебе было очень больно?

Лиза вздрогнула.

– Ну да, больно. Палец порежешь – и то больно. А тут человека рожаешь. Но обещаю: назавтра все забудется!

Дочь посмотрела на нее с недоверием и в очередной раз застонала. Подошла суровая медсестра, взяла Анюту за руку и повела в соседнюю комнату.

А перепуганная и растерянная будущая бабушка, держа в руках дочкины вещи, не отрываясь смотрела на дверь, закрывшуюся за ее девочкой.

– Домой ступай, – раздался скрипучий голос.

Лиза вздрогнула, обернулась и увидела нянечку со шваброй в руках – маленькую согбенную старушку в белом, подпоясанном синим поясом халате.

– Ступай! – ворчливо повторила нянечка. – Чего здесь торчать? Иди домой, свари бульон. Из грудки свари, постный. Яблоко натри, только зеленое, не красное: красное младенцу нельзя – расцветет как маков цвет, огнем запылает. Забыла небось?

Лиза растерянно кивнула.

– Виноград не неси, пучить будет. Печеное, шоколад тоже нельзя. Вона, – нянечка кивнула на стену, на которой висели таблицы, – иди, читай и запоминай! Грамотная небось!

И бабка заелозила шваброй с тряпкой из мокрой мешковины.

Лиза кивнула, подошла к таблицам, стала копаться в сумке в поисках ручки, потом спохватилась – вот дура! Врач ведь, все знает, а ведет себя как придурочная! Как будто не знает, что можно и что нельзя. Вот что значит, когда болеют и рожают свои.

Лиза уложила в пакет Анютины вещи (босоножки, платье, лифчик) и вышла на улицу.

Раннее летнее утро было свежим, прозрачным, спокойным. На клумбе цвели ноготки и бальзамины, улицы были пусты – выходной.

Лиза шла к метро и думала: о дочери и малыше, который должен родиться. Кто это будет – мальчик, девочка? Хотелось мальчишку…

В полупустом вагоне она задремала, чуть не проехав нужную станцию.

«Ну вот, начинается новая жизнь, – думала Лиза. – Новые хлопоты, новые заботы, новые тревоги».

А разве был перерыв? Кажется, не было. Анюта младенец, Анюта детсадовка, Анюта школьница. Корь, ветрянка, ОРЗ, грипп. Боли в желудке, экзема. Драка в первом классе, скандал в пятом, что там было? А, Анюта подбила весь класс на прогул! Что еще? Да много всего, сразу не вспомнишь.

А теперь ее маленькая Анюта рожает. В шестнадцать лет, господи! Лизе казалось, что она уже свыклась с реальностью, примирилась, но, видимо, нет…

Мам-Нина, Мария, да и она, Лиза. Теперь ее Анька? Ну и Полечка вдобавок… За что всем такая судьба?

Но самое главное, чтобы родился здоровый малыш и была здорова молодая мамаша. Изменит ли раннее и неожиданное материнство ее в лучшую сторону? И как Лиза справится со всем этим, как?

Господи, о чем она, как она может жалеть себя, когда там, на Шаболовке, мечется, страдает и воет от боли ее дочь? Хорошо, что сегодня вечерняя смена, может, удастся поспать…


Мария сидела на кухне.

– Привет, – скидывая босоножки, сказала Лиза. – Ты завтракала?

Мария махнула рукой.

– При чем тут я? Как она?

– Как все роженицы, – ответила Лиза, – корчится от боли, трясется от страха. Нормально. Чайник поставишь? Я переоденусь.

Чай пили молча.

Лиза смотрела на часы. Звонить в роддом или позже? А вдруг уже?

– Как все повторяется, – вдруг сказала Мария.

– Что повторяется? – растерянно уточнила Лиза. – Ты о чем?

– О жизни, – усмехнулась Мария. – О жизни… Один в один повторяет судьбу своей матери.

– Ты… знала? – срывающимся шепотом спросила Лиза. – Или догадалась?

Мария с усмешкой посмотрела на дочь.

– Догадалась! – хмыкнув, повторила она. – А как тут не догадаться, когда все налицо! Анюта – копия Ритки. Да и на Польку похожа. На Польку – лисьими повадками, та была той еще лисой. А внешне – на Ритку, ты что, не замечала?

Лиза ошарашенно молчала. Значит, Мария все знала. Знала и молчала. Почему? И любила Анюту как родную внучку…

Ее, родную, не любила, а чужую по крови, «соседскую», полюбила всем сердцем.

– Давно догадалась? – сухо осведомилась Лиза.

Мария махнула рукой – давно, недавно, какая разница?

– И молчала, – усмехнулась Лиза. – Странный ты человек.

– Анюта меня полюбила. Ты отвергала, а она приняла. Думаешь, мне с тобой было просто? Знаю, что виновата перед тобой. Сколько раз каялась. А ты – нет, ты кремень. Не простила. Убийц прощают, а ты стоишь на своем. А она мне стала самой родной – какая разница, чья она? В ее лице я обрела и дочь, и внучку, и самого близкого человека. А ты, Лиза, за все годы не помягчела. Взяла меня из жалости – и всю жизнь демонстрируешь свое благородство.

Лиза встала из-за стола, понесла к холодильнику колбасу, сыр и масло.

– Ты хороший, порядочный человек, – продолжала Мария. – Но в тебе нет любви. И жалости нет. Себя да, жалеешь. Но не других… Ладно, зря я все это затеяла, не ко времени. Прости, накопилось. Долго молчала, а тут прорвало, нервы. Не сердись, старая я, собой не владею. Ну что, будешь звонить? Или позже?

Лиза подошла к раковине, вымыла чашки и наконец обернулась:

– Ты… Любви хочешь? Понимания, жалости? Этого все хотят, – усмехнулась она, – только не всем достается! Вот и я. Знаешь, почему я себя жалею? Да потому, что больше никто меня не пожалеет! Ни ты, моя… – Лиза запнулась, – моя мать. Ни Анюта, моя дочь.

– Любви, говоришь, хочу? – усмехнулась Мария. – Так она у меня есть. Она же в нас – любовь. В ком больше, в ком меньше, а в ком совсем чуть-чуть. В нас она, Лиза. А встречная, взаимная – это как повезет. Вот я знаю, что есть ты и есть Аня. Что ты придешь с работы, что-то мне скажешь или просто кивнешь. Знаю, что приляжешь отдохнуть в соседней комнате. Как бы там ни было, ты здесь, рядом, за стенкой. Помнишь песенку? «Мне было довольно того, что гвоздь остался после плаща…»[4] Это ведь не только о мужчине и женщине, это про всех нас. Любви тебе не хватает, тебе она нужна больше, чем мне. Подожди, не вскидывайся! Дай моим словам побыть там, в тебе. Пусть полежат. Не зря говорят: семь раз отмерь. А жизнь показывает, что резать не всегда и надо. И мосты сжигать не всегда: вдруг захочешь вернуться, а некуда, не к чему.

Мария замолчала.

– Ох, а звонить-то! В роддом, Лиза!

Вздохнув, Лиза вытерла руки и пошла к телефону.

– Что, мальчик? – закричала она. – Все нормально? И мать, и ребенок? Три триста? Да, слышу! Слышу – пятьдесят два сантиметра! Спасибо! Спасибо огромное! Простите, последний вопрос: когда можно приехать и привезти передачу?

– Ты слышишь? – крикнула Лиза. – Мальчик! Здоровый!

Лиза вернулась на кухню и повторила.

– Ты слышишь?

Мария плакала. Лиза подошла и обняла ее.

– Дурочка, – пробормотала Мария, – я за тебя беспокоюсь. Опять все на тебе, как справишься, откуда силы возьмешь? Я что, не вижу, какая ты с работы возвращаешься? Ведь еле ноги таскаешь, поесть сил нет! Нас тянуть, а тут еще младенец! Как сдюжишь? Дочь подняла, тебе бы сейчас жизнь свою устраивать, пусть не замуж, замуж не обязательно, – просто чтобы не быть одинокой. В кино сходить, в кафе посидеть, погулять по бульварам. Чтоб женщиной себя почувствовать, а не рабочей лошадью! Это моя главная боль…

Мария зарыдала сильнее.

– Я вот ждала, – продолжала она, – Анюта вырастет, школу окончит, поступит в институт – и ты, Лиза, освободишься. Займешься собой, своей личной жизнью. Думала, недолго осталось, год-два. И все, ты свободна! В отпуск поедешь, в путешествие. А там… Там все может быть! Ты же красавица, Лиза, и так еще молода! И опять все наперекосяк. Анька, ребеночек этот… Опять за тебя все решили. Вот и болит сердце, вот и переживаю…

Улыбнувшись, Лиза оттерла слезы.

– Не переживай, все нормально. Как ты говоришь – Бог дает только по силам? Ну, значит, по силам, значит, выдюжу. И ребеночек этот, – Лиза улыбнулась, – между прочим, мой внук!


Выписывались через пять дней. Встречали Лиза, Надюша и Владик. Мария ждала их дома.

Накануне Владик привез и собрал детскую кроватку, Надюша помыла пластмассовую ванночку, отгладила пеленки и распашонки, прокипятила бутылочки. А Лиза варила обед – куриный бульон, тушеная картошка, сладкий пирог (никаких супов с капустой, горохом или грибами).

Еще раз вымыли полы, вытерли пыль, застелили свежее белье. Потом выпили на кухне коньячку под жаркое и думали-гадали, как назовут малыша.

«Моя семья, – думала Лиза, – брат с женой, мать. А завтра будут еще дочь и внук. Я дождалась».

В первую минуту – еще на ступеньках роддома, как только Лизе торжественно вручили конверт с внуком (кулек, как смеялась Надюша), – Лиза откинула кисею, посмотрела на внука и сразу, в тот же миг, поняла: мой!

«Мой, и точка. Мой мальчик Антошка».

– Антошка? – удивленно переспросила Анюта. – С чего вдруг Антошка?

Лиза пожала плечами.

– Не знаю, приснилось… Тебе совсем не нравится?

Анюта пожала плечами – Антошка так Антошка. Нормально. Сойдет.

А дома началось.

– Мам! Хочу соленый огурец! Как нельзя? Ну и что, что кормящая? Я тоже живой человек! Если б ты знала, как мне надоели эти больничные каши и блевотные супы! Как я мечтала о чем-то остреньком! Не, мам, я съем. Самый маленький! И ничего с твоим Антошкой не случится!

Запрещать, увещевать, пугать и давить врачебным авторитетом дочь бесполезно, та все равно сделает так, как хочется.

«Ладно, от одного огурчика ничего не случится…

Бедный мой мальчик! Бедный мой внук! Несознательная у тебя мамаша, недисциплинированная. Впрочем, какие новости, кто этого не знал?»

Лиза стояла у кроватки.

– Я здесь, рядом, слышишь? Я здесь, Антошенька, здесь, и всегда буду рядом.

Конечно, взяла отпуск, дни положенные, не отгулянные, и неделя за свой счет. Никто не возражал, все знали ситуацию.

Кстати, на рождение внука родная поликлиника собрала деньги и подарила коляску. Неожиданно, но приятно.

И началась суета, которая всегда приходит с появлением младенца.

Мария, старающаяся изо всех слабых сил, всплескивала руками.

– Нет, ну как это? – не переставала удивляться она. – Чтоб такой клоп, такой птенец – и всех построил! Всех на уши поднял, все бегают, суетятся, хороводы вокруг него водят: не спят, беспокоятся, говорят только о нем, – а ему хоть бы хны! Лежит себе и похрюкивает! Пукнет – вся семья вокруг кроватки. Чихнет – жизнь закончилась! Заплачет – у нас вселенский потоп!

Помощь от Марии, которую после болезни оберегали, все же была: поставить чайник, почистить картошку, сварить макароны. Открыть форточку, чтобы проветрить квартиру. Вовремя погреметь погремушкой, спеть песенку.

– Ах ты, клопишко крохотный, ах ты, зайчишка! – напевно ворковала она. – Кто теперь у нас генерал? Кто руководитель? Правильно, ты! Не бабка твоя Лизавета, а ты!

Слуха у Марии не было, и ее попытки успокоить ребенка оборачивались обратным: малыш умолкал, смотрел на нее во все глаза, в которых читался нарастающий испуг – и через минуту заходился в отчаянном крике. Испуганная «певица» обиженно замолкала и быстро скрывалась в своей комнате.

– Тоже мне, музыкальные критики! – фыркала она в сторону дочери и внучки. – Подумаешь!

Что касается репертуара, это тоже было смешно – песни Мария помнила исключительно тюремные, то есть те, что пели зэки в поселке: «Окурочек», «Ванинский порт» и «Таганку».

– Ба! – возмущалась Аня. – Ты совсем? Ты кого из него растишь? Уголовника?

А вообще-то младенец Антошка был ребенком спокойным, понапрасну не кричал, ночью спал. Газы и боли в животике, присущие мальчикам, терпел с достоинством: покряхтит, поноет, поморщится, ножки подожмет, да и уснет.

– Золотой ребенок, – повторяла Мария.

Лиза возражала:

– Бриллиантовый.

Внуком она любовалась. Пела колыбельную – свою, собственную, Антошкину. Рассказывала сказки. Он пока ничего не понимал, но слушал внимательно, крепко держа пальчиками бабкин мизинец.

Она умилялась каждой его гримаске, зевку, покряхтыванию, улыбке, осмысленному, по ее твердому убеждению, взгляду.

– Мам, ну ты же доктор! – широко зевала Аня. – Ну какой там осмысленный, какой взрослый? Ну да, у тебя ж не внук – гений. Через год в школу пойдет!

– Гениев нам не надо, – отвечала Лиза, – и в школу он пойдет по возрасту, не болтай ерунды! А взгляд у него и вправду осмысленный! Да что ты понимаешь!

Она обожала его. Он был ее ребенком, абсолютно ее, и – вот же кошмар – ревновала к собственной дочери.

– Как ты его взяла? – взрывалась Лиза. – А голова? Голова провисает! Что ты отняла грудь? Он не наелся! Ну и что, что взвесила? Чему ты веришь – старым весам? Да им лет триста! Он не доел, верни ему грудь!

– Мам, может ты сама? У тебя молоко, случайно, не появилось? Ты проверь!

– Аня! – не замечала подколок Лиза. – Почему ты не гладишь распашонки с обеих сторон? Какой большой, ты в уме? Как это – неохота, ты спятила?

И снова ругались.

Лиза понимала, что дочка права, понимала… И во все она лезет, и все контролирует, и во все сует нос. И опять поучает и критикует… Видела себя со стороны, – а сделать ничего не могла, ну что за характер?

Теперь они цапались еще больше, а потом, постепенно устав от споров и ругани, Анюта отошла в сторону. Мол, руководишь – руководи дальше. Месяцам к трем она окончательно уступила материнское первенство.

И надо сказать, Лиза была очень довольна.

– Зря ты так, – осуждала дочь Мария. – Ты не права. Мать-то – она, а ты всего лишь бабка! Помогай, проверяй, а дальше не лезь! Ее дело воспитывать, не твое.

– Ага, как же, – отвечала Лиза, – она воспитает! Так воспитает, что потом не разгребем. – И вообще: я, если ты забыла, врач. И опытная мать.

– Ее мать, Анютина, а не Антошкина! – напоминала Мария. – Или ты, Лиза, не наигралась?

«Наигралась! Вот же… – хотелось выругаться Лизе. – Это ты, милая, не наигралась. А я не играю. Я просто его люблю».

А если по правде… Страшно сказать, но к дочери она таких чувств, как к внуку, не испытывала, и сравнивать нечего. Вот как бывает…

Да нет, все проще – он маленький. Маленький и беззащитный.

– Интересно посмотреть на его отца, – как-то сказала Лиза. – На Анюту он не похож, значит, копия папаши?

Мария усмехнулась.

– Не знаю, а похож он на тебя. Просто вылитый. Глаза карие, круглые, большие, нос прямой, как у тебя. Скулы вон вырисовываются. Волосы уже завиваются. Тоже как у тебя. И рот твой, посмотри! Особенно верхняя губа. Точно такая же, с загибом кверху.

«А ведь правда», – думала Лиза, и сердце замирало от счастья.

Все так и есть, все говорят: «Ах, как мальчик похож на мамочку! Как не мамочка? Как бабушка? Ничего себе, бабушка!»

Как так могло получиться? Загадка природы, но факт оставался фактом, пусть ненаучным и необъяснимым.

– На отца похож? – невзначай спросила у дочки.

Та пожала плечом.

– Да нет, вроде не очень. Отец тоже темный и темноглазый, а больше я сходства не вижу. – Анюта хихикнула. – Как, впрочем, и со мной! А что удивляться? Внуки часто похожи на дедов и бабок, что тебя поражает?

Ничего. Ничего ее не поражало. Лиза просто была счастлива.

5

Утро начиналось с внука. Лиза вскакивала с кровати, летела к нему и тут же начинала причитать.

Никогда и никому она не говорила таких нежных, сладких и глупых слов. Никому не давала таких странных и смешных прозвищ. Антошка был зайчиком, мышонком, кроличком, песиком, сладкой клубничкой, сахарной малинкой, пушистым помпончиком… Выдумщицей Лиза оказалась еще той!

Зевая, Анюта посмеивалась над матерью:

– Эй, бабуля! Что-то я не припомню, что мне доставались такие слова! Надо же, – изумленно качала она головой, – никогда я не была ватрушечкой и помпончиком! Мам, ты меня удивляешь!

Лиза начинала оправдываться – дескать, я была молодой, а сейчас уже зрелая женщина, и вообще, ты не помнишь.

– А ты не в курсе, что внуков любят больше детей? – испытующе смотрела Анюта.

– Уж я-то тебя не любила! – возмущалась Лиза. – Просто он – маленький, Анька! Маленький и беззащитный! Ну посмотри на эти ручки! А спинку? А носик, Анют? Ну где ты видела такой сладкий носик? А глазоньки?

И Лиза начинала причитать:

– У кого самые красивые и чудесные глазки? Правильно, у нашего Тоши! А бровки коротенькие и шелковые?

Качнув головой, Анюта вздыхала.

«Бесполезно. Кажется, мама сошла с ума. Моя разумная, строгая, серьезная, никогда не сюсюкавшая мама».

Купать младенца разрешалось только при ней, при Лизе.

– Не дай бог, сделаете что-то не так! Не согреете воду до нужной температуры, опустите слишком низко голову – и он захлебнется. Хорошо не прогреете кухню – и маленький простудится! Ну и вообще, ждите меня – и точка.

Когда прием был утренний, то все было по расписанию. Лиза прибегала с вызовов, мыла руки, переодевалась в домашнее и тут же хватала внука на руки. Полчаса передыха – и на прогулку.

Когда дело касалось внука, про усталость Лиза забывала.

Анюте и Марии давала четкие указания:

– Белье прокипятить и два раза прогладить. Два, Аня, именно два! Я надеюсь на твою сознательность. Матрасик вытащить на улицу – и хорошо выбить. Хорошо, Аня, а не халтурно, как ты любишь. Бутылочки прокипятить с содой. Ну и пусть будут мутные, зато чистые!

Анюта и Мария переглядывались и тяжело вздыхали.

– Мария, ты почистишь овощи на пюре: картошка, морковка, кабачок, репка. Сварить и протереть перед самой едой! А не заранее, чтобы потом подогревать. Витамины разрушаются, вы что, не в курсе?

– Мама, ты цербер! – кричала дочь.

Ей вторила Мария:

– Теперь точно жизнь не устроит, теперь уж точно. Какой мужчина, когда она вся в ребенке? Ее же ничего не интересует! Ни родня, ни подруги. Ни мы с тобой. И работа отошла на задний план, лишь бы поскорее отделаться… Тоша, Тоша, Антоша. Все. Как будто мы с тобой не любим мальчика! – возмущенно говорила Мария. – Как будто мы…

И, не договорив, махнув рукой, Мария замолкала.

– Да и фиг с ней, – жуя яблоко и глядя в окно, отвечала Анюта. – Я и не надеялась, что она кого-то найдет! Ее же всегда предавали, это же лейтмотив – никому нельзя верить, достойных нет, все слабаки и предатели. Теперь у нее есть любимый мужчина – Антошка. А я пойду полежу, час Тошка точно проспит. Да и маман раньше не явится.

«Опять они дружат против меня. Сладкая парочка, гусыня с гагарочкой, – обижалась Лиза. – Обсуждают меня, осуждают. Посмеиваются. Обидно. Да и нервы совсем никуда: ночью не сплю, все время прислушиваюсь. А высыпаться надо, иначе свалюсь, не выдержу…»


А время шло, и Антошка рос, превращаясь в ладного сообразительного мальчика. Бабушка – Лизочек, как он ее называл, – следила за его развитием с усердием и тщательностью. Театры, пластинки со сказками и классической музыкой на ночь, книги и бесконечные разговоры. И что удивительно, он был самым лучшим, самым благодарным и внимательным слушателем – и самым интересным собеседником. Дочь же в театрах и в музеях зевала и дергала Лизу за руку: «Мам, пойдем домой!» Не отличалась Анюта ни любознательностью, ни пытливостью. Внук был другим.

Ах, как любила Лиза время, проведенное с внуком! Как гордилась им, как восхищалась! А он и вправду был умен и хорош, этот красивый, кудрявый и крупноглазый малец, Лизина гордость.

И как одевала его «чокнутая бабка», как наряжала! Бархатные костюмчики, пальтишки с капюшоном и деревянными пуговицами, клетчатые кепки с большими козырьками, дутые сапожки под яркую зимнюю куртку, лаковые ботиночки на выход – в театр или на концерт…

И денег на внука не жалела, да и время началось благодатное, сытное. Но главной неожиданной находкой была портниха Земфира – кудесница и настоящий талант. Это благодаря ее волшебным рукам Лизин внук не ходил в китайском ширпотребе.

С Земфирой – одинокой и бездетной – сложились отношения дружеские, и каждый поход к ней заканчивался не быстро. Они долго пили густой вкусный кофе с восточными сладостями и без конца разговаривали.

Земфира не была любопытной. Ей было важнее рассказать про себя, свои истории. Но каждый раз, охая и удивляясь, Лиза думала, что новая подруга фантазерка и большая выдумщица. В каждой ее истории были страсти наивысшего накала: невероятные события, удивительные встречи, трагические расставания и суицидальные настроения.

«А она могла бы писать любовные романы», – думала Лиза, глядя на подругу. Крупную, даже тучную, еле передвигающую больные тумбовидные ноги, и очень высокую – на голову выше немаленькой Лизы

Вряд ли в Земфириной жизни был хоть один из всех этих Вольдемаров, Константинов, Гургенов и Леванов – не очень-то верилось. Но сюжеты, но повороты, но развязки! Просто кипящий котел страстей! И если все это хоть наполовину было правдой, на фоне Земфириных историй Лизины были детским садом и пресной банальностью.


Какой матерью стала Анюта? Плохой – нет, так сказать нельзя, свои обязанности она выполняла. Когда на «четыре», когда на «троечку». На «отлично» вряд ли, такую оценку дочери Лиза бы не поставила. Анюта делала необходимое – кормила ребенка, укладывала спать, если вдруг рядом не оказывалось «сумасшедшей бабки». Варила сыну суп и компот, стирала одежду. Гуляла. Но все это было как-то не так, без душевных, по словам Лизы, вложений.

– Она же девочка, – возмущалась Мария. – Ты что, спятила? Лиза, ты просто берешь реванш. Отняла у нее ребенка – и еще критикуешь. Кто же с тобой справится, кто сладит?

Да разве дело в Лизе? Не захотела бы Анюта – полномочия бы не отдала. И ведь все с одолжением, вздохами, оговорками… Все «успеется», ничто «никуда не денется».

Но ее можно было понять. В то время, как ровесницы мотались на свиданки, целовались в подъездах и писали стихи, мечтая о великой любви, Анюта стирала пеленки. А кто виноват, что она проскочила лучшие годы на скоростном поезде, что мчится без остановок? Стоп-кран не дернула, со ступенек не сошла – вот итог.

В три года взяли няню, и Лиза вытолкнула дочь на работу.

– Хоть куда, – говорила она. – Хоть на завод, хоть в психдиспансер! Только выйди на люди, накрасься, оденься и пообщайся с кем-нибудь.

– Где? – хмыкала дочь. – В психдиспансере?

Кстати, няню искали недолго, повезло: перешла по наследству от Лизиной коллеги.

Няня оказалась приезжей издалека – из сибирски-глухого медвежьего угла. Высокая, статная, грудастая, с длинной каштановой косой и непреходящим, ярко пылающим румянцем. Девушка с плаката советских времен: доярка или механизатор. И звали ее подходяще – Клавдия.

Юмора Клавдия не понималаи, услышав шутку, пару минут размышляла: обидеться или нет? Но губы дрожали и в глазах плескалось недоумение – это они про меня? Клава все делала по расписанию: в десять прогулка, в двенадцать чтение, в час обед, потом дневной отдых, после отдыха молоко с печеньем, яблоко и чтение сказок. Вечерняя прогулка, ужин и укладывание – так Клава называла подготовку к ночному сну.

Была она молчалива, но иногда ее прорывало, и это называлось «держись, Марья Александровна»! Делилась она только с Марией, Анюту за человека не считала («Фитюлька!»), а Лизу побаивалась и называла хозяйкой.

Была она исполнительной, чистоплотной, ответственной. К тому же взялась за готовку и уборку.

– Какая у вас готовка? Бульон да сырники, вот и вся писча! – презрительно фыркала Клава. – А уборка? Сухим веником и сухой тряпкой махнете – и вся ваша уборка, только пыль гоняете!

Уговора на то не было, но Клава и не спросила: дескать, чего мне делать, когда Антоний спит – бока отлеживать? Так она подопечного называла – Антонием.

Вот и шурудила целыми днями без продыху, с небольшим перерывом на чай – подряд два, а то и три стакана горячего, очень сладкого чаю с сушками. Утирала белоснежным носовым платком (размером с наволочку) строгое и красивое, покрытое бисеринками пота лицо.

– Умаялась, – смущенно говорила она, – сейчас отойду.

Так в доме появились пельмени – настоящие, сибирские, крупные и вкуснейшие, которыми был забит морозильник. И кислые щи – густые, мясные, на мозговых косточках. И квашеная капуста. И котлеты размером с мужскую ладонь. И блины – дрожжевые, кисловатые, толстые, дырчатые…

– Хочешь со сметаной, хочешь с вареньем, а хочешь с селедкой, другой рыбы-то нет, – вздыхала Клава.

Раз в месяц ей привозили из дома гостинцы – черемуховую муку, муксуна или омуля, домашнее сало, соленья-варенья, сухую бруснику, лесную малину, клюкву.

За время «правления» Клавы поправилась даже худющая Лиза, нагуляла жирок, округлилась, и, надо сказать, ей это очень шло.

Антошка няню свою обожал и очень любил обнимать и нюхать.

– Что нюхать? – пугалась Лиза.

– Клавочку мою, – отвечал Антошка.

– А чем она пахнет? – с замиранием сердца спрашивала Лиза.

– Вкусным! – улыбался Антошка. – Вареньем, булочками, блинами!

А ведь правда – с приходом Клавы в доме всегда вкусно пахло…


Наконец-то Анюта нашла работу. Работка была так себе, но чего, собственно, ждать от человека с одним школьным аттестатом?

Лиза настаивала на учебе: хоть средне-специальное, но в руках должна быть профессия – это всегда кусок хлеба.

– Не хочешь в техникум, иди в ПТУ!

Но учиться дочь не хотела, отговариваясь, что не решила, кем стать.

– Господи, – злилась Лиза. – Пока – кем угодно! Просто получи профессию! Парикмахера, медсестры, воспитателя! Пока есть Клава и есть возможность. Пока есть и работаю я…

Но сколько ни увещевала, сколько ни уговаривала, сколько ни приводила примеров, ничего не получалось.

– А как же я? – возмущалась Лиза. – Похоронила мам-Нину, осталась одна, но учебу не бросила. А ведь никого надо мной не было! Могла бы делать что хотела! А нет, училась и подрабатывала санитаркой в больнице, чтобы было что есть! А ты? У тебя все есть, о куске хлеба думать не надо, за ребенка ты спокойна, он под присмотром. Есть я, бабушка, няня. Есть тетки и дядья. Это я была одна на всем белом свете!

– Ты – сильная, а я нет, – повторяла как заведенная дочь, тут же хмыкая: – Ну и чего ты добилась? Сидишь участковым в районной поликлинике, бегаешь по вызовам, по сумасшедшим старухам, и хочешь сказать, это то, о чем ты мечтала? Сколько лет ты училась? А сколько ты получаешь? А личная жизнь? Ты же красавица, мам! Ты королева! А что толку? Ни мужа, ни любовника! И ты ставишь себя мне в пример?

Обижалась. Еще как обижалась. Ревела полночи: вот она, благодарность! А эта все точки расставила и вынесла вердикт:

– Ты, мама, дура. И жизнь свою просрала.

«Ну и черт с ней, – вынесла свой вердикт Лиза. – Пусть думает что хочет. А я счастливая – у меня есть Тошка!»


Анюта устроилась в школьную библиотеку. Вроде неплохо: при книгах, а не при вещах или продуктах, да и окружение много значит – все-таки учителя, а не шоферы и продавцы. Правда, вряд ли учителя будут общаться с необразованной девицей. Зато пол рабочего дня, близко от дома, столовая с горячим питанием, ну и какие-то деньги.

Казалось, что жизнь понемногу налаживалась.

Тошка обихожен и обласкан, дочка как-никак работает, Мария на ногах. С осени Лизу обещали повысить до заведующей отделением, старая заведующая собиралась на пенсию. А это прибавка к зарплате и, главное, никаких хождений по участку: сиди себе в своем кабинете, подписывай карты и больничные.

Но, как повторяла Лиза, спокойная и размеренная жизнь «не про нас».

Так, временное перемирие с судьбой, передышка, ремиссия.

Так и случилось.

К весне Клава сообщила, что ей нашли жениха. Денег она подкопила, да и замуж пора: деток охота, свое хозяйство… Жених работящий, вовсю готовится – дом строит, хлев для скотины. Родители к свадьбе готовятся, родни-то у них – о-го-го! Свадьбы большие: дня на три, не меньше.

Клава бегала по магазинам, скупала отрезы – крепдешин, поплин, сатин, ситец. Брала мотки шерсти: вязанье зимой – первое дело. Хватала хрусталь: сервизы, вазы, салатницы, рюмки, – куда ж без хрусталя, без хрусталя нищета.

Радостная и возбужденная, Лизу она почему-то ужасно в те дни раздражала. Все перекладывала, пересчитывала, складывала в стопки и чемоданы, по сто раз на дню открывала свои торбы – и опять пересчитывала и перекладывала, будто боялась, что чего-то украли. Квартира была завалена сумками и коробками – ноги бы не переломать. На дворе новый век, а эта девица накупает, укладывает, пересчитывает, бегает менять и снова копошится в своих бесконечных тюках. И правда – хорошо б поскорее уехала!

Всему когда-то приходит конец, но как теперь жить, как справляться?

А тут еще новая беда: совсем плохо стало Еленушке. Так плохо, что и вставать перестала.

Лиза ездила к ней ежедневно, приносила продукты, но та от всего отказывалась – накормить ее было проблемой, сущей мукой. Днями напролет Елена Николаевна лежала в постели и смотрела в потолок.

Лиза теребила ее, пыталась хоть как-то развеселить, расшевелить, рассказывала последние новости, смешные истории про своих больных, но Еленушка не реагировала. А однажды остановила ее:

– Лизок, не трать силы. Мне ничего не интересно и ничего не увлекает. Мне лучше одной, извини. И чтобы тихо было, тихо…

Но Лиза и не думала смиряться. Принесла проигрыватель и кучу пластинок, ставила классическую музыку, когда-то Елена Николаевна любила оперу. В эти минуты она чуть оживала, закрывала глаза, и на ее лице мерцала слабая, чуть заметная улыбка. Под сладкоголосых Вишневскую и Образцову она засыпала. Лиза оставляла на тумбочке стакан молока или чаю, тарелку с бутербродами и печеньем и осторожно, на цыпочках, выходила из комнаты.

А как-то осенило – Еленушку нужно забрать! И как она раньше не догадалась! Конечно, одиночество и депрессия, а здесь, с людьми, да с ребенком, ей станет лучше.

Оставалось одно и самое трудное: уговорить.

И еще, незначительное и нерешающее, и все же. Объявить об этом своим.

Анюта равнодушно пожала плечом: мол, мне-то что!

А вот Мария обиделась.

– Кто она тебе? – сухо спросила. – Посторонний человек. А у тебя дочь, внук, мать, работа. Ну-ну, возьми еще одного инвалида, взвали на себя и тащи! Тащи, пока не рухнешь! Кому она свою квартиру завещала? Племяннице? Пусть племянница и ухаживает! Какая же ты дура, Лиза, – в сердцах сказала Мария.

Ревновала. Она всегда ревновала к Елене Николаевне. Знала, какие задушевные были у них отношения. Она о таких и мечтать не смела.

Но было в ее словах и разумное зерно… Куда поместить Еленушку? Только к себе. Комната большая, но… Да и она, со своей деликатностью, точно откажется – стеснять работающую, устающую Лизу? Нет, ни за что.

Пока подбирала слова, ловила удобный момент, думала, как комнату перегородить – отделить Еленушке угол, сделать удобно, все и решилось.

Жизнь сама распорядилась: Елена ушла.

6

Похороны организовывала Лиза.

Она обзвонила бывших коллег по больнице, соседей и дальних родственников Елены Николаевны, которых, оказалось достаточно. Нашла ту самую племянницу-наследницу, которая переспросила: «Кто? Не поняла – кто скончался?»

И бывшему мужу Елениному позвонила. Он заплакал… Помог устроить и оплатить скромные поминки.

Народу было прилично. И все бы нормально, но в конце возник инцидент.

Та самая племянница-наследница стала требовать ключи от Елениной квартиры, которые были у Лизы.

– Вступите в наследство – тогда и получите, – сурово ответила Лиза и быстрым шагом пошла в метро.

«Сволочь какая, – разъярилась Лиза. – Ключи ей подавайте! Хоть бы раз навестила Елену, привезла хлеб или бутылку молока! А тут ключи, как же, владелица! Ты еще стань владелицей, тогда и погово– рим».

Мария на похороны не поехала, сказала, что ей нездоровится.

«Да уж, характер, – усмехнулась Лиза. – А говорит, что я упрямая, холодная и непрощающая, смешно!»

Чем Еленушка перед ней провинилась, чем обидела? Тем, что, по сути, заняв ее, Мариино, место, опекала, учила, жалела, любила? Ведь и не матерью она стала для Лизы, а учителем, помощницей, наперсницей, старшей подругой.

А вскоре, месяца через полтора – как и бывает, до кучи в один ряд, – пошли разговоры, что дом их будут расселять. Выкупает, мол, какой-то банк – место-то сладкое, дом красивый, с историей, и метро в двух шагах, лучше и не придумать. Ну а если позарился банк, шансы отстоять свои квадратные метры сводятся к нулю.

И все же борьба началась: перепуганные жильцы писали письма в высокие инстанции, собирали подписи. Была создана инициативная группа, которая то и дело проводила собрания, стихийные и запланированные, – и все происходило во дворе, под самыми Лизиными окнами, и гул стоял, как на летном поле.

Пару раз на собрания Лиза сходила, послушала возмущенные вопли, по-английски ушла и больше собраний не посещала. Без толку. Уж если на что глаз положен, если хочется и надо что-то отобрать, не сомневайтесь, вы проиграете. Времена были такие. Или так было всегда?..

Пугали, что никакой переезд оплачиваться не будет, еще чего. Компенсации за недавно сделанный ремонт тоже, – а кто заставлял? Ну и предлагаемые районы вводили центровых жильцов в ступор. От одних названий становилось плохо: Чертаново, Бутово, Выхино, прости господи, и даже Балашиха, что вообще не Москва. А кто может знать, что этим еще взбредет в голову, что будет выгодно? Отселят в Калужскую, скажем, область, – и что ты возразишь? С кем будешь сражаться?

Утешали, что в кубатуре потерь не будет, да и все новое, чистое, светлое. Стеклопакеты, а не дряхлые рассыпающиеся рамы. А лоджии в шесть метров, а современные большущие кухни! Словом, красота, да и только. А воздух, воздух!

«Чем вы здесь, в центре, дышите? Что с вашими легкими?»

Можно подумать, кого-то заботили их легкие! Ясное дело, благодетели.

На собрания-митинги приезжали и с той стороны: наглые, напористые, уверенные в себе. Убеждали, что всех осчастливят. Им не верили, но раж и накал постепенно спадал. Люди смотрели на этих новых – ухоженных, гладких, в шикарно сидящих костюмах, туфлях лоснящейся кожи, с элегантными портфелями, – ловили носами запахи и потихоньку сникали… На гладких лицах была отпечатана непобеди– мость.

И активность постепенно падала, накал страстей гас, и, казалось, люди начинали свыкаться с этой невозможной мыслью: проститься с центром.

Уйти из самого сердца Москвы, где прожита жизнь, где уходили старики и рождались дети, где каждый камень и каждый выступ, каждое дерево – вся жизнь, вся, вся! А что теперь? На выселки, на задворки, к черту на кулички, с видом на Кольцевую и какой-то там лес?..

– Да господи не приведи, на черта нам лес! Не дай дожить, – голосили старухи.

Одна и вправду померла, но как докажешь, что доконали, когда ей было-то сто лет в обед… И вообще, старая истина: с властью не спорят.


На фоне всеобщего «счастья» Лиза поехала смотреть дом по предложенному адресу.

Адрес-то дали, а толку, блуждала часа полтора: дома как близнецы, грязь по колено – и откуда? На улице-то сухо.

«Хорошо, что сообразила надеть резиновые. Клава, умница, подсказала».

Ознакомительная поездка радости не принесла, а вот тоски добавила. Никто не спорит – квартиры хорошие. И с кухней не обманули, и лес рядом, а за лесом поле, простор. Только зачем ей поле, зачем этот лес и этот простор? И все чужое, чужое, незнакомое, не ее, и тоскливо да больно так, что сжимается сердце…

И в очередной раз рушилась карьера. Летела в тартарары история с долгожданным заведованием: разве наездишься с этих краев? Это исключалось. А что оставалось? Новая, только отстроенная красавица-поликлиника, глаза б на нее не смотрели, в придачу с новыми коллегами и больными. С возрастом новое и неизвестное начало пугать. Да и прикипела она к старому, так прикипела – не оторвать.

Выходило, менялась вся жизнь – вся от начала до конца. Все, что было любимым и понятным, что казалось вечным, незыблемым, постоянным. Навсегда с ней будет Главпочтамт, и чайная-пагода, и Дом фарфора, и здание архитектурного института, и дом страхового общества Россия, и усадьба Черткова, и книжный. И Детский мир в десяти минутах, и Сороковой гастроном. И старая школа, и поликлиника, и станция метро, где все ступеньки – наизусть (у этой выбоина с краю слева, у той посередине, аккурат посередине, как будто тщательно вымерили). И Чистые пруды, и деревянный домик на воде – пристанище местных лебедей. И «Современник», куда никогда не достать билеты. И переулки, по которым бегали в детстве, а потом чинно шли в зрелости: эти Кривоколенный, Бобров, Милютинский, Архангельский – знакомые, как собственный двор…

Не горе, конечно, и не трагедия, а все-таки драма…

«Эмиграция», – сказала Мария. И вправду эмиграция. Или в эмиграции еще больнее?


Уехала обвешанная сумками и торбами Клавдия. Поплакали, обнялись – и привыкали жить без нее.

Приближалось лето, и Лиза думала об одном: пережить переезд, да где взять силы? Завалиться бы в пансионат или дом отдыха, пусть в Подмосковье (о море можно забыть), уехать – и спать, спать, спать… Вставать только на завтрак, обед и ужин, да и завтрак можно пропускать…

Но предстоял переезд. Куча мелких и крупных покупок – кухня, новый диван, занавески, светильники… Где на все взять силы?

Даже предстоящий отпуск полагался не для себя, а для этого самого переезда. Это слово звучало теперь постоянно: переезд, переезд, переезд. Главным был он, переезд, а не они, люди.

Как выдержать, справиться, пережить? Вспомнилось Полечкино «глаза боятся, а руки делают». Конечно, куда они денутся? Казалось, что Полечка умела справляться со всем… Вот только с главным она не справилась, хотя при чем тут руки…

«И Клава эта убралась не вовремя, – злилась Лиза. – Она тут ни при чем, но могла бы войти в положение, могла бы!»

Но у нее свое положение и свои заботы. В общем, одна надежда на Анюту, а это та еще работ– ница…

* * *

Утренняя смена прошла быстро и незаметно. Из распахнутого окна пахло только прошедшим коротким дождиком и липовым цветом. Вызовов было мало, любимые и нелюбимые старички успокоились и занялись делом: кто дачей, а кто – бесконечными посиделками во дворе, чему способствовала погода. Не погода, а чудо, двадцать по Цельсию, почки, листочки, весна. А как пахло – свежестью, обновлением!

Лиза возвращалась домой даже вполне в настроении, что теперь стало редкостью. Мечтала съесть тарелку окрошки (так вдруг захотелось именно окрошки!), залечь на диван и блаженно закрыть глаза… А к шести – в сад, за Тошкой, и они пройдутся по переулкам, съедят по мороженому и будут болтать, болтать…

Возвращалась и думала, что страшного ничего не происходит: люди переезжают из города в город, из страны в страну, а тут – новый район, тоже, между прочим, обновление! Та же Москва, час – и ты в центре, а ведь и вправду – воздух и лес… Да и сама квартира хороша, с этим не поспоришь: три комнаты, большая кухня, квадратный холл, где разместятся и книжные полки, и кресло с торшером – и все новое, свежее, современное, разве не радость? Переезда она боится! Переживем, не такое переживали!

Мария встретила ее у двери – бледная, встревоженная, испуганная.

– Что? – замерла Лиза. – Что случилось? Тошка? Ну, не молчи, умоляю!

– На кухне, – скорбно сказала Мария.

«О господи, что там еще? Мария любит преувеличить, наверняка какая-нибудь ерунда, что-то по выселению или…»

Лиза сбросила туфли, на ходу влезла в тапки и поспешила за ней.

На кухонном столе лежали две бумаги.

Свидетельство об удочерении и записка, написанная крупным и неровным Анькиным почерком.

Лиза бросила взгляд на свидетельство и схватила записку.


«Бабуля!

Я уезжаю. За меня не беспокойся и не переживай, все будет нормально.

После того что я узнала, остаться не могу и смотреть ей в глаза не могу: как можно было столько лет молчать? Молчать и врать?

Наверное, я когда-нибудь смогу ее простить, но сейчас мне надо уехать. Короче, я завербовалась во Владивосток, горничной на корабль. Рейс длинный, двухмесячный. А что будет потом, даже думать не хочу.

Сейчас главное – уехать, и уехать подальше. Не могу смотреть на нее и слышать ее голос, слушать ее указания и претензии, видеть вечно недовольное лицо – она всегда мной недовольна, ну да, я же не оправдала ее надежд! Наверное, я в свою мать, но разве я в этом виновата? И кстати, Ба! Я хочу найти свою мать и посмотреть ей в глаза! И спросить, кто мой отец, я же имею на это право?

Буду скучать по тебе и Тошке, даже не представляю, как буду без вас… Но по-другому не получается, извини!

Напишу с корабля, и ты обязательно пиши, пиши про Тошку, как он и что, и скажи ему, что я его люблю и просто уехала в командировку, но обязательно за ним приеду!

Бабуль, еще раз прости и обязательно меня дождись, ладно?

Твоя Аня».


Лиза дочитала письмо, свернула его вчетверо и обвела глазами кухню.

Потом взяла пепельницу, спички и подожгла письмо.

– Что ты делаешь? – закричала Мария. – Зачем?

Лиза молча смотрела в окно.

– Где ты это держала? – спросила Мария, кивнув на свидетельство.

– Под подоконником, – ровным и спокойным голосом ответила Лиза. – Там же, где когда-то нашла твои письма.

Мария покачала головой.

– Умница, мозгов палата, – вздохнула она. – Ох, Лиза… И что теперь будет?

– А ничего, – ответила Лиза, – жизнь понюхает. Понюхает, и, может, что-то дойдет. Главное – Тошку не увезла. А с остальным мы разберемся. Окрошку будешь?

Мария тихо заплакала.

– Задавила ты ее, Лиза. Ты же… как трактор! – Мария махнула рукой. – Осуждаешь ее? А напрасно! Ты же мальчишку у нее изъяла, с первого дня отодвинула – мое, и все тут. Мой ребенок. Ты была ему матерью, а не она! Ты не давала ей почувствовать ответственность, она как сестра ему была, старшая сестра, а матерью была ты. Ну и вообще, Лиза… Ты очень хорошая. Очень. Но ты… непробиваемая! Просто железная и зачастую бессердечная, даже жестокая!

– Ничего себе! Я?..

Лиза от возмущения задохнулась, а потом махнула рукой.

– И правда, яблоко от яблони… – помолчав, сказала она тихо.

И быстро пошла к себе.

«Даже по имени не называет, – всхлипнула Лиза. – Ни мать, ни Елизавета Владимировна, как иногда, с иронией… Ну и черт с ней, не пропадет. Мать она хочет найти, а заодно и отца? Ну-ну, удачи! Мать… А я кто? Кто – я?»

Как же обидно было Лизе, как больно!

«Но главное – Тошу не забрала, – в сотый раз подумала она и вытерла слезы. – А остальное переживу. Не впервой».

Все так: и жестокая она, и железная. Но как можно сделать женщину главной и отвечающей и при этом требовать от нее хрупкости, нежности и покорности?

7

Чертаново от слова «черт»?

Накануне переезда поехали с Тошкой в Чертаново. Там все было по-прежнему – та же громада одинаковых, плотно стоящих домов, чахлые деревца, которым еще расти и расти, гулкие подъезды, пахнувшие побелкой и покраской. Правда, прибавилась парочка магазинов и детский спортивный клуб «Ромашка» (что за название?).

Лифт не работал, и Лиза с Тошкой медленно поднялись на восьмой этаж.

Картонная хлипкая дверь – толкни – откроется, и ключ не нужен. Но ключ был, и дверь открыли.

В квартире пахло клеем и пластиком.

Скучные, дешевые, серые в полоску обои. Желто-коричневый линолеум, салатовая плитка в ванной и туалете.

Но больше всего раздражали потолки: после четырехметровых на Кировской казалось, что эти, два шестьдесят, лежат на голове… Ну а комнаты были просторными, квадратными, с большими окнами. И кухня – большая и светлая, не сравнить с шестиметровой и темной теперешней, где половину пространства занимала огромная чугунная батарея.

За соседним домом был виден большой и зеленый лесопарк.

– Лес? – удивился внук. – Ба, а грибы там есть?

– Да бог их знает, – ответила Лиза. – Ну что, Тошка? Как тебе наш новый дом?

Мальчик пробежался по гулкой квартире, определил себе комнату, и настроение у него явно улучшилось.


А на обратном пути все уточнял:

– Ба, ну когда переезд, когда?

– Скоро, – вздыхала Лиза. – Переклеим обои – тебе с красными машинками, я уже присмотрела. Купим кухонную мебель, как без кухни. Дождемся, пока заработает лифт – без лифта бабушке Маше не подняться. Ну и я переведусь в новую поликлинику. Вот тогда и переедем, родной. А осенью ты пойдешь в новую школу…

Тошка важно кивнул.

Известие о маминой длительной командировке он принял спокойно: кивнул – и все.

«Не любит? – подумала Лиза. – Или я – главная персона в его жизни? А мать так, фоном, вторым рядом?»

* * *

Август был жарким и душным: днем парило, а к вечеру разражались бурные короткие дожди, не приносящие свежести, и снова наваливалась духота.

Прощание с Кировской Лиза отменила – зачем травить душу. Надо отвыкать. Отвыкать от прежней жизни и радоваться переменам. Уговаривала себя, приводила разумные доводы, а все равно было грустно и ночами не спалось…

Старый дом постепенно пустел. Власти людей подгоняли, подталкивали, а особо строптивым и разборчивым грозили отменой выбора – мол, поедете туда, куда укажем! И люди сдавались. Соглашались на предложенное, пили сердечные капли и обреченно готовились к переезду, проклиная чертов банк и новых хозяев: чтоб им, ворью, разориться!


Обои переклеили, кухню купили, дождались работающих лифтов и заказали машину для переезда.

В первую ночь спали как убитые, сказалась усталость, но главное – воздух! И сравнивать было нечего: после центра и машин под окнами, сплошного камня и асфальта – свежая прохлада из раскрытых настежь окон…

Утром, сидя на новенькой кухне – бежевой, с зелеными глянцевыми вставками, большущим окном и виднеющимся из него лесом, – Лиза ощутила радость. Любовалась кухней и вспоминала прежнюю: буфет да пара полок, и все разное, некомплектное, столетнее, рассохшееся и кривое – брр, сколько лет они жили и не думали, что бывает по-другому!

В новую поликлинику Лиза устроилась легко: участковые врачи нужны всегда, тем более в новом районе. Но договорились, что выйдет в октябре, так как внуку в сентябре в первый класс.

А пока надо было приводить в порядок квартиру. Разбирать многочисленные тюки и коробки, мыть окна и вешать шторы, раскладывать вещи, предварительно постирав их и отгладив… Ходить в магазин, готовить, и снова копаться в тюках, и выносить коробки, набитые газетами, и – снова мыть, стирать, оттирать, забивать, подкрашивать… Казалось, все это никогда не кончится, но нет, постепенно исчезали тюки, прятались на антресоль старые сумки, отмывались дочиста полы…

По вечерам, если оставались силы, шли с Тошкой в лес. Рвали мелкие лесные колокольчики и ромашки, находили сыроежки и подберезовики, сидели на берегу узенькой грязноватой речки Переплюйки – и Лизе казалось, что не было той, прежней, жизни.

Не было старой мрачноватой квартиры с высоченными потолками, школы с тяжелыми деревянными партами и полами, остро пахнувшими мастикой. Не было мам-Нины, Полечки и Ритки, Дымчика и маленькой Анюты. Не было Корнеевского, не было приезда Марии. И старой поликлиники, где она проработала столько лет, не было, и любимого Чайуправления тоже, и углового рыбного. Не было полукруглого двора со столетними липами и непролазными кустами боярышника. Не было старых качелей и деревянной песочницы, где сначала играла она, потом дочь, а потом внук… Не было высокой и тяжеленной двери в подъезд, широченной лестницы с отполированными до блеска перилами, дворника Степана и гоняющего детвору злобного домуправа Петровича. И фруктового, самого вкусного мороженого по семь копеек, и еле теплых мятых жареных пирожков у метро.

Ничего этого не было… Но как это – не было? Выходит, и всей ее жизни не было – несчастливой и счастливой, с потерями и приобретениями, горестями и радостями, предательством и крепкой дружбой, слезами, бессонными ночами, взлетами и падениями – ничего этого не было? Тогда и ее не было, Лизы! Нет, все это было! Просто в другой, совсем иной жизни… Было – и осталось с ней.

От горничной, а Лиза называла ее исключительно так, пришло два письма.

«Бабуль, у меня все нормально. Работаю, устаю, но не жалею о своем отъезде.

Как ты и Тошка?

Люблю скучаю,

Аня».

Про Лизу ни слова.

«Ну и черт с тобой, главное, что Тошка со мной», – фыркала Лиза.

– Жива, и слава богу, – повторяла Мария. – Тьфу-тьфу, чтобы не сглазить!

К концу августа спала жара, вещи были разобраны, и Лиза наконец успокоилась – со всем справились, все пережили, все позади, и теперь можно жить. Можно начинать жить.

По вечерам Мария сидела на балконе, куда Лиза поставила старое кресло, и дышала воздухом.

– Все не могу надышаться, – говорила она. – Как хорошо, правда, Лиз?

– Правда. Все хорошо, – отвечала Лиза, а про себя думала: «Все у нас хорошо. Дочка не удалась, но это же мелочи, правда? Так, пустяки, а в целом у нас все отлично!»

* * *

Той ночью Лиза крепко спала. Никаких предчувствий, никакого беспокойства!

Разбудил ее Тошка:

– Ба, баба Маша зовет! Ба, просыпайся!

Лиза вскочила с кровати и бросилась в комнату Марии, так быстро, что запуталась в тапочках и чуть не упала.

Мария была бледной как мел, с посиневшими сухими губами и мокрым лбом.

– Мама! – закричала Лиза. – Что с тобой, мама?

Вела она себя совсем не как доктор – четко, разумно и грамотно, – а как обыкновенная, насмерть перепуганная дочь.

– Скорую! – шептала она. – Надо бежать в телефонную будку и звонить в скорую! Я сейчас, мам! Пару минут!

Слабая рука удержала ее.

– Не спеши.

Лиза замерла.

– Не спеши, – повторила Мария, – не надо. Пора, Лизонька, давно пора…

– Как это «пора», ты о чем? Никакое не «пора», сейчас, померяю давление, сделаю укол!

Мария закрыла глаза и качнула головой:

– Не надо.

– Мам, подожди, умоляю! – закричала Лиза. – Ну что ты, ей-богу! Мы же только переехали, у тебя такая хорошая комната, и света полно, и воздуха! Мам, тебе же нравится, да? Тебе нравится твоя комната? А балкон, ты же любишь сидеть на балконе! Прошу тебя, не уходи! Не оставляй меня, я же совсем одна, у меня только Тошка и ты…

Но ее уже не было. Мария ушла.

Как поздно она произнесла это слово – мама… «Гвоздь после плаща…» Не успела.

«Я не успела. Не смогла. Не захотела – так будет честнее. “Любовь больше нужна тебе” – так она сказала? Она же все время пыталась меня оправдать, подтолкнуть, намекнуть. Оправдать меня передо мной же самой. Значит, любила? Конечно любила. Прощала, каялась. Ждала… Ждала, что я откликнусь, приду к ней. Мама… Прости меня, мама. Прости.

Сколько будет еще непоправимых ошибок? Сколько еще ты, Лиза, будешь холить и лелеять свою гордыню? Хватит, ей-богу, остановись. Ты многое не успела, но многое еще можно поправить. Постарайся не опоздать».


Хоронили на старом Донском, где лежала мам-Нина и их мать, незнакомая Лизина бабушка.

Разрешение на захоронение с трудом выбил Иринин муж, подключив свои «серьезные» знакомства, на старом Донском давно не захоранивали.

– Все у нас не просто так, а через серьезные знакомства, – бурчал Владик. – Везде нужен блат и бабки, как же все это противно!

Про Анюту родственники не спрашивали, и на том спасибо.

«У всех семьи, только я одна, – думала Лиза. – Выходит, сама виновата?»

Поминать поехали к Лизе, где с утра хлопотала Надюша – пекла блины и накрывала поминальный стол: винегрет, селедка, картошка, водка. Не празднество – дань традиции.

Ирина прошлась по квартире и громко вздохнула.

– Ну да, новостройка. Просторно. И вид, – она высунулась в окно, – и воздух… Ты как, привыкла?

– Привыкаю, – коротко ответила Лиза. – А разве был выбор?


И все-таки за столом сидела семья.

– Спасибо, что вы сегодня со мной, – сказала Лиза.

Три рюмки водки добили ее окончательно, и Надюша отвела Лизу в спальню.

Надюша осталась в Чертанове: а как оставить пьяненькую плачущую Лизу? Проводила родню, уложила Антошку, перемыла посуду и села выпить чаю.

В голову пришла вполне житейская мысль – квартира. Трехкомнатная квартира. Мария не подвела, дотянула до переезда. Как будто выполнила свою миссию и ушла. Надюша проверила Антошку, заглянула к Лизе, открыла окно, укрыла ее одеялом, погладила по щеке, вздохнула и осторожно вышла из комнаты.

Но первое сентября никто не отменял. Тошка, одетый в новую форму, был важен и торжественен – еще бы, он школьник!

Когда малышей уводили в здание школы, он обернулся, ища родные лица. Испуганный, маленький, растущий без мамы мальчишка…

Как все знакомо…

Лиза вытерла слезы и улыбнулась:

– Жизнь продолжается, да?

– От нее ничего? – осторожно спросила Надюша.

Лиза мотнула головой.

– Нет. Было два письма, о которых ты знаешь, и оба на имя мамы… Ну а теперь, когда мамы нет, – усмехнулась Лиза, – теперь и писем не будет…

У автобусной остановки обнялись.

– Ее жизнь, пусть живет как хочет. Не вернулась – значит, ей хорошо. Ну и слава богу. Ты же понимаешь: я желаю ей только счастья.

8

В октябре Лиза вышла на работу в новую, только отстроенную поликлинику. И все пошло привычно, по накатанной: прием утренний, после него – на вызовы. Прием вечерний, по домам – с утра.

Бедный Тошка торчал на продленке, но и она в семь заканчивалась, а Лиза работала до восьми. Но проблему решили – в семь за Тошкой бежала Лизина медсестра и приводила его в поликлинику. Мальчика сажали в свободный кабинет, давали бутерброд, бутылочку сока и бумагу с карандашами, и никому он не мешал.

К дому шли медленно, и Лиза чувствовала, как стала уставать. Ну да, годы, куда денешься.

В субботу отсыпалась.

– Ты, Тошка, меня не буди! – просила Лиза.

А его и не надо было просить: не малое дитя, все понимает. Он жалел Лизу, понимал, что Ба – его любимый Лизочек – рано встает и много работает. Да и ему никогда не было скучно, дела всегда находились. Конструктор, машинки, рисование, книги, мультфильмы. Он любил это время – никакой суеты, любимая Ба спит в соседней комнате, а он играет в своей.

Суббота была днем домашним: Лиза убирала квартиру, готовила обед, а Тошка гулял во дворе.

А воскресенье был днем выездным, как называла его Лиза: ехали в город. Театр, музей, зоопарк, гости – не день, а праздник! А если вдобавок с пончиками, кафе-мороженым, новой игрушкой или книгой!

Антошка обожал ездить к дяде Владику и тете Наде. Тетя Надя пекла маленькие, как пельмени, пирожки с разным. Еще на лестнице, учуяв запах печеного теста, Антошка во весь рот улыбался и с порога спрашивал:

– Теть Надь, а пирожки с разным?

– С разным, – смеялась Надюша. – И с мясом, и с капустой, и со сладким творогом, и с твоим любимым клюквенным вареньем.

Вкусно было – язык проглотишь, Ба так не умела. Но все равно Ба была самой лучшей и самой любимой. Но он скучал по бабушке Маше. И помнил ее запах: запах сердечных капель и духов «Ландыш». Они до сих пор стояли в ее комнате…

Про маму он старался не думать. Мама уехала, у мамы другая жизнь. Что такое другая жизнь и как получилось, что в той, другой маминой жизни не нашлось места для сына, он не очень вникал. Не страдал, ведь с Ба ему было отлично, и все-таки, когда Антошка думал про маму, было обидно.

– Сложно все в нашей семейке, – вздыхала Ба, – но ты не грусти.

Прошлую жизнь, где еще была мама, Антошка помнил отрывками. Помнил, что мама любила его щекотать, а он – вырывался, смеялся и плакал. Вот, пожалуй, и все. Ни лица ее, ни голоса, ни запаха он не помнил. И от этого было легче.

И по старой квартире Антошка не скучал: здесь, в новой, ему нравилось все. И то, что она светлая и просторная, с большими окнами и видом на рощу. И двором – с новой детской площадкой и футбольным полем, пусть небольшим, зато с настоящими воротами.

И школа ему тоже нравилась, и учительница Вера Григорьевна, и новые друзья, Мишка и Петька. И Люда Полякова с толстыми светлыми косами и голубыми глазами – правда, это был огромный секрет, и даже Ба про Люду не знала.

И универсам возле дома нравился. В нем, если были деньги, мальчишки покупали сладкие кукурузные хлопья и сухую, хрустящую солененькую картошку по десять копеек.

– Дитя спального района, – вздыхала Ба. – Центр для тебя чужой.

Наверное, Ба скучала по старой квартире, и это было понятно – она там выросла, ходила в школу, потом в институт. Потом родила маму Аню, а потом родился он, Тошка.

Но, кажется, и она привыкла к их спальнику, как все называли свой район. А вообще-то смешно: почему его называют спальным, разве в нем только спят? А все остальные прекрасные и интересные дела? И здесь, в спальнике, люди ходили на работу, гуляли во дворе или роще, сидели на лавочках, ходили в кинотеатр и библиотеку, собирались компаниями, пели под гитару. Здесь все было родным и понятным: большой двор, окруженный четырьмя двенадцатиэтажными башнями, во дворе гуляют мамочки с малышами, на скамейках судачат старушки, а их старички за столом забивают козла. Важно, стреляя глазками, фланируют старшеклассницы, поглядывая на взрослых парней.

И почти все друг друга знают – продавщицы в универсаме, почтальонши, медсестры, врачи.

– Деревня, – вздыхала Ба, – а от людей на деревне не скроешься.

– Зачем скрываться? – недоумевал Тошка.

– Это слова из песни, – снова вздыхала Ба.

По выходным, если они не ехали в гости, гости приезжали к ним. Родные, как называла их Ба, тетя Надюша и дядя Владик, и их внучка Лелька – толстенькая и кудрявая, смешливая, но все-таки малышня. Лелька жила в Петербурге и очень этим гордилась. А Тошка гордился тем, что он – коренной москвич.

Пару раз заезжала тетя Земфира: крупная, толстая, громко и хрипло дышащая, и пахло от этой тети засохшими розами и кофе. Ба рассказывала, что в детстве одевала его именно тетя Земфира и что она портниха от Бога.

– Такие вещицы шила. – И Ба в восторге закатывала глаза.

Но этого он не помнил.

Тетя Земфира много плакала, много ела и оставалась ночевать.

А ему почему-то хотелось, чтобы она поскорее уехала…

Ему хорошо было с Ба, вдвоем со своим Лизочком. И ей хорошо, он это чувствовал. И никто им был не нужен. Только бабушку Машу было жалко, не пожила она в новой квартире: не нажилась, говорила Ба…

* * *

Однажды Лиза подумала: очень хорошо, что они уехали с Кировской. Как бы она там жила после всего? После побега Анюты, смерти матери? В доме, который доверху наполнен воспоминаниями. Не наполнен – переполнен. И эти воспоминания вываливаются, как старые вещи из до отказа набитой коробки, лезут, как перекисшее тесто из кастрюли: не упакуешь, не затолкаешь обратно – выскакивают и вываливаются. И коробку эту не выкинешь, и кастрюлю жалко, и не отнесешь на помойку, и не разберешь, и на антресоль не сунешь, потому что больно.

На Кировскую – теперь Мясницкую – Лиза не ездила. Ни по делам, ни прогуляться, для прогулок есть и другие места. Выходит, не отболело… «Оставим прошлую жизнь в прошлом» – какие правильные слова.

Но Кировская снилась, снилась! И двор, и квартира, и ее обитатели… Другая жизнь? Да, другая. Но это ее жизнь, и как это вырежешь, как ампутируешь, как удалишь? Кнопки delet[5] в сердце нет…


С Георгием Андреевичем Полоненко, своим больным, Лиза познакомилась спустя два года.

Обычное дело – участковый врач пришел по вызову. Вызов был первичным, так что знакомы они не были, да и в поликлинику на прием больной (а скорее, здоровый) Георгий Андреевич Полоненко ни разу не приходил, не было надобности. Дверь открыл высокий, сутуловатый, худощавый и седовласый, сильно кашляющий мужчина – с воспаленными слезящимися глазами.

– Вы больной? – спросила Лиза, снимая плащ и убирая его на вешалку.

Мужчина развел руками.

– А что, не похож?

Лиза не ответила, только попросила полотенце и зашла в ванную.

Пока мыла руки, привычно огляделась: без сомнений, ванная одинокого мужика – ни тебе щеток и бигуди, ни кремов и помад, ни духов и прочих женских аксессуаров. Спартанская скромность – два застиранных полотенца, расческа, кусок простого мыла, одеколон. Правда, последний приличный, французский.

То же было и в комнате: ни намека на женское присутствие. Разложенный диван завален журналами и книгами. На журнальном столе – пустые чашки от кофе и чая, раскрытая пачка печенья и огромная, наполненная окурками пепельница. Воздух был спертым, прокуренным. Беда, а не воздух.

– Наденьте теплое и откройте окно, – поморщилась Лиза и недобро глянула на больного. – Как вы думаете, в таком кошмаре возможно выздоровление?

Георгий Андреевич страшно смутился и неловко засуетился. Рванул оконную раму, схватил переполненную пепельницу и замахал руками, стараясь рассеять дым. Подал доктору стул и с испугом замер по стойке смирно.

– Садитесь, – вздохнула Лиза, сдерживая смешок, – садитесь и рассказывайте.

Что рассказывать – и так все было понятно. ОРВИ, бронхит курильщика, воспаленное горло, температура.

– Курить надо бросать, иначе с бронхитом замучаетесь. Сколько вам лет? – Лиза посмотрела в свой блокнот. – Ну вот, почти шестьдесят.

И подняла на перепуганного больного глаза.

– Да вы и сами все понимаете. Правда, Георгий Андреевич?

И вдруг ей стало жалко этого одинокого и симпатичного мужика. Ничего страшного, а явно испуган. Мог бы и сам дойти в поликлинику, а нет, вызвал на дом. На нахала не похож, просто испугался.

«Квартира запущена, уборкой и не пахнет. Наверняка и холодильник пустой… А ему бы сейчас куриного бульона, густого, янтарного, да пару кусков вареной курицы. И клюквенный морс. Или теплый чай с лимоном. А он хлещет кофе».

– В аптеку есть кому сходить? – вздохнула Лиза. – И в магазин. Мед, молоко дома есть?

Он коротко мотнул головой – есть, нет, понимай как хочешь.

«Ну да бог с ним, – решила Лиза. – Не мое дело. У меня одиноких стариков полна кадка, и ничего, справляются. То соседей попросят, то соцработника. А то и детки-конфетки заглянут, вспомнят о папе-маме. Мое дело осмотреть, поставить диагноз, выписать рецепты и дать рекомендации. Все».

Как же! Лукавила сама с собой, понимая, что больного «ГА Полоненко» со скромным диагнозом ОРВИ и чуть менее скромным хроническим бронхитом не может выкинуть из головы.

«Что, так понравился? – спрашивала себя Лиза. – Или просто пожалела? Эх, Елизавета Владимировна, милый наивный доктор! Ничему жизнь тебя не учит, ничему! Ну что ты знаешь про этого «несчастного» и «одинокого»? Это сейчас он такой несчастный, потому что сопли и субфебрильная. Глаза как у кролика, нос распух, в квартире бардак, а в холодильнике корочка хлеба. А дня через три, ну четыре, ну пять, больной ГА Полоненко оклемается: невелика болезнь. Распухший нос придет в норму, и мужичок побреется, приоденется, челочку седую зачешет, брызнет французским одеколончиком – и вперед, к новым высотам.

Или к старым. Что ты, Елизавета Владимировна, знаешь про его личную жизнь? У таких вот разведенных и стройных, седых да с умными глазами, баб – завались! Такие в цене, вокруг таких хороводы.

А что проживает один – его собственный выбор, так проще. С бытом помогут, а свобода – вот она, на постоянной основе. Наверняка за плечами пара разводов, куча детей, и такая жизнь – исключительно его, ГА, выбор. Короче, оставь, Лизавета, свои страдания и мечты. Ты, матушка, для него старовата. У таких, как этот сопливый Полоненко, девки до сорока».


Про больного Полоненко она действительно вскоре забыла, потому что жизнь преподнесла очередной сюрприз.

Лизе предложили новую должность. И не заведование отделением, нет – бери выше: заместителем главного, то есть замом главного по лечебной части. Главный занимается делами хозяйственными, общественными, у него право подписи на важнейшие документы. А замглавного по лечебной занимается медициной.

Предложение было настолько внезапное, что Лиза растерялась и попросила три дня на раздумье.

Главный врач улыбнулась.

– Конечно. Дело серьезное, Елизавета Владимировна. И очень ответственное. Я вас понимаю. Думайте, прикидывайте. У вас же ребенок – младший школьник?

Лиза кивнула:

– Ну да…

Ничего отрицательного в предложении главврача Лиза не видела. Ну, кроме еще большей включенности, занятости и ответственности. Плюс конференции в райздраве, обмен опытом с коллегами. Но главное – научиться быть начальством, это виделось самым сложным.

Были и несомненные плюсы. Зарплата – это первое. А второе – конец продленке. Теперь Тошка мог приходить к ней после школы, есть в буфете, гулять, а потом делать уроки. Кабинет, кстати, у замглавного по лечебной части был просторный, в три окна. В общем, и деньги, и руководящая, точно заслуженная, должность, и внук под присмотром. И, разумеется, со вступлением в новую должность отменялись домашние вызовы, то есть – хождения по участку в любую погоду.

Но паузу выдержала, слово сдержала и на пороге кабинета главного появилась ровно через два дня, закончив прием.

Все и решили. Было приятно, что главный врач Инна Семеновна радости своей не скрывала:

– Сработаемся, – уверенно повторяла она, – не сомневаюсь. Вы человек опытный, зрелый, с судьбой. Не сплетница и не болтушка, простите за такое определение! Ждем приказа из райздрава, а вы пока разбирайтесь, что да как. Прямо сейчас уйдете с участка?

Лиза отказалась. Еще чего: на своем месте она отработает до конца.

Своим сообщила, когда приказ был подписан. В субботу приехали все: Надюша с Владом и девочками, Ирина с дочкой и внучкой (тихий муж был в отъезде).

Стол был бы обычным и скромным – винегрет, картошка, покупные котлеты – если б не Надя. Кастрюля обожаемых всеми пирожков, два лотка холодца да тазик оливье.

– Опять Новый год? – удивился Тошка.

– Круче! – ответил Влад. – Бабушку твою назначили главным врачом! Вот мы и гордимся!

Смущенная Лиза твердила, что не главным, а заместителем главного! А это большая разница!

– И вообще, Влад! Не дезинформируй ребенка!

А посидели хорошо, по-семейному. Обо всем говорили, о прошлом и о насущном, как и положено в семье.


ГА Полоненко Лиза встретила месяца два спустя в универсаме, в очереди в кассу. Встретила и не узнала.

Он стоял позади нее, она только услышала тихий приятный голос:

– Здравствуйте, доктор! Как поживаете?

От неожиданности Лиза вздрогнула и обернулась.

Он был так близко, что она отшатнулась.

Здоровый ГА Полоненко оказался голубоглазым и улыбчивым. И очень симпатичным.

Смущенная Лиза буркнула что-то нечленораздельное, а тут и очередь ее подошла, и Лиза принялась выкладывать из корзины покупки – масло, сахар, банку варенья, сыр, сок в пакете, белый батон. Рассчиталась, уложила пакеты и, взяв их в руки, обернулась.

– Всего доброго!

Он молча кивнул.

Догнал он ее моментально – и двух шагов отойти не успела.

– Быстро вы, – усмехнулась Лиза, – ну просто спринтер. И это с таким-то анамнезом!

– Угу, – кивнул он, подхватив ее пакеты, – разрешите?

Лиза пожала плечом.

– Да пожалуйста!

До дома шли молча, и Лиза думала:

«Кто он? Трепач и болтун, опытный бонвиван, умелый женский обольститель или обычный закомплексованный, оставленный женой, разведенный скромняга?»

У подъезда Лиза поблагодарила за помощь, дежурно спросила про здоровье, на что он беспечно и смущенно махнул рукой, взяла пакеты и пожелала удачи. Уже открыла подъездную дверь и вдруг остановилась. Обернуться, пригласить на кофе?

«Нет. Не хочу, – подумала Лиза. – Зачем?»

В лифте облегченно выдохнула. Все правильно, ничего ей не нужно. А уж этот заброшенный Полоненко и подавно.


Странно, но теперь пару раз в неделю они сталкивались – то у аптеки, то у магазина, то на дорожке, ведущей к метро, то у автобусной остановки.

Утром, днем, вечером.

Лиза смущалась, молча кивала и отворачивалась.

И он вел себя странно: не подходил, разговоров не заводил, кивал и шел дальше.


В очередной темный зимний вечер Лизе показалось, что она видит знакомый силуэт. Высокий и сутуловатый, мужской, в темном пальто и светлой кепке. Рядом с мужским силуэтом – женский, который вдруг накренился, поскользнувшись, но был удержан мужским. Потом оба нырнули в подъезд.

Подъезд был его, Полоненко. А вот был это он или она обозналась, Лиза не знала. Да и какая разница?

Не встречала бы его по сто раз на дню – давно бы забыла! А тут, как нарочно, куда ни ступишь – натыкаешься на этого Полоненко!

Лукавила. На всех натыкалась, не только на него. Все кружили по району, все без конца окликали знакомого доктора… Здрасте, Елизавета Владимировна! Ой, доктор! Добрый день! Рада вас видеть! Доктор, а какие у меня анализы?

Но остальных она не запоминала.

9

За все эти годы от Анюты пришла небольшая стопочка писем. Стандартные поздравления: с Тошкиным днем рождения, с Новым годом, Восьмым марта и Днем Победы.

Без поводов она не писала. Эти нечастые письма были похожи на открытки, коротко и телеграфно.

Привет! Поздравляю, желаю здоровья, успехов в работе, хорошего настроения.

Как Антошка, как учится, как ведет себя? У меня все хорошо, не волнуйся. Я счастлива и здорова.

В одном из писем дочь сообщила, что в рейсе у нее начался серьезный роман и, вернувшись, они расписались. Была и фотография: жених и невеста на фоне здания загса. Лиц не разглядеть, но белое платье и темный костюм имели место, все как положено, как у людей.

Этим и обошлась.

Лизина обида была глубже нефтяной скважины. Аня, Аня! Ну как же так?

Два года Лиза плакала, злилась, а потом смирилась. Так – значит так. Жива-здорова – и на том спасибо.

После смерти матери Лиза написала Анюте несколько писем. Интересовалась ее жизнью, закидывала вопросами.

«Как живешь, какие планы на жизнь?», «Не собираешься ли приехать?», «Не пора ли объявиться?» Конечно не удержалась: «Хочу напомнить, что у тебя есть сын».

Вопросов Анюта не замечала и повторяла одно: «У меня все нормально». Это был максимум, на который оказалась способна «чувствительная» дочь.

Лиза раздражалась на дочкину холодность и душевную тупость, скучала и при этом ужасно боялась ее возвращения.

Тоша. Тошка, Тошенька, любимый, бесценный внук. Их совместная жизнь – привычное, размеренное счастье двоих, где никому больше нет места.


Антошка хорошо учился, ходил в спортивную секцию и кружок скульптуры.

Про мать он не спрашивал, а когда Лиза предлагала ему прочесть ее письма, отказывался, буркнув, что ему неинтересно.

Письма она оставляла на тумбе в прихожей, а вдруг?.. Но письма оставались нетронутыми, и Лиза убирала их – зачем мозолить глаза?

* * *

С Полоненко она столкнулась при входе в собственный подъезд. Он стоял напротив и растерянно хлопал глазами.

«Ну и ресницы у него, – впервые заметила Лиза. – Не ресницы, ресничищи! Шаркают по стеклам очков, как дворники на лобовом стекле».

– К приятелю забегал, – словно застуканный на воровстве, оправдывался он, – к знакомому.

Лиза промолчала. Поставила тяжелые сумки на лавку, потерла затекшие ладони и присела: устала.

Полоненко ей как будто обрадовался. Достал сигарету, размял ее в пальцах, закурил и отошел на пару шагов.

– Погодка, а? – спросил он, поглядывая на голубое безоблачное небо. – Сказка, а не погодка! Какие планы на выходные?

«Ого, – подумала Лиза, – с места в карьер. Созрел, что ли?»

– Планов нет, – ответила она. – Через неделю отпуск, летим с внуком на море. А пока кое-что по дому: приготовить вещи, постирать, погладить, ну как обычно бывает перед отпуском.

– Любите море? – оживился он.

– Кто не любит море? – Лиза удивленно пожала плечом.

– Ну, кто-то, например, любит горы, – ответил он.

– А я и горы люблю! И леса, и пустыни. Только в пустыне, увы, не бывала.

– Там красиво, – кивнул Полоненко. – Например, в Монголии, в Гоби. И в Иудее, в пустыне Негев. И, как ни странно, именно там самое яркое ощущение свободы.

Лиза кивнула, взяла в руки сумки и поднялась со скамейки, собираясь уйти.

– Послушайте, доктор! – с отчаянием почти выкрикнул Полоненко. – А озера? Озера вы любите?

– Озера? – Лиза остановилась. – Ну да, наверное. Я вообще природу люблю, любой ее уголок. Наверное, и озера. Только на настоящих, крупных, я не была. Не случилось.

– Тогда поедем! – обрадовался он.

Ого! Он не спросил – он решил. Поедем – и точка. Решительный.

– Не знаю, – растерялась она и неуверенно добавила: – У меня были дела…

Он достал из бумажника лист бумаги, ручку и быстро написал что-то. Протянул ей бумажку с номером и сказал:

– Время на подумать – три часа. А дальше сборы. – Посмотрел на часы и повторил: – Да, три, не больше.

Видя испуганное Лизино лицо, подумал и расщедрился.

– Ну три с половиной. После, а это будет шесть вечера, мы созваниваемся и все обговариваем. Что нужно взять, я подробно объясню. Договорились?

Лиза смотрела на него с интересом.

– Договорились? – усмехнулась она. – А разве я согласилась?

Из подъезда вылетела ватага мальчишек. Среди них, разумеется, был Антошка.

Увидев ее, встал как вкопанный. Что-то затараторил, она не очень вслушивалась.

– Можно? – повторил он с надеждой.

Лиза кивнула – мол, иди. С места рванул как торпеда.

– Дома в девять, не позже! – крикнула Лиза, понимая, что он вряд ли услышит.

– Сын? – уточнил Полоненко. – Похож!

– Внук, – улыбнулась она. – Говорят, что похож. А вы льстец! Ну, до свидания!

Он растерянно пробормотал:

– И все-таки я буду ждать. Вдруг надумаете?

Разбирать шкафы, вытаскивать летнюю обувь и мерить купальники было лень, да и успеется, времени навалом. Собирать чемоданы Лиза не любила. Взяла яблоко, налила чаю, положила на блюдце три конфеты, прихватила журнал и легла на диван.

Вот оно, счастье. Отработала, зашла в магазин, аптеку – и все, свободна!

А завтра суббота. Спешить не надо, готовить тоже, еда есть – вчерашние отбивные с макаронами. Уборка подождет, так же как и стирка с глажкой. Тошка явится к вечеру, а значит, она сама себе режиссер.

Лиза похрустела яблоком, съела конфеты, глотнула остывший чай. Пролистала журнал – ничего интересного, все про всех давно известно. Да и персонажи все эти – элита, чтоб ее, глаза мозолят из года в год, неужели нет никого посвежее?

Раздался звонок городского. Не подняла, неохота. Если по делу – перезвонят. Зевнула, повернулась на бок, укрылась и… уснула.

Открыла глаза и увидела часы – ого, проспала два часа! Встала бодро, умылась ледяной водой, сварила кофе и тут вспомнила про договоренность.

Какие походы в ее годы, какая палатка? Нет, все-таки он чудной! Театр бы предложил или кино. На худой конец, кафе или прогулку.

А тащиться за тридевять земель на непонятное озеро? Это явно не для нее. Да и Антошка вряд ли захочет поехать. Ему интереснее с друзьями, с пацанами, как он говорит.

Надо набрать Полоненко и отказаться. И не искать, как говорит сестра Ира, приключений на свою пятую точку.

«Все правильно, никуда я не еду».

Лиза вздохнула, взяла в руки листок с телефоном и набрала номер.

Услышав ее голос, он явно обрадовался.

– Послушайте, Георгий, – начала она, – извините, но у меня не получится. Во-первых, внук ехать не хочет, тут двор, друзья, его можно понять. А без него я не поеду. Я думаю, вы меня понимаете.

Он молчал.

– В общем, простите, но езжайте без меня. И привет озеру, я уверена, что оно очень красивое!

– Вы не правы, – заговорил он, – вы очень не правы! Оно не просто красивое – оно… волшебное! И лес, что его окружает, волшебный – настоящий Берендеев лес! И ехать недалеко, и дорога приличная. Нет, к самому месту, конечно, не очень… Но там пустяк, километра четыре. Ну да, по кочкам и буеракам, но когда приедем! Поверьте, вы обомлеете. Это такое зрелище! Словом, фантастика, параллельный мир, голливудская площадка! Это мое потаенное место, и вожу я туда самых…

Он осекся.

– Самых – каких? – усмехнулась Лиза.

– Самых близких, – смущенно буркнул он, – и не ловите меня на слове.

Женщину нельзя долго уговаривать – начнется обратная реакция. Канючить, скулить, нахваливать, убеждать… Все это точно приведет к обратному результату. А он ведь начнет, Лиза это чувствовала. Полоненко точно из зануд, из тех, кто берет измором. А такие ее раздражали.

И Лиза поняла, что ей хочется поскорее закончить разговор. Завершить и распрощаться. Не нравится ей этот ГА Полоненко! И вообще, у нее куча дел. А в воскресенье она поедет к Надюше и Владу. Посидят, попьют кофе, поболтают о жизни. Свои, родные, понятные. А тут? На два дня и две ночи со странным малознакомым человеком? Нет, это явно не для нее. Она женщина опытная и осторожная, и лишние приключения ей точно не нужны!

– В общем, так, – вдруг резко и решительно сказал Полоненко. – Завтра в семь я у вашего подъезда. Вам надо взять две пары брюк, теплую куртку, лучше непромокаемую, резиновые сапоги, кроссовки и шлепанцы. Купальник. Два полотенца. Ну и ваши женские принадлежности, зубная щетка, крем…

– И вечернее платье, – включилась Лиза.

– Можно и его, – усмехнулся он и повторил: – В семь у подъезда. Я точно знаю, что вы не пожалеете.

– И, конечно, скажу вам спасибо… – со вздохом ответила Лиза.

– Ну, это как сложится, – ответил он.

Ого. Вот это ей понравилось. И нюней не было, и нытья, и занудных уговоров. Коротко и по делу.

«Интересно, а еда, продукты? Неужели все сам? Или что-нибудь приготовить? Ну нет, не просили – не буду. Посмотрим, как в глухом лесу да на берегу озера соблазняют немолодую, предпенсионного возраста тетеньку. Но что делать с Тошкой?»

– Не дрейфь, Лизавета! – вслух сказала Лиза. – Он не маньяк, его данные известны, на твое неповторимое совершенное тело он вряд ли позарится, а если позарится, то только с обоюдного согласия. А ты сменишь картинку, сдвинешься с дивана, отойдешь от плиты и окна. И перестанешь орать в это окно – Тоша, Тоша!.. Кстати, а где этот засранец?

Засранец ехать наотрез отказался, а уж если наотрез – не уговорить, она внука знала. Что-то плел про уроки. Лиза сказала, чтобы он не морочил ей голову. Потом сообщил, что у них важный футбольный матч – вот здесь поверила. Взяла слово, что будут на связи, и да, по часам! И только попробуй не взять трубку!

В общем, было много «только попробуй», но знала: внук человек надежный и вряд ли его занесет… Тьфу-тьфу-тьфу!

Собирала вещи, но сомнения не покидали. Ладно, в конце концов, чем она рискует? Уж точно не потерей девственности и реноме. А ее репутация, увы, безупречна… Не мешает немного подпортить.

В семь выглянула в окно: машина Полоненко была у подъезда. Лиза обернулась на зеркало, провела щеткой по прекрасным, все еще густым волосам и впервые за сто лет влезла в кроссовки. Накинула ветровку, взяла сумку, громко выдохнула и вышла из квар– тиры.

На улице было пусто и прохладно – выходной и раннее утро. Правильные дачники уехали на свои дачи еще в пятницу, неправильные еще спят и вряд ли выползут раньше одиннадцати.

Пахло свежестью и черемухой, влажно блестел асфальт. Полоненко вышел из машины, принял Лизину сумку и открыл переднюю дверь.

– Или назад? – спросил он. – Подремлете?

На заднем сиденье лежала подушка и толстый плед. Соблазнительно.

– Попробую, – улыбнулась Лиза.

Легла, укрылась пледом, закрыла глаза. Машина ехала плавно, объезжая кочки и лежачих полицейских. Лиза задремала, поймав себя на мысли, что ей спокойно и хорошо, а главное – никакого смущения.

10

Лиза знала, что когда-то Полоненко был переводчиком-арабистом на военной должности и работал в горячих точках. Однажды обмолвился о сыне: коротко, между прочим, но тему развивать не стал, – и Лиза поняла, что там пахнет драмой, а отношения вряд ли есть.

Она вспомнила, что тогда, на вызове, приложив стетоскоп к еще сильной спине, увидела глубокий шрам. Ничего не спросила, и так было понятно, что огнестрельное. Возможно, комиссован по ранению или просто ранняя военная пенсия. Вдов или разведен, есть ли родня, друзья, чем увлекается, Лиза не знала, зачем ей все это? Ясно одно: богатств не скопил, квартира, машина, ну и похоже, что все.


Увидев, что Лиза проснулась, Полоненко съехал на обочину. Вышел из машины, деликатно давая ей возможность привести себя после сна в порядок.

Лиза причесалась, посмотрела на себя в зеркало и потерла бледные щеки. Надела темные очки – глазки были так себе, припухшие и отечные.

Из леса доносились пение птиц. Пахло прошлогодними сосновыми иглами, мокрой землей, свежей травой.

Полоненко кивнул в сторону леса.

– Пройдешься?

Смутившись, Лиза кивнула.

Вернувшись к машине, она обомлела: на капоте был накрыт завтрак.

«Ого! – поразилась Лиза. – Ничего себе, так быстро и ловко!»

На бумажной скатерти стояли пластиковые тарелки с бутербродами, сыром, колбасой, огурцами. Внизу, на земле, пыхтело небольшое сооружение вроде примуса, на котором стояла объемная старая турка, и Лиза завороженно смотрела, как в ней медленно приподнимается густая кудрявая пенка. Запах кофе медленно разливался по округе. От воздуха кружилась голова.

Лиза удивленно улыбнулась.

– Максимум, на что я рассчитывала, так это термос и пачка печенья. А тут – просто пикник на обочине! – Она покачала головой, а потом кивнула на кофеварку. – А это что за агрегат? Впервые такое вижу.

Он объяснил, что это кофеварка: такими пользуются в пустыне или в горах – обычная походная принадлежность, в том числе туристическая, альпинистская и военная.

– Хочешь умыться?

Полоненко достал баклажку воды и аккуратно, тонкой струйкой, стал лить ей в ладони.

А дальше снова была дорога. Полоненко поставил музыку, и Лиза с облегчением выдохнула: Окуджава, Высоцкий, Визбор, Никитины. Ну, в этом они точно совпали. Мелькали леса и поля, железнодорожные переезды, деревушки и маленькие поселки, снова поля и леса, вилась темная лента дороги.

Потом Полоненко притормозил у маленького кособокого домика с вывеской «Товары повседневного спроса» и спросил:

– Зайдешь? Здесь замечательный хлеб из собственной пекарни и фермерские молоко и сметана. А еще конфеты, прям как из детства.

Конечно, Лиза зашла – интересно же! Сто лет она не видела такого хлеба. В последний раз, кажется, в Плесе… Два кирпичика, светлый пшеничный и темный ржаной, и оба – теплые.

Молоко и сметану продавщица вытащила из-под прилавка.

– На обратном завезешь банки, Андреич? – видимо, они были знакомы.

Он ответил, что да, как всегда. И попросил еще полкило опасного для зубов «Золотого ключика» да полкило конфет «Школьных». («Неужели они еще есть?» – удивилась Лиза.) И разноцветные квадратики сладко-кислого постного сахара Лиза вспомнила: с таким любила чаевничать мам-Нина…

– До места совсем близко, минут двадцать, – сказал Полоненко и прибавил газу.

Наконец съехали на петляющую, посыпанную поредевшим гравием дорогу.

И тогда Лиза увидела воду.

Озеро было огромно, противоположный берег сложно было разглядеть. Синяя вода стояла неподвижно.

Послышались отдаленные голоса, короткий всплеск воды, и все стихло.

По берегу ехали медленно. Минут через десять Лиза увидела несколько небольших ладных домиков. У одного из них и остановились.

Лиза вышла из машины и огляделась.

Какая красота! Глубокая чаша озера – и темный лес, действительно напоминавший Берендеев. И кругом стояла такая тишина, что уши заклады– вало…

Лиза оглянулась и увидела, что в домике уже горит желтоватый свет, а Полоненко, покончив с сумками, несет в руках короткие полешки колотых дров.

– Через час будет не то что тепло – жарко! – пообещал он. – А пока заходи и утепляйся.

Лиза так и сделала. Войдя, села в кресло, укрылась пледом и смотрела, как разгораются в камине дрова. Стало неловко – сижу, мол, как барышня. Но от помощи он отказался.

– Отдыхай. Я привык все сам, – сказал Полоненко, открывая бутылку сухого.

Выпили по бокалу. Стало тепло, и Лизу повело в сон.

«Стыдоба, – успела она подумать, отключаясь. – Не баба, а ленивая цаца. Кому это понравится?»

Но Полоненко это явно не расстраивало. Он был занят: подкладывал в камин дрова и шевелил их кочергой, разбирал сумки, хлопал дверцей холодильника, ставил чайник, подметал деревянный пол.

«Опять сплю, – вынырнула из дремоты Лиза. – Ах, ну да – воздух, вино. Расслабуха. Давно ли я расслаблялась?»

Так и не вспомнила.

– Прости, я как зимний медведь! – сзевая, сказала она.

Он отмахнулся:

– Я только рад. Значит, чувствуешь себя как дома.


Те дни были прекрасны. Повезло и с погодой: днем было тепло, а к вечеру проходил короткий теплый дождь, раскрывая невозможные запахи леса, травы, воды и свободы.

Спали они на разных кроватях, и в те дни ничего не случилось, напрасно Лиза психовала.

Что психовала, было естественно и понятно: сколько лет без мужчины? А она при этом знала, что хорошо сохранилась и все еще ничего. Не просто ничего, для ее возраста она выглядела отлично. Лишнее было, как не быть, но на фоне ее ровесниц – и говорить нечего. Конечно, раздельных купальников Лиза уже не носила (хотя могла бы, ничего криминального: и талия, и грудь, и бедра, и ноги – все на месте). Но – комплексы, куда ж без них… Дряблые ляжки, провисшая кожа под руками и небольшие, как она говорила, наросты на талии и бедрах. И кожа не та, да что уж – все не то…

«Но и ему не двадцать пять», – успокоила себя Лиза.

Да, он был стройным, даже худощавым мужчиной спортивного типа. Но и его морщины от ее глаз не скрылись, и пигментные пятна, и дрябловатая кожа на шее, и вены на ногах.

«Все в порядке, – посмеялась она про себя. – Достойная парочка. И нечего стесняться, все живые люди».

Полоненко не намекал, не делал попыток, да и Лиза глазками не стреляла.

Только перед самым отъездом, стоя на крыльце и прощаясь со здешней красотой – синим озером, малахитовым лесом и желтым песком, – Полоненко обнял Лизу и крепко прижал к себе.

Чмокнул в ухо и шепнул:

– Ну что, не обманул?

Она покачала головой.

– Нет, ни разу. Спасибо!

– Так и будет. Я тебя никогда не обману.

Сказал просто, без пафоса, но получилось смешно. Лиза ничего не ответила, а в горле защипало, засвербело, да зачесалось в носу.

Наверстали, на следующий же день после приезда и наверстали.

Лиза пришла к нему без приглашения. Он открыл дверь и изо всех сил старался делать вид, что ни капли не удивился.


Потом Лиза еще долго припоминала ему эту поездку.

– Ты, Гера, оказался профессионалом, – смеялась она. – Так все обставил, будто всю жизнь соблазнял одиноких женщин.

– Так и было, – усмехался он, – всю жизнь только этим и занимался. Вот опыту поднабрался и принялся за тебя.

– Догадывался, что сложный вариант?

– Естественно. На тебе это написано крупными буквами: «Не подходи, убьет». Но, если по правде, много усилий я не прикладывал.

– А почему мы… не там, в домике?

Полоненко пожал плечом.

– У меня не было цели переспать с тобой в первую же ночь, – рассудительно ответил он. – Я планирую прожить с тобой жизнь, зачем торопиться?

– Дожить, – уточнила она. – Прожить уже не получится.

– И на том спасибо, – усмехнулся он. – Это тоже, знаешь ли, не всем удается.

Через полгода они расписались. Тихо, без помпы и без гостей: неловко как-то, два пожилых человека…

Но жили странно: ужинали вместе, втроем, а ночевать Полоненко – теперь уже Георгий, Гера – уходил к себе. Ну да, удобно, соседи: пять минут – и он у себя. Перебираться окончательно почему-то не хотел, стеснялся Тошку. А вот Тошка не стеснялся ночевать у него. Так и подружились – стали просто не разлей вода. И тогда Тошка стал называть его дедом.


А в сентябре Гера решил строить дачу.

– Дачу? – удивилась Лиза. – Господи, какую еще дачу, Гер? Где я – и где дача? Я человек городской, дачи никогда не имевший. Нет, не хочу, извини. Да и у нас тут почти дача! Пять минут – и в лесу. Ей-богу, смешно и нелепо.

– Я хочу построить наш общий дом, – ответил муж. – Твой и мой, понимаешь? И, разумеется, Тошин. Семейное гнездо, Лиза. Что тут непонятного? Я мужчина и хочу построить дом. Так положено.

Качнув головой, Лиза презрительно фыркнула.

– Положено! Кому положено, где и, главное – когда? Это в молодости сажают дерево, рожают сына и строят дом. А мы не в том возрасте, Гера, да и строительство – это так сложно, так хлопотно! Я слышала от коллег, сил и денег нужно немерено, а где взять и то и другое?

Гера смущенно развел руками.

– Да, Лизонька, многое уже никогда… Это насчет сына. А вот дом и дерево – это я обещаю! Разве я тебя когда-то обманывал?

– Да делай что хочешь! – рассердилась вдруг Лиза. – Только подумай: как часто мы тогда будем видеться?


Как же она ошибалась! Сначала и правда туда не показывалась, выказывая свое «фи». Зато на стройку рвался Тошка.

Гера говорил, что парень рукастый и обучаемый и помощник из него золотой. К тому же хозяйственный – и картошку сварит, и салат нарежет.

Тошка был так увлечен, что и двор, и приятели отошли на второй план. Ну и отлично: мало ли что взбредет в голову подростку. И дома внук не переставал говорить о строящейся даче и уговаривал ее поехать, полюбоваться.

– Ба! Там так здорово!

Лиза чувствовала, что они обижаются: такое пренебрежение.

Ну и собралась.

В дороге молчали. Муж и внук переглядывались.

«Ну да, – хмыкнула Лиза, – готовят сюрприз! Сейчас увижу терем – нет, теремище! Или замок. Да там наверняка еще конь не валялся!»

Поселок оказался старым, заросшим, но симпатичным. Из-за заборов виднелись клумбы с цветами, у калиток росли кусты сирени, шиповника и жасмина. На участках копошились дачники.

«Неплохо, – подумала Лиза, – воздух и все такое. Но эти люди живут здесь десятилетиями, а мы только строимся, и когда еще обживемся… Сто лет пройдет… А сколько осталось жизни?»

Да и за мужа она волновалась: сердце у него не очень и давление стало подскакивать. На черта эта повинность и непрекращающаяся нервотрепка? Без конца ездить, следить, переживать, что ограбят… А ограбят всенепременно, все Подмосковье каждую зиму обносят. А дорога? При нынешней-то загруженности? Почти три часа в один конец!

Нет, лично ей никакой дачи не надо: есть пансионаты, частные домики, санатории – Подмосковье, Прибалтика, теплые края. Да и что они видели? Считай, ничего. Турция, Египет и Болгария не в счет. Потому что еще есть Италия, Греция, Испания, Израиль…

А теперь все будет уходить на эту дачу. И станут они ее рабами. Лиза таких видела: открыть, отмыть, посадить, прополоть, собрать, закрутить, закрыть, проверить…

Думала Лиза, думала – всю дорогу, пока окончательно не скисла.

Тем временем машина остановилась возле нового красивого забора.

Зашли на участок. Тошка и Гера переглядывались, исподволь наблюдая за Лизой. Ждали ее реакции – первой, самой живой и естественной.

На краю участка, среди высоких елей и берез, под веселой ярко-зеленой металлической крышей стоял небольшой новенький дом.

Поднялись по широкому крепкому крыльцу и открыли дверь. Запахло свежим просмоленным деревом, стружкой, новизной.

Лиза зашла внутрь. Нет, никаких комнат, мебели, светильников конечно же не было, но стены были, и окна, и вид из этих самых окон.

Поскрипывал светлый некрашеный пол, в распахнутые окна врывались звуки, щебетанье птиц, отдаленное эхо кукушки, шелест листвы. Лиза села на табуретку и оглядела своих.

– Ну вы, ребята, даете, – только и вымолвила она.

И расплакалась.

Засуетились. Оба запрыгали, забегали, испугались. Наперебой стали предлагать сердечные капли, валидол, чай, кофе.

Лиза мотала головой, мол, ничего не надо, дайте прийти в себя.

Сквозь слезы видела: они торжествовали.

«Ну и нормально, все правильно, молодцы, это я тупая и вредная дура».

Где она была все это непростое время? Зудила, пилила, корчила недовольные гримасы. Вместо того, чтобы помочь и поддержать. Собрать сумку с едой, приехать, покормить, обнять. Похвалить!

«Да уж, стыдоба… Никуда паршивый характер не делся…»

Извинилась. Обняла обоих. Так и стояли обнявшись, втроем. Снова ревела, нервы совсем никуда. В общем, та еще сценка…

Ну а потом началось.

– А где вы спите, где туалет?.. А печка?.. Вот все и показывайте! Именно так – приехал инспектор! Антош, ну что ты ржешь как конь ретивый? Гер, и ты туда же! Нашли друг друга, та еще парочка! Да где, в конце концов, туалет?

Что и говорить: эту дачу, прежде такую нежеланную и даже ненавистную, Лиза полюбила всем сердцем. Рвалась туда в любую свободную минуту. Обставляла ее, украшала, вылизывала. Гордилась, хвалилась, зазывала гостей.

За садом не ухаживала, не ее, и огорода у них не было. Только цветы, да и за ними ухаживал муж. Все делал муж: косил траву, колол дрова, поправлял дом, хлопотал по хозяйству. Практически перебрался туда на ПМЖ, став деревенским, точнее – загородным жителем. В Москву ездил только по неотложным делам, да и то с неохотой.

В первую зиму часто ночевал в доме – говорил, проверяет на морозоустойчивость. Лиза злилась, ворчала: мол, они так не договаривались. Но каждые выходные они с Тошкой спешили на дачу.

11

В марте умерла сестра Ирина. Повсюду только и слышалось, что бедняга отмучилась…

Лиза отлично разбиралась в категориях родственников онкобольных.

Есть те, кто сморкается, хлюпает носом и причитает: мол, как же так, за что? – имея в виду больше себя, чем больного. Они пугаются предстоящих нерадостных и хлопотливых лет. Конечно, больного им тоже жалко, но они искренне верят: ему-то все равно, ведь конец близок, а вот что предстоит им, родненьким?

Есть и те, кто рыдают громко, отчаянно, не принимая болезнь и не желая с ней соглашаться. Поначалу они резкие и скандальные: требуют невозможного, качают права, пугают высокими знакомствами, но – быстро сникают, становясь растерянными и на все согласными. Когда родственник уходит, они опять возмущаются и проявляют агрессию, обвиняя во всем медицину и медиков. Дескать, как же так, вы запустили, лечили неправильно, а вот на Западе…

Третьи страдают молча, слушая докторов и делая все, что возможно. Тихо, обреченно, без претензий и суеты. Не догадываясь, что именно они, такие родственники, продлевают жизнь близкому чело– веку.

Лиза не раз видела, как к концу пути все валятся с ног, теряя оптимизм вместе с остатками сил… Они готовы. Они смирились. Они ждут.


Ирину муж долго не отпускал и бился как гладиатор. Доставал новейшие препараты, возил на консультации к медицинским светилам, отсылал историю болезни жены в заграничные госпитали. Кормил черной белужьей икрой, давил гранатовый сок.

Ира есть не хотела. Последние месяцы она вообще ничего не хотела, а когда в палату заходила родня, тут же отворачивалась к стене. В коридоре рыдала красавица-дочь, растерянно молчал перепуганный младший сын – высокий рыжий мальчик с детскими глазами… И только Игорь, муж и отец, всегда знал, что надо делать. Выдержка у него была нечеловеческая.

Последнюю Ирину ночь – а то, что она будет последней, предупредили – Игорь провел с женой.

Рано утром, спокойный и аккуратно причесанный, он вышел из палаты, кивнув медсестре:

– Зайдите, начнем заниматься делами. Вы своими, а я своими. Кстати, во сколько открывается ваш кафетерий?

Медсестра проводила вдовца взглядом.

Ровная спина, четкая походка – ей-богу, не человек, а железный дровосек! «Заниматься делами»! Она-то понятно, рабочий момент. А он? Тоже заниматься делами? Ну да, дел полно. И перед этим надо позавтракать.

«Но судить людей грех, кто там знает, что у него внутри?»

И, тяжело вздохнув, медсестра поспешила в па– лату.

«Плохой хороший человек, – мелькнуло у нее в голове. – Был такой фильм. Странный и неприятный вдовец, а как ухаживал! До последней минуты был рядом, вот и пойми… Наверное, все мы такие – плохие хорошие люди».


На похоронах Игорь был такой же, как всегда: молчаливый, сдержанный, деловой, и ни одной слезинки не выкатилось из его холодных серых глаз.

Он не был похож на убитого горем вдовца, скорее на организатора и распорядителя траурной церемонии.

Было красиво. Да, именно так – красиво и торжественно. Зал в белоснежных цветах, классическая музыка. Ирина лежала красавицей. Спокойное надменное лицо. Гладко зачесанные, с пробором посередине, волосы. В ушах – любимые сережки.

Поминки справляли в ресторане «Прага».

Надюша попробовала уговорить Игоря найти что-то скромнее – не свадьба же, да и что деньгами швыряться?

Но вдовец был непреклонен: Ириша любила «Прагу» – и антураж, и еду. И жестко отрезал:

– Все, остается «Прага».

– Еду… – пробормотала Надюша. – Кого это сейчас волнует…

Столы были накрыты обильно и пышно. Ирина любила, чтоб с шиком и пафосом.

Игорь почти не ел. Хмуро и деловито оглядывал стол и что-то требовал у официантов.

– Он кагэбэшник, – догадалась Лиза. – Ведет себя как хозяин.

Надюша махнула рукой, проглотила кусок, запила водой и усмехнулась:

– Наверное. Я тоже так думала. Тихий, молчаливый, все видит и слышит. И главное – все может! Точно, контора. Ну и черт с ним. К Ирке он относился прекрасно и мужем был замечательным. Только брак у них был хоть и удачный, но несчастли– вый.

– Как это? – не поняла Лиза. – Удачный и несчастливый? Как это сочетается?

– Запросто, – улыбнулась Надюша. – Вот у меня, например, неудачный, но счастливый. Поняла?

Лиза покачала головой.

– Объясняю, – вздохнула Надюша, – поженились мы по любви, так? По большой, надо сказать, любви. И прожили в любви. Но почти всю жизнь бедствовали, считали копейки. Но дело не только в этом. Владик мой был… – Надюша задумалась. – Лохом по жизни, лузером, как сейчас говорят, сама знаешь. Проще – простофилей и пораженцем. Никогда не гулял, а разок попробовал – и сразу же влип. Другие гуляют всю жизнь, и ничего, сходит, а этот влип. И на работе был лохом, всегда на низших должностях, всегда за всех огребал. Потому что позволял так с собой обращаться. Хороший человек, но чудак на букву «м», чудак и неудачник. И все у него по жизни как у того чудака!

Ну и смотри – прожили мы в любви, но прожили тихо, неярко, лишь бы не высунуться, как мыши в норке. На стенку копили, на машину копили, на отпуск копили… И все у него из-под носа забирали! Талон на мебель, путевку на море, даже деньги, скопленные на большой телевизор, сперли, а как я о нем мечтала! В общем, мы хронические неудачники. Вроде бы и счастливые, но неудачники. Ну, поняла? Вот что такое счастливый, но неудачный.

Лиза кивнула.

– Или Ирка со своим Игорем. Она никогда его не любила, пошла за него с горя, от большой тоски, потому что любимый бросил. Шла как на эшафот, а жизнь в результате прожила яркую и безбедную. Все у нее было: и тряпки, и шубы, и цацки, и путешествия, и мужнина забота, и мужнино обожание. И в деньгах никогда не нуждалась, и он ей ни в чем не отказывал. Казалось бы, счастливая женщина. Он-то обожал, а она… – что-то припомнив, Надюша мотнула головой. – Я пару раз ее взгляд перехватывала – и, знаешь, пугалась. Столько в нем было раздражения, злости, даже ненависти! Вот мой телок: сколько б ни напортачил, а мне всегда было смешно или жалко его. Или просто досадно, что с него взять? А вот Ирка Игоря ненавидела.

У вас, бессарабских Чернеев, все на лицах написано. Все читается: все ваши страсти и ненависть, радость и разочарование. Какая кровь в вас кипит, молдавская, румынская, цыганская, кто разберет? У вас всегда искры из глаз, у Ирки, у тебя, у отца вашего, Леонида. А Владька другой, в мать: и внешне блеклый, и темперамент другой. Правда, если ты помнишь, и его занесло…

Надюша грустно вздохнула.

– И злость Иркина плескалась в ее глазах. Злость и раздражение. Знаешь, когда не любишь… Понимала, что он для нее готов на все, ценила, наверное… Но ведь надо было еще делить с ним ложе, ложиться в постель… Я часто об этом думала и жалела ее. Может, она и заболела от этого? А ей все завидовали… Вот и получается: брак удачный, но несчастливый, – сказала Надюша и заключила со смехом: – А у нас с Владом наоборот!

– Бога не гневи, – ответила Лиза. – Вы все пережили, все вынесли и по-прежнему любите друг друга.

– А у тебя какой брак? – осторожно спросила Надюша. – Ну, по этой, так сказать, классификации?

Лиза задумалась.

– Знаешь, ни то ни другое, – грустно улыбнулась она, – про любовь в нашем возрасте… ох, не знаю… Про удачный-неудачный тоже не очень понятно. Основная жизнь прожита, пуд соли вместе не съеден, а съеден каждым по отдельности, как кто поведет себя в критической ситуации – вопрос… Есть надежда, что все будет как надо, мы же приличные люди… Я доверяю ему. Наверное, это и есть главное.

Лиза с минуту молчала.

– А вообще-то, Надюша, брак наш – устройство жизни, есть и такая классификация. Относимся мы друг к другу с уважением, друг другу не противны. Смешно говорить о страстном частом сексе и уже не очень прилично, – улыбнулась Лиза, – но нам хорошо вдвоем, понятно и спокойно. У нас много общего и много различного. Существуем мы мирно – по крайней мере, очень стараемся, – да и скандалить в нашем возрасте как-то странно. Герка – близкий мне человек, и мне кажется, что этого вполне достаточно. А разговоры про безумную любовь, про невозможность жить друг без друга, есть, дышать, спать… Это из маминого репертуара. Я этого не понимаю.

И потом, Надюш… Меня так часто предавали – мать, Дымчик, Ритка, Корнеевский, потом дочь… Мне вообще сложно кому-то поверить. Я искренне думала: зачем мне мужчина? Я зарабатываю, справляюсь со всеми трудностями. Я сильная, а сильным всегда нелегко. И я не знаю, что такое любовь, честно, не знаю! Наверное, не довелось. Так что сама придумай, как называется мой брак, – улыбнулась Лиза, – классифицируй сама! А я реалист, ты знаешь. Все любови остались в прошлом. В юности, в молодости, и это нормально. Как-то неловко влюбиться почти в шестьдесят, ты не считаешь?

* * *

Ровно через год Игорь, муж Ирины и ныне вдовец, позвонил Владу и сообщил, что женится.

Вещал как робот, размеренным ровным голосом: что упрекнуть его не в чем, сделал все что мог, и даже больше. Ирина останется главной любовью его жизни, год вдовства и приличия соблюдены, а сейчас пришло время подумать о себе.

– Ты у меня индульгенции просишь? – пошутил растерянный Влад.

Тот усмехнулся.

– На гербовой и с печатью, – сострил бывший шурин и пригласил на скромную свадьбу.

Ого, значит, все уже подготовлено?

Влад разнервничался и решил, что ни в какое кафе не пойдет, еще чего!

Никто его не уговаривал, да и сами не рвались. Лиза была простужена, Надюша сидела над срочными переводами, да и по бывшему родственнику не очень соскучились.

В день свадьбы Игорю позвонила Надюша – как всегда, отдувалась она.

Извинилась, объяснила причины неявки и пожелала счастливой семейной жизни. Игорь хмыкнул и коротко попрощался. Больше они не виделись.


В годовщины Ириной смерти на кладбище ездили втроем – Надюша с Владиком и Лиза. Геру этим она не грузила, да и внука жалела, успеет еще… На кладбище с бывшим зятем ни разу не встретились – не совпали, повезло. За что они так его не любили? Ведь для Ирины он был прекрасным и верным мужем. Но не любили, факт: чужой человек.

Года три спустя, у метро Кропоткинская, Лиза увидела машину бывшего зятя. Машина остановилась, и из нее вышла женщина – Лиза успела ее разглядеть.

Обычная рядовая тетенька, скромное дутое пальто, удобные непромокаемые сапоги, простенькая вязаная шапка, блеклое, неухоженное, ненакрашенное, «пожившее» лицо. В руках кошелки для продуктов – видимо, едет на рынок. Такая и борщ сварит, и блинов напечет, и полы помоет… И вдобавок ничего не попросит. Скромная тихая женщина для жизни, полная Иркина противоположность.

«А он далеко не дурак, этот тихий Игорек. А чему удивляться, устройство жизни, все правильно», – подумала Лиза.

* * *

Она не задавалась вопросом, любит ли Геру. Зачем? Впервые Лиза ощутила заботу – то, чего ни разу с ней не случалось. Заботу и тревогу за нее. Но главным было доверие. Уверенность, что предательство невозможно. Впервые была семья и мужчина, который за нее отвечал, и это было главным.

Любовь, говорите? А что это – ну, если попонятнее, своими словами?

Как-то Лиза с Герой сидели обнявшись у дачного костерка и говорили по душам.

– А знаешь, – сказала Лиза, – я никогда не боялась возраста. Я не про дряхлость и немощность, их все боятся. Я про возраст. Да, и там колет, и здесь. Но внутри я стала спокойной, уверенной в себе, а самое главное – перестала ждать. Внушила себе, что ничего больше не будет. Если уж в молодости не получилось, что уж теперь? Ну и ладно, думала. У меня есть Антошка. И больше мне никто не нужен. Работа есть, ноги носят. Квартира, которую я так не хотела, сейчас мне нравится. Мама со мной прожила, я нашла брата, сестру, племянников. Теперь спокойно – Тошка один не останется. А все остальное, то, что терзает и поднимает ввысь… – Лиза вздохнула. – Были такие слова в песне: «Тот, кто знает любовь без предательства, тот не знает почти ничего»[6].

Костерок горел ровно, Лизе было тепло и хорошо.

– Знаешь, когда перестаешь ждать, становится легче, – сказала она. – Свободнее. Живешь себе и живешь, значит, такая судьба. А про Аньку…

Лиза громко вздохнула, и Гера молча сжал ее руку.

– И это я отпустила… Ну так вышло, я виновата, наследственность, черт его знает. Она здорова и счастлива – значит, это не горе, а так, житейская драма. А какая судьба без драм?

Лиза помолчала, поковыряла веткой в костре. Вспыхнули и погасли короткие искры.

– А тут – нате вам, ты! Неожиданно. И именно тогда, когда я ждать перестала и окончательно смирилась со своим одиночеством. Но что еще странно – я сразу тебе поверила! Ну не сразу, а после поездки на озеро…

Гера усмехнулся и поцеловал Лизину руку.

– Сейчас я живу и радуюсь своим годам, понимаешь? Нахожу в этом возрасте кучу приятных вещей! Ну что ты смеешься, я с тобой откровенно, а ты… Ну-ну, смейся дальше, – насупилась Лиза. – Я действительно рада, что отгорели страсти, закончились выяснения отношений, ссоры, претензии, а главное, ушли обиды, которые меня убивали. На это просто нет сил. Каждому овощу, как говорится…

А теперь мои мечты просты и доступны, ничего заоблачного, все о насущном. Провести с тобой вечерок у костра, смотреть на огонь, подкладывать полешки. Слышать, как гулко падают яблоки, как пахнет мята, которую мы положим в чай, как залает собака, вскрикнет ночная птица, пробежит по забору белка. А ты накроешь меня вязаной кофтой, потому что похолодало. И потрогаешь нос – теплый, и ты успокоишься.

Лиза замолчала. Молчал и Гера.

– У меня закончились претензии к жизни и к самой себе, понимаешь? Я стала почти свободной. От многого, да, – только не от страха. Страха за вас, моих любимых, за Тошку и за тебя. Но я смирилась, потому что понимаю, что это со мной навсегда.

Мать говорила, что прожила счастливую жизнь. А я смотрела на нее и думала: сумасшедшая! В самом прекрасном женском возрасте добровольно уехать из Москвы, оставить ребенка, поселиться в поселке рядом с колонией и прожить там всю жизнь? Это она называла счастливой жизнью? Глупая экзальтированная особа, думала я. Она мне много говорила про это. И, разумеется, не без пафоса, это было в ее стиле. Ленечка, Леня, любовь всей жизни. А я не понимала. Как это – «я не могла без него дышать»? Я врач, я знаю, как устроены легкие, что за чушь – не могла без него дышать?

А она отвечала – не могла, и все, не было воздуха. Без него жизнь была неинтересна. Главное, говорила она, чтобы он был рядом. А где, в каких широтах и при каких условиях – не важно. Как же меня все это бесило! Я понимала, что у них с отцом была большая любовь. Но почему-то страшно, неистово раздражалась…

Я была к ней несправедлива. Мне казалось, что в той истории было много театральной патетики. А потом поняла: какое я имею право судить ее? Насмехаться над ней, не верить? И мне стало стыдно. Но прощения я попросила только после ее ухода…

Гера слушал, не перебивая. Понимал, что Лизе нужно высказаться и любые слова излишни.

– И еще, последнее, – кивнула Лиза. – Прости, я тебя утомила… Мне нравилось ощущать себя несчастной. Мать меня бросила, тетка матерью не стала. Любимые предавали, ребенка не родила, а ту, которую вырастила, легко записала в список предателей.

А можно не так, по-другому можно. Вот как: я в детдоме не росла, не пришлось, спасибо тетке. Мозги были на месте, училась прекрасно, сама поступила в институт, исполнила свою мечту. Не бросила, хотя было трудно. Подработки, Анюта, да, было тяжко… Но и это меня закалило и ни капли не повредило. Я стала врачом и даже сделала карьеру. Ребенка не родила, но у меня есть Антошка. И замуж я все-таки вышла, пусть почти на пенсии, но вышла же, вышла! А теперь скажи мне: и чем не прекрасна моя судьба?

Лиза расхохоталась.

– Нет, честно! Скажи!

12

Письма от дочери стали приходить чаще – каждый месяц.

Анюта хвасталась фотографиями мужа и дочек – их было две. Хвалилась квартирой, машиной, строящимся домом, новой норковой шубой.

Фотографии Лиза читала примерно так:

«Вот, мама, посмотри! Ты считала меня никчемностью, пустышкой и дурой и говорила, что из меня ничего не получится. А ничего, получилось! И муж – красавец, и детки как на подбор, и квартира трехкомнатная, и дом начали строить, большой, двухэтажный. Рядом баня, собираемся посадить огород и сад. И хозяйкой я оказалась хорошей, хотя ты называла меня тетехой».

А письма – так:

«И в квартире у меня чистота, и обед есть всегда, суп-второе-компот. А на выходные я пеку пироги, с вареньем, яблоками и ягодами – у нас их полная морозилка. И закруток полно, больше ста банок: грибы, помидорки с огурчиками, компоты в баллонах[7] – свекровь научила. Везде эти банки: под кроватями, под шкафами, на полках… Скорее бы в дом, там будет погреб. Я своему сказала: без погреба не поеду. И живем мы хорошо, мирно, почти не ругаемся. Я, мам, как из тьмы вырвалась на свет, понимаешь? Я правильно сделала, что уехала тогда. Прости, но я ни разу не пожалела. Помнишь, ты говорила: школа жизни, Аня! А сама в эту школу меня не пускала. А здесь я стала самостоятельной, понимаешь? Рядом с тобой, мам, – не обижайся! – этого бы не случилось».

На слове «баллоны» Лиза запнулась, где-то она это слышала. А, добрый молодец Лешка! Ну да, хозяйственный женишок. И Лизе стало смешно.

«Почему ты не приезжаешь, Аня? – писала Лиза. – Неужели тебе совсем, ни капельки не интересно увидеть своего сына? Про себя я молчу…»

Анюта оправдывалась:


«Мам, ну столько всего! Как ты не понимаешь? Дети, хозяйство. Дом еще не закончили, а уже переехали. И телочку завели, и кур, мам! И огород уже садим, и в августе будем крутить (погреб у нас обалденный, танцевать можно!). А сейчас картошку надо садить, парники ставить. Дом еще обустраивать и обустраивать. В общем, хлопот полон рот!

И свекор болеет, рак у него. Такой дядька отличный, жалко его, плачу все время. Мы его во Владик в самую лучшую больницу устроили и ездим через день, а путь неблизкий.

И потом, мам, за Антошку я спокойна, я же знаю, как ты его любишь. Ты всегда его любила, больше чем меня, но я не обижаюсь, честно! Я знаю, что у него все хорошо, он уже вырос. А девок моих еще растить и растить!

Кстати, мам! Этих, ну, своих кровных, мать и папашу, я решила не искать, зачем? Кто они мне? Чужие люди. Если не вспомнили ни разу, не приехали? И мой говорит: на черта они тебе, лишние хлопоты!

Мам, а вы приезжайте! Нет, ну правда, лучше вы к нам! Здесь у нас красота, увидишь – обалдеешь! Оба обалдеете, обещаю! И крабы, и гребешки, а какие креветки!»


Лиза в раздражении отбросила письмо.

Дура. Как была дурой – так и осталась. Антошка уже вырос! Ага. У парня самый опасный возраст. Господи, ну какая же балда эта Анька!

Спокойна она за него. Еще бы! Благодарности от дочки она не ждала, а уж если по правде… Это она, Лиза, должна сказать ей спасибо. Спасибо за внука. Жизнь без Тошки представить было невозможно. Но какая же примитивная мещанка эта Анька, во что она превратилась! Куры, телочка, картошку садить! Куда делось все, что в нее вкладывалось? Куда делись столичные театры и музеи, книги, консерватория?

Не в коня корм, бывает. Да и теперь-то какая разница? Жива-здорова, нашла себя – и молодец. Муж хороший, в доме достаток… В общем, дай тебе, доченька, бог!

Фотографий новеньких внучек Лиза и не рассматривала, чужие. У нее есть Антошка. Умница и красавец Антошка, а все остальное неинтересно. И еще – никогда-никогда она туда не поедет. Ни одна – ни тем более с Тошкой.

А вдруг ему там понравится? Вдруг воспылает любовью к мамаше? Сдружится с отчимом? Полюбит рыжих и конопатых, курносых сестер?

«Нет, нам это ни к чему. Ни к чему нам все эти «вдруг», рисковать мы не станем. У каждого своя жизнь. У нас с Тошкой своя, у нее своя. И жизни эти вряд ли пересекутся…»

Гера считал, что она не права. Отсекла сына от матери, и рада.

– Не рада! – кричала Лиза. – Я – рада? Да я чуть не чокнулась, когда она сбежала! Я чуть с ума не сошла! Сначала Ритка, потом она, один в один, понимаешь? По сценарию! Он столько лет был ей не нужен, а теперь – привезите с доставкой? Ну уж нет, фигушки! Не дождется! А в восемнадцать он сам решит. Захочет – поедет, не захочет – лично я его пойму!

Гера ее осуждал и жалел.

– Ты мазохистка, Лиза. Сама себя мучаешь. Я знаю, что мучаешь. И ничего бы с тобой не случилось, если бы ты уступила и съездила! Хочешь, я поеду с вами? Ну, если тебе страшновато?

– Страшновато? – Лиза демонически рассмеялась. – Прямо трясусь от страха, ага! Описаться от страха боюсь! Это она пусть трясется, она! Это она сына бросила, а не я!

– Она и трясется, – тихо отвечал муж. – Неужели ты этого не понимаешь? Боится она, до смерти боится.

Лиза махала рукой, хлопала дверью, обижалась.

* * *

Ничего Лиза в тот день не заметила. Совсем ничего. Не обратила внимания, что муж бледный как простыня, держится за грудь, на лбу капельки пота. Странный, потерянный, не такой, как всегда.

Удивилась только, что после обеда ему захотелось прилечь: такое бывало с ним редко.

– Ты в порядке? – обеспокоенно спросила она.

Муж кивнул, мол, нормально:

– Просто погода чудна2я, спать охота.

И, зевнув, смущенно развел руками и улыбнулся.

«С пионами навозился, – мелькнуло у Лизы. – Выкапывал, пересаживал, а ведь не мальчик, устал».

Лиза лежала в гамаке под огромной елкой. Прыгали белки, издалека раздавались короткие раскаты грома. Лиза посмотрела на небо – будет дождь? Не похоже, небо было безмятежно-голубым, с редкими, быстро проплывающими кудрявыми барашковыми облачками. Нет, вряд ли, пройдет стороной.

Было тихо, спокойно, блаженно, досаждали лишь комары, но сквозь наступающий сон, самый вкусный и самый сладкий, послеобеденный, Лиза почувствовала, что подошел внук и прикрыл ее пледом.

«Любимый мой, – подумала Лиза. – Самый прекрасный мужчина на свете».

А через какое-то время громыхнуло совсем ря– дом.

Лиза вздрогнула, но глаз не открыла. Она не сразу почувствовала, что начался дождь, густые елочные ветви до поры были надежным зонтом. Но через пару минут полило как из ведра, хлынуло со всей силой и мощью: не дождь, а настоящий июльский ли– вень.

Лиза вскочила и бросилась в дом.

Скинув насквозь мокрую одежду, вытерлась полотенцем и зашла в комнату. Удивительно, но муж спал. И как не проснулся? Неужели не слышит раскатов грома, лупящего по подоконнику дождя, хлопанья оконных рам?

Тут же стало прохладно. Лиза включила электрокамин и поставила чайник, но через пару минут освещение вырубилось.

Лиза вновь посмотрела на мужа.

– Ничего себе, а? Ну и нервишки у вас, господин Полоненко!

Подошла, потрогала лоб: холодный. Устал человек, уснул, что тут такого?

– И я поваляюсь, что еще делать… У нас тихий час. Формула счастья – когда все дома и все спокойно.


Пропустила. Точнее, не поняла. Устал, уснул, пасмурно, дождь, все хотят спать, ничего удивительного…

Легла поздно, думала о завтрашних делах.

«Яблок море, их надо собрать, переложить газетами, уложить в ящики, снести в погреб. И до весны можно есть. Печь пироги, варить компоты, запекать с медом в духовке. Яблоки отличные, кисло-сладкие, твердые, сочные – красота.

И слив много – деревца молодые, а все усыпано. Слива желтая, круглая, полупрозрачная, сладкая невозможно – ее на еду. Есть еще темная, длинная и твердая, венгерка – ту в морозильник. И непременно сварить несколько банок повидла. Что может быть вкуснее густого, как мармелад, сливового повидла!»

Лиза начала засыпать, и вдруг услышала хрип.

Хрип был длинным, громким, страшным.

Она подскочила и подбежала к мужу.

Выгнутая спина, полуоткрытый рот, из груди рвется сипенье пополам с хрипом, рука прижата к груди. Лицо искажено болью.

Лиза закричала, дотронулась: плечо было мок– рым.

– Гера! – закричала она. – Что болит? Ты можешь говорить? Тогда моргни, слышишь? Ты меня слышишь? Просто моргни!

Она заметалась по дому. Аптечка!.. Ой господи, ну и аптечка! Йод, засохшая зеленка, марганцовка на донышке… Пара бинтов, пожелтевшая древняя пачка анальгина, мазь от укусов, банка бодяги, и все. У нее, врача, в аптечке не было ничего, что могло бы помочь! Даже валидола, не говоря о нитроглицерине!

Лиза нашарила сумку, где на дне валялась початая пачка противовирусного, несколько полосок лейкопластыря, средство от изжоги и три недопитые таблетки антибиотика, который она забыла выпить. Да и когда это было, ее бронхит, – месяца три назад? И больше ни-че-го.

Врач. И она называла себя врачом. Даже тонометра в доме не было! В Москве был, а здесь, на даче… Непростительная легкомысленность. Преступная халатность.

«Скорая! Срочно звонить в скорую! Или бежать к соседям за тонометром? Соседи старики, наверняка есть и тонометр, и лекарства, таких идиоток, как я, больше нет!»

А за окном, все с той же силой, лупил нескончаемый дождь.

Дороги развезло – доедет ли скорая?

Лиза глянула на часы: половина третьего. Посчитала пульс. Плохо. Приподняла подушки и уложила мужа повыше (конечности холодные, пот рекой).

– Что болит, Герочка? – шептала она. – Просто скажи, что болит!

– Тошнит, – одними губами сказал муж. – Дышать тяжело.

– А сердце? – почти крикнула Лиза. – За грудиной болит?

Муж мотнул головой. Что бы это значило?

Лиза рванула оконные рамы – воздух, ему нужен воздух, – и закричала:

– Тошка! Тошка, просыпайся!

Внук возник на пороге комнаты тут же, как будто и не спал. Ее стойкий оловянный солдатик.

Несуразные подростковые ноги, длинные тощие руки. Здоровенная разлапистая ступня. Всклоченные волосы, перепуганное лицо.

– Ба, что? С дедом плохо?

Она кивнула.

– Беги к соседям, к этим, напротив.

– К тете Вере и дяде Степе?

Она махнула рукой. Имен их она не помнила, точнее, не знала. Тихие пожилые люди, общался с ними муж, она только здоровалась.

– Беги, Тошенька, – упавшим голосом сказала она, – я что-то совсем растерялась…

Внук кивнул, в минуту оделся и выскочил на улицу.

Лиза сидела у кровати, держа мужа за руку.

«При чем здесь тонометр, – подумала она, – надо скорую! Тонометр его не спасет: скорее всего, инфаркт…»

Голова не работала совсем. В эти минуты Лиза была не врачом, а обычной, встревоженной, бестолковой и суетливой женой. Дурой она была, вот кем.

Влетел Тошка – в руках пакет, в нем тонометр.

– Дядя Степа сейчас дойдет, – задыхаясь, сказал он. – Ба, у них есть все лекарства! Целый мешок тащит!

– Тоша, – прошептала Лиза, – надо скорую. Лекарства здесь не помогут. Дай телефон, мой разрядился.

– Ноль три? Здесь так же, как в Москве?

На террасе послышались звуки. Кто это? А, сосед, Степан.

Лиза перемеряла давление. Низкое, совсем низкое, хуже некуда.

В дверь постучали, и вошел низкий приземистый старичок.

– Я извиняюсь, – откашлялся он и протянул старую полотняную сумку. – Здесь все наши таблетки, жена собрала. Может, что лишнее, но от давления точно имеются! Глянете или мне посмотреть?

Лиза отложила тонометр и покачала головой.

– Спасибо. Но таблетки не нужны. Нужна скорая, вы в курсе, как ее вызвать?

– Неотложка, – вздохнул он, – быстрее неотложка. Подстанция далековато, погодка шепчет, да и не любят они по ночам дачные поселки объезжать.

Лиза качнула головой.

– Неотложка нам не нужна. Нам надо в боль– ницу.

Старик развел руками и снова сказал:

– Скорую не дождемся. Если к утру приедет – то хорошо, не раз вызывали, знаем… А без нее – как в больницу, на чем?

Он растерянно хлопал круглыми и блеклыми глазами без ресниц.

– А соседи? – спросила Лиза. – Есть кто-то с машиной?

Дед махнул рукой.

– У Львовых зять на машине, но у внучки сегодня день рождения, и он выпил, не пропустит. У Арсеньевых внучка водит, но она на море уехала… Кто еще?.. Павленки? Не знаю, здесь ли молодежь ихняя… Они поссорились вроде. Невестка у них скандальная, на прошлых выходных орала как резаная, всем недовольна.

Гера опять захрипел.

– Я поеду, – сказала Лиза, вставая с табурета. – Тошка! Ты знаешь, где ключи?

Тоша смотрел на нее, испуганно моргая.

– Ты? – тихо спросил он. – Не, Ба. Я тебя не пущу. Ты не умеешь! И дождь!

Он замотал головой.

– Тошка, – спокойно сказала Лиза, – поеду. Иначе…

Она посмотрела на Геру.

– Иначе беда… Я осторожно. Тихохонько. Справлюсь.

И добавила, повернувшись к соседу:

– Простите, Степан, не знаю вашего отчества, вы в курсе, где ближайшая больница?

Он улыбнулся.

– Ближайшая – она же единственная! В Архангельском! Поселок такой. Километров десять, не больше. Больничка так себе, сельская, но врачи хорошие. Пару лет назад я там лежал – сердце прихватило, ну бабка меня и пристроила. Нормально лечили, поправили! Я с вами поеду, не возражаете?

Лиза не возражала. На приличия и хороший тон наплевать, не до приличий. А без Степана больницу она не найдет.

Лиза посмотрела на внука. Тошка плакал.

– Так, Антошка, – сказала она. – Ты нам поможешь деда уложить, а сам пойдешь к бабушке Вере… Тоже, простите, не знаю отчества. Там и останешься, мне будет спокойнее. А мы поедем, миленький, иначе никак, уж ты мне поверь. Телефон мой зарядился, будем на связи. Тош, десять кэмэ! Я что, не справлюсь?

Тошка ревел. Он вообще редко плакал, а тут ревел по-настоящему, с всхлипываниями и утробными звуками.

Лиза обняла его и прижала его голову к своей груди.

– Деда надо спасать, милый. Иначе… Как нам с тобой дальше жить?

Лиза оторвалась от внука и, не оборачиваясь, села в машину.

Кряхтя и охая, сосед устроился на переднем сиденье.

Георгий, обложенный подушками и накрытый одеялом, спал и дышал спокойно.

Тронулись. Дождь передышки не делал. Вдали, на чернильном небе, мелькнула и разорвалась яркая ослепительная зарница.

– Погодка, – буркнула Лиза. – Повезло так повезло.

– Ты давно за рулем? – перешел на «ты» сосед.

Лиза усмехнулась.

– Ну как сказать. Права у меня лет двадцать, водила раз пять, и было это лет десять назад.

Степан покачал головой.

– Ну чего уж. – Будем надеяться на… – Он посмотрел наверх, в потолок машины. – На Него будем надеяться.

Лиза кивнула. Главное – не застрять, не сесть, так сказать, в лужу. Вытаскивать их будем некому, так что…

– Будем надеяться. На Него – и на удачу.

С размытого гравия просеки наконец выехали на дорогу. Лиза выдохнула – по крайней мере, это была дорога, пусть разбитая, чиненая-перечиненая, в ямах и колдобинах, но все же асфальтированная. Метров сто пятьдесят по этому самому асфальту – и они на шоссе!

Степан командовал – право-лево, свернуть-тормознуть.

– Водили раньше? – спросила Лиза.

– Таксистом был, – кивнул дед, – в Подмосковье. В столицу ездить боялся, но приходилось. Тогда еще ничего было, а сейчас, говорят, вообще мрак!

Лиза кивнула. Мрак, это точно.

– Ну, а как на пенсию ушел, так и сюда переехали. Сыну квартиру оставили, пусть живут свободно, а если что не получится – не наша вина. Дачку свою утеплили, печку наладили, огород, куры, то, се. В общем, обжились, и не пожалели. Что нам, старикам, Москва? Одна суета. А здесь, – он улыбнулся, – покой и воля! А ты ехай медленно, не торопись. Торопыгам на дороге не везет… Но мы почти приехали! Налево, теперь у красного двухэтажного вставай – это больничка.

Лиза припарковалась и тут поняла, что пульс у нее хорошо за сто.

Она открыла заднюю дверь и взяла мужа за руку.

Гера открыл глаза.

– Мы в больнице, Герочка. Ты посиди немножко, а я с врачами поговорю. Ладно?

Гера кивнул.

– Степан с тобой, если что…

– Иди, Лиза, – чуть слышно прошептал он, – иди. У меня все нормально.

Старая и на вид хлипкая деревянная дверь была закрыта.

Над дверью горела мутная желтая лампочка. Сбоку потертая табличка: «Областное отделение Архангельской больницы. Приемный покой».

Лиза нажала на звонок. Тишина. Постучала – и услышала шаркающие шаги, щелканье выключателя, звук открываемой задвижки. На пороге показалась немолодая заспанная женщина в мятом белом халате. Смотрела она недружелюбно.

Кивнула подбородком.

– Чего вам?

– Вежливо, – усмехнулась Лиза. – Вы медсестра?

Тетка кивнула.

– Санитарка я, Таня.

– А доктор? Есть врач или…

Таня зевнула, звонко клацнув зубами.

– Чегой-то или? Мы не больница, что ль?

И тут же громко крикнула вглубь полутемного коридора:

– Сан Саныч! Просыпайся! Отоспался, хорош.

И, шаркая тапками, ушла.

Через пару минут в коридоре показался пожилой худощавый мужчина, на ходу надевающий белый халат.

– Что у вас? – сразу спросил он. – Кто боль– ной, вы?

Лиза качнула головой.

– Не я. Муж. Он в машине. У вас есть носилки и санитар? Сердечный приступ. Или инфаркт, – испуганно добавила Лиза.

– О, уже и диагноз имеется! – усмехнулся он.

– Я врач, – тихо ответила Лиза и опустила глаза.

– Коллега, значит, – ответил доктор и поверх тряпочных туфель надел калоши. Взял зонт и обернулся к Лизе.

– Ну, коллега? Показывайте! Где больной?

Санитара не было. Точнее, санитаром была Таня, которая принесла старые брезентовые носилки и одеяло.

Доктор глянул на больного и кивнул:

– Выгружаем.

Выгружали втроем – доктор, Лиза и Таня. Вокруг, кряхтя и охая, суетился дед Степан, пригодившийся лишь в качестве швейцара: придержать дверь больницы.

Приемный покой представлял из себя узкую комнату с койкой, столом и стулом. Штатив под капельницы, белая марлевая занавеска, узкий медицинский шкаф (вполне винтажный), на верхней полке надпись – «Средства неотложной помощи». За ним было само отделение – три двери в палаты.

– Две женские, одна мужская, – буркнула Таня. – Лаборантка имеется, но будет с утра.

Геру уложили в приемном. Давление, кардиограмма (слава богу, был кардиограф). Лиза держала мужа за холодную руку и тихо поскуливала.

– Непрофессионально ведете себя, доктор, – бросил ей Сан Саныч. – Видите же пленку, ничего страшного. Обширного нет, и слава богу. Анализы завтра сделаем по цито, а пока обезболим, поспит. Антикоагулянты и фибринолитики есть. Будем наблюдать!

Он посмотрел на Лизу и покачал головой.

– А вы езжайте домой. Я здесь, не уйду. Езжайте, поспите, а завтра приедете.

Лиза плакала, теребя в руке носовой платок, который дал ей дед Степан, – огромный, клетчатый, мужской, почему-то пахнувший солеными огурцами, – и повторяла, что домой не уедет.

– Идемте, – вздохнул Сан Саныч, – чаю попьем. Холодновато, вам так не кажется?

Лиза не понимала – холодно, жарко… Она вообще ничего не понимала: куда ведет ее этот доктор, зачем ей надо ехать домой?

«Никуда не поеду, неужели не ясно? А, сосед, – вспомнила вдруг Лиза. – Да, его нужно отвезти, что мучиться пожилому человеку… А там Тошка, господи! И ему страшно. Не потому, что один, он у соседки. Страшно потому, что он ничего не знает! Какая же она идиотка!»

Лиза покорно шла за доктором. Зашли в комнату.

«Ординаторская», – поняла Лиза.

Диван, подушка, плед. Электрический чайник, чашки, печенье, маленький старый дребезжащий холодильник. Шторки на окнах, телевизор. У дивана потертый коврик, у стены – книжный шкаф. На столе лампа под зеленым абажуром. Уютно.

– Мой кабинет, милости прошу, – сказал Сан Саныч и жестом пригласил Лизу сесть.

Лиза села, достала телефон и наконец набрала внука.

Ответа не было долго, целую вечность, а потом в трубке раздался скрипучий старческий голос.

Лиза вздрогнула.

– Да я, я! – ответил голос. – Я это, баба Вера! Ну как вы там? Положились? А дед мой как, живой? – хмыкнула она. – А твой малый уснул. Наплакался и уснул. Одетый уснул, в зале, на диване. Ну я уж будить не стала. Ты не волнуйся, там натоплено. А что мой Степа? Помог?

В больнице соседа не было, и Лиза бросилась на улицу. Совсем спятила, про всех забыла, про всех!

Уютно зарывшись в одеяло, дед Степан спал в машине.

«Уф-ф-ф, – Лиза выдохнула. – Как быть? Дед, Тошка, Гера…»

Гера был важнее. Все остальные здоровы и как-нибудь справятся.

Лиза заглянула в палату: муж тоже спал. И дыхание, и лицо были спокойны. Можно вернуться пока в кабинет Сан Саныча.

В кабинете вкусно пахло какими-то травками. На журнальном столике стоял заварочный чайник, из которого шел ароматный парок.

– Ничего особенного, – сказал Сан Саныч, – сухие ягоды, сморода – здесь так говорят, малина, листья мяты. Жена сушит. Ну что? Нашли вашего деда?

Пили чай и говорили о Гере. Сан Саныч успокаивал ее, говорил, что дня через три можно перевозить.

– Если, конечно, посчитаете нужным, – добавил он. – Но я думаю, справимся, что его мучить?

Лиза помолчала.

– Дело не в недоверии, нет! Но там Москва, столичная больница, техника, препараты, вы меня понимаете?

Доктор кивнул.

– Разумеется! Посмотрим. В любом случае, вы жена и врач, выбор за вами. Препятствовать я не буду, – улыбнулся он и добавил: – Ну? Как вам чаек?

Лиза не чувствовала ни вкуса чая, ни вкуса ватрушки – явно домашней и аппетитной. Но и не заметила, как съела ватрушку и почти допила большую чашку чая.

– Вам надо поспать, – сказал доктор и кивнул на диван. – Устроит?

– Что вы! – смутилась Лиза. – Я посижу возле мужа, просто посижу! Это ваше место, вы и ложитесь! А если что… Я вас позову!

Доктор развел руками, дескать, воля ваша.

Под утро Лиза почувствовала, что ей не хватает воздуха. Душно? Да вроде нет: окно приоткрыто, прохладно даже. А дышать не могла – хватала воздух открытым ртом, как вытащенная на берег рыба. Вышла на крыльцо, постояла, стало чуть легче.

Вспомнила, как говорила Мария: «Мне без Лени дышать невозможно, воздуха не хватает. Вот что такое любовь».

– Спазм от стресса – вот как это называется! Ох, мама, мама, – рассмеялась Лиза, – какая же ты фантазерка!

13

Назавтра взяли анализы, и Гера даже съел три ложки овсянки. Позавтракал и Степан, которого покормила санитарка Таня, и выспавшийся сытый сосед был очень доволен.

Повторная кардиограмма была, слава богу, не хуже, и около часа дня они уехали.

Под утро дождь угомонился и выглянуло солнце, но дороги были раскисшие и размытые. Удивительно, но страха руля у Лизы не было, вела она довольно уверенно и спокойно.

«Если уж ночью, да в проливной дождь, да в таком диком стрессе… Значит, можно и за руль!» – подумала Лиза, тут же обругав себя старой самоуверенной нахалкой.

На улице болтался несчастный Тошка. Увидев Лизу, он расцвел, разулыбался и бросился навстречу машине.

Они долго стояли обнявшись. Молча, чуть покачиваясь, крепко прижавшись друг к другу.

«И никого нет дороже», – подумала Лиза.

Нет и не будет. Это ее ребенок, только ее! Она вырастила его, выпестовала: не спала ночей, читала книжки, кормила с ложки, пела колыбельные, рассказывала придуманные ею же сказки. Они проросли друг в друга, как прорастает ребенок в мать, сливаясь кровотоком, чувствуя друг друга на уровне дыхания и биения сердец.

Что такое кровное родство? Чем можно измерить любовь, какой мерой?

* * *

Увидев Лизу, муж расцвел. Улыбнулся, порозовел. Обрадовался.

Отругал, что она приехала.

– В вечер! Скоро же стемнеет! Да и какая была в этом надобность, Лиз? Доктор сказал, что все нормально, ничего страшного, жить буду!

Есть не хотел, но съел ватрушку, которой угостил Сан Саныч. Выпил чаю.

– Я здесь, видимо, пациент привилегированный, блатной? Денег дала? Признавайся!

Лиза покачала головой.

– Никаких денег, Гер. Честное слово. Профессиональная этика, мы же коллеги. Да и мужик он, кажется, замечательный. Мы отблагодарим! Подумаем как. Но точно не деньгами, обидится. Да и не Москва это, Герочка, здесь другие люди.

– Идеалистка, – хмыкнул муж, – деньги есть деньги. Ладно, подумаем. И кстати, Лизочек! Ты когда меня, ну, того? Забираешь? Я ведь и сам могу. Так что подумай.

– Гер, – сказала она, – все не так просто. Ты мне поверь. Как врачу поверь. Тебе, милый, придется еще полежать. И не протестуй! Приступ был серьезный, это сердце. И вообще, Гера! Здесь решаешь не ты!

Сан Саныч из больницы ее выгонял.

– Нечего здесь торчать, дорогая коллега! Привезла бульон – все, свободна. Езжай к внуку и копай огород!

– Огород, – смеялась Лиза. – Я и огород! И как вы это себе представляете?

Гера не знал, что она приезжает на машине. Узнал бы – второй приступ был бы неминуем. Да он и не спрашивал, есть же автобус, маршрутка, в конце концов. Ему бы и в голову не пришло, что его трусливая Лиза села за руль!

Спать он стал меньше и попросил подвинуть кровать ближе к окну. Так и смотрел в окно на скромный заоконный пейзажик. На потертые двухэтажные барачного типа дома, на проходящих прохожих, одетых серо и скучно, под стать окружающему пространству. На редкие проезжающие машины, в основном старенькие грузовички, «жигули» с подбитыми «глазами» или москвичонки. На велосипедистов и мамочек с колясками.

– Тоскливо, – вздыхал он. – И все-таки жизнь!

Выписка была назначена на завтра.

Накануне растерянная Лиза, страшно смущаясь и краснея, занесла в кабинет Сан Саныча пакет. В пакете была бутылка армянского коньяка, большая коробка шоколадных конфет и мужское кожаное портмоне. Правда, зачем Санычу портмоне, Лиза не знала. Глупо, но дареному, как говорится, коню…

Сан Саныч сидел за столом и что-то писал.

– Взятку притащила? – кивнув на пакет, усмехнулся доктор.

Лиза беспомощно развела руками.

– Ну давай, чего уж. Чай будешь?

Лиза кивнула. Позавтракать она не успела, торопилась за презентами.

Саныч закончил с бумагами, заварил свой травяной ароматный чай, достал бутерброды и пирожки, собранные заботливой женой, и они сели чаевничать.

Тогда он и рассказал ей о себе. И, признаться, Лиза была потрясена.


Когда-то Александр Александрович Будкевич был коренным москвичом. Богатая купеческая семья жила в трехэтажном доме на Моховой. Недалеко был и дедов завод по обработке мехов. В восемнадцатом году завод отобрали. Большая половина семьи успела уехать, но, увы, не все: в России осталась будущая мать Александра Александровича и ее больная сестра.

В особняке, который еще недавно был родным, сестрам выделили восьмиметровую комнатку – прежде там жила горничная. Новые соседи издевались над девушками как могли: плевали в спину, оскорбляли, не пускали на общую кухню и в ванную. Тогда восьмиметровку «украсили» керогазом и рукомойником.

– Слава богу, что папа не дожил до всего этого ужаса, – приговаривала старшая дочь, искренне считая, что отцу повезло.

Несколько лет спустя красавица Катенька вышла замуж за хорошего скромного парня. Теперь в комнатке жили втроем. А вскоре родился сын – Саша, Шурчонок. Александр Александрович. Стало совсем тесно, но все были счастливы.

Все бы ничего, приспособились, – но в сороковом молодого отца посадили. Писем от мужа не было, сведения давали невнятные, но Катенька продолжала носить передачи.

Катенька занималась ребенком и хозяйством. Слабая и болезненная, вечно плачущая, тревожная, даже во двор с сыном Катенька выходила после наступления сумерек. Боялась всего: соседей, милиционеров, военных, а еще больше – новой власти.

Когда Шурчонку было около восьми, мама Катенька пропала.

Тело нашли месяц спустя и очень далеко от Москвы – синее, распухшее. Катенька была неузнаваема, как все утопленники.

– Утопилася, – со смаком повторяли соседки. – А то! С белых хлебов-шелков да в каморку!

Никто и не думал сочувствовать.

Потом умерла и тетка. А еще через какое-то время неожиданно вернулся отец Шурчонка: тощий, беззубый, но живой.

Через два года отец привел в дом женщину, Зою Никитичну – так она просила ее называть.

Она не была ни злой, ни доброй. Она была никакой. Мальчика замечать не желала, разговоров с ним не вела, вечно была хмурой и озабоченной. Зато соседи притихли: Зою Никитичну боялись. Еще бы – она работала в жилконторе.

Шурчонок сбегал много раз.

Пробирался в поезда, ночевал в лесу, в заброшенных деревенских домах или на разбитых фермах. Голодал, приворовывал, прятался от милиционеров. Ловили. Ловили и возвращали.

В восьмом классе мачеха устроила Шурчонка в интернат.

– Или туда – или в тюрьму! – спокойно сказала она. – Выбирай.

Отец отводил глаза и с женой не связывался.

В интернате было неожиданно хорошо: кормили, одевали, учили. Была и библиотека, из которой Шурчонок – теперь уже Саша Будкевич – не вылезал.

В интернате он впервые почувствовал тягу к знаниям и вошел во вкус. Легко поступил в медицинский, поняв, что это и есть дело всей его жизни. Жил в общежитии, подрабатывал в больнице санитаром. На третьем курсе стало понятно, что парень упертый, а главное – талантливый. Золотые руки, светлая голова, исключительное врачебное чутье. Ему прочили большое будущее, и даже опытные преподаватели звали студента Будкевича на консультации для постановки диагноза.

На пятом курсе Саша Будкевич женился, да по огромной любви. Наташа была чудом, девочкой-солнцем. Покладистая, умненькая, усидчивая, хорошенькая… Вместе были – не пара, а загляденье.

Закончили институт, распределились. Получили комнату от больницы. Счастье. С доктором Будкевичем не просто считались – его уважали, ценили и очень любили. Шутник и остроумец, скромняга и большой талант. Саша, Александр Александрович, пошел в сосудистую хирургию.

В первый же год он ассистировал на операциях светилам, а еще через три начал оперировать сам. Сосудистые хирурги – отдельная, привилегированная каста. И все было прекрасно. Зарплаты хватало, дома ждала любимая жена, работу свою Саша обожал – в общем, жизнь была прекрасна, ей-богу! Даже отдельную квартиру обещали.

А потом родилась дочка, Светланочка. Вылитая мать – беленькая, нежная, синеглазая. Куколка, а не девочка. Счастье…

Счастье закончилось через полгода, когда Саша – Сан Саныч, как его теперь называли, – понял, что с дочкой что-то не так. И взгляд синих глазок не фокусируется, и вообще он какой-то бессмысленный… И ручки у девочки что-то не очень – соску берут, а не держат, тут же роняют… И на ножки малышка не встает.

Конечно, все бывает: детки порой отстают в развитии, но потом даже перегоняют сверстников! Поняли, что надо стараться и помогать. Массажисты, водные процедуры, гимнастика…

И ничего. Ничего у них с женой не получилось. Диагноз поставил светило психиатрии – немолодой тучный Лев Львович, к которому и привезли двухлетнюю Светочку.

Доктор долго не хотел озвучивать диагноз.

– Коллега, вам это надо? Ну… – тянул он, отводя глаза. – Задержка умственного развития, эмоциональные отклонения, и так далее, уважаемый. Кстати, как у вас с семейной историей?

И доктор Будкевич вспомнил самоубийство матери.

Заключение заключением, безусловно, рекомендации и твердое понимание, как теперь жить.

– А жить, коллега, придется непросто…

– Имбецильность? – тихо переспросил Сан Саныч.

Профессор развел руками.

– Ну, это будет понятно лет с пяти. А потом, – он тяжело вздохнул, – какая разница, как это называется?

Но Сан Саныч настаивал на заключении.

– Как пожелаете, – и Лев Львович принялся что-то писать.

Когда Сан Саныч взял в руки бумагу, он окаменел.

«Предположительно олигофрения».

Профессор извинительно развел руками: дескать, сами настояли!

Все летело в тартарары. Прекрасная жизнь, большая любовь, горячие ночные объятия, нежность, слова… Работа, ожидание новой квартиры – все перечеркивалось одним словом: олигофрения.

Их дочь, их беленькая синеглазая Светочка, была олигофреном.

Она вряд ли сможет ходить, самостоятельно есть, читать книжки, учиться, общаться с людьми.

И доктор Будкевич начал пить. Сначала по вечерам и выходным, по чуть-чуть, понемножку. Пару рюмок водки или поднесенного кем-то коньяка. Потом больше, глубже, темнее. Начались запои.

Наташа постарела, помертвела, замолчала. Даже мужа не упрекала – ей было все равно. Жизнь не изменилась – жизнь просто закончилась.

Теща, Наташина мать, видя мучения дочери, а главное – безысходность, уговаривала ее отдать девочку в спецучереждение.

– Вы молодые, – монотонно повторяла теща, – еще родите. Здорового, а не придурка, на кой вам придурок?

Как это страшно звучало – спецучереждение!

И однажды, глядя на пьяного растерзанного мужа, на дочку, пускающую пузыри и не узнающую никого, она согласилась.

Поехали куда-то за город. Два часа в холодной электричке – название станции Наташа не помнила. Она вообще мало что понимала, всем руководила мать. Минут двадцать шли пешком. Пели птицы, зеленел и гудел лес, пахло нагретой травой и земляникой. Пробежали какие-то дети – громкие, радостные, здоровые.

И тут они увидели это самое спецучереждение: трехэтажный деревянный дом с решетками на окнах.

Зашли. Их провели в палату, где жили дети. Через минуту Наташа выскочила из палаты и бросилась на улицу. Сначала ее вырвало, просто вывернуло наизнанку. Потом она упала на землю и завыла. Страшно завыла, по-волчьи, так, что подоспевшая мать испугалась.

– Никогда, – рычала Наташа, – никогда, слышишь? Я тебя ненавижу!

Потом она встала, спокойно отряхнула платье и колени, вытряхнула из туфель набившийся песок и пошла к электричке.

Мать догнала ее, громко кричала, просила прощения, но дочь не реагировала.

Через несколько лет Наташа простила мать. Наконец-то допустила до дома.

Та, обычно громкая и раскатистая, зашла бочком: тихая, прибитая, с нервно дрожащими в неестественной улыбке губами.

Наташа кормила дочку. Девочка была прехорошенькой.

Доктора Будкевича, подававшего большие надежды и превратившегося в заядлого пьяницу, с работы уволили. Помня его талант, уволили не по статье, благородно предложили написать заявление. Он написал. А как жить дальше, не знал. Не понимал.

Напиться и броситься в реку, как когда-то сделала его несчастная мать? А что, выход. Но как он оставит Наташу? И дочку, такую хорошенькую, такую беспомощную? Ну нет, не пойдет. Так он не сделает.

Но надо было что-то менять.

Уехать в другой город, в провинцию, где его опыт и знания точно оценят? Сан Саныч сидел над картой и отмечал города. Большие не пойдут: Светочке нужны воздух и тишина, и еще первый этаж, обязательно первый, потому что с коляской…

А если поселок? Недалеко, с тем, чтобы в любой момент доехать до Москвы, ну мало ли?

Поселок нашелся. Когда-то у тещи в Архангельском жила родня – дед с бабкой, от которых остался крепкий рубленый дом.

Поехали с тещей. Дом еле нашли: заброшенный, с разросшимся старым садом, заросшей тропинкой. С трудом открыли разбухшую толстую покосившуюся дверь.

Крепкие, темные от времени бревна, здоровенная осыпавшаяся печь, деревянные полы из широких, даже не скрипнувших досок. Кровати с металлическими спинками, огромный дубовый стол на слоновьих ногах. В шкафах – кастрюли с помятыми боками, закопченный алюминиевый чайник. У печки – объеденные мышами черные валенки, чугуны, кочерга и ведро, полное золы.

Три комнаты, из которых одна была общей (зал, как сказала теща). Запах затхлости, сырости, нежилья. Ватные одеяла с клочьями ваты, подушки, загаженные мышами…

Но Сан Саныч как-то сразу увидел другое – крепкие стены и полы, отличную печь и не по-деревенски большие окна.

Будкевич вышел на улицу. Старые, кривые от времени яблони тянули к нему ветви, как нищенки. Сырая влажная земля пахла жизнью, а на деревьях набухли острые липкие почки.

На краю участка притулился сарай, где ржавели грабли, лопаты и плесневели корзины. За покосившимся, черным от времени и дождей забором лежало необъятное поле. За полем был лес – густой, темный, страшноватый и сказочный. Но справа, почти сразу за повалившимся забором, стояла прозрачная, светло-кружевная березовая рощица.

Теща вздохнула.

– Дед сажал. В лес мы боялись ходить: темно, страшно, а в березняке играли. Шалаши строили, костерки жгли… Детство. Больше такого счастья не помню…

У Сан Саныча перехватило дыхание. Крыльцо низкое, в две ступени, как будто специально для дочки. А если сделать салазки…

Под яблоней поставить кровать, а у крыльца посадить цветы – флоксы, душистый табак (неказистый, но запах, запах!), у забора воткнуть ландыши, вон их сколько у леса, вдруг приживутся? И обязательно клубнику, весь огород засеять клубникой, Наташа так ее любит…

Дом. Ведь он отличный и все еще крепкий, этот темный заброшенный дом. Такой еще сто лет простоит, строили на века, для потомков. Настоящий семейный дом, точнее, гнездо.

В большой комнате можно сделать камин, это несложно, главное, найти приличного печника. Вокруг камина поставить кресла – глубокие, удобные, обязательно с подлокотниками. Поодаль стол, тот самый, дубовый, на слоновьих ногах. Ошкурить, покрыть лаком, застелить полотняной скатертью… На окна – льняные шторы: серые, некрашеные, настоящего плотного льна. И свет, свет – это главное, тут надо подумать. Что-то необычное, весомое – дерево, металл…

Сан Саныч так ярко и явственно все это видел, что сам удивился своим неожиданным способностям. Дом, участок, огород. Баня! В деревне у хороших хозяев есть бани. Да, и труда, и денег придется вложить. Но он был уверен. Все было решено.

Он уже словно жил в этом полуразрушенном доме, спал на старой мощной кровати с высокой сплошной деревянной спинкой, ел за дубовым столом, отдыхал перед камином.

А самое главное – в пятнадцати минутах от дома была больница. Не больница – больничка. Обыкновенная сельская больничка: четыре палаты, сестринская, кабинет врача, процедурная, кухня. Да-да, кухня! – с плиткой, печкой, посудой, кастрюлями и холодильником! Огромным таким холодильником, как в настоящей больнице. И повариха полагалась по штату, и лаборантка.

Молодой врач, приехавший по распределению, скучал в кабинете. На его узком небритом лице была написана такая невероятно убийственная скука, что Сан Санычу стало смешно.

Врач говорил, что больных «до черта», что мужики пьют, да и бабы тоже. Как заболеют – пугаются, а чуть лучшеет – лечение бросают… Короче, сложно с ними, беда.

– Хотите устроиться? – оживился он. – Это вам в поселковый совет! Нет, честно: хотите устроиться? Из самой Москвы – в эту могилу?..

Не верил.

Боясь, что коллега передумает, молодой врач резво вскочил, сбросил халат и довел Будкевича до поселкового совета.

Там сделали вид, что не удивились.


Сначала в доме была уборка хлама, к которому Сан Саныч был внимателен и даже трепетен. Старые подушки и одеяла сжег, мебель и посуду оставил. Оставил и старые, пожелтевшие и размытые фотографии.

Потом был ремонт и снова уборка. Дальше покупка необходимого: холодильник, кое-какая техника, занавески, светильники, кухонные шкафы, платяной шкаф. Жену и дочку надо было привезти в полностью готовый, чистый и обставленный дом. Удивительное дело, но теща во всем помогала. Почистили участок, покосили, обрезали и побелили деревья. Вскопали и огород, и даже посадили сорт поздней клубники – а вдруг?

Сан Саныч запланировал так: в августе переезд и обустройство, а с первого сентября он выходит на работу.

И все у него получилось. Дом Наташе понравился. Светочка лежала под яблоней и издавала только ей понятные звуки.

Заходили знакомиться соседи, приносили гостинцы. Мешок картошки – своей-то пока нет! Банки огурцов, вилки капусты, свежие яйца – а как же? Доктор же! Главный человек на селе, главнее нет.

Наташа порозовела, ожила. Устраивала дом, перевешивала занавески, расставляла керамику, собирала полевые цветы, училась сажать под зиму чеснок.

В августе посыпались яблоки, да столько, что не справлялись. Теща варила яблочное повидло и пастилу, а жена бегала на поле за щавелем и горохом.

«Проснулась моя спящая царевна, – думал Сан Саныч, – очнулась».

В сентябре занялся больницей – вот здесь было сложнее. Мотался по области и начальникам, выбивал деньги на ремонт, оборудование, белье. Скандалил, ругался, хлопал дверьми. Грозился и писал жалобы. Что-то удавалось, что-то было непробиваемым.

Хотел операционную – малую, конечно, для самых простых манипуляций. Обещали. И сделали! Добил, додолбил! Не слез с бюрократов! Теперь на ремонт бы выцыганить, своими силами не получится, маловато их, сил…

Купил подержанный москвичонок, который все время ломался, сам научился чинить. Жизнь стала другой: резиновые сапоги, калоши, старый брезентовый плащ с капюшоном. Запах вечно пригорелой каши, как ни ругайся с поварихой. Дрова, уголь, новый линолеум, прохудившееся белье, старые и тупые инструменты и – борьба, борьба, борьба…

Но Наташа цвела. Занималась огородом, училась вязать и шить. Завела было кур, но быстро отказалась – как можно их есть, своих, выращенных, родных, которых кликали по именам?

И дочка стала спокойнее. Зарумянилась, лучше спала, меньше кричала. Все время рвалась на улицу – гуляли даже в морозы. Оденут потеплее и вывезут на санках, укутанную, как капусту. Деревенские идут мимо, кланяются: доктор! Да и привыкли они, что дочка у доктора больная, бывает. И у докторов бывает…

– Только этих-то за что Бог наказал? – судачили соседи. – Не пьянь ведь, трудяги, интеллигентные люди! А вона как… Жалко их, и доктора, и бабу его, тихая она, приветливая, не гордая… И девчонку жалко, хотя что она там понимает…

Починили старую печь. Сан Саныч не ошибся: не печь была – зверь. Дров жрала мало, а тепло держала до позднего утра. Теща готовила в печи варенец, упаривала каши, и все было таким вкусным, что Будкевич не переставал удивляться.

Весной посадили не только клубнику, но и зелень, редиску и даже картошку. Посмеивались над собой:

– Мы с тобой стали настоящими деревенскими жителями! Мы, городские эстеты и театралы!

Странное дело – по столице они не скучали, а если и выбирались туда, то торопились обратно. И шумно, и суетно, и вонь от машин… И люди другие, совсем другие люди.

А когда приезжали в поселок, не могли надышаться и нарадоваться.

– Какие же мы молодцы, – повторял гордый Сан Саныч.

– Какие же мы счастливые! – поправляла его жена.

Он брал ее за руку и, стесняясь внезапных и неоправданных слез, на минуту отворачивался, сглатывал их, быстро оттирал глаза и кивал: да, счастливые.

Конечно, это была совсем другая жизнь, с нескончаемыми заботами, сложностями, препонами. Всегда с препонами, ничего не было просто.

Были и минуты отчаяния – глубокого, темного, казалось, что беспросветного.

– Несбывшаяся жизнь, – сокрушался Сан Са– ныч.

Зачем он сделал это, зачем все так повернулось? Конечно, пить бы он бросил и уже давно был бы заведующим отделения, профессором, наставником. Он, с которым считались опытнейшие коллеги, он, которого превозносили. Сейчас бы он делал сложнейшие операции, писал научные статьи, ездил на международные конференции. А здесь он вскрывает карбункулы, вправляет вывихи, вырезает жирови– ки. Как плохо и мелочно он распорядился своей жизнью!

И все же это бывало редко, в минуты бессилья пустой борьбы с непробиваемой стеной бюрократии. Тогда Сан Саныч себя и жалел. Вспоминал клинику, свои успехи, коллег.

Другая жизнь, совсем другая. Но эту он выбрал сам. И здесь, в крохотной поселковой больничке, он царь и бог и воинский начальник. Его уважают, с ним считаются. Еще как считаются! И Наташа здесь счастлива, и Светочка…

Просто надо принять то, что есть – и как оно есть. Потому что нет никакой несбывшейся жизни. Есть жизнь другая, к которой ты не был готов.


– А про разочарования, – Сан Саныч вздохнул. – Так это, Елизавета Владимировна… Нигде не минует, вы мне поверьте!

И вдруг подмигнул Лизе.

– Пойдешь к нам работать? Уйдешь на пенсию, переедете сюда, на свою дачу-клячу, и приходи ко мне! Мне нужен хороший терапевт. Пойдешь?

Растерянная Лиза пожала плечами.

– Ну вы, Сан Саныч, даете… Какой «переедете», вы о чем? У меня парень-школьник, да и вообще… Я не готова.

– Подумай, – усмехнулся он, – времени полно! У тебя когда пенсион, через два года?

Лиза кивнула, но сразу замотала головой.

– Да нет, ни о каком переезде не может быть речи! Внук, Сан Саныч! Школа, дальнейшая учеба, не о чем и говорить!

Сан Саныч улыбнулся.

– Никто не знает, как все сложится. Я ж не прошу от тебя гарантийное письмо. Жизнь покажет, Елизавета. Ты мне поверь. А сейчас забирай своего Георгия и дуйте домой! А в субботу приезжайте к нам на обед. Наташа будет счастлива. С общением у нее здесь не очень, а тебе будет рада.

Лиза поднялась со стула и протянула Будкеви– чу руку.

– Спасибо, коллега. Вы…

Она расплакалась, махнула рукой и вышла из кабинета.

14

Лето подходило к концу. Были собраны последние яблоки, сварено яблочно-сливовое повидло, Антошка собирался в Москву. Школа, друзья – в общем, жизнь.

А вот Гера в Москву не торопился. Лиза видела, что ему туда неохота.

– Совсем не соскучился? – удивлялась она. – Прямо ни капельки?

Муж тяжело вздыхал и виновато разводил руками.

Лиза раздражалась и нервничала.

Здесь, конечно, хорошо: воздух, природа, пошли грибы, а Гера заядлый грибник, будет при деле. Но как оставить его одного? Нет, голодным не будет, и волноваться нечего. Курить, слава богу, бросил – ее не слушал, а к Будкевичу прислушался: авторитет.

В Москве будет маяться, психовать, мерить шагами квартиру, сидеть у телевизора, валяться на диване. И злиться на Лизу. Правда, за что – непонятно…

Но вдруг снова сердце? Теперь, конечно, спокойнее, рядом Сан Саныч, и все же тревожно. Нет – невозможно, она совсем чокнется.

А после прений и разговоров, споров и обоюдно приведенных аргументов Лиза решила так: поедут вместе, в Москве Георгия обследуют, а там видно будет. Надеялась, что передумает. Холода не за горами, а без конца топить печь – то еще удовольствие!

С тем и уехали.

Обследование прошло нормально: за пять дней, что называется, всего «прокрутили». И муж стал собираться в поселок.

Звонил Будкевичу и возбужденно кричал:

– Сан Саныч, скоро буду! Ты как? Не стесняйся, говори, что привезти! Все говори, потом разберемся!

Лиза ничего не комментировала, смотрела на его сборы и тихо вздыхала. Уедет, теперь ей нечем крыть, и он точно уедет! И она снова останется одна. У Тошки – своя молодая жизнь: школа, спорт, друзья, вечеринки… А у нее – снова одиночество. Какие же мужики эгоисты! И Будкевич хорош. Эх, Сан Саныч! Поддерживает он новоявленного дружка, еще как поддерживает!

Позвонить ему? Нет, эти методы не для нее, в конце концов, все взрослые люди. Но обида на мужа росла и расцветала.

Наконец решили поговорить. Гера обещал, что будет приезжать. На выходные, между прочим, приезжать может и она. Скоро зима, а там – лыжи.

– Мы что, зря купили лыжи? – возмущался Гера.

Действительно, три пары отличных лыж стояли на даче. Для Лизы – так себе аргумент… Да нет, безусловно, там хорошо и зимой, кто же спорит! Но…

– М-да, лыжи… – протянула Лиза. – Ладно, давай попробуем. Только учти: я буду ездить, если будет ездить Тошка. А вот здесь разберешься ты!

Георгий кивнул и, кажется, облегченно выдохнул: согласилась. Согласилась его строптивая женушка!


И жизнь потекла, покатилась дальше.

Тошка ходил в школу, Лиза на работу. В выходные ездили на дачу. А там – шашлыки, лес, грибы, лыжи, походы к Будкевичам.

А весной Тошка, катаясь на скейте, сломал лодыжку. Позвонил из приемного, куда его отвезла скорая.

Лиза схватила такси – и полетела в больницу. Радостный дуралей, покачивая загипсованной ногой, поприветствовал взмокшую, перепуганную бабушку.

Лиза увидела его довольную и смущенную физиономию и, махнув рукой, пошла искать хирурга.

– А ты у меня! – пригрозила она внуку. – С тобой еще разберемся!

Внук, кажется, не испугался.

В приемном, как и всегда, было черно от народа. Стонали и причитали больные, возмущались и скандалили родственники, отбивались замученные медики. Приемный покой – тот еще ад…

Хирурга пришлось подождать, и Лиза, вздохнув, присела в коридоре.

Минут через пятнадцать неподалеку раздался душераздирающий вопль и страшный, лагерный, мат. Голос был хриплым, севшим, но явно женским. Лиза оглянулась и увидела неопрятную растрепанную старуху, сидящую в кресле-каталке.

Сжав тощий сухой кулак, старуха кому-то грозила.

На нее не обращали внимания. Судя по виду – бомжиха, пьянь, да и запашок от нее… На таких пациентов не очень-то обращают внимание: орут и орут, устанут и перестанут. Есть силы орать – значит, не так сильно болит. Бомжи любят обращаться в больницу, в больничку, как они говорят. Тепло, сыто, белье, кровать. Санитарка отмоет, дадут чистую пижаму, да и подлечиться слегка не повредит.

Этот, так называемый контингент, был самым неприятным и скандальным.

Лиза глянула на часы.

«Где этот хирург, господи, сколько его ждать? Поговорим, и закажу такси, отвезу этого героя домой и вернусь в поликлинику».

Мимо нее провезли скандальную тощую старуху. Бомжиха продолжала возмущаться. Инстинктивно поморщивших от жуткого запаха грузных тряпок и перегара, Лиза мельком глянула на нее и застыла: на щеке у старухи был шрам. Короткий, но глубокий и широкий. Стелла?.. Или обозналась? Подумаешь, шрам, мало ли старух со шрамами! Но тот – на красивом лице матери Дымчика – был необычным, запоминающимся и… точно таким же, как у скандальной старухи.

«Догнать, узнать фамилию? Вообще что-то узнать… И – что? Что дальше?»

В эту минуту Лизу окликнул дежурный хирург.

Про Стеллу она вспомнила к ночи. Вспомнила – и назавтра забыла: у всех своя жизнь и свои проблемы. Но неужели это она, прекрасная гордая Стелла? Или Лиза все-таки ошиблась?


Очень было обидно.

Мужской эгоизм – этот Геркин поступок, вот что это такое. Захотел – заселился на даче, и все ему по барабану: и Лиза, и Тошка. Временами Лиза злилась ужасно. Но в душе понимала – Гере там лучше. В Москве ему тесно, душно… Бесполезно.

– А как там пионы? – беспокоился Гера.

– Чертовы пионы! – вопила Лиза. – Они тебе дороже жены! Пионы, огород, грибы, забор, печка… Что еще? А, Сан Саныч! Вы же теперь не разлей вода! У вас же рыбалка – караси, плотва, уклейки! Господи, что за названия!

– Хозяйство, – оправдывался Гера. – Лиза, дом – живой организм!

– А я? – возмущалась Лиза. – Я какой организм? Неживой?

Ругались.

– Ну и вали на свою дачу, раз она тебе дороже меня!

– Нет, – пугался он. – Лучше ты увольняйся – и живи там со мной! Там красота, Лизонька! И одно сплошное счастье!

– О господи. А Антошка? Брошу ребенка и поеду в твое «сплошное счастье»? – Лиза махала рукой. – Ладно, езжай. Невыносимо видеть твои страдания. Езжай к своим пионам, опятам, уклейкам! И поскорее, видеть не могу твою страдальческую физиономию!

Еле сдерживая радость, на следующий день Гера уезжал.

И Лиза опять оставалась одна… Нет, не одна, с Тошкой! А у того были свои дела. Какие-то музыкальные группы – век бы их не слышать, сплошная какофония, а не музыка! Свои интересы, своя компания. Своя жизнь. И это нормально: возраст. Только получалось, что Лиза никому не нужна. Она возвращалась с работы, включала торшер, ложилась на диван – и ждала звонков. От внука и мужа.

Муж звонил каждый вечер, в девять ноль-ноль, без задержки. Отчитывался о прожитом дне. Вскопал, выкопал, пересадил. Сходил в лес, десять беляков, двенадцать подберезовиков.

– Белые поставил сушить, подберезовики заморозил. Сварил суп, наколол дров. Вечер теплый, сплошное наслаждение!

– Наслаждение, – ворчала Лиза. – И при том сплошное! Что, хорошо тебе без меня?

– Плохо, – отвечал Гера, – очень плохо. Когда уже твоя пенсия…

– Можно подумать, все дело в пенсии! – взрывалась Лиза. – В пенсии, а не в Тошке!

Ну и по кругу, по кругу… До кнопки «отбой».

Потом Лиза долго не спала, ждала Тошку. Вглядываясь в темень, торчала у окна. У подъезда бренчала гитара и слышались взрывы смеха.

Она знала, что за компашка у подъезда. Знала всех ребят, всех девчонок. Но уснуть не могла, пока он не вернется… Чертова нервная система! Он парень надежный, никуда не уйдет, все будут сидеть на лавке у дома – ну, еще час-два, а потом по домам. Спи, Лиза, спи! Он вырос. У него своя жизнь. Спи, так нельзя!

У всех своя жизнь… А у нее – их жизнь…

Что она мучает себя? Все же нормально! Муж на даче, и там он счастлив. Внук здоров, послушен и хорошо учится. Да и вообще – все у него хорошо. И у нее хорошо. Здоровье, тьфу-тьфу, не подводит. Работа есть, и на работе ее уважают. Брат, золовка, племянница.

«Что ты маешься, Лиза? Что в твоей жизни не так?»

Оказалось, что все не так. И даже хуже.

Тошка.

Однажды Лиза заметила: мается. Слоняется из угла в угол, вздыхает, не ест.

– Что с тобой? Ты заболел?

– У меня все нормально.

«Ну и бог с тобой», – вздохнула Лиза и пошла жарить котлеты.

Уж от котлет он никогда не отказывался, а если еще и с картошечкой!

Котлеты получились пышные, высокие – загляденье. И картошечка как надо, брусочки ровные, с хрустящей корочкой.

«Ну посмотрим, Тошка, как станешь отказываться!»

А он – отказался!

– Не хочу, нет аппетита.

Пощупала лоб – холодный, посмотрела горло – нормальное. Послушала, он вздыхал и отворачивался.

– Ба, отстань, а!

Поняла: что-то серьезное. Села на стул, уронила руки и слышала, как бахает сердце.

«Что-то случилось. Наркотики, долги? В таком возрасте – все что угодно. Ясно одно – влип парень. Так, Лиза. Подъем. Поднимайся и звони мужу, пусть приезжает. Одной не справиться. Страшно».

Она зашла в комнату к внуку. Тошка, одетый, не скинув кроссовки и отвернувшись к стене, лежал на диване.

Лиза осторожно присела рядом, на краешек. Обычно он двигался, освобождая ей место. Сейчас не шевельнулся.

– Тошка! – сказала она. – Это я, Тошенька. Твой Лизочек. И я, как всегда, рядом. Милый, ты мне скажи правду, пожалуйста! И мы все решим, даю тебе честное слово. Разве я тебя когда-нибудь обманывала? К вечеру приедет дед, хочешь? Дождемся его. И мы, все вместе, хочешь, тете Наде с Владиком позвоним? Ты же знаешь, какая у нас команда! И мы все решим, мой родной! Все разрулим.

Тошка молчал, глядя в стену.

– А будет надо – уедем в другой район, – не сдавалась Лиза. – Переведемся в другую школу. А хочешь, в другой город, где нас вообще никто не знает! Только ты мне все расскажи, мой любимый. Всю правду, как есть. И мы вместе примем решение. Честное слово, мы сделаем так, как будет лучше тебе! Честное слово, – повторила она.

Он резко повернулся и посмотрел на Лизу.

– Честное слово? – повторил он. – Ты обещаешь?

Слез в глазах не было, а были какие-то чертики, радостные веселые чертики. Может, все не так страшно? Дай бог, чтобы деньги! Просто долги, любые – она все покроет. Возьмет кредит, займет по знакомым. Только бы долг, а не наркотики…

– Я обещаю, – кивнув, твердо сказала Лиза. – Ну, говори! Говори, пока меня инсульт не хватил!

А дело было совсем не в долгах и наркотиках.

Он собрался туда. К ней. Он рвался поехать к матери.

– К так называемой матери, – поправила Лиза.

Тошка сделал вид, что этой фразы не заметил.

– Да, к матери! – зло выкрикнул он. – А что, она мне не мать?

Лиза заплакала.

Он обнял ее и стал говорить о своей любви.

– Ба, ты самая-самая, самая лучшая и любимая, самая близкая и дорогая! И ближе, чем ты, у меня никого нет и не будет! Да, она меня бросила, да, сбежала и ни разу не приехала! Я все это знаю, Ба! И да: я ее ненавидел. Всю жизнь ненавидел, просто до дрожи! А потом… – он всхлипнул и замолчал. – Не так давно мы стали перезваниваться и переписываться. Я только прошу тебя, не обижайся! И никакой любви к ней у меня нет! А что есть, – он растерянно пожал плечом, – сам не знаю… Но я хочу ее увидеть. Сестер увидеть. А что получится – сам не знаю, не понимаю, Ба, честно!

Тошка заплакал. У Лизы сжалось сердце.

– Но скажи, в чем мое преступление? В чем я виноват? В том, что просто хочу туда съездить? Если ты, Ба, считаешь, что это действительно невозможно… Я готов с тобой согласиться. В смысле, принять твою позицию. Понять тебя и сделать так, как захочешь ты. Но что такого в том, что я просто хочу ее увидеть? Это же моя мать! Лизочек, прошу тебя, ответь! Может, я услышу такие аргументы, что вопрос тут же закроется! Ба, ну что ты молчишь?

А Лиза молчала. Предательство. Еще одно предательство. Сколько их было? Позвала, поманила, наобещала. И он тут как тут: как же, она мне мать!

«Какая мать, Тошка? Какая она тебе мать?»

– Я… подумаю, – сухо ответила Лиза и встала с дивана.

– Ба! А поесть? Жрать хочу как тысяча волков! Можно я пообедаю?

Лиза закрыла дверь в свою комнату. Из кухни раздавались обычные звуки: льющаяся вода, звон посуды, звук телевизора. Он включил телевизор… Он любил есть под телевизор. Телевизор работает, он ест. У него все нормально.

Лиза плюхнулась в кресло и закрыла глаза.

А что, собственно, случилось, что произошло? И она захотела увидеть свою мать. И она поперлась на край света, чтобы посмотреть на нее. И они переписывались, подумаешь! Скрыли от нее? И это нормально, знали ее реакцию.

Устроить скандал, говорить ему о том, что она чудовище? Поливать ее от всей души, не стесняясь и не отказывая себе в этом «удовольствии»? Выплеснуть все, что накопилось, все, что терзало и мучило, все, вообще все! И он остановится? У нее своя правда, у Анюты. У всех своя правда…

«Господи, Лиза! Не долги и не наркотики, что ты сходишь с ума? Вот это самое главное, а не его мальчишеский интерес, обычное любопытство! Да и как запретить? У него есть паспорт, и он считается взрослым человеком. Человеком, способным принимать решения. Но как отпустить, как? Как отдать в ее руки, в ее дом – самое дорогое? А если?..»

Но Лиза понимала: не отпустит она – уедет сам. Назло ей. И их отношения закончатся – их замечательные, доверительные и близкие отношения.

«Да пусть едет, в конце-то концов! Что он найдет там, в том доме, чего ему не хватило здесь? Пусть катится. Мать, сестры. Смешно. Кто они ему? Чужие люди. Вот пусть носом и ткнется. Пусть почувствует, а потом сравнит. И поймет, где его дом и где его близкие люди».


Гера позвонил из машины по дороге в Москву.

Лиза все рассказала. Слышала, как он с облегчением выдохнул.

– Тоже мне горе, Лиза! Разумеется отпустить! А как можно не отпустить? Правильно, уедет сам. И отношения будут испорчены. Этого он тебе не простит. Пусть едет! Собери его, дай денег и пожелай удачи.

Лиза слушала молча.

– А то, что Анюта не позвонила… Лиз, она так перед тобой виновата! Она так боится тебя, ей так стыдно, ну как ты не понимаешь? Трусиха она, твоя дочь, не всем же быть смелыми.

Лиза ответила что-то – примерно как себе самой накануне. Гера же талдычил свое:

– Ты как? Что значит плохо? Лиза, родная! Умоляю, не накручивай себя! Подумай о своем здоровье! Какое предательство, Лиза? Ну что ты придумала? Так, померяй давление, выпей валокордин и ложись. Ты ела? Ну понятно, что не хочешь. Ладно, приеду, куда-нибудь сходим! Сто лет никуда не ходили. Хочешь в грузинский, твой любимый? Харчо, хинкали – а, родная?..

А Лизу продолжало нести…

– Не хочешь – окей, будем дома… Лизок, успокойся, – уговаривал ее Гера. – Никакой беды не случилось и никакого предательства нет! Он мальчишка, пацан, ему интересно! Город интересный, море, рыбалка! Новые впечатления! Конечно, пусть едет! А про все остальное даже не думай – кто может сломать, перебить вашу любовь? Поверь, да он еще сильнее захочет к тебе, к нам! Здесь школа, друзья, наша дача, мы, наконец! Да и парень он чудный, трепетный, тонкий! Все, Лиза, все! Померила, выпила и легла. Я скоро буду.

Ничего Лиза не мерила и ничего не пила. Какой валокордин? А вот коньячку бы махнула… Но нет, одна не будет, подождет мужа.

В дверь осторожно постучали, в щелку просунулся внук.

– Ба, я во двор.

– Иди, – не поворачиваясь, ответила Лиза.

– Ты норм? – спросил он.

– Я прекрасно, – хмыкнула Лиза, – лучше не бывает.

Тошка вздохнул и тихо затворил дверь.

Тут же хлопнула дверь входная.

«Молодость, все правильно. У них свои приоритеты. Да и что они понимают? Им не положено понимать. Еще не положено».

А в грузинский все же пошли. И хлопнули поллитровую коньяка. Пошло замечательно. Георгий вел пьяненькую жену, которая то смеялась, то плакала, то останавливалась и целовала его, а потом снова плакала и клялась ему в вечной любви и благодарила, благодарила… Только за что – он так и не понял.


Тошка улетел в осенние каникулы. Провожал его Гера, Лиза работала.

Она сидела за рабочим столом и что-то писала. За окном раздался звук пролетающего самолета. Лиза открыла окно и помахала ему.

Понятно, что самолет был другой – не тот, на котором летел ее внук.

А если бы тот? Разве бы он увидел? Разумеется нет! Что непонятного: помахала она для себя, и ей стало легче.

* * *

Тошка звонил ежедневно.

Торопливо, захлебываясь от восторга, рассказывал про город и горы. Про порт и базу Тихоокеанского флота. Про Амурский и Уссурийский заливы и Японское море. Про гору Варгина, сопку Холодильник и сопку Орлиное гнездо.

– А еще, Ба, бухта Золотой Рог, прикинь! И Золотой мост! И океанариум! Ну и что, что я был? Тут до Сеула – семьсот километров! А гребешки! А осьминоги и крабы! И магнолии, прикинь! Да, здесь есть магнолии! Конечно цветут, только летом! Ну да, как на юге!

Про мать и сестер молчал – понимал, что не время.

Казалось бы, Лиза успокоилась. Главное, жив-здоров, но сердце болело, болело… И снова обида.

«На кого, дурочка? – говорила она себе. – На мальчишку, любимого внука? А ты вспомни себя, как помчалась в поселок, чтобы познакомиться с матерью! И что? Полюбила ее, простила, бросилась в объятия? Да нисколечко – даже наоборот… И кстати, именно тогда оценила мам-Нину, даже затосковала по ней.

Ничего не будет, Лиза! Ты вырастила его, ты единственная, ты самый близкий ему человек. Сколько пройдено вместе, сколько прожито!

Это ревность, Лиза. Банальная, глупая, бабская ревность. Но ты – не банальная, ты – исключительная! И тебе не к лицу, не по ранжиру!»

Но спасала работа, а не все это умное, чем она успокаивала себя.

От тоски Лиза взяла десять дней отпуска и укатила на дачу, после отъезда Тошки находиться дома было невыносимо.

Да и по Гере скучала. Он, умница, все понимал: не ругал, не насмехался, просто жалел.

Как иногда важно просто пожалеть, не упрекая, не укоряя!

А на даче и вправду всегда находились дела. Собрали оставшиеся листья, последние поздние зимние яблоки, чуть прихваченные первым коротким морозцем и оттого еще более вкусные. Купили новую мебель – два кресла и маленький диванчик. Кресла поставили у камина, диванчик у телевизора.

Вместе топили печку, и в доме было тепло, уютно и тихо. Лиственные уже облетели, а хвойные – по-прежнему зелены и ароматны. Пару раз уже выпадал и таял снежок, накоротко освежив, принарядив неприглядную осеннюю землю. И – странное дело: ноябрь, самый никудышный и мрачный месяц, а в Москву не хотелось…

Ездили к Будкевичам. Наташа пекла огромные пироги с ягодами, и за вечер все вместе выдували самовар фирменного чая Сан Саныча с травками, засиживаясь допоздна.

Через неделю позвонила Анюта.

Лиза услышала ее голос, и у нее упало сердце.

– Мама! – кричала Анюта. – Что ты молчишь, ты меня слышишь?

– Слышу, – одними губами ответила Лиза.

И Анюта затарахтела:

– Ты только ничего не придумывай, ладно? И не расстраивайся, а то я тебя знаю! Мам, не пугай меня! Ну что ты молчишь? Хотя бы угукни!

Но Лиза и угукнуть не могла.

– Мам, это только на вторую четверть, слышишь! А она самая короткая! Ну не хочется ему уезжать, мам, нравится ему, понимаешь?

Лиза наконец опомнилась, запричитала.

– Ну и что, что последний класс, – возражала Анюта. – Ну поступление, и что? На одну четверть, мам! На одну вторую, мама! Я тебе слово даю! Мой обещал с ним в Японию, понимаешь? Он и девчонки! Ты представляешь, как ему хочется? Мамочка, ну пожалуйста! Ну очень прошу тебя, все очень просят! Ну разреши! Да он боится, мам! Он тебя знает! Ну в каком смысле? Да в самом хорошем! Знает, что ты строгая, вот что я имела в виду!

Лиза слушала такой родной, такой забытый голос – и строгость начинала опадать с нее, как с деревьев осенние листья.

– Да, сейчас дам, мам! Давай закончим и передам! Разрешаешь? Да при чем тут учителя? Рассмешила! У меня свекровь директор школы, а ты «кто разрешит»! И документы не нужны, только доверенность пришли! Пришлешь, мам? Ну все, поняла, поняла! Даю Тошку!

– Ба, – услышала Лиза срывающийся басок. – Ба, ты очень сердишься? Да я знаю, что последний класс! Ты думаешь, я забыл? Лизочек, ну пожалуйста! Очень тебя прошу! Подумаешь? Честно?

Голос явно повеселел.

– Буду ждать, слышишь? Когда позвонишь? И да, еще! Я очень люблю вас и очень скучаю! Ба, а может, приедете на Новый год? А потом вместе домой?

Лиза нажала отбой, опустилась на диван и жалобно посмотрела на мужа.

– Вот так, Герка. Вот так. А ты говорил «ничего не случится». Как ничего не случилось? Ты дурак, Гера?

И Лиза горько заплакала.

* * *

Через два дня Лиза вернулась в Москву и написала заявление об уходе на пенсию, которая подходила через два месяца.

Никто ничего не понял. По каким таким «семейным обстоятельствам», как это – «сколько той жизни» и что это – «пожить для себя»? Откуда такое внезапное и резкое решение, откуда такая срочность?

– Елизавета Владимировна, да вам еще работать и работать! Да и главный на добрый десяток лет старше вас, и понятно, что после ее ухода… Ну, в общем, вы понимаете!

Но сколько ни уговаривали и ни упрашивали, Лиза стояла на своем.

Не рассказывать же коллегам, как одной бессонной ночью она лежала и вспоминала всю свою жизнь.

Всю-всю – и всех-всех.

Мам-Нину, Марию.

Полечку, Ритку.

Дымчика, Лешку, Максима.

Анюту. Тошку. Геру.

Всех, кто в ее жизни был. И тех, кто есть.

И про предательства Лиза думала. Кто оказался предателем – а кто просто слабым. Не все же герои.

Мария? Разве она не платила за свое реше– ние?

Мам-Нина, прожившая трагическую и одинокую женскую судьбу, в чем она ее предала? В том, что скрывала правду? А нужна ли ребенку такая правда?

Полечка, сама пережившая предательство собственной дочери и ушедшая в нечеловеческих му– ках…

Ритка. Стерва, кто спорит. Но итог, итог! Страшный итог. По делам? Наверное. Но как же ужасно!

Дымчик, Максим. Первый – слабый и молодой, это она рассчитывала на него, а он сам на себя не рассчитывал. Максим? Да нет! Он просто разнообразил свою жизнь, пытался объяснить, чтобы она не строила планов… Да, воспользовался ее чувствами, но разве она не была счастлива тогда, разве не родилась как женщина? Да и вряд ли он был предателем по-настоящему: жену и ребенка предать не смог.

Анюта.

Главная боль – острая, непреходящая. Глупая юная девочка, так резко изменившая свою судьбу. Но ведь и на это нужны храбрость и сила. И у нее, Анюты, была своя правда.

А если уж честно… И она, Лиза, хороша! Разве она не давила на дочь, не пыталась согнуть под себя?

Сильным сложно. И слабым непросто… Выходит, сложно всем.

«И у всех своя правда. Их миллион – этих правд. И никого ты, Лиза, пока не простила. А говоришь – сильная. Может, пришло время? Пришло время все отпустить?

Отпустить и дожить спокойно. Не отвлекаясь на обиды. Ты тот еще фрукт, Елизавета, сама знаешь.

Умерь гордыню, укроти нрав, сбей спесь, выкини к черту непримиримость. И заживи наконец с миром в душе.

Выдохни, Лиза. И попробуй быть счастливой. Пора».

* * *

Не обошлось без отвальной.

Лиза заказала все в любимом грузинском ресторане и накрыла в конференц-зале. После – еле утащила цветы и подарки. Спасибо, что помогли донести.

Дома налила полную ванну воды и положила в нее цветы.

– А по вазам уж завтра, простите! Нету сил, миль пардон!

Разделась и рухнула на кровать.

Потолок слегка качнулся и поплыл.

«Напилась. А что, имею право! С моей безупречной репутацией я на все имею полное право!»

Кружилась голова, и хотелось пить. А вставать и плестись на кухню совсем не хотелось…

В темноте Лиза набрала номер мужа.

– Герка, – прошептала она, – ты думаешь, я пьяна? Да ты с ума сошел! Как я могла? Я законная пенсионерка! Герка, все, не ругайся! Да все у меня хорошо! Гер, ты просто послушай! Не будет никакого пьяного бреда! Потому что я как стекло! Да, стекло! Смеешься? Ну-ну. Чистая правда! Гер, ну постой! Очень хочется спать! О господи, что я хотела сказать? Все, вспомнила! Так, три вещи! Три очень важные вещи!

Лиза замолчала на секунду, пытаясь сосредоточиться.

– Итак, первая. Я переезжаю к тебе, в смысле, к нам. Пе-ре-ез-жаю, а не приезжаю! Навсегда, ты не ослышался. Да, навсегда, до самой березки! Что значит «ты уверена»? Герка, милый! Я столько раз меняла свою жизнь! Даже когда была совсем не уверена, что делаю правильно! А тут и говорить нечего! Не только уверена, еще и очень хочу! «Ты прекрасный врач и не имеешь права отказываться от профессии?» А я и не отказываюсь, родной! А Будкевич, наш любимый Сан Саныч? Ты забыл? Он меня ждет! Пойду на полставки, Герка. А остальное время – на огород! Да ладно, не смейся! Найдем, чем заниматься!

Гера что-то отвечал. Удивленное, радостное, торопливое.

– Подожди, – остановила его Лиза. – Теперь второе. Закажи на тридцатое декабря билеты. Разумеется, во Владивосток. Да, на Новый год, ты помнишь, мы говорили? Не помнишь? Ну и ладно, все равно закажи! Что со мной случилось? Да ничего, Гер! Если гора не идет к Магомету…

От избытка чувств Лиза на секунду отняла трубку от уха и приложила к груди, к самому сердцу.

– И третье, Герка. Последнее. Алло, ты меня слышишь? Что значит «конечно», как будто не бывает по-другому! И загород, и ты глуховат. Да ладно, не обижайся – я тоже пенсионерка! Слышишь – и хорошо, тогда продолжу… Так вот, Герка, третье.

Лиза замолчала.

– Я очень тебя люблю. Очень. И кажется, я наконец поняла, что это значит. Но лучше поздно, чем никогда, согласен? Алло, Гер, ты меня слышишь?

Ну что ты молчишь?


Эту историю я посвящаю своему верному другу и единомышленнику, большому поэту и чистому, светлому человеку – моей Ольке, Ольге Б. Той, кто поддерживает меня в самые тяжелые, самые невыносимые моменты жизни, сопереживает, а главное – показывает, как надо жить, чтобы оставаться человеком.

Спасибо!

Мария Метлицкая

ТЕЛЕГРАМ

Канал с обзорами, анонсами новинок и книжными подборками

Книжный Вестник

Бот для удобного поиска книг (если не нашлось на сайте)

Поиск книг

Свежие любовные романы в удобных форматах

Любовные романы

Детективы и триллеры, все новинки

Детективы

Фантастика и фэнтези, все новинки

Фантастика

Отборные классические книги

Классика
ВКОНТАКТЕ

Цитаты, афоризмы, стихи, книжные подборки, обсуждения и многое другое

Книжный Вестник
БИБЛИОТЕКИ

Библиотека с любовными романами, которая наверняка придётся по вкусу женской части аудитории

Любовные романы

Библиотека с фантастикой и фэнтези, а также смежных жанров

Фантастика

Самые популярные книги в формате фб2

Топ фб2 книги