Несгибаемый граф-3

Глава 14

Август 1775 года. Орская крепость. Российская империя

С проблемой топлива неожиданно помог Ефимов. Я только начал расспрашивать казака о местных старожилах и объяснил, что такое уголь, как он исчез. Вернее, пообещал вернуться. Ждать пришлось более часа. Но мне есть чем заняться — в крепости началась ревизия, поэтому бумаг, требующих изучения, хватает. Занятие оказалось весьма сложным, ведь два года в Орской крепости царил настоящий бардак. Вроде бухгалтерская книга есть, а порядка нет.

Поэтому появление Антипа, доложившего о возвращении Андрея, стало приятной новостью.

— Зови, — приказываю слуге и, встав со стула, разминаю шею и спину.

Тут же появился довольный Ефимов в сопровождении пожилого, а скорее старого мужика.

— Вот, ваше сиятельство, — Андрей ткнул пальцем в сторону гостя. — Это Демьян Чумаков из местных однодворцев. Ранее жил в деревне Новопетровке, но землю не пахал. Обозник он, до этого был охранником караванов и добытчиком — зверя бил. Почитай, всю округу вёрст на триста в каждую сторону знает. Сейчас здесь обитает при арсенале. Он кузнечным делом тоже промышляет.

Гость слушал собственное представление с едва заметной улыбкой. Старый, седой, с лицом, изрезанным морщинами, как степные балки. Глаза ясные, цепкие, смотрит внимательно, без страха. Одет как обычный местный житель, на ногах добротные сапоги. Пальцы на руках немного скрючены, но в них ощущается сила. Этакий собирательный образ трудяги с фронтира.

Я кивнул обоим гостям на лавку. Те чиниться не стали и сразу сели. Чаем их поить слишком жирно, заодно умаление моего достоинства. Здесь ситуация немного отличается от Европейской части России, однако сословные различия никто не отменял. И не настойкой же их угощать? Но по бутылке водки моего производства мужики получат. Кстати, я привёз с собой самогонный аппарат. Буду экспериментировать с местными ягодами на досуге.

— Слышал, ты землю здешнюю знаешь?

— Знаю, ваше сиятельство. Почти шестьдесят лет по ней хожу, — голос гостя оказался на удивление приятным, без всякого хрипа и хлюпанья.

Ещё Демьян говорил гладко, скорее всего, он и грамоте обучен. Любопытный персонаж.

— А уголь? Это такой чёрный камень, который горит. Встречал в округе?

Чумаков улыбнулся, обнажив жёлтые зубы, которых для его возраста оказалось немало.

— Встречался, ваше сиятельство. Я ведь по молодости на уральских заводах работал. Там уголь из дерева жгут. Но инженер один рассказывал, что есть и другой, который под землёй залегает. Мол, он вроде лучше, только его пока не научились использовать, — огорошил меня познаниями мужик. — А уже после мы залежи этого угля и нашли. Для растопки самое лучшее дело! Жар такой, что с дровами не сравним!

Я сразу сделал стойку, но интереса не показал. Вместо этого достал карту Орской крепости и её окрестностей.

— Где залежи? Или это тайна великая? — спрашиваю Чумакова.

— Отчего же тайна? Об этом многие старожилы знают. Лучшие залежи — около Соль-Илецка, на реке Малая Хобда. Есть у истока Букобая, что ближе к Оренбургу.

Сразу хватаю карту и начинаю изучать указанные стариком места. Скажем так, я разочарован. Далеко, заодно придётся сплавлять уголь вверх по Уралу, мало леса, из которого можно делать плоты, и нет прямой дороги на Орск. Всё равно придётся тащить груз через Оренбург. Уголь — это не соль. Он начнёт приносить прибыль нескоро, поэтому себестоимость доставки становится важным фактором. Засада!

Заметив моё разочарование, Демьян тут же добавил:

— Есть ещё место. Оно расположено вёрст за восемьдесят отсюда, вверх по Камсаку. Речка такая, в Орь впадает. Там, в оврагах, есть чёрный камень, однако он расположен поглубже, чем на Хобде. Мужики наши ранее рубили уголь и вниз по реке сплавляли, но потом стало невыгодно. Там шахту ставить надо, пусть и неглубокую. Наши такого не потянут, дорого и долго. К тому же далеко везти, и киргизы шалят в тех местах. Сейчас так вообще в той стороне лучше не появляться. Хотя топливо доброе, а у нас в округе все деревья вырубили. Дрова дорогими стали. Всё больше кизяк, перекати-поле или мелкие ветки используют. Те, кто победнее, понятно. Многие зимой мёрзнут и только в самые морозы печь хорошо растапливают.

— А дорога туда? Проехать можно? — я сразу активизировался, уточнив расположение залежей.

— Летом и поздней весной можно. Зимой тяжелее — снега наметает. А весной грязь, не пролезешь. Тропа туда ведёт вдоль реки, места известные. Народ там всегда охотился. Но сейчас сложно. Киргизы и разбойники…

Я снова посмотрел на карту. Камсак — приток Ори, которая впадает в Яик чуть выше крепости. Место глухое, степное, без дорог. Восемьдесят вёрст в одну сторону, пусть сто, для конного отряда — полтора дня пути. Обоз будет телепаться в два раза дольше. И всё это время — под угрозой нападения. Перспектива не самая приятная. Зато уголь — это огромная помощь местным хозяйствам и сохранение природы. Касательно шахты решим, если не придётся закапываться очень глубоко. У меня средств на её постройку хватит.

А ещё в перспективе чёрное топливо поможет промышленности. Я только не помню, были ли здесь в будущем металлургические заводы. На Урале и в Казахстане их точно хватало. Вроде что-то вертится в голове. Город Медногорск точно помню. Значит, медь здесь есть. Кстати, надо выписать из столицы учёного-минералога, пусть займётся изысканиями. Дело полезное — поможем потомкам. Сам я в эти дебри не полезу. Не уверен, что в ближайшие сто лет плавка меди будет выгодна. Но ведь надо учитывать железную дорогу. Надеюсь, при моём воздействии на окружающую реальность она появится гораздо раньше.

— Организуем экспедицию, — решил я. — Не сейчас, лучше весной. За зиму подготовимся, наберём людей, пути разведаем. Дед, а пласты очень глубоко?

Хотя можно совместить процесс поиска угля с другой важной задачей. Надо всё обдумать и посоветоваться с Зиянберды.

— Нет, ваше сиятельство. Ранее рыли ямы в три-четыре сажени. Сейчас придётся потрудиться, но в меру. Разве что чуток грязь раскидать, но совсем глубоко лезть не нужно, — обрадовал меня гость.

— Это хорошо. А как вы уголь сплавляли?

— Там ранее рощи были, вот из этих стволов плоты складывали. Заодно в Орской крепости или самом Оренбурге дерево продавали. Только сейчас с лесом совсем плохо, — Чумаков, как бы извиняясь, развёл руками. — Берега Камсака слишком заросли кустарником, поэтому волоком лес для плота не поднять. Орь тоже река сложная. Лучше уголь на телегах возить. Только невыгодно это. Лошадей кормить надо, к тому же в телеги много чёрного камня не поместится.

С этим делом проблем нет. У меня как раз с собой грузовые возы. Ещё есть отряд для охраны. Да и солдат надо учитывать. Плюс мужики, которым нужна работа. Можно изрядно сократить издержки и организовать для крепости новый источник дохода. Транзитная торговля — это хорошо, но добыча полезных ископаемых надёжнее. Хотя всё равно придётся расчищать тракты от разбойников. Значит, мы наладим сразу все промыслы.

Вспомнил! Новотроицк! Это совсем рядом с Орском! Там «Спартак» играл на кубок в двухтысячном или две тысячи первом году, я это точно помню! Там ещё Писарев дубль сделал! Тогда я и узнал о городе, что там металлургический комбинат и какой-то уникальный чугун. По телевизору говорили, а журналисты врать не будут. В начале века — и когда речь о металле, конечно.

Я поблагодарил Чумакова и отпустил. Старик поклонился, вышел. На душе стало чуть спокойнее. Уголь — это тепло. Тепло — это жизнь. А жизнь здесь нужна была всем — и солдатам, и беженцам, и моим людям.

Мой тогдашний товарищ, с кем ходили на футбол, говорил, что Новотроицк расположен километрах в пятнадцати от Орска на правом берегу Урала. Странно работает память. Многих важных вещей вспомнить не могу — и вдруг такой прорыв. Вот минералог и потрудится. Пусть разведает залежи железа, заодно и меди для потомков.

Выхожу из задумчивости и натыкаюсь на два удивлённых взгляда. Казак со стариком, наверное, подумали, что барин блаженный или совсем умом тронулся.

— Антип, — зову слугу, тотчас распахнувшего дверь. — Выдай Андрею и Демьяну по штофу моей водки. А затем найди колокольчик, бездельник. Устал я уже глотку драть, чтобы тебя дозваться. Вам же огромное спасибо! Думаю, вскоре свидимся. Надо бы послать людей на разведку. За работу хорошо заплачу, и не водкой, а деньгами с зерном.

— Ничего страшного, ваше сиятельство, — поклонившись, произнёс Чумаков. — Мы с удовольствием и водкой возьмём.

Улыбнувшись, машу рукой, чтобы мужики уходили. Они действительно помогли, ещё и подняли мне настроение.

Следующим посетителем оказался Ермолай. Хотя сложно так назвать человека, которому позволено открывать двери моего кабинета с ноги. Дядька был хмур, говорил отрывисто.

— Николай Петрович, а может, зря мы с бараками? И турлучные дома — плохая затея. Землянки тоже жильё. Когда жить негде, человек и нору полезет, — начал ворчать дядька, но потом перевёл разговор в конструктивное русло. — Ты пойми, мазанки они ненадолго. Строить их будут наспех, если пойдут дожди — кирпич хорошо не просохнет. Такой домишко долго не простоит. Зато холм здесь знатный, мы быстро землянок нароем, лишь бы повыше, чтобы весной не затопило. Я тут узнал: кирпич в крепости есть. Раньше целый цех был, где его обжигали. Прежний комендант готовился здание возводить. Не то штаба, не то управы. Сейчас материал без надобности, и его потихоньку растаскивают. Так, мы из кирпича небольшие печки соберём, дымоход правильный выведем. Ещё и двери людям сделаем — пусть из веток и глины, зато тепло будет. Нам ведь главное — год пережить. Сначала всех людей разместим, а потом начнём готовить к стройке. Лес подготовим, скобы и гвозди, кузнец накуёт и остальное по мелочам. Так разумнее получится.

Ермолай-то прав! Чего-то я снова мыслю категориями будущего, позабыв, что местные жители спокойно проживут без душа и ватерклозета в доме. А для многих обустроенная землянка с печкой — просто манна небесная. Здесь ведь важнее безопасность и сытость. Защиту и еду я, как раз, могу предоставить. Кстати, гвоздей у меня хватает. Станок, рубящий проволоку, начал работать и выдавать вполне себе добротный и дешёвый товар. Поэтому я захватил с собой десяток ящиков столь полезной вещи.

— Землянки — неплохая идея, — отвечаю дядьке и добавляю с улыбкой. — Ты придумал — тебе и исполнять. Только кинь для начала клич, с атаманом и другими старожилами поговори. Пусть народ начинает подходить, кто хочет в крепости перезимовать. Им себе жильё и строить. С нас же еда, материал и топливо.

— Не учи учёного, — проворчал повеселевший Ермолай. — Я уже с мужиками поговорил, лопаты, кирки и тачки отложил. Заодно приказал носилки сколотить. Мы выкопанную землю выбрасывать не будем. Большая часть пойдёт на укрепление валов, а остальное — для кирпичного цеха. Только топлива не хватит. Сожжём всё зимой, дабы не замёрзнуть. Поэтому о кирпичах можно забыть.

Почему? Наоборот, идея с углём обрела более реальные очертания. Придётся ускорить экспедицию на Камсак. Заодно серьёзней заняться кочевниками и разбойниками. Надо только дождаться прихода второй партии моего имущества и обоза Баратаева.

— Бараки всё равно нужны. Не хватает места для солдат, они живут друг у друга на голове. А там, где скученность, всегда болезни. Нам этого добра не нужно. Поэтому подумай, как лучше казармы построить и уложиться в имеющийся лес. Пусть стены будут из саманного кирпича, потом перестроим. Среди местных наверняка мастеров хватает. Но солдаты должны жить в тепле и иметь хоть какое-то пространство.

— Сделаем, — дядька шумно вздохнул и вышел из кабинета.

Какой актёр! Я ведь вижу, что ему нравится намеченный фронт работ. После скучной дороги мы все устали и рады любой перемене обстановки.

Вечером, когда дел стало меньше, я уже настроился на ужин, как появился Белозёров. Я сидел над картой, пил чай и думал о завтрашних делах. Настроение в основном оптимистическое. Материалы есть, как и желание людей работать.

Секретарь вошёл и робко замялся у входа, переминаясь с ноги на ногу. Я поднял глаза, отложил карандаш.

— Что-то случилось, Иван?

— Нет, ваше сиятельство… То есть да… — он мялся, теребил край камзола. — Я здесь… в общем, вёл записи всю дорогу. От самой Москвы. И подумал… может, вам будет интересно? Вы же любите читать.

Он протянул толстую тетрадь в кожаном переплёте. Я взял, полистал. Страницы исписаны мелким, аккуратным почерком — убористо, но разборчиво. Без помарок и исправлений. Видно, что переписывал набело.

— Записи? — переспросил я. — Вернее, путевые заметки?

Не скажу, что секретарь меня удивил. Он особо не скрывался и всю дорогу чего-то строчил, изводя бумагу. Но мне на такое дело не жалко, хотя я думал, что он пишет стихи.

— Да, ваше сиятельство. Просто… мне показалось, что это стоит сохранить. Для истории. Или просто так. Но если я отнял ваше время…

— Садись, Иван. Чаю хочешь?

— Благодарю, ваше сиятельство.

Антип налил молодому человеку чашку, и Белозёров сел на край стула, напряжённый, как струна. Я начал читать. С первой же страницы понял: это не просто дневник, а настоящая проза. Дорожная, если есть такой жанр. Всё-таки я далёк от литературы.

Простые слова, но как они сложены! Вот Ваня описывает отъезд из Кусково. Утро, туман над прудом, как лошади фыркают, скрип колёс. Ничего лишнего, и вроде просто, но картина сразу встаёт перед глазами. Дальше — Волга, расшивы, бурлаки. Не те бурлаки, которых рисовали на картинах, а настоящие: худые, жилистые, но здоровые и уверенные в себе мужики. Иван не жалеет их и не романтизирует. Он просто смотрит и записывает, только красиво. Будто талантливый художник, рисующий картину. Читаешь — и видишь.

Перелистываю несколько страниц. Вот описание ночёвки в степи. Костёр, бойцы: кто-то чинит сбрую, другой варит кашу. Луна взошла, тени длинные. Где-то шакалы воют. Караульные переговариваются вполголоса. И всё это — такими точными словами, будто сам там сидишь. Никакой вычурности, «лучезарных очей» или «пламенных сердец». Просто костёр, луна, люди. Я читал и не мог оторваться.

Дальше — деревни, сожжённые дотла. Иван не плачет, не заламывает руки. Он пишет сухо, почти как отчёт. Но от этой сухости становится ещё страшнее. «Избы почернели, торчат только трубы. У колодца лежит разбитое корыто. Баба в лохмотьях сидит на пепелище, качает пустую люльку. Её ребёнок давно умер от голода. Вот она и повредилась рассудком». Всё! Никаких воплей и слёз. Но после этих строк хочется выть. Это какой-то убийственный по силе воздействия реализм!

— Иван, — спрашиваю, отрываясь от тетради. — Это ты написал?

Заметив обиду, промелькнувшую в глазах парня, поясняю:

— Просто раньше ты писал стихи и совершенно несерьёзные рассказы с пьесами для моего театра. И вдруг такое… Слишком реалистичное, бьющее наотмашь. Не везде, а там, где описание страданий. Знаешь, в русском высшем свете не каждый выдержит такие рассказы.

— Ваше сиятельство… Я… — секретарь покраснел и начал запинаться. — Я просто старался ничего не приукрашивать. Как вижу, так и пишу. Может, зря? Стиль не по моде…

— По моде как раз не надо, — отвечаю с улыбкой. — Мода у нас — пафос, высокопарность, надуманные страдания, прямо как во французских романах. А у тебя — правда. Живая, настоящая. Так никто сейчас не пишет. Понимаешь? Никто. Я даже не припомню, кто из современных русских литераторов создал что-то похожее.

Белозёров опустил глаза, затеребил рукав камзола. Ему было неловко, но и приятно. Молодой ещё, не привык к похвалам. А может, боялся насмешки. Ещё надо учитывать, что Ваня из крестьян, пусть находящийся на особом положении. Он ведь фактически мой раб. Хотя сам предпочёл пока остаться в крепостных и находиться при мне. Вольная на него будет подписана, когда он сам захочет, или получит ей после моей смерти, что указано в завещании.

— Читаю и не верю, — продолжил я восхищаться рассказами, вычленяя из текста самые яркие фразы. — Это не заметки, а высокая литература! А как ты описываешь обозников! Вот этот эпизод, когда телега застряла в грязи, а мужики её вытаскивали. Я сам там был и всё видел. Но ты разглядел больше. Для меня произошёл рядовой момент. Но ты увидел мозолистые руки, лица, как они ругались — не зло, а по привычке. И как потом вместе смеялись. Понимаешь? В этом и есть жизнь.

— Просто… — Белозёров запнулся. — Я думал, что если не записать, то забудется. А мне жалко забывать. Каждый день, даже самый тяжёлый — это часть чего-то большего. И люди, с которыми мы едем, не просто обозники или солдаты. У каждого своя история, боль и радость.

— Вот именно, — я хлопнул ладонью по тетради. — Это и называется талант! Не все видят. А ты видишь. И можешь рассказать так, что другой тоже увидит, пусть мысленно.

Я замолчал, перелистывая страницы. Дошёл до Оренбурга. Иван описывал город безжалостно — грязь, разруху, безнадёгу. И при этом курящие солдаты, улыбающиеся возницы, переругивающиеся бабы, идущие к колодцу с вёдрами. О людях он писал совсем иначе: тепло, с болью и уважением.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в абзац. — «Старый солдат стоит на посту, опустив ружьё. Мундир на нём штопаный, сапоги худые. А смотрит в степь, и в глазах такая тоска, будто он там похоронил всё, что имел». Это потрясающе, Иван! В двух строчках — целая жизнь!

— Я просто записал, как было, — тихо сказал он. — Этот солдат, его зовут Егор. Он мне рассказал, что жена его недавно умерла, а дети сейчас у сестры. И ему просто рвёт душу изнутри.

— Вот видишь. Ты не просто смотришь, а слышишь и впускаешь людей в себя. Это редкий дар!

Я отложил тетрадь, посмотрел на Белозёрова. Он сидел, ссутулившись, сжимая кружку обеими руками. Я знал, что у него на душе. Знал и молчал до этого. Но сейчас, в тишине кабинета, решился.

— Иван, — сказал я негромко. — Я знаю про Анну. Ты её любил. Не отнекивайся, я вижу.

Он вздрогнул, поднял на меня глаза. В них была боль. Та самая, которую я носил в себе всё это время. Большая, невыносимая и мальчишеская. Юноша открыл рот, хотел что-то сказать, но не смог. Только кивнул, и губы его задрожали.

— Не надо ничего объяснять, — произношу ободряюще. — Я понимаю. Она была… необыкновенной. Я сам это знаю. И то, что ты её любил — не стыдно. Сложно не влюбиться в столь светлую и чистую девушку.

Белозёров всхлипнул, отвернулся. Плечи его тряслись. Я не стал его утешать — глупо. Боль надо выплакать, иначе она засохнет внутри и отравит всё. Я просто сидел рядом, пил чай и ждал. За стеной раздался тихий кашель. Небось, Антип намекает, что ужин готов. Вот же бесчувственный человек.

— Я… я просто смотрел на неё иногда, — наконец выдавил Ваня. — Издалека. Она была… как солнце. Нельзя смотреть прямо — ослепнешь. Но и отвернуться нельзя.

— Знаю, — повторил я. — Я сам так смотрел. И до сих пор смотрю, когда мысленно представляю её образ. Она теперь на небе, Иван. И наверное, смеётся над нами — двумя дураками, которые сидят в палатке и тоскуют. Ведь жизнь продолжается, и надо прожить её так, чтобы было не стыдно на смертном одре.

Он слабо улыбнулся. Слёзы ещё не высохли, но дыхание ровнялось.

— Ваше сиятельство, а вы не сердитесь на меня?

— За что? За то, что ты любил Анну? Да мы с тобой соперники, Иван. Самые мирные соперники в истории. Ни вызова, ни дуэли, ни крови. Только тетрадь и кружка чая.

Он не знал, что ответить. Сидел, смотрел в пол. Я решил сменить тему — слишком тяжело ему было. Парень и так держался изо всех сил. А каково мне! Но приходится успокаивать человека.

— Слушай, — сказал я. — Надо непременно издать твои заметки. Начнём печатать отрывки в литературном приложении к «Коммерсанту». Думаю, рассказы произведут фурор. Скажу больше, твои заметки станут похожи на разорвавшуюся бомбу. Литературную, конечно. Только не останавливайся на достигнутом, и начинай писать полноценную книгу. Тогда твои мысли точно останутся для истории.

Секретарь удивлённо поднял голову.

— Я? Книгу? Ваше сиятельство, это же просто дневник. Кому он нужен?

— Ты не понимаешь. Твои заметки не просто нужны, а необходимы, — я взял тетрадь, помахал ею в воздухе. — Здесь вся Россия! Настоящая, не парадная! Не та, что по паркету в мундирах расхаживает и орденами незаслуженными трясёт. А та, что в грязи по колено, с мозолистыми руками, с болью в глазах. Та, которую никто не хочет видеть. А ты её увидел и показал.

Он молчал, переваривал. Потом спросил:

— А как же Григорий Потёмкин? Её Величество? Надо ведь испросить дозволения. Если я напишу правду про разруху, сожжённые деревни и чиновников-воров, а вы напечатаете, то возникнут проблемы. Вас и так сослали. Не хочу, чтобы из-за меня стало ещё хуже, — Белозёров уже пришёл в себя и вернул привычную рассудительность.

— А мы не будем просить разрешения, — усмехаюсь немного зло. — Это ведь дневник, путевые заметки. Иди, я дочитаю рассказы до конца.

Иван вышел, а я остался один, перелистывая его тетрадь. Вот секретарь описывает, как люди разбивают бивуак — споро, слаженно, без лишних слов. Далее кашевар мешает кашу в котле, а бойцы подшучивают над ним. Затем описывается, как выставляют караулы и укладываются спать. Кто на телеге, иные на земле, укрывшись шинелью. Простые вещи. Но до чего же хорошо написано! Без дурацкой красивости и ложного пафоса. И от этого становится теплее и одновременно больнее.

Я закрыл тетрадь и положил на край стола. Решено! Не издать эти рассказы — сродни преступлению. Пусть люди читают и видят правду. Может, что-то изменится.

А ещё — это мина замедленного действия. Идеологическая диверсия, способная расшатать высшее общество, оторвавшееся от настоящей жизни страны. Ну, и у одной жирной немки с её прихлебателями полыхнёт в одном месте. Пусть не расслабляются после того, как сплавили меня в глухомань. Я ещё и на хозяйственном фронте хорошо поработаю. Мои успехи станут постоянным укором неумехам и казнокрадам на государственной службе. Спокойно не будет никому.

Перед сном я вышел из дома. Луна висела над степью — огромная, жёлтая. На валах горели костры, караульные перекликались. Где-то фыркнула лошадь. Простые, вечные вещи, о которых Иван напишет завтра. И сделает это так, что у читателя сожмётся сердце.

Я вернулся, лёг, но долго не мог уснуть. Ворочался, думал об Анне, Иване и России. О том, что даже в самые тёмные времена находятся люди, которые видят свет. И рассказывают о нём другим. И это — главное. Страна должна жить не только военными и экономическими успехами. Без таких людей, как Белозёров, мы становимся беднее духовно. А для русского человека это сакральное понятие.